Annotation

Век — не зверь (отклик из «Литературной газеты») Татьяна Андреева окончила Вологодский педуниверситет по специальности «иностранные языки», работала в альма-матер, в техническом университете. Кандидат филологических наук, без сомнения, принадлежит к интеллектуальной элите города. В молодости объехала много зарубежных стран, что само по себе было в те времена исключением из правил. Стажировалась в Оксфорде. Неожиданный портрет жёсткого времени и память женского сердца помогли автору написать эту книгу. Будто бы защищая свою эпоху от поспешных обвинений, Андреева даёт честный, ностальгический, до слёз трогательный очерк Вологды 60–80-х годов. Описания вологодских магазинов 70-х годов напоминают полотна голландских живописцев. Северная природа изображена мастерски. Не просто беспристрастны, но и глубоки рассуждения о собственных первых стихах и вообще о поэзии. Поражают сказочные мистические эпизоды в Тарноге (районный центр Вологодской области, где Андреева работала в школе). Отражена и культурная жизнь Вологды — концертная работа, атмосфера ДК железнодорожников, черничный пирог, испечённый для Владимира Спивакова… Книга оформлена работами известного вологодского пейзажиста Валерия Страхова, которые очень созвучны светлой ностальгической интонации мемуаров.  

Татьяна Андреева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Отражением в чистом пруду (рецензия с сайта «Проза.Ру»)

Татьяна Андреева
Прощай XX век
(Память сердца)

«О память сердца, ты сильней

рассудка памяти печальной»…

К. Батюшков

Посвящается

моей дочери Маше Мухиной

Глава 1
Начало

Во мне так много всего, что я хотела бы передать другим — знания, умения, опыт, общий душевный настрой на добро и любовь. Я хочу написать о том, что происходило в моей собственной жизни в прошедшем двадцатом веке, потому что большая часть ее состоялась именно там, и из его глубин выросла современная жизнь, такая, как она есть — порой невыносимо трудная, раздираемая противоречиями, бедная и прекрасная. Может быть это кому-то поможет, хотя бы на одну самую малую долю времени и пространства сдвинет чью-то жизнь в позитивную сторону. Наверное, надо было бы больше написать о своих родителях, дедушках и бабушках, но лучше всего я знаю и помню свою жизнь и поэтому напишу о ней. Однако я очень жалею, что при жизни отца не записала его воспоминания о войне. Притом, что он любил прихвастнуть, он никогда много не рассказывал о своих военных подвигах, хотя прошел две войны — финскую и Великую Отечественную. Несколько раз он был ранен, а во второй войне был заброшен в немецкий тыл, в Белоруссию, и был одним из организаторов партизанского движения. И с мамой я за всю свою жизнь толком так и не поговорила, только урывками. А это, наверное, очень важно, знать свою историю, пусть в ближайших поколениях, но собрать ее по крупицам и передать в будущее. Когда мои родители были молодыми, память о прошлом государство старалось отбить у людей навсегда и ему это почти удалось. Тем ценнее было бы сохранить рассказы родителей, и, может быть, мне еще удастся записать то, что вспомнит моя мама. Здесь же я хочу передать самые сильные и радостные впечатления своей жизни и, может быть, немножко горьких, для контраста. Я хочу, чтобы мой читатель ощутил, что жизнь прекрасна всегда и, что это одновременно дар Божий и испытание.

О чудо, память! Это — осуществленная мечта человека о путешествии во времени. Стоит только попробовать вспомнить хоть что-нибудь из самого далекого прошлого, и воспоминания потянутся одно за другим, и вспомнятся события, впечатления, краски и запахи, которые, казалось бы, пролетели мимо и канули в забвение. Сознание восприняло какие-то мелкие события вскользь, а подсознание определило им совсем другое место в памяти, сочтя их достаточно важными для сохранения и для создания образа того времени, в котором эти события происходили. Вспоминая, отправляешься путешествовать во времени, и возникает иллюзия власти над ним: захочу — останусь там, где мне было хорошо; захочу — забуду все плохое, как будто его не было вовсе. По своей воле могу выстроить все прошлые события в любом порядке, разложить их так, что они засияют, как драгоценные камни и согреют душу того, кто о них прочтет. Перекину между ними мосты и продлю их в будущее, доведя до логического завершения. Получу причинно-следственную вязь своей жизни сейчас и предскажу, что будет и чем сердце успокоится. Вот какое это волшебное свойство, память… Как дорога она, понимаешь, лишь представив на миг, что вдруг все люди лишились памяти. Нет памяти — нет ничего, «распалась связь времен», распался мир!

Я где-то слышала, что человек начинает помнить себя с трех лет. Мое первое воспоминание приобрело форму зрительного образа. Там, где я была, мерцал неяркий темно-красный свет. Через много лет я рассказала об этом маме, и она вспомнила, что в городке Лигниц, в Польше, где я родилась после войны и росла первые полтора-два года, в доме, где мы жили, на окнах висели вишневые шторы из тяжелого шелкового бархата. Их задергивали днем, чтобы свет не мешал мне спать.

Очень мало помню о том, как мы жили под Москвой в поселке Ашукинское. Папа учился в Москве, в военной Академии Генштаба им. Фрунзе для высшего командного состава. После войны он вернулся боевым офицером, и его направили учиться дальше. Мне было три года, а брату Саше два. О жизни в Ашукинском в памяти остался неприятный вкус козьего молока. С едой было плохо, и для укрепления здоровья детей покупалось драгоценное козье молоко.

Архангельск, 1950 год. Мы с мамой стоим в бесконечной очереди за мукой и сахаром, стоим с утра и до вечера не один день. Очередь движется очень медленно. Кругом одни женщины и много детей. Дети бегают и балуются, и братик тоже.

Мы с мамой стоим перед ярко освещенным стеклянным прилавком в большом магазине. На полках ничего нет, кроме круглых баночек с паюсной икрой. Из этих темных от черной икры баночек, сделанных из толстого стекла, с черной изогнутой рыбкой на блестящей железной крышке, составлены высокие горки вдоль всех стен за прилавком. В магазине никого кроме нас нет, да и мы ничего не покупаем.

Мы с мамой идем зимой на рынок. Кругом бело от снега. Рынок расположен под открытым небом — ряды деревянных столов стоят вдоль какого-то серого здания, с крыши которого свисают огромные желтые сосульки. За столами стоят торговки в серых фуфайках с белыми нарукавниками и красными руками. От рядов идет пар. Рядом со столами стоят большие деревянные бочки с солеными огурцами, плавающими в мутном с мелкими льдинками рассоле. От бочек идет одуряющий запах укропа и свежести. Нет ничего вкуснее этих огурцов! Мама мне их всегда покупает.

Зимой в Архангельске холодно и снежно. Нас с Сашей в первый и последний раз ведут в детский сад. Мама собирается работать в школе, а няню не нашли. Мне в детском саду сразу все не понравилось, и я после обеда одела Сашу и увела домой. Мы не знали, где дом, и просто шли и шли по зимнему городу, пока не стемнело. Потом нас как-то нашли. Вообще я была ужасно своевольная девица. Вот, из садика ушла и брата увела. Мама очень хотела, чтобы я училась музыке. У нас в квартире стояло, привезенное из Германии пианино. Меня показали учителю музыки, и он сказал, что у меня есть музыкальный слух и достаточно длинные пальцы, для того чтобы стать музыкантшей. Почему-то, я сразу и наотрез отказалась от музыкальных занятий, инструмент продали. Спустя много лет я горько жалела, что была так упряма. Я всю жизнь любила и люблю музыку и завидую белой завистью тем, кто играет на каком-нибудь музыкальном инструменте. Тяга к музыке была так сильна, что через восемь лет, уже в Вологде, мы с братом записались в хор Дома пионеров. Мы с ним даже как-то солировали в концерте: «Расцвели опять тюльпаны первый раз в году, самый лучший и красивый я сейчас найду…» Нас учила петь замечательная Роза Иевлевна Подольная, наверное, она очень любила детей и свою работу, потому что хор никто не пропускал, и в нем было много мальчиков, не только девочки, как это обычно бывает. Мы с братом были музыкальными детьми. Мы пели, а Саша, без ведома родителей поступивший в музыкальную школу по классу баяна, научился играть еще на гитаре и на трубе. Если учесть, что мы всегда жили с ним в одной комнате, то можно представить, под какую музыку я делала уроки. С тех пор никакие соседи и никакое общежитие мне не были страшны.

Какой-то Новый Год в Архангельске. Мама шьет мне к празднику платье из двух кусочков ткани — юбка, рукава и спинка из темно-бежевой шерсти, а вставка на груди и воротничок из синего в белую крошку бархата. Бархат такой нежный, а крошка на нем мелкая, твердая и чуть-чуть царапает руку. Идет примерка, я стою на стуле, а мама ходит вокруг меня с булавками во рту, поэтому она не говорит со мной, а только делает мне знаки головой и улыбается. Мне платье ужасно нравится, и я верчусь во все стороны, пока не получаю шлепка. Но я все равно счастлива — наступает праздник. Волшебно пахнет мандаринами и пирогами. В квартире протоплены все печи, и елка благоухает в тепле. Она очень красивая, высокая, до потолка — вся в немецких зеркальных шарах. Есть там и самодельные игрушки — клоун, рыбка и Дед Мороз, сделанные бабушкой Евдокией Максимовной из яичной скорлупы и яркой креповой бумаги. На колючих ветках висят обернутые «золотой» и «серебряной» фольгой грецкие орехи, шоколадные конфеты на ниточке — очень красиво. Мы верим, что Дед Мороз положил под елку подарки — два больших кулька из голубой и розовой креповой бумаги. В каждом по одному мандарину, по одному яблоку, несколько карамелек и любимых «Школьных» конфет, два-три печенья и вафля. Все это необычайно вкусно. Я сразу съедаю мандарин, а Саша убегает в другую комнату и съедает все, а потом приходит ко мне и говорит: «Давай делиться». Я делюсь пополам, потом еще раз пополам и так до тех пор, пока он не съест все конфеты и все печенье. Яблоко всегда остается мне. Как много вкусного на «взрослом» столе, мои любимые блюда — ароматный винегрет, серебристая селедка с колечками лука в масле и уксусе и вожделенный холодец из куриных лап (не ножек, а именно лап) с манной крупой, жареные пирожки с яйцом и луком! Гости и родители уходят гулять, а мы с Сашей берем со стола все, что хотим. Саша попробовал из чьей-то рюмки то, что пили взрослые. Потом он смеялся, баловался и уронил елку. Некоторые игрушки разбились, особенно жалко нарядную звездочку, которая сидела на самой верхушке. Саше досталось от отца за все проделки.

Мы живем в деревянном двухэтажном барачном доме из бруса, с четырех сторон обтесанных бревен. Внутри и снаружи дома шершавые стенки, а между брусьями плотно утрамбована пакля, пахнущая льняным маслом и новым бельем. У нас с соседями общий коридор и кухня. Мне шесть лет, и я открыто, безнадежно и со всей силой первого чувства люблю восемнадцатилетнего сына соседки, Игоря. Соседка берет меня на руки и спрашивает: «Хочешь замуж за Игоря?» — «Хочу!», отвечаю я, горько плача. А соседка смеется. Игорь знает, что я его люблю, и посылает меня передавать записки своим девчонкам. Это происходит весной, ветер с севера довольно холодный, и мама заставляет меня надевать, сделанную из искусственного меха красную лохматую шубейку, из которой я давно выросла — тонкие руки торчат из рукавов, а снизу она не закрывает резинки и голые ноги между чулками и штанишками. Моя детская одежда делает унижение еще более острым. Сердце разрывается от горя, но я иду и передаю его записки. За это Игорь сажает меня на раму и катает на велосипеде по деревянному настилу дорог и мостков. Счастливые мгновения!

Архангельск стоит на сухом болоте, земли нет — кругом один торф. Весной и осенью торф превращается в жидкую кашу. Все дороги в городе деревянные, они сделаны из большущих обтесанных бревен. Вдоль дорог тянутся мостки, по ним ходят люди. Мостки — это длинные деревянные короба, похожие на квадратные трубы, сверху на них положены доски. Теперь их уже нет, а тогда… По ровной деревянной дороге хорошо было кататься на велосипеде, и падать на нее было мягче, чем на асфальт. Правда Саша однажды затормозил босой ногой, и бабушка потом делала ему «операцию» — уложив на диван, бритвой разрезала тонкую кожицу на ступнях и вынимала из них длинные и толстые занозы. Здорово было также лазить под мостками из одой секции коробов в другую и так далее, насколько можно было пролезть пятилетнему мальчишке и шестилетней девчонке. Там было темно, страшно, сыро и пахло поганками. Вообще мы много времени проводим у земли и на земле, всегда что-то ищем, копаем — то собираем цветные стеклышки, то фантики от конфет, то закапываем клады из этих же стеклышек и фантиков. Торф для меня не пустое слово, я знаю его на ощупь, он состоит из перепревших корешков болотных трав, у него коричневый цвет и кисловатый, железистый запах и вкус; он мягок под ногами и немного пружинит.

Как-то летом папа везет маму, Сашу и меня из Архангельска в деревню, где он родился и вырос. Мы едем на поезде, потом на машине, потом на телеге, как у Николая Рубцова: «Я уплыву на пароходе, потом поеду на подводе, потом еще на чем-то вроде, потом верхом, потом пешком пройду по волоку с мешком и буду жить в своем народе». Папа родом из Вологодской области. Его деревня называлась Павлово (теперь ее уже нет) и находилась недалеко от села Рослятино.

Вот мы в небольшой избе. Нас много, кроме нашей семьи здесь находятся дедушка Андрей Логинович, бабушка Наталья Павловна и моя тетя Люда, большая девочка. Мы спим на полу на матрасах, бабушка на печке, а дед с тетей Людой на сеновале. С утра до вечера в дверях в комнату стоит толпа деревенских ребятишек, которые молча смотрят на нас, как на чудо — мы городские, здесь таких не видели. Нас с Сашей наперебой носят на руках, рассматривают нашу одежду и сандалии, удивляются нашему выговору и сами говорят на каком-то странном и непонятном наречии. Саша с утра сидит на горшке и картаво ноет: «Зачем давали кгутые яйца?» Он повторяет эту фразу без конца, и она, эта фраза, и Сашина картавость, и его ноющий голос навечно оседают в моей памяти.

После Архангельска здесь необыкновенно зелено, много травы, полевых цветов и высоких деревьев. Под окнами на черной земле растет черемуха. Утром рано бежим по росистой траве мимо речки к лесу, идем за малиной. На скошенном лугу, у самой воды свернулся уж, а нам кажется, (у страха глаза велики!), что это змея и вот-вот нас укусит! Взрослые собирают малину стоя у кустов, а меня посадили на поваленную ветром старую елку. Елка лежит в малиннике под углом, корневая часть выворочена наверх и запуталась корявыми пальцами в кустах, а вершина направлена вниз и лежит, погрузившись в зелень. Я сижу высоко у самых корней, свесив ноги прямо в куст, обсыпанный крупной, сладкой малиной. Все увлечены сбором ягод, и постепенно все смолкает вокруг. В тишине слышится чье-то сопение и чавканье. Вдруг кто-то крикнул: «Медведь!» Все бросились бежать — люди в одну строну, медведь, с треском ломая ветки — в другую. Я даже испугаться не успела, как кто-то подхватил меня на руки и унес домой.

Всюду шепчут: «Умер Сталин!», «Сталин умер…» Этот день я хорошо помню — одна гуляю по улице. Ранняя весна. Идет снег крупными хлопьями и тут же тает. Стоит странная тишина. Людей на улице нет — улица окраинная. На всех домах приспущенные красные флаги с черными траурными лентами. Я хожу, подняв лицо к серому небу, и ловлю ртом снежинки.

Моя мама работает в школе — она учительница первого класса женской школы. О, как я хочу в школу! Школа — земля обетованная, там все самое интересное, там новая жизнь! Наконец первое сентября и знаки новой школьной жизни — форма, коричневое шерстяное платье, белый нарядный фартук, портфель с Букварем, тетрадями и деревянной ручкой с тонким пером. Первый раз в первый класс! Моя школа — женская. Напротив, через дорогу расположена мужская школа. Какая между ними большая разница! Моя школа чистенькая, ухоженная, во дворе разбиты красивые клумбы с цветами. В самой школе опрятно одетые девочки в белых фартуках и с белыми бантами в волосах чинно гуляют по коридору парами или стоят в стороне небольшими группами. Никто не бегает и не шумит. Совсем другое дело наши соседи. Пыльный двор оглашается криками играющих в футбол мальчишек. Что там внутри, я не знаю, хотя очень любопытно было бы туда заглянуть. Мальчики тоже очень интересуются нашей школой и нами, они совершают набеги на нашу территорию и норовят толкнуть или дернуть за косы. Почти у всех девочек косы. У меня толстая коса до пояса, предмет мучений, а не гордости. Постоянно приходится расчесывать и переплетать волосы, а уж про мытье я и не говорю, тогда ведь не было шампуней. Да и мыла-то хорошего не было. Бабушка, Евдокия Максимовна, учила меня мыть голову хозяйственным мылом и полоскать уксусом. Запах уксуса всегда напоминает мне мытье волос в бане.

Во втором классе наши школы объединили, получилась смешанная школа. Она быстро приобрела тот вид, который школы имеют и по сей день — истоптанный, изношенный множеством ног пол, шум и гам на переменах, беготня по коридорам и возня младших детей. Но на уроках царил полный порядок. Учителя были строгими, и нам даже в голову не приходило их не слушаться или подвергать сомнению их знания и авторитет. Меня посадили за первую парту с мальчиком. Мальчика звали Алик Шакиров. Он был маленький, черноволосый и кареглазый. Мы друг другу очень понравились и стали друзьями. Он хорошо рисовал, и у него всегда были пятерки по рисованию. Мне он тоже помогал рисовать. Я очень старалась учиться, мне хотелось получать только отличные отметки. Наша учительница заболела, так нам сказали, и почти полгода уроки в нашем классе вела моя мама. Мне это было очень приятно, я гордилась мамой, но она редко ставила мне пятерки. Я, конечно, переживала из-за этого.

Время от времени с нами жила бабушка Евдокия Максимовна, мамина мама. Ее «выписывали» с Украины из города Николаева, когда не с кем было оставлять детей. В то время я очень всех любила — маму, отца, бабушку, Сашу. Но особенно я любила маму. Папа ее часто обижал, говорил ей грубые и несправедливые слова. Они были молоды, и после страшной войны, голода и холода им хотелось радости и веселья. Летом вместе с друзьями, с детьми они ездили в Черный Яр на берегу Северной Двины и там устраивали гулянья. Отец выпивал и хмельной вел себя так, что маме было стыдно за него, и она пыталась его остановить, уговорить, и, как правило, это кончалось скандалом. Почему-то я часто становилась свидетельницей их разговоров и маминых слез. Пока не родилась Лена, младшая моя сестра, я была самым близким человеком у мамы. Как тяжело было у меня на сердце каждый раз после очередного скандала. Почти на всех детских фотографиях, где отец стоит рядом со мной или держит меня за руку, у меня несчастное лицо. Взрослые не знают, или забывают, какое это горе для ребенка, когда они ссорятся.

У меня появилась маленькая сестра, она лежит на столе на пеленке голенькая, некрасивая и шевелит ручками и ножками. Она открывает и кривит рот, как будто хочет что-то сказать. К ней страшно притрагиваться, такая она маленькая и беззащитная. На темени у нее нет косточки, только мягкая на ощупь кожа с редкими волосиками — это называется «родничок». Мы все ее очень любим и всегда будем любить больше всех, как самую младшую и самую дорогую.

Отца из Архангельска «переводят» в Грязовец, что под Вологдой. Ему присвоено звание полковника, и он назначен командиром полка. Жизнь офицерской семьи — это вечные переезды и вечное строительство новой жизни. Я помню, как мы ехали на поезде из Архангельска в Вологду в мягком вагоне. В купе было очень чисто, на окнах, на столике и на спинках мягких диванов висели и лежали белоснежные, накрахмаленные салфетки с вышитыми буквами «МПС», а на полу лежал ковер. В самом вагоне все, что было сделано из металла, блестело и отражало нас с Сашей. В Вологде отец должен был получить в дивизии назначение в грязовецкий полк, и мы пару недель жили в гостинице Совпартшколы (Советской партийной школы). Гостиница была такой же чистой и теплой, как мягкий вагон. В длинных коридорах лежали красные ковровые дорожки, а на столах дежурных, покрытых зелеными суконными скатертями, по этажам стояли большие настольные лампы с белыми матовыми плафонами. Здесь было тихо и как-то торжественно, бегать не хотелось.

В Грязовце нас сначала поселили за пределами военного городка, на одной из центральных улиц в деревянном двухэтажном доме. Надо сказать, что тогда в Грязовце все дома были деревянными и, хотя он гордо именовался городом, на самом деле это был маленький поселок, станция на железной дороге. От других таких же поселков он отличался только тем, что там стоял военный полк с казармами, плацем, волейбольной площадкой и офицерским городком. Дом, в котором мы сначала жили, был старый, с покосившимся полом, маленькими комнатками и маленькими окошками, пропитанный запахами старой деревянной уборной, которая была в общем коридоре. Отца мы видели редко, он все время был на службе. Мама хотела выйти на работу в местную школу, поэтому мы искали няньку для полугодовалой Лены. С хорошими няньками в Грязовце видимо было трудно. Наконец, няньку нашли. Ее звали Маня. Манино лицо не отложилось в моей памяти. Она была какая-то серая, без возраста, в платочке и уверяла маму, что лучше нее в городе няньки нет. Маню уволили через неделю, когда обнаружились синяки на попке у Лены. Оказалось, что нянька зачем-то щипала малышку. Обижать детей в нашей семье было не принято. Попадало только Саше и то не сильно, а так, для острастки, потому что жизнь в этом ребенке бурлила, и в любую минуту он был готов к приключениям. Еще в Архангельске…

Да, вернемся на минуту в Архангельск, на улицу Розы Люксембург, где сразу за домами военных начинались бескрайние коричневые торфяные болота, поросшие низким северным вереском, цветущим в короткое северное лето нежными фиолетовыми конусами соцветий, и морошкой, любимой ягодой, в незрелом виде поедаемой нами в несметных количествах. Лишь, зарумянится один бочок у морошки, а она уже и добыча, и радость. В этих болотах еще в первую мировую войну были вырыты окопы, со временем превратившиеся в глубокие затопленные водой ямы, часто служившие последним прибежищем бездомных кошек и собак. Мы сами по весне не раз проваливались в них, но чудом оставались живы. На болотах можно было найти много интересного — от дохлой кошки, до патронных гильз и ржавых остатков оружия начала XX века. Мальчишки, и вместе с ними мой младший брат, пропадали там целые дни. Саше категорически было запрещено ходить на болота. Отец грозил ему ремнем и даже привязывал веревкой за ногу к железной кровати. Во время каждого очередного выяснения обстоятельств, по которым он попал на болота, Саша рыдал и клялся, что это было в последний раз, и на следующий же день убегал с друзьями туда, где не было видно края земли и за каждой кочкой ожидало что-то новое и неизведанное.

Сашка… Мой любимый, мой единственный брат. Он был живой как ртуть, ни минуты не мог усидеть спокойно, был необыкновенно деятельным и скорым на шалости. Он все время убегал на улицу играть с друзьями, что-то придумывал, танцевал, говорил и пел; мы прозвали его «долгоиграющей пластинкой». У него было множество друзей и товарищей, всегда и везде — во дворе, в школе и в Архангельском медицинском институте, куда он поступил за компанию с другом, а оказалось, что здесь его призвание и судьба. Он умер в Архангельске, своем любимом городе, в 48 лет, неправдоподобно и страшно. Я где-то читала, что каждому человеку отпущен Богом определенный отрезок времени. И, наверное, если век человеческий долог, то события в нем как будто замедляются, растягиваются; если короток — то жизнь событийно насыщена и эмоционально ярка. Теперь, с высоты своих лет, я, кажется, понимаю, почему Сашка так спешил жить — должно быть, он носил в себе программу, отмерившую ему короткий век. Его сгубили ранний успех, даже слава, и бесконечные подношения благодарных больных.

Мой брат — погодок, мы почти двойняшки, не разлей вода. Мы похожи внешне, а внутренний мир у нас совершенно разный.

Научившись в детстве читать, я уткнулась носом в книгу и не расставалась с чтением до самой перестройки, то есть до тех времен, когда в России открылись все информационные шлюзы, когда сразу стало можно все, что было нельзя семьдесят лет. А поскольку видеоряд более сжат и насыщен, я стала смотреть телевизор и видеомагнитофон. Потребовалось десять лет, чтобы насытиться и даже пресытиться американским кино, американской музыкой, рекламой, нашей новой политикой и жизнью, а заодно обрести и вновь потерять надежду на скорую лучшую жизнь в многострадальной, родной стране. Мне с детства всегда хотелось «во всем дойти до самой сути», все понять и объяснить, найти ответы на все вопросы. А Саша заводил друзей, занимался музыкой, спортом и учебой. Еще в студентах его талант к медицине заметил известный хирург, светило Архангельского медицинского института и клиники имени Семашко, профессор Орлов, и взял к себе в ученики. Этот случай кардинально и счастливо изменил жизнь брата, он понял свое предназначение и стал учиться осмысленно и по настоящему хорошо.

Однажды я поехала навестить брата и посмотреть, как ему живется вдали от дома. Мама напекла гору пирожков с мясом, наготовила всякой всячины, нагрузила огромную сумку продуктами, и я отправилась в путь. Меня встретили Сашины друзья, и мы устроили ужин по поводу моего приезда. Как-то так вышло, что на ужин постепенно стекся весь этаж Сашиного общежития. До того момента я никогда не видела, чтобы продукты исчезали со стола с такой скоростью. Кажется, брат успел съесть только один пирожок, да еще один я для него припрятала. Мое искреннее удивление только развеселило Сашу. Молодые ребята были всегда голодны, и кто бы не привез еду, ее тут же к всеобщему удовольствию поглощали все вместе. Так что, если семье хотелось побаловать только своего ребенка, лучше было присылать деньги.

На старших курсах Саша встретился со своей будущей женой, Полиной, девочкой из большой крестьянской семьи, жившей на севере Архангельской области. Она с детства знала, чего хочет, стремилась уехать в город, выучиться и жить более легкой жизнью, чем та, что окружала ее в деревне. Я редко встречала людей более целеустремленных, напористых и работящих, чем она. В институт Полина поступила после медицинского училища, а поэтому была более зрелым человеком, чем мой брат, и в этом ему, несомненно, повезло. Она уравновешивала его бесшабашность и четко вела по жизни к успеху. Сразу после окончания института его оставили работать в клинике. Не прошло и нескольких лет, как он стал заведующим одного из хирургических отделений клиники. Он стал известным и уважаемым в городе хирургом, на его операции ходили смотреть и учиться студенты мединститута.

Полина и Саша поженились, когда я училась в Ленинграде на первом курсе аспирантуры. Это было в январе 1972 года, когда даже в Ленинграде зима стояла какая-то особенно холодная, снежная и ветреная, а уж Архангельск встретил меня арктическим холодом и темнотой. Брат просил меня привезти на свадьбу букет белых кал. Как я ни укутывала цветы, как ни берегла, они все равно замерзли, и в Архангельск вместе со мной прилетели белые ледышки, в помещении превратившиеся в бесформенную кучку увядшей травы. Свадьбу сыграли студенческую, небогатую, но шумную, хмельную и веселую, как и положено. В том же году Сашу забрали служить на северный флот, а Полина родила их единственную дочку, Наташу.

Наташа родилась в Вологде и первый год жизни провела здесь же с моими и Сашиными родителями, а потом ее каждое лето отправляли к нам, потому что Вологда по сравнению с Архангельском — все равно, что Сочи. Бабушка каждый день возила ее с собой на дачу за деревней Баранково, где ребенок познавал жизнь и учился любви к природе. Наташа как будто вобрала в себя всю энергию, которая заключалась в ее деятельных родителях, она ни минуты не сидела на месте, ее нельзя было остановить, на улице ей всегда нужно было все и сразу! Никогда не забуду, как мне приходилось ловить ее двухлетнюю за подол платьица посреди улицы, когда она внезапно бросалась на другую от тротуара сторону, увидев там что-то интересное. Какого страха натерпелась я однажды, когда мы пришли с ней на детский пляж у Соборной горки и стали раздеваться вверху подальше от воды и от греха. Не успела я снять юбку, как Наташка рванула в воду. От неожиданности я притормозила, и какое-то мгновение смотрела, как она летит сверху вниз и скрывается под водой. Дальше уже летела я, вытаскивала ее и вытряхивала из нее воду, которую она успела хлебнуть. Как все дети Андреевы, она рано научилась говорить и трещала без умолку, восхищаясь всем, что ее окружало. Умная, смышленая, любопытная, она кричала на весь автобус, везший их с бабушкой на дачу: «Бабуска, смотри. Корова! Живая!» Не считая собак и кошек, первых настоящих животных она увидела в Вологде. Или, в автобусе же, громко заявляла: «Бабушка у меня никого нет. Ну, роди мне хоть котеночка!» На что бабушка к всеобщему удовольствию сурово отвечала: «Пусть тебе твои родители котят рожают!»

Наташа унаследовала от папы и мамы красоту, здоровое честолюбие, огромную трудоспособность, желание учиться и хорошо жить. Она отлично училась в школе, в аспирантуре, на курсах иностранных языков, всегда была впереди всех в работе и на отдыхе, верховодила в любой компании.

Саша получил трехкомнатную квартиру, и они зажили так, как мечтали — в достатке, окруженные многочисленными друзьями и почитаемые людьми, которых вылечили или спасли от смерти. Пока все было хорошо.

В старом доме в Грязовце мы, наверное, прожили около года. Однажды зимней ночью недалеко от нас горел дом. Мы бегали смотреть на пожар. Было очень холодно и темно, и дом быстро и гулко исчезал в прямом красном столбе огня, искрами улетая в черное небо. Было очень страшно, казалось, что, и мы сейчас улетим ввысь, и от нас ничего не останется.

Ранней весной в огороде лежит обмякший, зернистый, но еще белый снег, на нем видны рисунки птичьих следов. На грядках кучки золы и мелких угольков из печей. В голубом, веселом небе на высоких березах качаются скворечники. Густой, холодный воздух дрожит на солнце, но деревянная, шершавая обшивка дома с южной стороны уже греет ладони. Из большого пруда в центре Грязовца для чего-то вынуты огромные кубы льда и сложены друг на друга. Льдины зеленовато-голубые, глубоко-прозрачные, в них видны замороженные мелкие рыбки. Ухабистая дорога, идущая мимо нашего дома, укатана санями и машинами до блеска. На проезжей части в теплом, парном конском навозе суетливо роются воробьи и похожие на них желтые овсянки.

В полку почти каждый день солдатам показывают кинофильмы. Дети офицеров бегают на эти просмотры постоянно, занимая обычно весь первый ряд. Позади нас — темная масса солдат, пахнущих потом, солдатскими сапогами, портянками и табаком. В отсутствие няньки мы с Сашей занимаемся воспитанием своей сестры Елены. Ей меньше года, мама ушла и оставила ее с нами, а нам хочется в кино. Заворачиваем Ленку в пеленки, в одеяльце и идем в полк. На КПП (контрольно-пропускном пункте) нас останавливают, видимо папа распорядился не пускать. Тогда мы идем к длинному забору, ведущему к клубу, находим ближайшую к нему дыру. Саша отводит в сторону доску и пролезает внутрь, я подаю ему ребенка и следую за ним. В темном клубе мы пробираемся в первый ряд и погружаемся в приключения веселого Ходжи Насреддина, красавицы Оливии и влюбленного герцога Орсино из «Двенадцатой ночи», или сопереживаем героям «Свадьбы с приданым». Наслаждение изредка прерывается ревом промокшей насквозь Ленки, мы тут же меняем ей пеленки и продолжаем смотреть фильм. Самые первые фильмы в моей жизни, увиденные еще в кинотеатрах Архангельска, были началом моей большой любви к кино. Они запомнились навсегда и, поскольку это были по-настоящему гениальные фильмы, я всю жизнь смотрю их с не меньшим удовольствием. Не могу не перечислить их в порядке просмотра — «Чапаев», «Белоснежка и семь гномов» (диснеевский мультфильм), «Двенадцатая ночь», «Свадьба с приданым».

Недаром, впоследствии, народ разобрал «Чапаева» на анекдоты. Вся страна, и я вместе с ней, десятки раз смотрела этот фильм, и знала наизусть актерские реплики. Каждый жест, каждый поворот головы, каждая интонация героев были многократно прожиты и пережиты нами. Какое море горьких, но очищающих слез в масштабах страны было пролито в конце «Чапаева»! Не пожелав расстаться со своими любимыми героями, народ оживил их в национальной памяти, где они и остались жить с несколькими поколениями моих современников на долгие годы. В человеке, видимо, заложено стремление к принижению самого любимого и почитаемого, стыдливое желание не обнаруживать своих истинных и глубоких чувств.

Фильм «Белоснежка и семь гномов» для шестилетнего ребенка был несказанным чудом и невероятной радостью приобщения к мультипликации вообще и к иностранному кинематографу в частности. До этого я получала художественные впечатления только из детских книжек, и имела лишь единичный опыт театрального просмотра сказки «Аленький цветочек» в Архангельском драматическом театре, с которого началась моя, тогда еще неосознанная, любовь к театральному действу и театру вообще.

Как представительнице женского пола мне особенно дороги фильмы о любви. Они всегда сказочные, в них все заветное сбывается. А, как известно, женское и особенно девичье сердце жаждет чудес и любви постоянно, и стремится к ним всегда. Во все дни моей жизни, в моей стране, вопреки тяготам будничной серости и даже в противовес ей, моя жизнь была насыщена романтикой, питающейся подобными фильмами, при внешне скрытых и нигде не обсуждаемых проблемах полов и, конечно, при полном отсутствии секса в стране! С тех самых пор я и являюсь неисправимым романтиком и считаю, что это очень украсило мою жизнь, хотя и не сделало ее легче. «Двенадцатую ночь» я знаю наизусть и все равно каждый раз смотрю, когда идет повтор по телевизору. Этот фильм положил начало моей любви к комедии. Я всю жизнь ищу и нахожу вокруг смешное, учусь смехом побеждать в себе и в других печаль, тоску и злость, бедность существования и скудость чувств и мыслей.

«Свадьба с приданым» проникнута тем же чувством ожидания любви и чуда, несмотря на недостатки, видные мне теперь, много лет спустя. Кроме того, в фильме звучат замечательные песни, пользовавшиеся тогда невероятной популярностью. Мой пятилетний брат с дружком Юркой распевали: «Плакать милая не стану, знаю сам, что говорю, с неба звездочку достану и на память подарю», или «На крылечке твоем каждый вечер вдвоем мы подолгу стоим и расстаться не можем на миг». Причем Сашка на полном серьезе обращал свою песнь моей подруге, а его дружок — мне. Популярность этих песен можно сравнить разве что с популярностью «Шоколадного зайца» из очередной «Фабрики звезд», вихрем пронесшегося несколько лет назад по нашей все еще необъятной стране. Например, старики и старухи в селе Верховажье Вологодской области, да, думается, и в других столь же отдаленных местах, вечерами на завалинках под гармонь и с большим чувством пели: «Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец, я сладкий на все сто, о, о, о»!

Создатели этого проекта и мечтать не могли о такой популярности своего детища в далекой России. Сомневаюсь, что и отечественные продюсеры этой передачи могли предвидеть, сколь сильное впечатление произведет этот нехитрый напев в исполнении крепкого сына африканского народа на российских деревенских пенсионеров.

Мы опять переезжаем. Это не так уж и сложно. Своих вещей у офицеров немного: мебель казенная, столы, стулья, кровати — все с металлическими бирками и номерами на задних стенках, написанными черной или красной краской. Освободился финский домик в военном городке, рядом с частью. Домик кажется нам дворцом, по сравнению с предыдущей квартирой. Он деревянный, но снаружи, как чешуей, внахлест покрыт прямыми листами шифера. В нем три комнаты, кухня и коридор. Туалет находится в доме, но сиденье у него деревянное со съемной крышкой. Не дом, а чудо конструкторской мысли. У нас с Сашей теперь отдельная комната. Вдоль стен стоят наши кровати, у окна стол, у двери шкаф. Между кроватями проход узкий, в два шага, поэтому на шкафу мы постелили старое одеяло и сделали лежанку, куда по очереди залезаем читать. Мы с братом вездесущи, но особенно нас тянет вверх. Мы не слезаем с чердака, с крыш сараев, заборов, деревьев в ближнем лесу. Поскольку старшие все время заняты, мы с упоением исследуем окрестности и забираемся в самые опасные места — в болотца, речушки и пруды с пиявками. Купаться в лесных ручьях мы начинаем, как только сойдет снег. К счастью мама об этом ничего не знает.

Мы с мамой очень близки. Нам хорошо вместе, мы поем на два голоса любимые песни: «Вот кто-то с горочки спустился, наверно милый мой идет, на нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет»; «Осенний лист, такой нарядный, ко мне в окошко залетел, а мой хороший, мой ненаглядный и посмотреть не захотел, наверно он меня не любит, другие нравятся глаза, он не придет, не приголубит, завянет девичья краса»… В Доме офицеров работают кружки для офицерских жен и детей. Мама поет прекрасно, в ней течет половина южной казачьей крови. Она поет в хоре и, по-моему, руководит им. Женщины и дети военного городка живут обособленной от остального населения жизнью. Через много лет я поняла, что эта жизнь была гораздо более сытой и обеспеченной, чем у окружающих нас грязовчан. Хотя и с трудом, некоторые продукты можно было купить, например яйца, которые папа очень любил. Мы, как и все офицерские семьи, копали огород вокруг дома, сажали картошку, морковь, свеклу, капусту. Но кроме овощей мы разбивали клумбы и сажали цветы. Перед крыльцом у нас была маленькая лужайка, заросшая травой, а на клумбах все лето качались на длинных стеблях цветные ромашки и папины любимые флоксы. Здесь хорошо было лежать на одеяле и читать книжки. Чтение в нашей семье считалось отдыхом, мы довольно много помогали родителям. Носили воду из колонки, находящейся метрах в пятидесяти от дома. Помогали пилить и колоть дрова, носили их в дом и топили печи.

Видимо мясо тоже трудно было достать, поэтому мама завела уток и кроликов. Уток я не любила, они загадили весь двор, не пройти, не проехать. Их быстро съели и больше не разводили. А вот, кролики мне очень нравились. Серые, ушастые, поначалу такие маленькие и удивительно красивые. Я брала в руки крольчат, гладила и кормила их травой, выпускала побегать на лужайке. Они жили у нас в сарае, за домом. Кроликов разводили многие в Грязовце. Эти неприхотливые животные размножались быстро, принося людям нежное мясо и мягкие шкурки. Развели кроликов и в моей школе, за ними ухаживали все дети. Я так увлеклась кролиководством, что проводила все свободное время на школьной ферме, чистила клетки, кормила животных остатками каши и хлеба из школьной столовой, рвала для них траву. Утром раньше всех бежала в школу, унося в портфеле свой завтрак кроликам. Про меня даже заметку в местной газете написали и напечатали фотографию с двумя крольчатами на руках. Внезапно все закончилось. В школе на кроликов стали нападать крысы и съедать почти весь молодняк, да и зимой кормить их было нечем. А дома, по осени мама решила побаловать семью крольчатиной и забила первого кролика. Он висел в сарае над дверью, привязанный за лапы веревкой, вниз ушастой головой, и с носа капала кровь. Это было ужасно. Есть кролика я не стала. Как можно есть друга?!

Зимой мы с родителями ездим в лес на лыжах. Лес начинается сразу же за железной дорогой, совсем близко от военного городка. Деревья кажутся огромными, особенно елки и сосны, осины и березы. Вдоль просеки тянется неровная лыжня, справа и слева от нее — девственно чистый снег, глубокий и мягкий, укрывающий от холодов землю, деревья и кусты. На снегу много следов. Папа показывает нам — вот заяц пробегал, вот мышиный след, вот лиса бежала за зайцем, а вот куропатки зарылись в снег от лисы. Подальше в лесу мы видим волчьи следы. Здесь прошла волчья стая, хищники идут прыжками, след в след, поэтому отпечатки остаются глубокие и большие. Интересно, что волчий след тянется какое-то время вдоль лыжни. В январе голодные волки близко подходят к городку и по ночам утаскивают собак. Ходили слухи, что не раз волки нападали и на людей, главным образом, вечером и на лесных тропах, ведущих из деревень в Грязовец. Слушать такое жутко, но охоту бегать в лес не отбивает. Разве может быть что-нибудь чудеснее запаха сухой горящей хвои на расчищенном от снега клочке земли? В этом запахе и аромат еловой смолы, и морозная свежесть заледеневших веток валежника, и чистый лесной воздух, расправляющий легкие и веселящий сердце! Ничто не радует глаз так, как весело пощелкивающий тонкими ветками костерок. Жаль тех, кто никогда не испытывал упоения свободной жизнью наедине с природой. Жаль тех, кто не видел и не ощущал всем сердцем, каждой клеточкой своего тела, как меняются в лесу времена года. Как в апреле, надрезанная ножиком береза истекает прозрачным кисловатым соком, как сквозь сухую траву и жухлые листья пробиваются первоцветы и весенние грибы, строчки. Что за чудо покрытый желтым пухом цветущий ивняк! Весь лес цветет распускающимися почками и будто гудит бродящими в нем соками. Земля еще холодная, мокрая, но в болотцах и в канавах уже появляются желтые цветы. Весной в природе правят два цвета — желтый и зеленый. Может быть, с тех детских лет это мои любимые цвета. Заглядывал ли кто-нибудь в канаву или в ручей весной? Только сойдет снег, как в канаве появляется лягушечья икра, лежит на воде прозрачной кучкой около какого-нибудь листика или травины и ждет, пока из нее не проклюнутся юркие головастики. В это же время в канаве появляются тритоны похожие на уменьшенных в сотни раз древних ящеров. Мы с братом ловим тритонов и сажаем их в банку с водой. Налюбовавшись на их длинные тельца и похожие на лягушачьи лапки, выпускаем их на волю. В мелком ручье под железнодорожным мостом, в прозрачной воде извиваются черные и серые ленточки пиявок. Черви и пиявки вызывают у меня гадливость, хотя я признаю, что это необычные живые существа, по-своему совершенные и прекрасные. По-моему, в природе прекрасно все, даже грязь и лужи, даже коричневая гнилая листва и сухая трава, только показавшаяся из-под стаявшего снега. Грязь подсохнет, лужа отражает солнечный свет и в ней кипит жизнь каких-то мелких существ, едва заметных глазу, а сквозь сухостой снизу просвечивает прикорневая зелень. Гнилые листья пряно пахнут надеждой на новую, молодую жизнь. Неприятно и страшно смотреть только на мертвых птиц и животных, они напоминают о конечности всякого бытия, показывая, что в телесной смерти красоты нет.

Я учусь в четвертом классе базовой школы. Моя школьная подруга Люся умирает от болезни сердца. Впервые смерть проходит так близко от меня. Сначала Люся долго болеет, ее возят в Москву на операцию, но это не помогает. В те годы операция на сердце — большая редкость, об этом событии говорит вся школа. Люсю привозят из Москвы умирать дома. Она хочет меня видеть, и я хожу ее навещать. Она всегда была тоненькой, слабой и бледной девочкой. Сейчас она бледна до прозрачности, глаза наполнены необыкновенной кротостью и страданием — ей больно. На тонкой шее пульсирует жилка. У нее стараюсь быть беззаботной и веселой, уходя, плачу в прихожей. И вот ее нет, она лежит в своей комнатке, в гробу, на столе, все вокруг белое, а ее лицо желтовато матовое. Одноклассники по очереди стоят у гроба, а взрослые сидят в соседней комнате. И я стою. От Люси тонко пахнет луком и тленом. У меня кружится голова. Потом мы всем классом молча идем к железной дороге, к лесу, ломать лапник на могилу. Ползаем, проваливаясь в глубокий снег, в невысоком ельнике у дороги, очень стараемся: мы-то живые, а ее уже нет…

Люся была самой умной и талантливой девочкой в классе, училась всегда отлично. У меня хранится ее последняя фотография — умное, тонкое лицо, высокий лоб, над ним легкие завитки светлых волос, серьезный обращенный в себя взгляд и приподнятый в легкой улыбке краешек рта.

У меня два любимых занятия — чтение и рисование. Рисую дешевыми акварельными красками все, что вижу. Прикреплю лист бумаги на дверь в комнате, сделаю из картона мольберт и самозабвенно рисую, а потом устраиваю выставку картин на чердаке. Рисовать меня научила мама, она хорошо рисует и печатает специальными перьями и тушью заголовки к стенгазетам и разным школьным бюллетеням. Мои занятия прерывает Сашка — то краску утащит, то рисунок порвет и сразу убегает. Я терплю до последнего. В конце концов, срываюсь с места и начинаю бегать за братом, пытаясь поймать и отлупить его. Сашка быстрый и увертливый — бегает, дразнится и смеется. Мы всегда так, постоянно ссоримся и деремся, но и обойтись друг без друга не можем. Если Саше что-нибудь дали, он немедленно спрашивает: «А Таньке давали?» Так же и я. Подрастает сестра Лена. Она уже ходит, и мы стараемся дальше двора ее не пускать, потому что вдоль мостков, ведущих к части и к офицерским баракам, тянутся довольно глубокие канавы. Вода в канавах прозрачная и чистая, в ней плавают головастики и тритоны, наблюдать за которыми одно удовольствие. Как-то раз, весной, когда вода в канавах была вровень с мостками, слышу Сашин крик: «Ленка тонет!» Выбегаю за ворота и вижу, в двух шагах от дома Лена лежит поперек мостков, а голова и руки у нее в воде. Вытащили из канавы захлебывающуюся водой и ревом Лену и увели домой. В это время мама уже работает, и сестру воспитывает весь военный городок.

Детская дружба. Оглядываясь назад, я понимаю, что друзей у меня тогда было не так уж и много, их можно по пальцам пересчитать. Одно могу сказать — мне всегда хотелось иметь друзей, быть любимой ими, иметь большой авторитет, вести за собой. Но особенно хотелось быть всеми любимой. Думаю, этого хочет каждый человек, независимо от того, много ли он получает внимания в своей семье. А мне внимания стало не хватать лет с двенадцати. Отец нежно любил только малышей, а когда дети подрастали, он не знал, как с ними общаться. Мама, как всегда, отдавала нам все что могла — лучшую пищу, одежду и все свое время, остававшееся от работы и учебы. Она всегда работала и училась, моя гордая и независимая мама. Она хотела, чтобы никто не мог ее попрекнуть куском хлеба. Трудно живя с отцом, она многое терпела ради нас троих. Желание вырастить детей в полной семье и дать им как можно больше коренилось в ее собственном голодном детстве, она знала, что такое безотцовщина и бедность, не понаслышке. Сильный мамин характер, ее независимость и чувство собственного достоинства перешли ко мне по наследству. Не могу сказать, что эти качества помогали мне приобретать друзей, но без них я не стала бы такой, как сейчас, возможно, сломалась бы под напором обстоятельств, и жизнь моя пошла бы совсем по-другому.

Мои первые испытания в отношениях со сверстниками начались в пятом классе. С мальчишками у меня проблем не было, может быть, потому что, имея брата, я знала, как с ними обращаться. Кроме того, я уже начинала нравиться мальчикам. У меня были друзья-двойняшки, братья Петренко. Их семья приехала с Украины. Мальчики были симпатичные и по-украински ласковые и внимательные. Их дом находился по соседству, и мы все свободное от школы время проводили вместе: летом бегая в лес, зимой катаясь на лыжах и прыгая в снег с заборов и крыш сараев. Некоторые часы и даже минуты из детства так ясно запечатлелись в памяти, что я и сейчас ощущаю восторг испытанный мной тогда от полета с крыши сарая в снег, вижу снежный свод у самого лица, внутри прорытого руками хода в сугробах во дворе нашего дома. Я вижу мамино лицо, когда мы с Сашей вваливаемся в дом, мокрые и покрытые снежной коростой под пальтишками до самых подмышек. Прижимаясь к печке холодной щекой, я ощущаю ее тепло и запах извести. Один из тех дней почему-то видится мне особенно отчетливо. Поздняя осень, земля мерзлая, а воздух так свеж. Мы с Сашей прибежали из леса, где жгли костер. Я переоделась в новое платье — праздник. Чувствую себя взрослой и счастливой. Щеки горят, на столе стоят тарелки с любимыми лакомствами — холодцом и маминым тортом, мамиными рогаликами и песочным печеньем. Оно и теперь в моих кулинарных рецептах называется маминым. Мама такая ласковая и красивая. Мы с ней в освещенной заходящим солнцем комнате вдвоем пьем чай.

К нашей детской компании присоединилась Ляля, казавшаяся мне красавицей — она была высокой и полной девочкой с русой косой. Саша в нее влюблен. Дружба с Лялей была безоблачной, пока в городке не появились дочери замполита (заместителя нашего отца по политической части). Сам замполит выглядел желчным, сухим и каким-то невеселым, в отличие от других офицеров. Он тяжело болел, но после удачной операции жил долго, и я встречала его в Вологде на улице через много лет. Его дочки на всех смотрели свысока. Девочек звали Кира и Галя. Кира, явно занимающая главенствующую роль в этом дуэте, походила на отца и красотой не отличалась, Галя же была довольно милой девочкой. Будучи рослыми, подстать Ляле, они стали дружить с ней, а меня всячески отстраняли от своей компании. Это меня очень обижало, было непонятно, чем я хуже других, почему они не хотят дружить со мной. Мне не приходило в голову, что я могу быть лучше, а не хуже других, вызывать зависть и желание доставлять мне неприятности. В свои двенадцать лет они были внешне и внутренне взрослее меня. Для них уже имели значение вещи, которые я поняла гораздо позже, а тогда они проходили мимо моего сознания. Например, я не видела исключительности в том, что мы дети командира полка, самого главного в военном городке человека. Благодаря маминому такту и уму в нашем доме никогда об этом не говорили. Для меня самыми важными были отношения, в которых ценились личные качества: доброта, открытость, честность, прямота. Я не знала злобы и зависти, желания подчинять себе, чтобы обижать и унижать других. Часто в одиночестве, в горьких и ревнивых раздумьях я искала пути к сердцам своих оппоненток, но так и не преуспела в этом. Обиду помогали переносить мои верные, никогда не предававшие меня, друзья — книги. Много раз в жизни я встречала женщин с таким же складом характера, как у Киры, и мои дружеские побуждения и желания разбивались о жесткую и холодную стенку высокомерия и зависти.

Двенадцать, тринадцать лет — в этом возрасте я начала отрываться от мамы, так, наверное, происходит с каждым. Процесс этот болезненный: ты еще очень нуждаешься в материнском тепле и ласке, но уже появляется тяга к отдельному существованию, к обретению себя как личности. Начинается великий поиск друзей и любви, еще только просыпающийся зов разума и плоти. Именно в это время я перехожу в среднюю школу, где проучусь два долгих года, до отъезда в Вологду.

В новой школе и в новом классе мальчишки встретили меня хорошо, а девочки молча. Девочек я не помню совсем, кроме двух. Одну я и хотела бы забыть, да не смогу. А вторая, Таисья, была такой забитой, безответной и несчастной, что ее я тоже помню. Пятый класс проходил незаметно, я училась отлично. Маленький мальчик с большими бархатными глазами на какой-то праздник подарил мне открытку с первым в моей жизни объяснением в любви. Это объяснение меня очень забавляло, но мама запретила смеяться над ним и показывать открытку подружкам. На самой открытке была изображена знаменитая «Шоколадница», девушка в старинном платье с подносом и в чепчике. Надо отдать должное дарителю, у него был хороший вкус. Эта открытка долго хранилась в моих вещах. Через двадцать пять лет мы случайно встретились с ним в поезде по дороге в Архангельск, куда мы с сестрой Леной ехали к брату встречать Новый год. Он подошел к нам в полутемном коридоре вагона, улыбаясь, и я узнала его по глазам.

В классе был один мальчишка, который всем очень нравился. Кешка сидел со мной за одной партой. Юркий, веселый, с острым носиком и круглыми, слегка выпуклыми, невинно-наглыми глазами, осененными длинными светлыми ресницами, он на всех уроках крутил стриженной под ноль белобрысой головой и развлекал весь класс остротами, мало приличными припевками и поговорками. Его часто наказывали дома и в школе. Однажды родители за какую-то провинность заперли Кешку дома. Его семья жила в длинном, двухэтажном деревянном бараке. Выбраться из дома он не мог, поэтому, высунувшись по пояс в форточку, на весь крещеный мир вопил: «О, дайте, дайте мне свободу!» Больше всех Кешкиным шуткам радовалась я, перестав даже смотреть в сторону учительницы, поэтому нас быстро рассадили. И вдруг посреди моей спокойной и веселой жизни в классе появилась она — мой антипод, мой враг, моя мучительница. Ее звали Вика. Несмотря на прошедшие годы, я вижу ее так ясно, как будто она сейчас стоит передо мной, презрительно прищурив глаза. Вика была высокая, «крупная» девочка. Не отличаясь особой красотой, она притягивала взгляд чистой, всегда отутюженной формой, сиявшими белизной воротничком и манжетами, блестящими волосами, разделенными идеально ровным пробором, и заплетенными в тугие косички с глажеными лентами. Кроме того, в ней была особая недобрая сила, всегда привлекающая более слабохарактерных и услужливых детей. Я тогда не знала, за что она меня так ненавидела, почему с такой готовностью к ней примкнули остальные девочки и некоторые ребята, до этого относившиеся ко мне вполне дружелюбно. Среди них был и Кешка! Вика сразу взяла верх над всеми в классе, она стала главной и власть ее была непререкаемой. Как хороший стратег, она сначала ходила вокруг меня, присматривалась, прислушивалась и искала слабые места в моей обороне. Сделать это было проще простого. Я была абсолютно беззащитна, открыта и не ожидала ничего дурного. Внешне наши отношения выглядели вполне пристойно, но подспудно между нами шла нешуточная борьба. Она боролась за власть, я — за честь и достоинство. Ей надо было обязательно сломать и покорить меня, а мне — выстоять, не сломаться, отстоять свое право на равенство с ней. Вика сразу приняла по отношению ко мне менторский тон и с сочувственной улыбкой поучала меня на каждом шагу, выбирая ситуацию так, чтобы рядом было как можно больше одноклассников. Целый год во всеуслышание мне говорили: «Не морщи лоб!», или «Какой у тебя некрасивый нос, впрочем, нос сойдет, а вот зубы ужасные!» и тому подобное. Стоило мне выйти из класса, как мои учебники, тетради, ручки и карандаши летели на пол. В тетрадях и дневнике откуда-то появлялись чернильные и жирные пятна, промокашки исчезали навсегда. Когда я возвращалась в класс, все умолкали, и девочки, встав у стены, смотрели, что я буду делать. Я молча поднимала свои вещи с пола и раскладывала на парте. Мое молчаливое сопротивление, отсутствие слез, истерик, доносов учительнице, вызывало еще большую озлобленность моих врагов. В те времена в поселковых школах не было раздевалок для уроков физкультуры, и мы раздевались в классе, развешивая одежду на спинках парт. После физкультуры я стала находить свою форму в углу, испачканную мелом, заплеванную и затоптанную грязными ногами. Это было выше моих сил. Я рассказала обо всем маме, но тогда не принято было ходить в школу и разбираться с обидчиками своих детей. Мама сказала, что я сама должна справиться с этой ситуацией, если хочу, чтобы меня уважали. И тогда я на уроке физкультуры подошла к Вике и громко сказала, что я знаю, что это она организатор и вдохновитель всего, что со мной происходит в последнее время, и потребовала объяснить, за что меня ненавидят, в чем моя вина. Я сказала, что если она мне не ответит, то она трусливый человек, способный обижать только слабых и беззащитных, и я ее не боюсь. Она не ожидала, что я пойду на открытое сопротивление, и на этот раз спасовала. Меня трясло от обиды и бессилия, слезы готовы были брызнуть из глаз, но я сдержалась и не поддалась слабости. Противостояние продолжалось с переменным успехом почти два года. Мне, то давали передышку, то с новой силой старались унизить и растоптать мое достоинство. Можно представить какие душевные муки мне пришлось пережить. Даже сейчас, воспоминание об этом сообщает сердцу лишний толчок. Все закончилось нашим переездом в Вологду в связи с демобилизацией отца, попавшего под хрущевское сокращение армии, когда на пенсию были отправлены сорокапятилетние, боевые офицеры, прошедшие войну и победившие военную машину Германии.

Обдумывая эту школьную ситуацию во взрослом состоянии, я поняла, что испытала тогда проявление самой настоящей классовой ненависти. Не важно, каким я была человеком, главное, с точки зрения моих одноклассников, я принадлежала к другому кругу людей, неизмеримо более обеспеченных, сытых и живущих в лучших условиях. Наверное, так оно и было, хотя на самом деле мы жили очень скромно. Но наше небогатое житье казалось им небывалой роскошью. Наверное, я невольно одним своим видом оскорбляла чувства большинства девчонок, одетых очень бедно и полуголодных. Наши поездки на юг каждое лето казались им фантастическим транжирством, маленькие деревянные финские домики, в которых мы жили, — дворцами, наши огородики — развлечением. Тогда как им приходилось во время летних каникул наравне с взрослыми работать на больших огородах в деревнях, где жили их дедушки и бабушки. Они должны были пасти коров и коз, выполнять тяжелую работу по дому, ежедневно видеть рабский труд своих родителей, слушать их брань и наблюдать пьяные драки и совокупления. Я тоже многое видела и слышала из того, что происходило вокруг, но мой детский ум отказывался соединять эту тяжелую взрослую жизнь с моими одноклассниками. Расправляясь со мной, Вика, может быть, даже считала, что делает благое дело. Только мне от этого было не легче. Так грустно закончилось мое золотое детство и началось отрочество.

Однако нельзя сказать, что жизнь моя в то время была полностью беспросветной. После тягостной атмосферы в классе я сильнее ощущала свободу домашней жизни, неразлучность с братом, нарождающуюся дружбу с детьми из военного городка. Уехали в далекий город Сумы голубоглазые братья Петренко. Некому стало носить в школу мой портфель и переводить меня через лужи и грязь, которые начинались сразу за пределами городка, а также защищать от бодливой козы, как нарочно привязанной к колышку напротив нашей калитки. Но в их доме поселилась красивая и веселая семья по фамилии Шудра, с кудрявой черноволосой Танькой. Она была младше нас с Сашей и смотрела на нас снизу вверх. По утрам за Танькой гонялась бабушка с яйцом всмятку с луком и пыталась накормить ее с ложки. При Танькиной увертливости и нелюбви к яйцам догнать ее было очень сложно. Мы сразу подружились семьями, и это было здорово. Мама Шудра была молодая и красивая, отец тоже красивый, но время от времени с ним случались приступы малярии, заработанной где-то за границей, и он лежал в постели потный, больной и несчастный. Кира с Галей переехали в Вологду, и Ляля снова разделила наши досуги. Книги все больше значили для меня. Я жила двойной жизнью: несчастной в школе и замечательной — дома. Погружаясь в прекрасный мир книг, душа моя пребывала в другом времени и пространстве. Целое лето проходило в чтении пьес А. Н. Островского и сказок «Тысячи и одной ночи», одиннадцать томов которых мне подарила мама после окончания пятого класса. Сама она случайно прочла эти книги года через три и пришла в ужас от множества эротических сцен, описанных на их страницах. Она долго допытывалась, все ли книжки я прочитала и что из них поняла. Я, как ни странно, поняла все и была навсегда покорена мощной древней культурой, веявшей со страниц этой книги. Я перечитывала «Тысячу и одну ночь» неоднократно, в последний раз совсем недавно, и в очередной раз, воспринимая все по-новому в соответствии с возрастом и накопленным опытом, удивлялась тому, какой это кладезь мудрости и красоты, насколько дивным языком все это написано и каким тонким юмором пронизано все повествование. Исключение, может быть, составляют последние тома, написанные серьезно и наставительно. Скорее всего, эти книги многократно переписывались в разных поколениях, и каждый переписчик, в соответствии со своим временем, что-то добавлял, а последние книги явно написаны гораздо позже, чем первые.

Сказки всегда были и до сих пор остаются моим любимым жанром. К шестому классу я прочитала сказки всех народов мира, напечатанные на русском языке. Меня увлекали фантазии разных наций, сходство и разнообразие сюжетов и героев. В «Тысяче и одной ночи» я находила некоторые сюжеты русских народных сказок и сказок других народов. Переплетаясь, повторяя и проигрывая похожие сюжеты, сказки европейцев отличались, в основном, по национальному признаку. Чем древнее был народ, тем больше было своеобразия в сказках, тем сильнее они отличались от других. Огромное впечатление произвели на меня сказки народов севера (в них человек неотделим от природы и так не похож своими мыслями и действиями на человека европейского) и китайские сказки, населенные духами и лисами-оборотнями. Они были для меня живыми благодаря описаниям быта, одежды и пищи, через них я попадала в огромный мир, который с детства влек меня к себе, звал приехать и увидеть все собственными глазами. Даже сейчас, раздумывая над этими сказочными мирами, я поражаюсь насколько душа той или иной нации отражается в них. Чтобы узнать о любом народе главное, достаточно внимательно прочитать его сказки. Русские сказки тоже отражают русский дух — кроме доброты, широты натуры в нас есть бесшабашность, леность и глупость. Однако эти же сказки показывают нашу способность выходить из любого затруднительного положения, изобретать что-то новое, никому неведомое и побеждать зло. Утешает и то, что другим народам свойственно многое из того, что есть у нас, разве что в других сочетаниях и с добавлением того, что присуще только им.

Мне всегда было немного совестно оттого, что даже сейчас, в 2009 году, я все так же, как в детстве, люблю сказки. Однако недавно мне на глаза попалась старая книжка немецкого сказочника девятнадцатого века Вильгельма Гауфа, много раз читанная мною в детстве. И там, в конце сказки «Карлик Нос», я обнаружила замечательные мысли, которые не могу не повторить здесь в свою защиту и в защиту всех любителей сказок.

В. Гауф считал, что «великое очарование сказки кроется в стремлении каждого человека вознестись над повседневностью и вольно витать в горних сферах». Здесь же он, задолго до современных ученых-лингвистов, высказался в пользу того, что чтение — это сотворчество! Читая, человек творит вместе с писателем. Эта мысль невероятно важна, особенно сегодня, когда дети перестали читать книги. Они, практически, перестали заниматься творчеством. Родители, которые не приучают детей к чтению, обрекают их на скучную жизнь неодаренных людей, ведущую к существованию на духовно низком уровне. На уровне, где нет любви и уважения даже к себе самому, где процветает, по выражению Максима Горького, психология раба, «идеализированного лакейства».

А какие чудесные советы дает В. Гауф своим читателям! Он призывает, читая сказки, переживать то необычное и своеобразное, что заключается во вмешательстве чудесного и волшебного в обыденную жизнь человека. В обычных рассказах он просит нас видеть «то искусство, с каким переданы речь и поступки каждого, сообразно его характеру». «Всегда поступайте так», говорил он, «и наслаждение для вас возрастет, когда вы научитесь размышлять над тем, что услышали» — или прочитали, добавлю я. Поразительно, что эти мысли принадлежат человеку, который прожил на свете всего двадцать пять лет, с 1802 по 1827 год! Все свои произведения, а он написал около десяти книг, В. Гауф написал менее чем за три года!

Кроме сказок, моими настольными книгами того времени были: синий трехтомник А. С. Пушкина, страшные и сказочные повести Н. В. Гоголя, «Повесть о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева, «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека, романы Фенимора Купера об индейцах и Майн Рида об отношениях белых и темнокожих американцев и тому подобное. Я читала и перечитывала любимые книги. Мой кумир Ходжа Насреддин был весел и мудр, он побеждал зло и помогал добрым и бедным людям. Веселый притворщик Швейк с наслаждением ел кнедлики с капустой и боролся за мир в Европе, саботируя службу в армии. В восемнадцать лет мне удалось побывать на родине Швейка, зайти в его любимый трактир в Праге и попробовать эти самые кнедлики, которые оказались обычными вареными кусочками крутого теста. Но как вкусно описывал их голодный Швейк, всегда готовый поесть! Как удивительно перекинулся во времени мостик между книжным Швейком, через мою переписку в шестидесятых годах со словацкой девочкой Милой, в Прагу семидесятых. Я не открою ничего нового, сказав, что в жизни все оставляет свой след. Не только дела наши, не только сказанное, но и когда-то прочитанное печатное слово, имеют последствия, которые могут выразиться во встрече с тем, или теми, о ком читал и думал. Мне не довелось побывать на родине Ходжи Насреддина, зато в начале девяностых я повстречала целую группу узбеков на отдыхе в Болгарии, которые отнеслись ко мне как-то особенно душевно и научили меня делать узбекский плов. Гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Вий» пережиты и прожиты мною, как что-то особенно близкое, через маму, наполовину украинку, через многие летние поездки на Азовское море, где были такие же, как у Гоголя теплые и звездные ночи, полные аромата полыни и цветущей мальвы. Только побывав на Украине можно по настоящему почувствовать нежную поэзию этих произведений и безграничную любовь автора к своей Родине. А. С. Пушкин начался для меня с «Песен западных славян», таких притягательно страшных, поэтичных и близких по духу к гоголевским фантастическим произведениям. Потом были «Повести Белкина», а уже за ними я вошла в мир «Евгения Онегина» и лирических стихотворений. Позже А. С. Пушкин стал одним из двух главных моих писателей, второй среди них — Л. Н. Толстой. Самой важной моей детской книгой были «Легенды и мифы древней Греции». (С современной Грецией мне довелось познакомиться во время круиза в восьмидесятых годах!) Древнегреческие герои сходили ко мне с любимых страниц живые и в то же время сказочные, объединяющие небо и землю, несущие идею целостности и единства человеческого мира и мира божественного. Своим существованием они стирали грань между небесами и землей. Да и сами их боги жили совсем близко, на земном Олимпе. Неотразимость подвига, преодоления, казалось бы, непреодолимых препятствий, некая драматическая театральность происходящего в этих легендах и мифах имели для меня особую притягательность, сохраняя ощущение одномерности, плоскости удаленных во времени событий, как на древнегреческих амфорах, где люди изображены как бы в профиль, но этот профиль вмещает все черты лица и детали фигур. Театральная условность происходящего создает ощущение одновременной близости и удаленности того, о чем мы читаем. Как будто кусок пространства опустился к нам во времени и висит, отделяясь невидимой завесой. Кажется — протяни руку и коснешься шлема Афины Паллады, или золотого руна, свисающего со священного дерева. Но нет! Одно прикосновение и, сделав виток, картинка исчезает в небытие.

Глава 2
Море. Вологда. Поиски гармонии

Не знаю, что я люблю больше, лес или море. Есть в море и в лесу что-то для меня первозданное и материнское, я соединяюсь с водой и деревьями на клеточном уровне и ощущаю соприкосновение с ними как блаженство.

Мы едем к морю всей семьей, на поезде. Нас ждет первая в жизни встреча с Азовским морем, оно небольшое и мелкое, всегда теплое и считается «детским», туда везут детей из Харькова, Киева и других украинских городов, и, конечно, с севера. Родители везут нас всех троих — меня, Сашу и Лену. Лене еще только два года от роду. Родители выбрали на берегу Азовского моря маленький городок — Геническ, расположенный в самом начале Арабатской стрелы, песчаной косы, отделяющей море от Сиваша, соленого болота, называемого местными жителями Гнилым морем. Мы добираемся до Геническа почти двое суток, через Москву. В Москве останавливаемся у маминой тети, Маруси. Собственно Марусь было две — старшая и младшая (мамина двоюродная сестра). Старшая Маруся — сухонькая, маленькая женщина с неизменной папиросой «Беломорканал» в углу рта, по привычке оставшейся со времен Великой отечественной войны 1941–1945 годов. Она хранила в своем хрупком теле такую сердечность, такую доброту, которые не умещались дома, и старшая Маруся постоянно ездила по Москве ко всем родственникам, ближним и дальним, нуждавшимся в помощи и уходе. Если бы не она, я никогда не узнала бы маминой родословной, не встретилась бы с ее дядей-пианистом, которого звали Дормидонт, не увидела бы картин другого ее дяди-художника. Даже парадный портрет маминой бабушки по отцовской линии, Христины, висел почему-то в комнате тети Маруси. Как-то получилось, что мы тоже стали называть старшую Марусю тетей, и она не возражала. Младшая Маруся была моложе моей мамы лет на семь и отличалась удивительной малоросской красотой, воспринятой через мать от своих казачьих предков с Кубани. Когда младшая Маруся шла по улице, все мужчины оборачивались ей вслед. Статная фигура, красивые ноги и руки, лучистые карие глаза и рисованный яркий рот, черные кудри по плечам, притягивали взоры. Кроме того, она отличалась умом и редкой начитанностью. В то время она училась в МАИ, московском авиационном институте, одном из самых престижных институтов страны, и уже была замужем за Станиславом, студентом из ее группы. Жили Маруси в старом кирпичном особняке с толстыми стенами в центре Москвы, недалеко от старого Арбата, в Левшинском переулке. В доме сохранился прекрасный лифт с чугунными решетками, мраморная лестница, широкий гулкий коридор, ведущий от парадной двери к лифту. Там я впервые увидела, что представляет собой коммунальная квартира — один длинный коридор и ведущие из него двери в отдельные комнаты разной величины. В конце коридора — одна на всех ванная комната, сохранившая первозданный вид: большую фаянсовую, белую ванну на львиных ногах, старинный щербатый кафель в черно-белую «шашечку» и бронзовый кран. Современной была только газовая колонка, воспринятая мной, как чудо техники. Единственный туалет вносил в жизнь квартиры сумятицу по утрам, а кухня, тоже в единственном экземпляре, с ее многочисленными столиками, покрытыми клеенкой, примусами и керогазами, служила трибуной для выяснения отношений и нередких битв за столь дефицитное жизненное пространство. Публика вокруг жила разнообразная и не слишком дружелюбная. Сейчас трудно представить, но семья из трех человек, двух Марусь и Станислава, помещалась в комнате величиной, не превышавшей шесть квадратных метров. Наверное, до революции это был чулан, длинный и узкий с одним, выходящим во двор окном, до которого мне невозможно было дотянуться, а тем более выглянуть из него. Благодаря тому, что под потолком была большая ниша, родственникам удалось сделать в этом закутке спальню для молодых, и еще хранить там большую библиотеку — предмет моего восхищения и зависти. Мы с Сашей тут же обследовали это необычное жилище, взобравшись наверх по приставной лестнице. Вся квартира целиком казалась мне огромной и загадочной, как лабиринт, живущий своей тайной, отдельной от жильцов жизнью. Здесь хранился запах старого дома, городской запах натертого воском паркета, вековой пыли на недосягаемых, украшенных лепниной потолках и старых вещей, хранившихся в шкафах и сундуках длинного коридора. Мы останавливались в Москве обычно дня на два, на три — наш отец нежно любил цирк. Мне походы в цирк большой радости не доставляли, было жалко несчастных цирковых животных, вечно грязных и униженных. Хотя до сих пор вспоминаю дуэт Никулина-Шуйдина и замечательное зрелище — «Водяную феерию» в начале семидесятых годов — первое настоящее цирковое шоу в Советском Союзе. Та первая встреча с Москвой ограничилась для меня Марусями, их книгами и домом в Левшинском переулке, самого города я не увидела и не почувствовала.

Стучат колеса, качается вагон, путешествие к морю продолжается. Наша семья занимает целое купе. Мы с Сашей едем на верхних полках и целый день не устаем смотреть в окно, на пробегающие мимо леса, поля, реки, станции и полустанки. Именно так, «пробегающие», потому что в быстро идущем поезде, кажется, что поезд стоит на месте, а движется земля, меняясь и разворачиваясь свитком перед глазами. За Москвой начинается средняя полоса, а вдали цель нашей поездки — юг. Хвойный лес сменяется лиственным лесом, постепенно переходя в просторные степи с редкими перелесками и оврагами, поля пшеницы и кукурузы разбегаются от поезда лучами и растягиваются, упираясь в горизонт. На каждой станции торговки в белых платочках и в фартуках бегут к вагонам, торопливо предлагая свой нехитрый товар. До Москвы это — вареная картошка с солеными огурцами, но чем дальше к югу, тем разнообразнее и шире предложение: вот первые зеленые пупырчатые огурчики, вот черешни, потом яблоки и помидоры, наконец, вишни и абрикосы, и все это несут ведрами! В глазах рябит от ярких красок, в вагонах пахнет спелыми фруктами. Поезд, под летним солнцем накаляется так, что наружные поручни тамбура обжигают руки. В самом вагоне жарко, как в пекле, никаких охлаждающих приспособлений, кроме плохо работающей вентиляции, нет. Все окна открыты, мы снимаем с себя все, что только можно и все равно жарко и грязно от копоти, хлопьями залетающей к нам в окно от паровоза. Мы — потные, чумазые и ужасно довольные. Днем проезжаем мимо крупных городов — Днепропетровска, Харькова, Белгорода. На вокзалах суета и круговерть народа, спешащего куда-то с чемоданами, узлами и малыми детьми. Будучи офицерской семьей, мы много ездили, но меня всегда удивляло огромное количество штатских, перемещающихся по России в разные стороны и зимой и летом. Вокзалы всегда были набиты людьми, деловито снующими в залах ожидания. Мы вечно стояли в длиннющих очередях за билетами, иногда проводя в них целые сутки, притом, что отец был полковником, и покупал билеты в военной кассе. Основная масса пассажиров стояла в очередях в обычные кассы, и неделями ночевала на вокзалах. Однако большого уныния по этому поводу не наблюдалось, как будто этот людской круговорот, очереди, и долгое ожидание неизбежны и будут всегда.

Ночью поезд спит, и потеет под влажными простынями. Просыпаемся рано утром — станция Мелитополь, черешенно-вишневый рай. Нам выходить в Ново-Алексеевке, очень скоро. Дальше мы поедем в сторону моря на пригородном поезде по узкоколейке — железнодорожному полотну с колеей в два раза уже обычной. Такую дорогу я потом увижу только в Европе, во время моего первого путешествия за границу. Мы выходим из своего вагона, нетвердо ступая после долгого пути и ощущая под ногами тугую землю, покрытую тонким белым песком с мелкими ракушками, влажную от росы. Кругом ни травинки, только кое-где редкие чахлые серо-зеленые кустики полыни и паслена. Где-то сбоку от станции за домами пирамидами высится гряда серебристых тополей. Прохладный утренний воздух розовеет и полнится незнакомыми ароматами, и моя душа замирает в ожидании чуда. Еще пару часов в пригородном поезде — и мы в Геническе. Где же море? Мы тащимся с чемоданами и баулами под уже припекающим солнцем по какой-то улице и вдруг оказывается, что мы все время идем по высокому берегу, заканчивающемуся довольно крутым спуском. На самом спуске дорога, а вдоль нее дома, сделанные из саманного кирпича и ракушечника — белые украинские хаты, крытые не соломой, а, по-современному, рубероидом и шифером. Я поднимаю глаза и… О, чудо! Вот оно море — обрамленное горизонтом, сине-зеленое и спокойное под утренним солнцем. Так и запомнилось — я стою на горке перед спуском, внизу лежат тихие спящие домики, окруженные фруктовыми садами, цветущими розами и мальвами, а передо мной море, солнце и белое горячее небо с кричащими чайками.

Скорей, скорей на квартиру, снятую родителями, бросить вещи и на пляж. Что это было за лето! Столько свободы, радости, столько удовольствий! Впоследствии мы будем ездить в Геническ шесть лет подряд, пока не вырастем, но этот первый раз я буду вспоминать с любовью и благодарностью всегда. Сейчас трудно представить, чтобы в приморском городишке был пустой пляж с чистейшим, мелким, промытым морем и прокаленным солнцем белым песком, пересыпанным маленькими острыми завитушками ракушек. А тогда, мы зарывались в этот песок, сыпали его друг на друга горстями, из мокрого песка строили целые города, собирали ракушки, и нанизывали их на длинные нитки. Ракушечные бусы украшали наши загорелые животы все лето. Посреди пустого пляжа папа вбивал в песок четыре колышка и привязывал к ним простыню, создавая навес, под которым и восседал как падишах, с наклеенным кусочком газеты на носу. Этот навес до обеда становился центром мироздания, с вращающейся вокруг него жизнью. Сюда мы несли морскую буро-зеленую, жесткую траву, выброшенную на берег волной, самые красивые ракушки: завитушки и плоские, похожие на маленькие бело-розовые блюдца, большие черные плоские ракушки-мидии с перламутровой мягкой внутренней стороной, морских коньков, мелких крабов, креветок, рыбешек — все то удивительное и новое, что можно было выловить на мелководье. Чтобы дойти до глубокого места, нужно брести по колено в воде чуть ли не полкилометра, но как это весело! Дно песчаное. Белый мелкий песок утрамбован волнами и, под стать волнам, изогнут правильными рельефами. Вода прозрачна совершенно, в ней отражается солнце, и его блики разбегаются в стороны, в них блестят перламутровые песчинки, поднятые со дна при движении. По самому дну хаотично снуют головастые мальки бычков, тенью ускользает от моей руки, в сторону кустика морской травы, прозрачная креветка, стоя плывет маленький, плоский и жесткий морской конек. Вот, кто-то больно укусил меня — это морская блоха, многоногий, жесткий плоский червяк с мощными челюстями — неприятный сосед. Но здесь морских блох меньше, чем в теплом, неподвижном рассоле Сиваша, отделенного от моря песчаной косой. Подальше от берега все больше встречается подводных песчаных островков, густо поросших невысокой темной морской травой, служащих пристанищем креветок и мелкой рыбы. Под ногами колючая смесь ракушек, травы и живности. Стараемся на нее не наступать. Воды здесь уже по пояс и, чтобы разглядеть, что там внизу, набрав в грудь как можно больше воздуха, ныряем с Сашей под воду. Вода гулко заливает уши, лезет в нос, но зато перед нами открывается неизвестный подводный мир. Все дни мы проводим в воде — с разбегу влетаем в море, и несемся, поднимая веера сверкающих брызг, добравшись до глубины, ныряем и плаваем до изнеможения. На берег выбираемся дрожащие, с синими губами и гусиной кожей, немного погреться и промыть пресной водой красные от соли глаза. А море притягивает нас к себе так, что, даже отдыхая и греясь, мы сидим на песке у самой воды, и она, набегая тихой волной, по кошачьи лижет нам ноги.

Однако начало нашего общения с югом не безоблачно. В самый первый день мы дружно всей семьей обгораем на солнце. Приходится, густо намазав сметаной плечи, спины и носы, сидеть дома, или во дворе в тени шелковичных деревьев и увитого виноградом прохода от дома до летней кухни, в которой сезонно живут наши хозяева, на годы ставшие нам добрыми друзьями и близкими людьми. Мне нравится в них все: южная ласковая фамильярность, искренняя веселость и открытость, способность сразу полюбить чужих людей и воспринять их, как своих, округлость телесных форм и музыкальных украинских звуков и слов, завораживающих сходством с русским языком и забавляющих неожиданными различиями. Хозяйку зовут Варварой Степановной, но у нас она сразу становится тетей Варей, вездесущей правительницей маленького своего мирка, включающего мужа, дядю Степу, старшего сына и дочь-старшеклассницу, по имени Валентина. Старший сын Саша уже женат и отделился, собирается строить свой дом. Он весь как сжатая пружина, столько в нем молодой силы и настоящей мужской привлекательности, несмотря на средний рост, худобу и черный, крестьянский загар. Он работает инкассатором и большую часть дня разъезжает по окрестным селам в ГАЗике с откинутым верхом. Жена у него молодая, полная и милая. Их связывают пока непонятные мне отношения. На людях они все время рядом, касаются друг друга, смеются, заглядывают друг другу в глаза. Они приходят на пляж вечером и купаются вместе. Весь день с нами проводит их маленький загорелый сын Сашка, бегающий в одних трусах, веселый и деловой. Отдельно о Валентине, Вале. Нам, детям, она кажется высокой, взрослой и прекрасной, хотя в отличие от брата ее нельзя назвать красавицей. Но эта худая, нескладная девушка, с карими глазами навыкат под густыми черными бровями, обладает удивительным чувством юмора. Она смеется и поет, переделывая на свой лад польские и румынские песни, звучащие по радио и на танцах, где она пропадает все вечера. Она дразнит нас, но так смешно и беззлобно, что хочется, чтобы она постоянно была рядом. Я ее обожаю.

Дом, в котором мы живем, сделан из саманного кирпича. Тот, кто никогда не жил на Украине в маленьком городке, или в деревне, едва ли знает, что это такое. А технология проста! Выбирается свободное местечко во дворе, и строители месят голыми ногами глину с кизяками — сухими коровьими лепешками — и резаной соломой. Из этой смеси специальным ящиком без дна, но с ручками по бокам формуются довольно большие кирпичи и выкладываются в ряд для просушки на солнце. Обсохшие сверху кирпичи складывают пирамидой и долго еще держат на солнце, медленно прокаливая их для большей прочности. В результате получаются серые, не очень ровные сверху, строительные материалы. Зато затрат почти никаких. Глина — под ногами, кизяки и солома — свои или из ближайшей деревни. Из этого кирпича складывается низкий длинный одноэтажный дом, обмазывается сверху той же смесью, высушивается и белится известкой. Полы глинобитные, сделаны из утрамбованной глины. Самое дорогое в таком доме — это деревянные детали, окна, двери, стропила и, если есть, полы, поскольку лесов поблизости нет, и все деревянное везут издалека. Крыша в нашем доме покрыта рубероидом, она особенно важна, от ее крепости и влагонепроницаемости зависит долголетие самого дома. Для меня до сих пор остается загадкой, как эти домики, притулившиеся на спуске, не размывает и не смывает вниз в период обильных осенних дождей. Да и летом, когда идет грозовой дождь, вода льется по улице и во дворе потоками, мгновенно превращая глину в непролазную грязь, комьями налипающую на обувь.

Ниже, за забором стоит красавец-дом, сделанный из ракушечника. Ракушечник — материал номер два применительно к строительству местного жилья. Это более дорогой, привозной материал — пиленный блоками камень, имеющий морское происхождение. Ракушки и песок, спрессованные когда-то морем, обнажаются по мере отступления воды, высыхают и твердеют под тяжестью верхних слоев песка и земли, превращаясь постепенно в пористый, легкий камень, добываемый в Крыму и повсеместно используемый на юге для строительства. Дома из ракушечника ровные, прямые и обладают приятным для глаз бело-розовым цветом. Владельцы саманных хат посматривают на них с завистью.

Во дворе нашего дома, возле старого низенького забора в сухой серой земле виднеются кустики картошки и помидоров, густо заросшие пасленом — сорняком с черными, маслянистыми ягодами. Там же растет несколько яблонь, шелковиц и абрикосов. Здесь есть и клумба с розовыми, белыми и лиловыми мальвами, оранжевыми, отороченными черной каемкой бархатцами, или по-украински «чернобривцами», разноцветными петуниями и белым душистым табаком. Они радуют глаз пышностью и естественной красотой растений, цветущих в своей натуральной среде. Вечером, после полива, их пряный аромат сливается с запахами цветов всего городка. Этот общий пьянящий дух проникает повсюду и зовет идти к морю, смотреть, как огромное солнце висит в бледнеющем розовом небе и сначала медленно, а потом как-то неожиданно быстро скрывается за темным горизонтом; как небо вдруг становится совершенно черным, и загораются неисчислимые, большие и малые яркие звезды. Эти небеса, так не похожи на наше высокое северное небо, они обнимают меня, осыпая мерцающими драгоценностями звезд. Я часами смотрю на звезды, сидя на горке, над спуском к морю, испытывая одновременно и свою ничтожность перед этой неописуемой необъятностью и глубиной, и необыкновенную причастность к великому безмолвию, равнодушно взирающему на меня с высоты.

В Геническе я научилась плавать, нырять и ловить рыбу. Взрослые иногда брали нас детей на ночную рыбалку на парусном «баркасе», большой плоскодонной лодке с парусом. С такой лодки обычно ловили кефаль и селедку. Серьезность этого предприятия обусловливалась сложностью рыболовецкой снасти: на носу баркаса прикреплялся фонарь для привлечения рыбы, а длинные удилища, оснащенные несколькими крючками на лесках, свешивались по бортам идущей под парусом лодки так, чтобы крючки с наживкой бороздили воду. Кефаль и селедка — хищные рыбы и хватают только движущуюся еду. На такой рыбалке я была один раз и то, по малости лет больше путалась под ногами рыбаков, чем участвовала в процессе. Гораздо больше радости было на следующий день от ухи и от соленой кефали. Эта рыба необыкновенно нежная и жирная. Ночью, сразу после ловли, ее чистят, делают глубокий надрез вдоль спинки и солят. К утру деликатес готов! А уха из кефали вкусна, ароматна и сверху покрыта бляшками прозрачного, золотистого жира. От одних воспоминаний слюнки текут.

Однако для нас с Сашей увлекательнее всего «детская» рыбалка. Рано утром, по холодку, за нами прибегает маленький хозяйский Сашка. Мы берем у дяди Степы подсак, большущий сачок, закрепленный на полукруглом, толстом стальном пруте, с веревкой, за которую мы будем тащить его по дну, а также большие и тяжелые весла с уключинами. Мы с братом тащим каждый по веслу и ведра, а Сашка подсак. Мы поплывем ловить бычков и камбалу на «гирло» — канал, прорытый прямо в море, для того, чтобы рыболовецкие суда могли подходить к самому берегу и причаливать у рыбного завода. Несмотря на малую величину Геническ — это рыболовецкий город, а также производитель когда-то знаменитых консервов «Бычки в томате», служивших, по причине своей дешевизны, едой и любимой закуской для многих поколений советских студентов, туристов и пьяниц. Старая плоскодонка, так же гордо, как и парусник, называемая здесь баркасом, удерживается на мелководье большим чугунным якорем и пляшет, ожидая нас, на волнах. Мы с братом устанавливаем подсак на дне там, где начинаются травянистые подводные островки, и тащим его как бурлаки вдоль берега. В сетку набивается песок и трава, но когда мы вытаскиваем подсак в лодку, его содержимое кишмя кишит прозрачными зеленоватыми креветками, лучшей наживкой для ловли бычков. Самых крупных креветок откладываем в отдельное ведро, мы их сварим, как только вернемся с рыбалки. Мы едим креветки, как семечки, потому что рыбачим почти каждый день, то с кем-нибудь из взрослых, то одни. Мы еще не велики ростом и с трудом взбираемся в лодку, наклоняя ее борт как можно ниже, почти зачерпывая им воду. На дне лодки настелены три узкие доски, помогающие держать равновесие, и, переливаясь, хлюпает вода, проникающая через щели. Но воды немного, и по мере накопления мы черпаком выливаем ее за борт. Наше утлое, из некрашеных досок суденышко выгорело на солнце и раскалено так, что сразу на сиденье и не сядешь, спасают мокрые трусы и морская вода. Чтобы управиться с довольно большой лодкой, мы с братом вытаскиваем якорь, и, закрепив уключины, вместе садимся на весла, а маленький Сашка устраивается на корме. Нам всего один раз показали, как надо работать веслами, и мы, учась на собственных ошибках, сначала с трудом и вразнобой шлепаем веслами на мелководье, а потом, с каждым разом все больше постигая искусство гребли, уходим от берега на глубокие места. Однако рыбу мы ловим на небольшой глубине, как раз на границе того места, куда можно добрести на цыпочках, и «гирла». Приглядевшись можно увидеть, как бычок подплывает к крючку с наживкой. Морская удочка — это просто длинная толстая леска, с тяжелым свинцовым грузилом почти у самого конца, сделанным в форме пирамидки, и двумя — тремя большими крючками, для наживки. Этой удочкой в основном ловят рыбу на дне, но можно ловить и на любой глубине, подняв повыше конец с крючками. Сама ловля проста, но очень азартна. Здесь не надо часами сидеть и смотреть на поплавок, как дома на речке или на озере. Нужно только перебросить леску через указательный палец, проследить, чтобы грузило ударилось о дно, и сидеть, подергивая удочку вверх. Крючки при этом подпрыгивают, и создается впечатление, что это прыгают живые креветки, любимое лакомство бычков и камбалы. На крючок наживляется не целая креветка, а ее задняя, мясистая часть — голова у креветок острая и невкусная. Самый лучший клев рано утром, когда рыба голодная, и вечером. Стоит только выловить первую рыбешку, и мы, входя в азарт, таскаем бычков одного за другим. Да, и как тут удержаться от сильных чувств, когда, леска начинает трепетать на пальце и дергаться, и ты вытаскиваешь одну, а то сразу двух или трех рыбок. Начинается соревнование, кто поймает больше!

Бычки нам попадаются двух видов: мелкие, до двадцати сантиметров в длину, светло серые с бежевым отливом и темной полоской на боках — и длинные, черно-пестрые, с большой головой и тонким дряблым хвостом. Бычками их, вероятно, назвали за лобастые головы и большие широкие рты, с мелкими, неострыми зубами. Вытащенные из воды, они растопыривают прозрачные плавники, ловят воздух открытым ртом и жабрами. Иногда удочку так дернет в сторону, что она едва удержится в руках, значит, наживку схватила камбала, она больше и сильнее бычка. Камбала так сильно бьется на леске, стремясь вырваться на свободу, что можно подумать, будто крючок схватила какая-то крупная рыба. Поймать камбалу удается редко, и когда это происходит, моему восторгу нет предела. За пару часов мы втроем наполняем рыбой целое ведро и гордые возвращаемся домой. Мама жарит бычков, варит из них уху, а самых крупных чистит, солит и вывешивает на длинных нитках вялить на солнце. Жареные бычки сладковатые и нежные, а вяленые, очищенные от шкурки, тают во рту твердо-прозрачными, жирными кусочками.

Постоянное пребывание в воде вызывает у всех волчий аппетит. Кухней заведует мама. Каждый день рано утром, когда мы отправляемся на рыбалку, или загорать и купаться, она с удовольствием идет на базар за продуктами, счастливая тем, что здесь не надо думать из чего приготовить обед. Боже, какая благодать на этом базаре! Прилавки ломятся от изобилия овощей и фруктов, зелени и рыбы. Здесь можно купить даже мясо. А кур продают постоянно — и живых! А что здесь за цены! Ведро спелых, сахарных на разломе, сочных помидор прямо с грядки, стоит всего пятнадцать копеек. Огурцы, которых уже никто не хочет — пять копеек ведро! Зеленые и полосато-красные яблоки, коричневатые, медовые груши, сладкие, крупные вишни, прозрачно-зеленые и лиловые сливы, оранжево-восковые абрикосы — все это лежит навалом на прилавках, в ведрах и на повозках. Все фрукты стоят очень дешево. Чуть дороже персики и виноград, только еще начинающие поспевать в конце июля. В овощном ряду маслянисто блестят крутыми боками фиолетовые баклажаны — их здесь называют «синенькими», золотом отливает россыпь луковых куполов; связанные и подвешенные над прилавками крупные головки чеснока кивают белыми чалмами, а зеленые кудри петрушки, сельдерея, укропа и кинзы источают тонкие, пряные ароматы. На жердочках вниз головой, с подернутыми желтой пленкой глазами и связанными лапами, висят куры. Изредка они взмахивают крыльями и обессилено квохчут. В ларьке продают горячий белый хлеб, пышный и круглый, с толстой коричневой верхней корочкой, будто случайно испачканной мукой. Невероятно вкусно тут же на рынке отломить кусочек этой хрустящей корочки и съесть, вдыхая свежий хлебный дух. В маленьком магазинчике продается молоко, свежая сметана, мягкое, оплавленное масло и полукружья копченой домашней колбасы. Немного на особицу располагаются рыбные ряды — здесь продаются еще живые бычки и камбала, ставрида и селедка, а из-под полы, запрещенная к свободному лову, кефаль. Крытые прилавки, как бусами, унизаны вязками вяленой рыбы, в основном бычков, но есть и привозная, очень ценимая мужским населением города, тарань. Есть здесь и винные лавки, где за копейки можно купить разливное молодое домашнее вино.

Наш стол не богат, но все равно южная жизнь сильно и в лучшую сторону отличается от нашей обычной жизни. Мама готовит обеды с настоящим украинским борщом, густым и наваристым, делает икру из синеньких, лепит вареники с вишнями и с творогом. И, конечно, целыми днями мы поглощаем помидоры и фрукты. Яблоки уже никто не ест, нам подавай вишни и виноград. Поспели арбузы, и папа ходит за ними на рынок с мамой, ей не донести тяжелые «кавуницы», отличающиеся от «кавуна» особенной сладостью и сочностью. Кавуницу отличают по маленькому сухому серому пятнышку в месте цветочной завязи и по сухому хвостику с другой стороны. Только там, в Геническе, я ела такие вкусные арбузы, они с треском лопались при первом прикосновении ножа к зеленой, полосатой корке и истекали сладчайшим соком. Брат устраивал за столом, стоящим во дворе под шелковицей, бои скользкими вишневыми и арбузными косточками. Арбуз разрезался после обеда на большой тарелке на толстые дольки, и мы вгрызались в них, с шумом втягивая ртом сок, текущий по щекам, подбородкам и тугим животам. А мама все приговаривала: «Ешьте с хлебом! С хлебом сытнее!» Мама щедро накладывала нам полные тарелки нарезанных помидор, сдобренных подсолнечным маслом, наливала борща, накладывала с горкой вареники или жареных бычков с хлебом. Сама она всю жизнь ела немного, но никогда не оставляла на тарелке ничего, и не выбрасывала хлеб. Мама дважды умирала от голода, в тридцатые годы, ребенком, да и первые послевоенные годы были голодными. Я родилась в 1946 году, сразу после войны. Мама постоянно недоедала, поэтому я была тощенькая и тихая, у меня не было сил плакать. Саша родился через полтора года, стало хватать хлеба, картошки, начали появляться другие продукты, и он уже был толстеньким и крикливым ребенком. Но все равно многого еще не хватало. На фотографиях тех лет, мама и папа стройны до худобы, у мамы прозрачная кожа, а у меня большая голова, тонкие ручки и ножки и насупленное лицо. Может быть, от недоедания в раннем детстве у нас с братом всегда отменный аппетит, а южная жизнь кажется нам нескончаемым праздником. Очень скоро наши теплые отношения с хозяевами перерастают в дружбу. По выходным устраиваются застолья, где много едят, говорят, смеются, поют и пьют местное дешевое вино. Моя мама выросла на Украине и когда-то ходила в украинскую школу, поэтому она не только говорит на украинском языке, но и знает украинские песни. С тетей Варей и Валькой они на два голоса затягивают «Виють витры», или «Чому ж я нэ сокил, чому нэ литаю», и как красиво, душевно это у них выходит. Мы вертимся тут же у стола, а потом убегаем на горку смотреть на звезды, или гулять по городу, в темные аллеи недалеко от центрального парка, где бродит молодежь и слышна музыка с танцев. Мы ходим и на берег ночного моря, купаться. Страшно и приятно заходить в невидимую теплую воду, а вот выходить не хочется, без солнца сразу становится холодно. Мы убегаем с пляжа, потому что оставаться на холодном песке в мокрой одежде неприятно.

Теперь, каждый год мы с нетерпением ждем лета и новой встречи с морем, теплом и своими дорогими хозяевами. Зимой мама покупает им подарки — что-нибудь такое, чего нет в Геническе, например, льняные и ситцевые ткани, или зимние ботинки для тети Вари.

Начало 1960 года. О сокращении в войсках уже говорили некоторое время, но все, как всегда, случилось неожиданно и быстро: отец, вместе с тысячами других офицеров-фронтовиков, был отправлен в запас, то есть на пенсию. Это сокращение в народе назвали «хрущевским», страной управлял тогда Никита Сергеевич Хрущев, известный радикальными взглядами и решениями коммунистический лидер. При нем, вся страна то выращивала кукурузу, даже в Вологодской области и в других северных областях, то нам обещали коммунизм через 20 лет, то есть полное процветание, равенство и братство. Я помню горой насыпанное кукурузное зерно на платформе товарной станции Грязовца, откуда его развозили по колхозам на посев. Зернышки были ровные, толстенькие, ярко желтые, так и просились в руки и на зубок, но такие твердые, что разгрызть их было невозможно. Весной кукурузу посадили все хозяйства области, она даже взошла и выросла за лето на тридцать — сорок сантиметров. Больше ее у нас не видели.

Отец был боевым офицером, прошедшим Финскую и Великую Отечественную войны. Он рассказывал нам, своим детям, как замерзал в окопах на линии Маннергейма, как, будучи пехотинцем, прошагал, проскакал и прополз на животе к мирной жизни через всю Белоруссию и Польшу. Он был одним из организаторов партизанского движенья в белорусских лесах, командовал партизанским отрядом и закончил войну в польском городе Лигнице комендантом города. В белорусских лесах жить приходилось и в землянках и на голой земле. Часто зимой спали на снегу, ложась на одну полу полушубка, а закрываясь другой. От холода спасались спиртом. Спирт был универсальным допингом, и в бою помогал быть бесстрашными и спасал от холода. Один недостаток у этого лекарства — к нему привыкают. Война страшна еще и тем, что с нее возвращаются люди, привыкшие к ежедневному приему алкоголя. Армия, вернувшаяся в 1946 году в Россию, домой, принесла с собой алкоголизм, как известно, передающийся по наследству.

В сорок пять лет, отмеченный всеми орденами и медалями, кроме звезды Героя Советского Союза, (что его очень огорчало), здоровый, полный сил мужчина, вдруг оказался не у дел. Переживания отец глушил старым дедовским способом. В дивизии ему на выбор предложили, либо ехать генералом в Египет, либо уйти в отставку. Отец предпочел отставку, уж очень был обижен. Он имел право поселиться с семьей в любом столичном городе Советского Союза, но предпочел остаться в родной Вологде.

Гражданскую работу дали «в бытовке». Отец стал директором обувной фабрики, на которой еще в большом количестве работали бывшие фронтовики, почти все инвалиды, покалеченные на войне. Фабрика, в основном, занималась ремонтом обуви, но было на ней и маленькое производство, где делали первые кожаные сапожки, вошедшие тогда в большую моду. Сапожки — предмет вожделения всех вологжанок, выглядели очень хорошо, почти как импортные, время от времени завозимые в центральный универмаг и идущие нарасхват. Вологодские сапожки были сшиты из лучшей кожи, на самом модном каблуке — шпильке, но имели один большой недостаток — при ходьбе скрипели, как армейские сапоги!

Первое время мы от отца почти ничего не слышали о его работе. Наверное, он был растерян и унижен оттого, что его, полковника, боевого офицера поставили командовать мелким производством, на котором невозможно было реализовать себя в полной мере. Однако, будучи человеком, очень общительным и добрым, он быстро завоевал любовь и уважение своих «сапожников», ставших называть его «Батя», как на фронте. Постепенно он привык к новому месту, у него появилась заместительница, молодая женщина с образованием обувщика, хороший работник и прекрасный человек. Кроме того, отца избрали председателем городского Совета ветеранов войны. Работа с ветеранами была общественной, но она захватила отца гораздо больше, чем работа на фабрике. Тут все было знакомо и привычно, со многими ветеранами до демобилизации он служил в одной дивизии, многих знал по Северному военному округу. Сначала ветеранская работа приносила ему удовлетворение и даже доставляла удовольствие, позже, с годами, что-то изменилось. Кто-то, заслуженно или незаслуженно получал большие льготы и пенсии, кто-то меньшие. Появился внутренний разлад, и это не могло радовать отца, который старался помогать ветеранам в получении квартир, улучшении жилищных условий и тому подобное. Встречи ветеранов, направленные на благое дело — сбор информации об их участии в прошедшей войне, составление некоего исторического материала о них, хранящегося теперь в областном краеведческом музее, на работу с молодежью, перерастали в выяснение отношений. В то время одни считали отца замечательным человеком и самым лучшим руководителем, у других он вызывал неодобрение и раздражение. Как правило, эти другие были либо обиженные ветераны, либо крупные городские руководители. Отца это не очень волновало, он говорил: «Я живу хорошо, у меня все есть, за себя я просить ни к кому не хожу». И не ходил, никогда.

С годами редели ряды ветеранов, физически уменьшалась общественная работа. Но отцу очень важно было, чтобы его знали, помнили и любили. Он ходил на все ветеранские встречи, бывал на всех праздничных демонстрациях, стоял на трибуне возле памятника Ленину и ходил рассказывать о войне и героизме советского народа всюду, куда его приглашали. А приглашали его в школы, в техникумы, в институты, в партийные организации, в газеты и тому подобное, и всюду встречали с распростертыми объятьями и накрытым столом.

Вскоре отец ушел на пенсию, все меньше его друзей собиралось по праздникам на площади Революции, и закончилось все ранним инсультом, диабетом и несколькими годами почти неподвижной жизни на диване поближе к кухне и туалету. Он стал никому, кроме нас, не нужен. Мы вдвоем с мамой на руках таскали отца с четвертого этажа к машине скорой помощи и возили его из одной больницы в другую. В последние два года ему сделали четыре операции, отрезая по частям правую ногу.

Мой отец умер в 1992 году в возрасте 78 лет. Природой в нем было заложено могучее здоровье, к примеру, его мать прожила 92 года, а бабка 115 лет. И он мог бы жить и жить.

Не хочу, вспоминая отца, останавливаться на грустной ноте. Потому, что он был большим оптимистом, весельчаком, компанейским «парнем», и была у него в жизни радость, которую никто и ничто не могло омрачить — любимая дача — «скворечник» из досок за деревней Баранково, да шесть соток болота. За многие годы титанического труда мама превратила их в ухоженный клочок земли, где на каждом сантиметре что-нибудь посажено. Там росли любимые папины цветы — флоксы, кусты смородины, малины и крыжовника, яблоньки, овощи и всякая зелень. Он говорил: «Весело и быстро на дачу побежал», и бегал туда все лето каждый день. У него там была свобода, солнце, воздух и генетическая память о покинутой родной деревне. Даже умирая в больничной палате, в бреду, он видел себя счастливым на даче и говорил мне: «Дай малины, вон на тарелке ягодки лежат»…

На прощании в Доме офицеров и на похоронах было много людей, говорили много хорошего, и я думаю, если бы он мог видеть свои похороны и слышать все сказанное, они бы ему понравились.

В день похорон я поняла, как сильно любила отца и как он мне нужен, пусть больной, ворчливый, подчас несправедливый, но чтобы был.

Из Грязовца в Вологду мы переехали не сразу, ждали, пока сдадут новый дом в самом центре города, на улице Батюшкова. В этом доме отец получил двухкомнатную квартиру, так называемую «хрущевку», с проходными комнатами на четвертом этаже под крышей. Еще у нас была трехметровая ванная комната, с титаном, нагреваемым с помощью дров, и пятиметровая кухня.

Здесь мы выросли, отсюда разъехались на учебу и на работу. Несмотря на то, что в квартире нас было шестеро вместе с бабушкой, мы все здесь как-то размещались и устраивались. Папа с мамой и Леной спали в «маленькой» двенадцатиметровой комнате. Бабушка, Саша и я — в «большой» двадцатиметровой комнате. (Забавно было однажды прочесть в дореволюционной вологодской газете — «семья рабочего Н., из трех человек ютилась в маленькой двадцатиметровой комнате»). Мы с бабушкой спали на диванах, а Саша на раскладушке. Я не случайно пишу, что мы спали в этих комнатах, жить там было негде. Мы и жили на улице, в школе, в библиотеке и у друзей. В нашей комнате стояла еще кое-какая мебель: два книжных шкафа, набитые книгами, стол, стулья и сервант. Несмотря на дефицит, книги были тогда в каждой семье, а не только в домах интеллигенции. У каждого из нас была как бы своя библиотека. У мамы шкаф с историческими книгами и энциклопедиями, у отца — военная библиотечка, в которой была пара книг, включающих статьи о нем самом и его боевых подвигах, чем он очень гордился. У детей был шкаф с художественной литературой, Советской, русской и иностранной, имевшей тоже исторический уклон. Советский Союз действительно был самой читающей страной в мире. Телевизоры еще только входили в обиход и были у немногих людей. Немногочисленные центральные газеты и журналы носили чисто пропагандистский характер, они прославляли коммунистическую партию, ее настоящие и псевдо достижения, а также служили средством морального подавления «инакомыслящих». Только сейчас я понимаю, какое это было мощное оружие, с его помощью ежедневно промывались мозги всем советским людям. Здесь использовались новейшие методы внушения и самые простые повторы, безотказно действующие на людей. Лично я в 15 лет не сомневалась в том, что коммунисты — это самые лучшие люди на земле, что наша страна — самая лучшая и самая богатая. Что мы живем лучше всех других народов. Что капиталистические страны «загнивают» и скоро коммунизм наступит на всей земле, и так далее. Эти идеи подкреплялись страхом, впитанным отцовским поколением. Его поколение прошло через систему ГУЛАГа, государственных исправительных лагерей, где держали, мучили и уничтожали умных, талантливых, несогласных с системой, не побоявшихся сказать об этом вслух, и даже потенциально опасных для власти людей, так называемых «врагов народа». Мое поколение уже почти ничего не боялось, скорее всего, потому что мы ничего об этом не знали. Все, что правительство и коммунистическая партия пытались скрыть, люди вычитывали в книгах, газетах и журналах «между строк». В шестидесятые годы в пику книжному дефициту и запретам на издание многих замечательных русских и Советских писателей, а также поэтов начала века, таких как Юрий Тынянов, Федор Соллогуб, Михаил Булгаков, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Борис Пастернак и многих, многих других, появился «самиздат». Перепечатанные на машинке или просто переписанные, запрещенные книги передавались из рук в руки, читались по ночам и свято сохранялись интеллигенцией. Запрещено было писать об истинном положении людей в стране, особенно колхозников, удерживаемых в деревне насильно — им просто не выдавали паспортов, когда они куда-нибудь ехали для решения своих житейских проблем. Покинуть деревню можно было только через армию, или уехав на стройки очередной «пятилетки» — пятилетнего плана развития страны, или на освоение целинных земель, освоение севера и тому подобное. В общем, добровольно отправиться на пустое неосвоенное место, туда, где не хватало рабочих рук, где жизнь была связана с риском и лишениями. Под особым запретом была лагерная тема.

Руководивший в это время страной Н. С. Хрущев был неоднозначной политической фигурой. Он инициировал и провел XX Съезд коммунистической партии, на котором открылись преступления Сталина против своего народа. Он также «прославился» знаменитой фразой, брошенной с трибуны ООН: «Я вам покажу Кузькину мать!», обращенной к американскому империализму. Был он известен и названной в его честь «хрущевской оттепелью» — внезапным разрешением печатать, ранее запрещенную литературу, говорить вслух, то, что потихоньку обсуждалось на кухнях. До этого до нас доходили только воспоминания бывших узников фашистских концлагерей. Но уже это у читающего и думающего человека вызывало желание провести некоторые параллели. И вдруг в 1959 году появляется книга А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», вышедшая в формате «Романа-газеты». А надо сказать, что «Роман-газета», будучи дешевым и распространенным изданием выходила огромными тиражами, то есть ее прочла вся страна. Многие незрелые умы быстро повзрослели и кое-что поняли. Во мне же всегда был силен дух противоречия, желание разобраться, что к чему и правду ли мне говорят. Например, молодежи постоянно и настоятельно рекомендовали читать газеты: «Пионерскую правду», «Комсомольскую правду» и просто «Правду» — идеологические издания, пропагандирующие коммунистические идеалы. Я газет не читала, разве что в детстве несколько номеров «Пионерской правды», потому что она была на самом деле детской. Газеты «Известия», «Правда», «Труд» для меня были скучными и во многом просто непонятными. Я с детства не люблю слушать радио (специально слушала только сказки и оперную музыку), и всегда удивлялась, как можно его слушать с шести утра до двенадцати ночи, не выключая ни на минуту. Я ни разу за все свое детство не ездила в пионерский лагерь, мне хватало школьного шума и гама зимой, а летом хотелось уехать с родителями к морю или в лес и побыть с ними и с самой собой. Мне хотелось свободы.

В следующем 1961 году мы купили первый в своей жизни телевизор, самый новый и самый большой — «Рубин», и смогли увидеть, как страна встречала в Москве на Красной площади первого в мире космонавта, Юрия Гагарина. Как-то сразу обозначились те немногие передачи, которые мы с удовольствием смотрели. Раз в неделю по субботам, шло первое советское шоу «Голубой огонек», по пятницам — веселый «Кабачок 13 стульев», своеобразное «окно в Европу», явно сатирического свойства, но официальные власти его терпели, поскольку действие происходило как бы в Польше, а не у нас. По понедельникам я с восторгом смотрела спектакли лучших московских и ленинградских театров. С тех пор театр для меня — это еще одна маленькая жизнь. Все остальное было сильно политизировано и нас, детей, не интересовало. Телевизор мы почти не смотрели, настоящая жизнь вокруг была куда интереснее.

Как ни странно, Вологда шестидесятых годов не поразила моего воображения, хотя была значительно больше Грязовца. Просто я уже могла сравнивать, побывав неоднократно в Москве и на юге. Да и жизнь моя ограничивалась тогда домом и школой, вхождением в новые отношения с новыми людьми, что само по себе сложно, тем более для подростка. Вологда тогда была почти вся деревянная. По ней бегало несколько автобусов и автомобилей. (Редкий автомобиль, особенно частный, считался роскошью). Чистая, умытая росами Вологда весной и летом дышала свежим прозрачным воздухом, смешанным с запахами цветущих деревьев и трав, а по ночам на рыбной речке Золотухе пели соловьи! Вологда с давних пор славится зелеными насаждениями, благодаря счастливой привычке вологжан сажать деревья и кусты. Она сохранилась до сих пор, и город наш пока не превратился в задымленную асфальтовую пустыню, несмотря на появление в последние годы огромного количества автомобилей.

Наш дом возвышался в самом центре города. Во все стороны от него расходились неширокие улицы со старыми потемневшими от времени небольшими деревянными домами. Окошки были традиционно украшены резными наличниками, покрашенными светлой краской, а палисады чаще всего представляли собой глухие высокие заборы, с надписью «Осторожно, злая собака!»

Эти дома принадлежали, в основном, к застройке начала и средины 19 века. С нашего балкона была видна почти вся центральная улица Мира, ведущая к вокзалу. Внизу под балконом росла трава и маленькие деревца. Чудесно было, устроившись на толстом одеяле представлять себе, что балкон — это моя отдельная комната, читать и посматривать вниз на происходящее вокруг.

Налево и направо убегала улица Клары Цеткин (сейчас ей возвращено исконное название — Благовещенская), по которой я буду ходить годами, сначала в школу, а потом в институт. Эту улицу я могу пройти с закрытыми глазами, потому что мои ноги знают здесь каждую ямку в асфальте. Каждый дом, старый и новый, выросший на моих глазах, мне знаком «от стен и до крыш».

Странно, что мои глаза и мое сознание скользили тогда по прекрасному старинному дому Константина Батюшкова, по дивным очертаниям вологодского Кремля и не задерживались на них, хотя располагались они буквально за углом нашего дома. Меня и брата больше интересовала река Вологда, где летом мы с друзьями из нашего двора ловили на удочку ершей и окуньков, купались и загорали на травке, а зимой катались на санках и на лыжах с крутых берегов. Мы свободно росли, отдаваясь течению времени и обстоятельств, потихоньку взрослели, накапливая опыт общения со сверстниками и взрослыми людьми. Это был период простой и легкой жизни. Учеба почти не доставляла мне хлопот, все предметы, кроме математики и физики, давались мне с легкостью. Стыдно признаться, но в старших классах я занималась только точными науками. До сих пор мне иногда снится страшный сон, что я стою у доски и безуспешно пытаюсь решить задачу по алгебре, думая при этом: «Как же так, ведь школу я давно закончила, и институт тоже, и даже аспирантуру, зачем же меня снова заставляют сдавать алгебру?!» Зато всем остальным предметам уделялось минут тридцать в день, а свободное время посвящалось книгам. Читала я запоем, даже на уроках, низко склоняясь над партой и передвигая книгу так, чтобы очередная строчка была видна в щелку между партой и ее крышкой. А ночью, когда мама прогоняла меня с книгой из кухни или из ванной спать, я читала под одеялом с фонариком. Мама принципиально считала чтение бездельем и, застав меня читающей, тут же давала какое-нибудь поручение, подмести пол или посуду помыть, поэтому у меня было одно потайное место, где можно было спокойно читать, правда, только летом — чердак! Чердак спасал и от моего неуемного брата, всегда стремившегося вовлечь меня в круг своих интересов. Однако чем взрослее мы становились, тем сильнее наши интересы расходились, хотя и общего оставалось довольно много, потому что мы всегда ходили в одну и ту же школу. Широкая Сашкина душа охватывала весь наш двор и всю центральную часть города, а также реку с ее берегами, Дом пионеров, школу, музыкальную школу, стадионы и так далее. За нашим домом располагались тогда деревянные сараи — склады шкур и костей с мясокомбината, летом, время от времени, напоминающие о себе тяжелым смрадом. Хорошо, что ветер в нашу сторону дул не часто. Множество закоулков, переходов и скрытых от посторонних глаз мест не могли не привлекать окрестных мальчишек, вечно занятых какими-то своими делами — разговорами, выяснением отношений, и не всегда безобидными играми, например в кости и в карты на деньги, или первыми пробами папирос и вина. В начале семидесятых на месте этих сараев вырос нынешний крытый рынок, тогда он казался, чуть ли не столичной постройкой.

До его появления старый рынок располагался между улицей Маяковского и Проспектом Победы там, где сейчас находится дорога в сторону улицы Чернышевского. По правую сторону от нее были магазин «Овощи — фрукты» и уцененный магазин. Посреди небольшой площади стояла обезглавленная церковь, которую превратили в крытое рыночное помещение. Оно было небольшим, и там продавали молочные продукты и мясо. Разруб мяса был сортовой с обязательными плакатами за спиной продавцов одетых в белые фартуки и белые нарукавники. На плакатах были нарисованы разрубленные пополам и в профиль коровьи и свиные туши, и на них цифрами обозначались разные части с названиями, например — «филе», «грудинка», «окорок» или «брюшина» и так далее. Но самое главное каждая часть имела определенную цену, которую продавцы не вправе были менять и люди точно знали, что сколько стоит. Разброс цен был достаточно велик, так что люди любого достатка могли купить себе мяса. Все остальное продавалось на улице на длинных столах, установленных вдоль этого здания, с навесами и без них. Торговали там исключительно местные крестьяне, да старушки с городских окраин, собственноручно выращенными овощами. Здесь были представлены картошка, капуста, огурцы и всякая мелочь, типа морковки, свеклы, лука, чеснока и зелени.

Молоко на рынке было цельное, неснятое (значит, с него не были сняты перед продажей сливки) и по этой причине необыкновенно густое, жирное и желтоватое на вид. Молочницы наливали его в вашу трехлитровую банку похожим на высокий стакан старым алюминиевым литровым ковшиком на длинной изогнутой ручке. Они доставали молоко прямо из бидонов (круглых высоких канистр) с потертыми и неровными от постоянной перевозки боками, тоже сделанных из алюминия. Молоко часто было еще теплое, и бидоны отпотевали чистыми капельками воды сверху донизу. Продавали и готовые молочные продукты домашнего изготовления и качества. Был там удивительно вкусный сладковатый, чуть розовый творог из томленого в русской печи молока. В густой без примесей сметане ложка стояла, и этим определялось ее качество. Сметану привозили в таких же бидонах, что и молоко. (Позже, в семидесятых годах, когда молочные продукты и мясо стали дефицитом, в сметану в магазинах стали подмешивать кефир и крахмал, чтобы ее было больше, а товарный вид оставался прежним). На рынке можно было купить топленое молоко и чудесный северный мед, густой и ароматный. Летом из Ярославля привозили бочковые свежепросольные огурцы, пахнувшие укропом и рассолом так, что челюсти сводило от желания тут же захрустеть огурчиком. А зимой также из бочек продавали соленые огурцы и квашеную капусту. Соленые грибы продавали в магазине «Овощи-фрукты». Да какие грибы! Это были белые грузди из северных и восточных районов области, волнушки и рыжики. Они стояли на прилавке, выложенные в три разные тарелки, и от них исходил ни с чем не сравнимый, лесной аромат. Многими продуктами, включая капусту, грибы и огурцы торговали потребительские кооперации, набравшие в шестидесятых годах силу. Вообще в Вологде еда была до средины семидесятых годов. Я так хорошо это помню, потому что в 1975 году ко мне приезжала подруга из Ленинграда, где мы с ней учились в аспирантуре. Подруга была родом из Нижнего Тагила и поражалась тому, что в магазинах и на рынке все есть, а молоко не голубого цвета и оставляет жирный след на бутылке. В Тагиле уже давно все было иначе. Кроме рынка, в центре Вологды на улице Мира было два известных продовольственных магазина: «Мясо» и «Свежая рыба». В первом всегда было свежее мясо сортового разруба и замечательная колбаса, сделанная из мяса, про сою тогда ничего не было известно. Самые вкусные сорта колбасы были: копченая по четыре рубля за килограмм, полукопченая за рубль семьдесят пять копеек и конская колбаса, кажется, по рублю пятьдесят копеек. В «Свежей рыбе» стоял большой аквариум, и в нем плавала озерная рыба. На углу улицы Мира и проспекта Победы был большой магазин под названием ГОРТ, сначала молочный, а потом кондитерский, с уложенными горками шоколадными конфетами в ярких обертках, из Москвы и Ленинграда, из Минска и Воронежа от известных фабрик и наилучшего качества. Тем не менее, популярными и доступными конфетами были не шоколадные конфеты, а памятные мне и любимые: «Школьные» и «Кавказские», замечательные тянучки «Коровка», ирис «Золотой ключик». Особой отрадой были карамельки — «Раковые шейки», «Клубника со сливками», «Лимонные», «Монпансье» в круглых расписных жестяных коробочках и так далее. Самым дешевым, но очень вкусным лакомством был розовый, зеленый и желтый фруктовый сахар. Его варили на местной кондитерской фабрике с использованием натуральных фруктовых сиропов.

Еще один молочный магазин был в конце улицы Мира и назывался Ленинградский, сейчас там, впрочем, как и в бывшем ГОРТе, торгуют дешевыми и не очень дешевыми тряпками и обувью. В Ленинградском магазине мы покупали молоко, сметану, сыр и чудесные глазированные шоколадом сырки. В Вологде тогда было много замечательных лакомств — сливочное мороженое и мороженое крем-брюле в брикетах и вафельных стаканчиках, эскимо на палочке, фруктовый лед на палочке. На каждом углу в «Пирожковых» продавались вкуснейшие, горячие пироги. Там были большие закрытые пироги с мясом, наши северные рыбники (в них запекалась рыба целиком, а при еде они «открывались», снималась верхняя корка целиком, затем съедали рыбу и заедали корочкой), и кулебяки с капустой. Мелкие пирожки выпекались с мясом, творогом, капустой и яблоками, с брусникой и джемом, с повидлом, сметанники «наливушки» — лепешки с яйцом и сметаной, а также рогульки и калитки с картошкой, сочни с творогом и так далее, в зависимости от фантазии поваров и продавцов. Там же, да еще в специальной блинной, пекли блины из тонкого дрожжевого теста с разными начинками и припеками.

Новый рынок открылся, когда продукты начали исчезать. Некоторое время там продавались только местные овощи, а потом появились первые кавказцы и жители южных республик со своими фруктами и овощами. В магазинах остались молочные продукты. Масло, дешевое «государственное» мясо и колбаса исчезли на годы совсем. Взамен во всех магазинах стали продавать тощих, голубоватых и голенастых цыплят с головами и ногами. Народ тут же окрестил их «синими птицами счастья». Но это было уже гораздо позже.

Брат Шура и я (после выхода фильма «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» все Саши стали Шуриками), дружили со всеми своими сверстниками во дворе. До сих пор с теплотой вспоминаю Мишу Миксера, сына вологодского балетмейстера из Дворца культуры железнодорожников, Сашу Низовцева, сына соседки, всю жизнь дружившей с нашими родителями и с нами. Ее Саша был умницей и, в наших глазах, красавцем, в него были влюблены все девчонки в школе и во дворе, и он это прекрасно знал и со всеми снисходительно и ласково дружил, потому что ему было не до девчонок. Он увлеченно занимался планерным спортом и готовился поступать в столичный ВУЗ. Я очень любила наших соседок по лестничной клетке, близнецов Верочку и Таню Рыжовых. Все они и сейчас живут в моем сердце.

Впервые, в начале «хрущевской оттепели», я стала узнавать об окружающих меня взрослых людях удивительные вещи, о которых раньше все молчали. В нашем доме, в городе и в области жили тогда интереснейшие и очень талантливые люди, отлученные от столичных городов, и вынужденные искать себе пристанище и занятия в глухой провинции. Во многом, благодаря этим людям и их ученикам, Вологда сохранилась и стала впоследствии такой, какая она есть теперь — оплотом культурной и духовной жизни Северо-запада России. Так, Максу Александровичу Миксеру, талантливому хореографу и балетмейстеру, было разрешено проживать только в Вологде, из-за того что до этого он жил и работал в США. Отец Тани и Веры во время Великой Отечественной войны раненый попал в плен к немцам и до конца войны был в одном из самых страшных концентрационных лагерей. Он чудом выжил, вернулся домой, но всю жизнь боялся об этом говорить. Это был достойнейший человек, преподававший в строительном техникуме, где его помнят до сих пор. Вместе с ним в лагере сидел мой будущий преподаватель английского языка в Вологодском педагогическом институте, мой «крестный отец» в науке, профессор Владимир Александрович Хомяков, также вынужденный жить и преподавать в Вологде. Всю жизнь этим людям прямо и косвенно давали понять, что они порченые и должны знать свое место. А мне и моему поколению повезло. Например, благодаря таким преподавателям, как В. А. Хомяков, В. М. Сидякова и сестры Мительман, а также их ученикам, уже работавшим вместе с ними (Р. А. Киселевой, А. Н. Разумовскому), на нашем факультете иностранных языков давали образование не хуже столичного.

Остаток шестого класса и весь седьмой класс я училась в десятой городской школе. Запомнилось это время только двумя замечательными событиями. В этой школе я встретила одну из лучших своих подруг — Таню Чернышову, умницу и отличницу. Но главное Танино достоинство было умение беззаветно и преданно любить друзей. Почти два года мы редко расставались, у нас были общие интересы, друзья. Мы даже влюблялись в одного и того же мальчика. Но так как надежды на ответную любовь не было ни у одной из нас, мы не соперничали, а предавались обсуждению его прекрасных качеств и подкарауливали его, где только могли. Впервые у меня не было секретов от моей подруги, я могла рассказать ей даже то, что уже скрывала от мамы. Наши чувства и отношения были обоюдными. Еще Таня была очень добрым, абсолютно искренним, честным и деятельным человеком. Все это сочеталось в ней с умом и трудолюбием. Не удивительно, что она была вознаграждена за все свои чудесные качества. Она вышла замуж рано и по большой любви, вырастила прекрасных, как она сама, детей. Почти всю жизнь успешно проработала на одном месте, в окружении друзей и любимых ею людей. Я так подробно рассказываю о Тане, потому, что и тогда и теперь такие люди бывают крайне редко. Для меня было большой удачей встретить ее в школьные годы, когда мы все сильно подвержены влиянию окружающих. Многое происходит в нашей жизни, так или иначе, в зависимости от того, кто повстречался нам в разные периоды нашей жизни, кого выбрали мы себе в друзья, кого полюбили. Все последующие годы, несмотря на то, что пути наши разошлись, мы хранили и храним тепло нашей дружбы, и вспоминаем ушедшее с благодарностью.

Вторым было случайное, но невероятно важное событие, сильно повлиявшее на мою последующую жизнь, на воспитание чувств и становление характера, понимание того, что вокруг меня существует огромный мир, далеко выходящий за пределы родной страны, и что этот мир живет совсем по-другому. Именно «вокруг меня»! Как все дети и подростки я ощущала себя центром вселенной. К сожалению, с возрастом это чудесное ощущение постепенно уходит.

Апрель — май 2007 года. Пошла, покатилась шестьдесят первая моя весна. Боже, как хорошо вокруг! Еще прохладно, но солнце светит ласково, трава и деревья с каждым днем все зеленее и ярче, природа проснулась и как будто вдохнула в меня новые силы. Отступили зимние болезни, душа летит вслед за играющими и поющими птицами, качается где-то на верхушках высоких тополей, заглядывает солнышку в лицо через полупрозрачные от юности зеленые листья молодых кленов. Я люблю весь мир, родную Вологду, своих близких, своих друзей и коллег! Я люблю своих врагов, дай им Бог здоровья и всяческих благ, кто бы я была без них?! Любовь… Я не живу без любви, только она стала другой. В молодости ты — центр Вселенной, и любовь живет в тебе, разгоняя кровь, как в ядерном реакторе и ширя сердце-ядро до взрывоопасного состояния. Сейчас я ощущаю себя самой малой частицей бытия, живущей во всем, что есть вокруг меня, и моя любовь живет вместе со мной в каждом листке, травинке, человеке, доме, земле, ветре, небе и во всей Вселенной. Как изменилось отношение ко многим вещам! Вот, плачущий чужой ребенок. В молодости он бы вызвал во мне раздражение, в зрелом возрасте — желание защитить. Недавно, я поймала себя на мысли о том, как прекрасен плач младенца, он живет, он протестует, он требует. Теперь Он центр Вселенной!

В конце шестого класса я познакомилась по переписке со словацкой девочкой Милой. Тогда по стране прокатилась, (можно только догадываться, кем поднятая), волна переписки с детьми из стран так называемого «социалистического лагеря». В него входили Восточная Германия, Чехословакия, Польша, Болгария, Румыния, Югославия и Китай.

Как все изменилось с тех пор! Уже нет социалистического лагеря, и помнят о нем разве что старики и люди моего поколения. Снова стала объединенной Германия, Чехословакия распалась на два государства — Чехию и Словакию; Югославию насильственно разделили, сделав из нее несколько государств. Я специально не пишу, кто это сделал и зачем, (хотя ко всяческому насилию отношусь крайне отрицательно). Наверное, это не так уж важно, важен сам факт произошедшего и его результат, настоящий и отдаленный. Мне кажется, что люди вообще слишком много значения придают себе и своим действиям. На самом деле, очень многие процессы происходят независимо от нас, как бы в результате «накопления критической массы» в разных сферах жизни, например, сосредоточения большого количества людей в одном месте, резкого расслоения общества, или столкновения различных культур и религий. Имеет значение не физическое и даже не политическое, а духовное разобщение и противоречия между людьми и странами, которые веками были неразрешимыми, а сейчас еще больше обостряются, потому, что мы живем в переходное время, то есть при большой неопределенности и непредсказуемости происходящего. Большие события последнего десятилетия в маленькой, с нашей точки зрения, Европе затронули нас как бы по касательной линии. Но если вдуматься, то не только в Европе, но и глобально они изменили все. И кто знает, в какую сторону. Как в рассказе Рэя Брэдбери о путешественниках в прошлое, где один неосмотрительный шаг в сторону от туристической тропы, проложенной предпринимателями посреди эпохи динозавров, приведший, казалось бы, к гибели только одной бабочки, необратимо изменил будущее всего человечества. Занятые своими очень важными проблемами, мы почти не заметили, как изменился мир, а он изменился и продолжает меняться все быстрее и быстрее…

Переписываться тогда было очень модно, и многие дети завели себе друзей по переписке за границей. Однажды в школе, мне просто дали письмо Милы на одном из классных собраний, и сказали: «Если хочешь, напиши»… Я написала коротенькое письмо, потому что не умела, не любила писать, чего нельзя было сказать о Миле. Наша переписка и дружба состоялись только благодаря ее таланту и огромному желанию писать. На мои первые короткие письма Мила убористым почерком писала длинные на три, четыре, а то и пять листов, ответы. Постепенно, стыдясь свого неумения и сдержанности, я стала отвечать все более подробно, хотя было удивительно, что чужого человека могут интересовать мельчайшие подробности моей жизни. Сама Мила могла по часам описать свой день, неделю, все встречи и разговоры с подругами и друзьями, подробно рассказать об учебе в школе и так далее. Читать ее письма было очень интересно. Меня трогало ее милое легкое коверкание моего родного языка. (Надо сказать, что русский она знала прекрасно). Оказалось, что словацкий язык очень схож с русским. Будучи одним из славянских языков, он сохранил множество общих с русским языком старинных корней и слов, давно утраченных нами, или принявших прямо противоположное значение. Меня очень забавляло, что «духи», например, по-словацки называются «вонявка». «Пахнэ» — значит воняет, а «воня» значит хорошо пахнет! Как не вспомнить, что ничего на свете не делается просто так и не проходит даром! Когда-то в Геническе я случайно прочитала «Приключения Незнайки и его друзей» на украинском языке. Мама разъяснила мне значение незнакомых слов. Это было чудо — читать на другом языке книжку и понимать, что в ней написано. Наверное, тогда впервые меня очаровала магия игры слов и восторг проникновения в их значение, в таинственные глубины познания. Украинский язык — тоже славянский и тоже очень схож с русским. На словацком языке замкнулась одна из цепочек случайностей, которая впоследствии приведет меня на факультет иностранных языков, изучать английский язык и делать для себя открытия — в истории и литературе англоязычных стран. Сейчас это звучит несколько странно — открывать мир через язык, но тогда мы жили в полной изоляции от всего остального мира, да и о себе знали только то, что нам разрешали знать. Поэтому через Милу я как бы заглядывала в ухоженную, воспитанную Европу, а она через меня заглядывала в невероятную, громадную, непонятную Россию. В письмах мы узнавали друг о друге и о своих странах то, о чем не писали в газетах, не говорили по радио и не передавали по телевидению. В смысле информированности я быстро опередила своих сверстников, стала читать и узнавать о Чехословакии и Европе как можно больше, чтобы быть ближе к своей новой подруге, соответствовать, как мне казалось, ее уровню развития, о котором я знала только из книг великих европейских писателей. Какая я была глупая и романтичная! Лишь, съездив, в гости к Миле, узнав множество людей других национальностей, пообщавшись с ними и увидев, какие маленькие бывают целые государства, какие, в большинстве своем, обычные люди там живут, я впервые ощутила за спиной всю мощь и громаду своей великой страны. Сейчас, в после перестроечные времена, после распада Советского Союза, после того, как нас перестали бояться, а заодно уважать, когда только ленивые не оскорбляют наше национальное достоинство, некоторые русские люди с пренебрежением отзываются о своей стране, о России. Они, как будто стыдятся нашей общей бедности и внутреннего разлада, отражающегося в каком-то запредельном напряжении сил и чувств людей. Или, что еще хуже, ведут себя за границей нарочито развязно, шумно, по-купечески транжиря, не слишком праведно заработанные деньги. Некоторые люди не выдерживают этого напряжения и трудностей и уезжают за границу жить, (где, кстати, большую часть из них никто не ждет). В связи с этим вспоминается, что однажды, во время разрухи в гражданскую войну 1918–1919 г.г. знаменитый русский художник и поэт Максимилиан Волошин сказал — «когда мать больна, сыновья ее не бросают».

Мы переписывались более пяти лет, прежде чем встретились в 1965 году. Мила по приглашению приехала к нам в гости на поезде. Чтобы она не заблудилась в Москве, мы с мамой поехали ее встречать. Заодно мы решили показать Миле нашу столицу. Громадный многомиллионный город ошеломил ее размахом широких улиц и проспектов, просторными площадями, фонтанами, и бесконечным людским потоком. Это и неудивительно, потому что Попрад, городок, в котором она жила, насчитывал не более десяти тысяч жителей и был по положению примерно таким же, как наша районная Тотьма, или Кириллов. В Чехословакии он считался приличным городом средней величины. Впервые сталкиваясь с нашими величинами и расстояниями люди из тесных европейских государств, приходят в состояние шока. Как веселились мои словацкие друзья, когда на их вопросы велика ли Вологда и далеко ли она от Москвы, я отвечала им, что Вологда — это небольшой город, в котором всего триста тысяч жителей, и расположен он недалеко от Москвы, в каких-то пятистах километрах. Эти мои слова они передавали друг другу, как анекдот. Трехсоттысячный город в Европе — это огромный город, а пятьсот километров, это часто длина или ширина целого государства.

Я вернусь к Миле позже, а сейчас расскажу еще об одном важном отрезке времени в своей жизни — переходе в другую школу и учебе в старших классах. Мы с братом перешли в восьмую одиннадцатилетнюю школу. Наряду с первой школой, которая уже тогда была «английской», наша считалась одной из самых престижных. Мы сразу поняли почему. В отличие от десятой, демократичной школы, в которой учились хулиганы со всей округи, здесь учились дети «начальства», видной интеллигенции и партийных руководителей. Вся эта компания была слегка разбавлена детьми учителей, врачей и простыми детьми, проживающими по близости. Школа была большая, ухоженная, с красивым цветником перед входом и новым спортивным залом. Но самое главное и самое драгоценное в этой школе были ее учителя. Таких знающих, строгих и требовательных учителей у меня еще не было. Математику, мой самый нелюбимый предмет, преподавала Зинаида Ивановна Румянцева. Все ученики ее панически боялись и уважали. Зинаида Ивановна была невысокой, некрасивой женщиной, но большие, чуть навыкате серые глаза ее светились умом и весельем, а когда нерадивый ученик заикался у доски, эти глаза метали молнии такой силы, что мозги от ужаса атрофировались. Я учила математику исправно и старательно. В этом благородном деле мне помогали мои новые подруги, особенно первая среди них, Рита. До сих пор я ничего не понимаю в алгебре, но как ни странно, со временем поняла и полюбила геометрию. Наверное, потому что для ее понимания необходимо воображение, а с воображением у меня всегда было все в порядке. Все мои новые подружки были, на мой взгляд, самыми умными и красивыми. Моя любимая Рита казалась мне верхом ума и красоты, она училась на пятерки, понимала математику, физику и химию, а еще у нее были зеленые раскосые глаза, чудесные густые светлые волосы и при небольшом росте точеная фигурка. В кинотеатре им. Горького (сейчас на его месте стоит поклонный крест) только что прошел французский фильм «Шербурские зонтики», с прелестной Катрин Денев в главной роли. Чем-то Рита напоминала ее, особенно, когда делала прическу а ля Катрин Денев. Сама Рита считала себя некрасивой, потому что все ее тонкое личико было покрыто бледными пятнышками-веснушками, а когда она краснела, они становились ярче и виднее. Мы с Ритой дружили еще с несколькими девочками из своего класса — с Тамарой, Валей, Лидой и пришедшей к нам в десятом классе Светланой. Какие они все были разные и замечательные. Нам было по шестнадцать лет. В этом возрасте девочки моего поколения мечтали о большой любви на всю жизнь, о том, чтобы, как в кино, всем классом поехать куда-нибудь на стройку, например, на БАМ, и стать знаменитыми. Так нас воспитывали в школе и дома. Мы были ужасно романтичными, очень чистыми в помыслах и тем более в действиях. Особенно мы с Ритой, потому что мы были самыми худенькими и маленькими, плоть пока нас не обременяла. Нам хотелось дружить с мальчиками, нравиться им, встречаться с ними и вместе гулять, что мы с переменным успехом и делали. Поцелуи и что-то еще представлялось мне в неясных мечтах, влекло и пугало одновременно. Мы зачитывались романами о любви и стихами. А я пыталась сама сочинять стихи.

Как многие юные начитанные создания, я начала составлять ритмические строчки и рифмовать их в 16 лет, а затем с некоторой периодичностью при перемене времени и мест, в трудные минуты жизни и просто по случаю.

Стихотворная форма многих привлекает кажущейся внешней простотой и лаконичностью. Думаешь, как здорово, столько мыслей и чувств можно уместить в малое пространство стиха! Отсутствие знаний о стихосложении подкрепляет уверенность в том, что это очень просто — нужно только к своим чувствам и мыслям подобрать рифмы — и все, стихотворение готово. Кто в России не писал стихов?!

Но, что же на самом деле влечет нас к поэзии так сильно и, что заставляет массу бесталанных людей писать стихи, эти тончайше организованные художественные формы, наполненные сжатым до предела смыслом и чувством? Что заставляет людей раз за разом возвращаться к поэзии, к этой высшей форме существования языка, или, как писал в девятнадцатом веке Эрнст Теодор Амадей Гофман, к этой «внутренней музыке», в которой «открывается священная гармония всего сущего, как глубочайшая из тайн природы»? Не претендуя на первенство своих доводов, думаю, что сочинение стихов это своеобразная компенсация при духовной и\или физической дисгармонии, это средство упорядочивания внутреннего состояния человека извне. Будучи сверхупорядоченной структурой, она своими ритмами на всех речевых уровнях воздействует, по всей вероятности, на психофизиологические ритмы человека, придавая им некую стройность и гармонию.

Давно замечено, что даже чтение стихов необыкновенно сильно воздействует на человека. Ярчайшим и крайне выраженным свидетельством тому является рассказ вологодского писателя, поэта и российского мученика XX века Варлама Шаламова, «Выходной день». Пережив двадцать лет сталинских лагерей и ссылок, дойдя до последней черты отчаяния от голода, пыток унижения и холода, он писал, что «последним спасительным» для него «были стихи — чужие любимые стихи, которые удивительным образом помнились там, где все остальное было давно забыто, выброшено, изгнано из памяти». Чтение стихов спасало его от смерти! В этом же рассказе говорится о спасительном воздействии молитвы. А ведь молитва — это тоже ритмически организованная структура, недаром она читается на распев, соединяя мелодические и прозаические ритмы.

Не менее сильным воздействием на нас обладают также музыка и живопись — виды искусств, обладающие выраженной ритмической структурой. Тут можно ответить себе на вопрос, почему один поэт, художник или композитор нам нравится, а другой нет. Почему молодым нравится более ритмичная и менее нагруженная мыслью музыка, а зрелым людям музыка более мелодичная и глубокая по смыслу? Ответ, по-видимому, заключается в том, в какой степени внутренние ритмы организма человека совпадает с внешними ритмами художественного произведения.

Насколько же сильнее воздействие стихотворной формы на человека, когда он сам пишет стихи. В 1834 году Е. А. Баратынский, один из первых лириков «золотого века» русской поэзии, написал гениальные строки:

«Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть
Тяжелое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,
Разрешена от всех своих скорбей,
И чистоту поэзия святая
И мир отдаст причастнице своей».

Если вспомнить, когда я писала свои стихи, то получается, что это было в переходном возрасте, в минуты одиночества и непонимания со стороны других, когда в душе были разлад и тоска. А написание стихотворения — это настрой на лирический лад, улавливание мысли и образа, подбор слов для их выражения, обработка текста в соответствии с правилами стихосложения. Все это привносит в душу покой и удовлетворение. И все же это еще не стихи. Стихи — это, наверное, как у А. С. Пушкина или А. А. Ахматовой, которые говорили, что они не пишут стихов, а лишь записывают их, как будто с чьего-то голоса, звучащего извне.

Близкое знакомство с настоящей поэзией в последующие годы остановило мои графоманские потуги на долгие годы, пока снова не пришла внутренняя потребность преодолевать себя, новую жизнь, подступающие недуги и слабость, препятствия, встающие на пути пожилого человека в двадцать первом веке, обесценившем эту жизнь как никогда прежде.

Но вернемся в восьмую городскую школу, к моим милым подругам и учебе. Кстати, я уделяю так много внимания девочкам, потому, что училась в девичьем классе. В нашей школе проводился очередной педагогический эксперимент. Старшеклассников разделили на женские и мужские классы, введя профессиональное обучение. Два класса девочек обучали библиотечному делу и педагогике, а два класса мальчиков обучали слесарному и столярному делу. Довольно странный выбор профессий, если учесть элитарность нашей школы. Видели бы вы этих слесарей и токарей — наших шикарных мальчиков из класса «А», одетых по последней моде и увлекавшихся чтением Э. Хемингуэя, И. Эренбурга в неблагонадежных толстых журналах «Новый мир» и «Иностранная литература», а также западной музыкой и живописью! Наш класс «Б» обучали библиотечному делу. Обучали, однако, настолько хорошо, что многие девочки, даже после окончания педагогического института пошли работать в библиотеки города и до сих пор там работают.

Мои самые близкие подруги, будучи вполне сложившимися, красивыми и сексапильными девочками, были окружены воздыхателями, сопровождавшими их после уроков домой. По вечерам они уже ходили на танцы и гуляли. Когда мальчик и девочка начинали встречаться и проявлять друг к другу недетский интерес, это называлось «гулять». Например, говорили: «Ира гуляет с Вовой». Мы с Ритой ни с кем еще не гуляли.

Мои подруги по-разному понимали дружбу. Тамара, например, понимала ее как нерасторжимый союз, такой же тесный как семейные узы, со всеми сопутствующими положительными и отрицательными эмоциями. Если мы с Ритой, будучи близкими подругами, жили каждая своей жизнью и нам были чужды зависть и ревность, то Тамара погружалась в эти чувства с головой. Оттого время от времени нашу дружную компанию сотрясали почти шекспировские страсти — бурные объяснения, сцены ревности и слезы. Потом все затихало, Тамара уходила в какое-нибудь очередное увлечение, и грозы громыхали где-то вдали. Потом мы выслушивали очередную историю любви и ее крушения, и все повторялось с начала. Наверное, это был такой способ жить и ждать настоящей, взрослой жизни, готовясь к ней и проигрывая ее возможные ситуации и варианты. Да и все мы, кто сознательно, кто бессознательно, готовились к будущему, к дальнейшей учебе, духовному развитию и отношениям с другими людьми. Это как в детстве, в песочнице — там дети, делая пирожки из песка, и играя в «дочки-матери», осваивают будущие жизненные умения и навыки, способы общения, в них уже закладывается заметная программа на будущее. Кто-то станет доктором, кто-то будет строить дома, выращивать растения, учить других, работать на заводе и так далее. Дети подрастают и в школе еще четче определяются их предпочтения и способности. К играм добавляется учеба, по результатам которой видна склонность каждого к каким-либо направлениям деятельности, здесь же определяются характеры и происходит их становление. Я хочу этим сказать, что каждый новый период жизни, даже не совпадающий с переходом из одной возрастной категории в другую, а соответствующий какому-либо большому событию, либо событию, воспринятому нами как переломный момент, независимо от нас предваряется «программированием» и «репетицией» того, что будет потом. Может быть, права была Тамара, проигрывая реальные сценарии с живыми людьми, хотя от этого страдали многие, включая ее саму. Может быть, неправа была я, живя в виртуальной реальности книг и выстраивая свой характер и отношение к реальной жизни с помощью чужих, пусть и гениальных мыслей и чувств. Она готовилась выйти замуж и строить семью, для нее это было важнее всего. Я готовилась стать учительницей, артисткой или ученым, врачом, кем угодно, но посвятить свою жизнь служению людям. Как, когда, где и каким образом, для меня было неважно. Я знала только, что передо мной огромная, неизведанная жизнь, полная интересных событий и людей, которые ждут встречи со мной.

В шестидесятые годы вера в человека, в дружбу культивировалась, окружалась ореолом романтики, поэтому друзья были у нас на первом месте. Каждый человек имел друзей, если он был одинок, это означало, что с ним что-то не в порядке. В школе мы с девчонками считали дружбу очень важной и, несмотря на то, что мы были очень разными внешне и неодинаково развиты, с совершенно разными характерами и склонностями, нас объединяли взаимная симпатия, общие интересы, сама школьная жизнь, а также отсутствие некоторых особенностей, присущих другим. Ни в одной из нас не было ни капли злонамеренности, гордыни, зависти друг к другу, желания верховодить. Мы радостно встречались каждое утро, помогали друг другу делать уроки, поддерживали друг друга в трудные минуты и защищали от внешних нападок со стороны одноклассниц, детей из других классов и даже учителей. Мы по детски копировали друг друга в том, что нам особенно нравилось. Рита, Валя и Света отлично учились, за ними стали тянуться и мы с Тамарой и Лидой. Рита в девятом классе научилась по журналу «Работница» вязать и первым делом связала себе из белых ниток «Ирис» воротничок и манжеты к форменному платью. Тут же все остальные стали учиться вязать и украшать вязаными деталями свою одежду. Валя однажды туго стянула пояском фартука свою тонкую талию, и мы обнаружили, что это красиво и привлекает мальчиков. Как по команде, все перешили пуговки на поясках своих фартуков, то же было с прическами, платьями и обувью. В нашей школе сквозь пальцы смотрели на то, из чего были сшиты наши форменные платья. Поэтому у Риты форма отличалась красивым покроем и хорошей тканью, она была явно сшита в ателье. У Вали вообще было бордовое шерстяное платье, сверху прикрытое узеньким черным фартучком, подчеркивающим достоинства ее фигуры. А мне мама сшила форму из коричневого вельвета, приталенную, с модной широкой юбкой в бантовую складку. Конечно, внутри нашей маленькой группы существовали подгруппы. О Рите я уже писала, она была мне ближе всех. Мы с ней практически не расставались четыре последних года учебы. Мы сидели за одной партой, после уроков шли вместе домой, одни или с остальными девочками, по дороге прогуливаясь, обсуждая события школьного дня, делясь впечатлениями о прочитанных книгах, мечтая о будущем. Мы даже покупали иногда одинаковые вещи. Например, Рите и мне в десятом классе купили одинаковые красные прорезиненные плащи в черный мелкий горошек, и в них мы ходили с ней гулять на площадь Революции к фонтану. В то время вошли в моду маленькие круглые шляпки, к счастью, они у нас были разные. Моя круглая шляпка с острым верхом напоминала головной убор китайского болванчика, но мне она очень нравилась. Наверное, со стороны мы выглядели довольно забавно. Мальчишки в школе дразнили нас «пожарными машинами», но какое это имело значение, когда мы чувствовали себя модными и прекрасными. Я была вхожа в Ритин дом, ее родители относились ко мне, как к своей. В одиннадцатом классе они даже уехали весной на дачу, чтобы мы жили в их доме и готовились вместе к экзаменам. И мы готовились, до одури читая учебники и справочную литературу, забыв про сон и про еду, хотя и мои и Ритины родители о нашем пропитании постоянно заботились: холодильник был полон, а моя младшая сестра Лена, носила нам в кастрюльке супы и каши.

Валя жила у своей бабушки по отцовской линии в доме на привокзальной площади, в то время как ее родители жили и работали недалеко от Вологды в поселке Молочное. Я встречалась с ней главным образом в школе. Валя выделялась из всех девочек нашего класса какой-то особенной, нездешней красотой. Удивляться тут было нечему, Валин отец в 1945 году привез ее маму из Венгрии после войны. Статью Валя пошла в него, высокого, стройного вологжанина. Мать подарила ей точеное лицо, большие томные карие глаза, черные волосы, прозрачно-фарфоровую кожу и тонкую талию. Валя очень любила своих родителей и гордилась ими, даже не знаю кем больше, отцом или мамой. Уже в девятом классе Валя была вполне взрослой девушкой, окруженной поклонниками, на которых смотрела, чуть прищурив глаза и кокетливо улыбаясь. Стоило ей повести плечом и все самые популярные мальчишки из «А» класса готовы были ради нее на любые подвиги. Но в нашей школе мы не видели ей ровни, особенно после Валиных рассказов о далеком Будапеште, куда она съездила на каникулах к маминым родственникам. Некоторое время она немного щеголяла венгерскими словами и выражениями, которые запомнила со слов своих кузенов, у нее появилась особая походка и несколько жеманная манера говорить. Это ее путешествие за границу в экзотическую Венгрию придавало ей в наших глазах загадочность и недоступность. Однако в нашей компании она всегда была такой же беззаботной и веселой, как все мы. Когда мы болтали и смеялись над чем-нибудь, с нее мгновенно слетал заграничный флер. А на уроках она была сама серьезность и внимание. Валя училась отлично. Странно, что у нее не очень ладились отношения с бабушкой, которая подозревала Валю во всевозможных грехах. Возмущенные такой несправедливостью, мы с Ритой, когда надо было, стояли за свою подругу горой и забыли бы об этом навек, если бы много лет спустя, мне не напомнила об этом Валина мама.

Наша подружка Лида была очень женственная, небольшого роста, с развитыми при тонкой талии формами, милым лицом и толстой косой, переброшенной на грудь. В нашей компании она всегда держалась несколько в тени, особенно в присутствии красавиц Вали и Светы, хотя сама была не менее привлекательной и сознавала это. Меня она удивляла тем, что, будучи рядом, умела не бросаться в глаза, а ее отсутствие ощущалось всеми. Ее отличала особенная мягкость характера, доброта и любовь к нам, своим подругам. Помимо школы я с ней не часто встречалась, но в школе она постоянно делилась со мной своими девичьими секретами, рассказывала о сердечных делах и победах над соседскими мальчиками. У меня никаких побед еще не было, но слушала ее рассказы я с большим интересом. Я по сравнению с Лидой была совершенно плоской, и на школьных вечерах внимание на меня обращали разве что за веселый нрав и умение танцевать. После школы Лида уехала в Москву и быстро вышла замуж. Удивительно, что она в замужестве стала моей однофамилицей.

Она жила за вокзалом и у нее был свой круг общения, включающий более взрослых ребят, чем наши школьные товарищи. С ними Лида ходила на танцы в «КОР» (Клуб Октябрьской Революции) — дворец культуры железнодорожников и примыкающий к нему парк. Это был самый лучший клуб и самый популярный парк отдыха молодежи. Танцы были простым, не требующим никаких усилий, а потому самым массовым развлечением.

Клубы и дома культуры делились по профессиональному признаку. Например, КОР официально считался базой отдыха железнодорожников. Трехэтажное кирпичное здание КОРа, по фасаду обшитое деревом, до сих пор стоит на своем месте, но из-за ветхости постройки (его ни разу капитально не ремонтировали с середины двадцатого века) сейчас находится на реставрации. Клубы такого типа мало, чем отличались друг от друга, в каждом имелась большая сцена, а также актовый зал, непременный буфет с бутербродами, пирогами, чаем, кофе и более крепкими напитками. Желающие всегда могли здесь выпить вина, водки и коньяка по ресторанным ценам. При каждом клубе функционировали кружки — свободные объединения людей по интересам. КОР славился своей балетной студией под руководством Макса Миксера, коллективами народных и бальных танцев, хоровой капеллой, театральным самодеятельным коллективом, изобразительной студией, детскими кружками танцев, рисунка, пения, фото и тому подобными. К чести предприятий, содержавших клубы, и организаторов, работавших за небольшие деньги на совесть, здесь всегда было полно народу, взрослых и детей. На сценах клубов проходили концерты собственной художественной самодеятельности, концерты заезжих артистов эстрады, столичных музыкантов и певцов, спектакли оперы и балета, оперетты и драматических театров. Искусство считалось и на самом деле было народным. Конечно, люди искусства в прямом смысле недооценивались государством, зато народ, то есть мы, имели возможность видеть и слышать величайших артистов того времени у себя в родном городе. И это были не престарелые знаменитости, уставшие от жизни и от зарубежных гастролей и не наскоро сколоченная антреприза. К нам охотно приезжали такие звезды, как Святослав Рихтер, Эмиль Гилельс (любивший акустику зала Вологодской филармонии и приезжавший к нам «обкатывать» новые программы), совсем молодой, но столь же блестящий, как сейчас, Владимир Спиваков. На гастроли приезжали: московская оперетта с Татьяной Шмыгой и Герардом Васильевым, театр «Ленком» с Марком Захаровым, симфонические оркестры из Москвы и Ярославля, молодой балет из Алма-Аты и многие, многие другие.

Запомнился первый приезд в Вологду в 1988 году Владимира Спивакова. Концерт проходил зимним вечером в КОРе. Несмотря на то, что стоял мороз под тридцать градусов, все билеты были проданы. Одетые в теплые пальто и шубы, люди, стекаясь серыми ручейками, все прибывали, за ними с темной заледенелой улицы в двери врывались клубы пара. Фойе быстро заполнялось, все спешили раздеться и войти в зал. Но вот все расселись по местам, в зале стих скрадываемый большим помещением негромкий гул голосов. Вдруг, на сцену быстро вышел Спиваков — тонкий, собранный, напряженный предчувствием творческого порыва, и взмахнул дирижерской палочкой — и вмиг серость, убогая обстановка, полумрак, все взорвалось и засверкало фейерверком звуков моцартовской музыки, и души наши воспарили, наполнившись восторгом, светом и радостью. Музыканты играли два часа, а потом еще час на «бис». Публика не отпускала оркестрантов и дирижера, так хороши они были, и так не хотелось терять то чувство приподнятости и счастья, которые мы все испытывали от их игры. Когда Владимир Спиваков после очередных оваций сказал, что это уже совсем все, на сцену вышла просто одетая, пожилая женщина и, развернув какой-то сверток, передала ему горячий пирог с черникой. Тут не только зал, но и оркестр аплодировал ей стоя. А тронутый до глубины души маэстро, благодарил ее, говоря, что такое признание его труда дороже всех денег и оваций на свете.

Такие клубы, как КОР, будучи своеобразными центрами культурной жизни города, остаются одним из достижений бывшей власти, поскольку в них совершенно бесплатно обучали творческим специальностям, отвлекали молодых людей от пьянства и преступности. И хотя и то, и другое было всегда, большинство детей и подростков всех слоев общества находили здесь занятия по душе.

Русские люди удивительно творческие натуры, из моих ровесников, посещавших тогда КОР, выросли замечательные артисты, художники, профессиональные певцы и танцоры, руководители современных детских театров музыки, балета, драмы. Они сохранили основы русской национальной культуры, переданные им старшими. Я горжусь тем, что многих из них знаю лично.

В клубах меньше ощущалось давление со стороны власти, чем в официальных государственных учреждениях, и в зависимости от внутренней свободы педагогов, (а здесь были такие), творческое начало пробивало себе дорогу и развивалось. И, хотя государственные театры, филармония, другие творческие союзы (художники, журналисты, писатели) существовали в строгих рамках коммунистической пропаганды, здесь в провинции было свободнее и легче работать и жить. Вопреки всем ограничениям, прорываясь через запреты, культура сохранялась, повсюду в стране появлялись поистине великие ее представители. Мои старшие современники, писатели и поэты, Виктор Петрович Астафьев, Николай Рубцов, Василий Белов, Александр Яшин жили и творили в Вологде. Какая честь для нас ходить по тем же мостовым, по которым ходили они, и дышать одним с ними воздухом! Я счастлива тем, что мне доводилось встречаться и разговаривать с Виктором Петровичем Астафьевым в редакции молодежной газеты «Вологодский комсомолец», где работали журналистками мои приятельницы.

Главными культурными центрами притяжения в нашем городе были и остаются Вологодские музеи, картинная галерея и сеть городских и областных библиотек. Среди них мои самые любимые, бесценные для Вологды и ее жителей: областная библиотека им. Бабушкина и областной историко-архитектурный музей-заповедник. Вся моя юность прошла в постоянном общении с замечательными людьми, работавшими и все еще работающими в этих учреждениях. Я понимаю, какое это счастье жить среди такого богатства, иметь возможность каждодневно общаться с прекрасным: с древней русской архитектурой и живописью, с текстами старинных книг, со старинной русской музыкой. Общаться с людьми, которые отдают людям ум, талант, тепло своих сердец, душу свою во имя великих идеалов великой Русской культуры. Эти слова не кажутся мне выспренними, пафосными, потому что это так и есть на самом деле. А еще потому, что мои давние подруги из областной библиотеки, не задумываясь об идеалах, дарили мне бесценную дружбу и знания, одним своим присутствием в моей жизни воспитывали мои чувства, развивали ум и природные способности. Одной из них, Марии Геннадьевне Ильюшиной, я благодарна за подаренную дружбу всю жизнь. Музейщики и библиотекари были и остаются самыми бескорыстными и самоотверженными тружениками культуры. И если тогда, в Советской стране, почти все были одинаково бедны материально, то теперь государство могло бы, наконец, по достоинству оценить этих хранителей общенационального достояния, без которого Россия перестанет быть полноценной нацией.

Что касается клубов, то они поднимали народную культуру почти до профессиональных высот, а официальная культура предоставляла народу высокие образцы своего прошлого в профессиональном исполнении, определяя тем самым ориентиры, на которые стоило равняться.

Возвращаясь к простым развлечениям, нужно отметить, что ресторанов и кафе тогда было мало, и они считались местом для более взрослого и состоятельного слоя населения. Кроме того, посещение ресторанов не приветствовалось общественностью. Считалось, что туда ходят распущенные молодые люди и девицы, а также люди не очень честно добывающие средства на жизнь. Помнится, впервые я попала в ресторан уже в студенческие годы. Поэтому танцы оставались самым доступным развлечением и самым массовым. Танцплощадка обычно располагалась в одном из парков города и была огорожена высокой решеткой, через которую невозможно было перелезть, а вход на танцы был платный. Не помню точно, сколько стоил входной билет, но сумма была незначительной, и каждый желающий мог себе позволить это развлечение.

Летние вечера манили пройтись по тихим тенистым улицам Вологды, заглянуть в парк, постоять в полутьме, под сенью деревьев у танцплощадки, встретить знакомых, поболтать и посмеяться. За все время учебы в старших классах на самой танцплощадке я была два или три раза и поразилась тому, что многие молодые люди приходили туда, выпив вина, и вели себя развязно и грубо. Вдоль одной стенки выстраивались девочки, вдоль другой представители сильного пола и высматривали себе пару для танцев, а может быть и не только для танцев. Когда начинала играть музыка, самых красивых и ярких девчонок приглашали танцевать, а остальные либо продолжали стоять у стенки, либо начинали танцевать друг с другом. Быстрые танцы танцевали все вместе группами, сбившись в круг, радуясь лишь движению под музыку. Медленные танцы с чужими, выпившими для храбрости мальчиками не доставляли удовольствия, да и приглашали меня не часто, что было довольно обидно. Обычно, в углу площадки располагалась небольшая сцена-ракушка, сверху защищенная крышей, на сцене играл оркестр. В первой половине вечера это был духовой оркестр, а во второй — эстрадный, некоторое подобие джазового оркестра. Звучала в основном отечественная эстрадная музыка. Однако популярными были «мелодии зарубежной эстрады» — такое, сухое официальное название было дано самым любимым песням и мелодиям, как раз в дни моей ранней юности переставшим подвергаться прямому запрету. Появились «новые» модные танцы: ча-ча-ча, чарльстон и, особенно, твист. До этого, мы танцевали танго, фокстрот и вальс. Чарльстон и твист появились в нашем городе, конечно, из-за границы в 1963 году и в течение нескольких лет сводили нас с ума. В ритмах чарльстона и твиста пели самые известные эстрадные певцы, и певицы того времени, среди них популярнейшие: Эдуард Хиль, Эдита Пьеха, Гелена Великанова, Полад Бюль-Бюль Оглы и Майя Кристалинская. Школьные вечера с девятого по одиннадцатый класс прошли под звуки твиста. Вместе с твистом пришла к нам и новая мода — приталенные платья с широкими средней длины юбками, снизу изнутри обшитыми специальной пластиковой полоской, держащей форму юбки, наподобие кринолина. В моду также вошли открытые тапочки-балетки, без каблуков. Верхом моды стали прически «конский хвост» и короткая «французская» стрижка с начесом, а ля Бриджит Бардо. У меня эта шикарная стрижка появилась в десятом классе. Мама долго не разрешала мне расстаться с косой, которая и в самом деле была хороша, в мою руку толщиной и длиной ниже пояса. Однако никакие уговоры оставить волосы в первозданном виде на меня не действовали. Косу отрезали в московской парикмахерской на обратном пути из Геническа и отдали мне на память. Из нее получился отличный шиньон, еще долго служивший верой и правдой мне, маме, сестре Лене и до сих пор лежащий на своем месте в шкафу, потому что рука не поднимается его выкинуть. Конечно, в классе я произвела фурор. Большинство девочек тоже остригли волосы и сразу как-то повзрослели и похорошели.

Мальчики из нашей школы тоже не отставали от моды, они заузили брюки, которые стали называться «дудочками», и надели цветные яркие рубашки с поднятыми воротниками, вместо галстуков на шею надели длинные шнурки. Все это отлично сочеталось с лихим и веселым ритмом твиста, с быстрыми ловкими движениями молодых тел.

Второй по величине и по популярности была танцевальная площадка в парке «ВРЗ» (вагонно-ремонтного завода). Рита и я заглядывали туда чаще, поскольку парк был расположен близко от наших домов. Однако нравы здесь были те же самые, поэтому на танцплощадку мы не ходили. Понятно, что школьники, студенты и молодые рабочие не очень-то совмещались в одном довольно тесном пространстве, поэтому здесь часто вспыхивали ссоры, и нередко дело доходило до драк. Правда, драки происходили не на танцах, это считалось нарушением своеобразной этики. Мужские споры решались вдали от женских глаз и постороннего вмешательства. Настоящую драку я видела всего один раз, и это было страшно. Дрались обычно с «чужаками», с ребятами из другого района города или даже другой улицы, «стенка на стенку». Дрались до синяков, до крови, иногда ломали друг другу кости, но убийств не было.

Однажды уже в студенческие годы мы с братом поехали в гости к другу в город Сокол. Город — это громко сказано, Сокол находится примерно в получасе езды от Вологды и представляет собой рабочий поселок бумажников, где расположены два целлюлозно-бумажных комбината. Основан поселок был после Великой Отечественной войны, как место ссылки для бывших заключенных ГУЛАГа и пленных немцев, чьими руками он и был построен. То, что строился Сокол без любви и без мыслей о его дальнейшем развитии и предназначении, видимо, сказывается до сих пор — таким неприкаянным и неухоженным он мне кажется всякий раз, когда я туда приезжаю по делам. Убитая химическими стоками река Сухона, тоже не способствует хорошему здоровью и настроению. Наш друг жил в частном деревянном доме, где мы провели целый день, а вечером решили сходить на местные танцы. Мы засветло вышли из дома. Помню, что мы побывали на танцплощадке, ничего интересного там не увидели и отправились назад. Мы мирно шли по пустынной улице, мимо деревянных домов, огороженных частоколом. Неожиданно откуда-то выскочили три парня и бросились на Сашу и его друга. Я отскочила в сторону. Мои мальчики выхватили по большущей палке из забора и ринулись в драку. Колья обеспечили перевес сил на нашей стороне, и драка прекратилась так же внезапно, как и началась, я глазом моргнуть не успела. На нас напали, как на чужаков.

Немного интереснее проходили танцевальные вечера внутри помещений городских клубов. Самыми популярными слыли опять же Дворец культуры железнодорожников, городской Дом культуры и Дом офицеров. В каждом из них я побывала ровно по два раза. Почему так мало? «Влюбленные в любовь» молоденькие девчонки ходили на танцы в ожидании счастья, веселья и чудесной встречи с кем-то необыкновенным. О том, что принцев на танцах не встретишь, как-то не думалось. По крайней мере, я туда ходила в таком романтическом предчувствии. Не ощутив веселья в девчоночьей толкотне, а именно девочки преобладали на этих мероприятиях, по причине того, что мальчиков было попросту вдвое меньше, не испытав счастья необыкновенной встречи, я отправилась туда, где мне всегда было хорошо — к друзьям и в библиотеку.

Светлана пришла к нам в школу в одиннадцатом классе и сразу примкнула к нашей группе. Она была чудо как хороша. Миниатюрная, но по-женски развитая, Света была вся какая-то ладная, необыкновенно милая и притягательная. Явно малороссийские корни просматривались в больших синих очах с длинными черными ресницами, черных бровях вразлет, в белозубой улыбке и светлых от природы волосах. Добавим к этому искренность, веселый нрав, доброту и открытость, и станет понятно, почему мы, ее подружки, и, конечно, все мальчишки из старших классов, были покорены ею раз и навсегда. К тому же, как Рита и Валя, она прекрасно училась. Света была дочерью крупного военного чина, поэтому их семья жила в «генеральском доме» недалеко от первой школы. У них была большая трехкомнатная квартира на троих и балкон больше похожий на крытую веранду с балюстрадой. Светины родители, любя свою единственную дочь, разрешали ей все, поэтому мы стали частыми гостями этого приветливого дома. Как-то незаметно к Свете перекочевали не только мы с подругами, но и мой брат Шура и все его друзья. Часто мы устраивали там шумные вечеринки с вином и танцами, на которых появлялись какие-то незнакомые мальчики, увлекшиеся красотой Светланы. Она принимала поклонение мальчишек так естественно, весело и просто, была так по-детски чиста, что, если бы мы с Ритой даже и умели завидовать, то не смогли бы.

Я училась на «четыре и пять», то есть хорошо, но не отлично. Да и когда мне было отличаться, я жила как в тумане — в книгах, мечтах, в чужих и своих стихах. Еще мы с братом пели в хоре Дома пионеров, а в десятом классе я увлеклась театром. Невозможно было не увлечься, драмкружок вел замечательный артист Вологодского государственного драматического театра, Михаил Сергеевич Державин. Он усмотрел во мне талант и артистизм, и я со всей страстью юности окунулась в театральную жизнь. Мы ставили сказку «Два клена», где я играла мать пропавших в лесу детей. Ставили отрывок какой-то классической пьесы, где я играла старую ханжу и злую мачеху, мучавшую свою падчерицу. Мне надевали длинное темное атласное платье из драмтеатра, делали крючковатый нос из гуммоза и рисовали глубокие морщины, а волосы стягивали на затылке узлом. В общем, я играла возрастные и характерные роли, что не каждому доверялось. С игрой на сцене ко мне пришла школьная известность и даже некоторая популярность. А уж среди моих подруг мой рейтинг поднялся на небывалую высоту. В школе мне было хорошо, несмотря на страх, испытываемый нами перед каждым уроком математики и физики. Строгие и придирчивые учителя, математик, Зинаида Ивановна Румянцева и физик, Андрей Илларионович Найден, нагоняли на нас такого страха, что мы только и делали, что учили математику и физику. Не просто учили, а бегали в областную библиотеку и занимались в читальном зале по вузовским учебникам и все равно дрожали как зайцы перед каждым уроком. Мне дрожать было бесполезно, математика и задачи по физике оставались для меня за семью печатями. Но как ни странно, ни Зинаида Ивановна, ни Андрей Илларионович меня никогда не обижали, хотя другим доставалось изрядно. Все разъяснилось, когда я пришла в свою школу на педагогическую практику, учась на третьем курсе института. Учителя встретили меня как родную и Зинаида Ивановна, смеясь, сказала, что сразу увидела мои гуманитарные наклонности. По-моему, она просто поняла мою абсолютную глухоту к точным наукам, но за старание неизменно ставила мне четверки. А удивительный Андрей Илларионович, встретив меня на улице через тридцать лет после окончания школы, не только узнал и назвал по имени и фамилии, но выспросил все о моих успехах и сказал, что всегда знал, что из меня выйдет ученый. Не забыть мне и других моих дорогих учителей: Екатерину Борисовну Морюкову, учительницу литературы и русского языка, Зою Ивановну Петрову, историка, еще одного историка, милую и славную, нежно нами любимую за доброту, Лию Анатольевну Шагину. Екатерина Борисовна, шумная, но совершенно безобидная женщина, хваталась за голову и кричала мне: «Андреева, я запретила библиотекарю выдавать тебе Золя и Мопассана, а ты оказывается, уже все собрания сочинений прочитала! Что из тебя вырастет?» Через десять лет, уча мою младшую сестру, она так же возмущенно заявляла: «Елена, старшие Андреевы книги томами глотали. А ты когда читать соберешься?» В десятом классе к нам пришла новая «англичанка», молодая Лилла Николаевна Лихачева. Чувство юмора, слава Богу, сопровождало и сопровождает меня всю жизнь, и служит надежным щитом и опорой в бурном потоке жизненных невзгод, а уж в школе я веселилась от души не только на переменах, но и на уроках. Лилла, по молодости, веселилась вместе со мной и с остальными. Часто заметив, скорченную мной физиономию, или услышав комментарий к чьему-то ответу, она бежала в угол класса, закрывалась учебником и смеялась до слез. Мы влюбились в Лиллу за простое и доброе к нам отношение, за ее прекрасное знание своего предмета. Из любви к ней несколько человек из нашего класса, включая меня, решили поступать на факультет иностранных языков Вологодского государственного педагогического института. Если бы ее не было, я, может быть, стала бы историком или врачом. Но в отношении меня Божий промысел выбрал Лиллу своим проводником. Я начала учить английский только, чтобы не срамиться перед своей обожаемой учительницей. Мне пока было неизвестно, что судьба уже связала нас одной ниточкой. Когда я поступлю в институт, Лилла уже будет преподавать там английский язык, а потом я поступлю в аспирантуру в Питере, а она поступит туда же после меня, и у нас будет одна и та же научная руководительница, и мы станем «молочными сестрами» в науке. А потом мы будем вместе работать в институте на кафедре английской филологии и учить одних и тех же студентов, и круг замкнется. Вот как бывает в жизни!

Вспоминаю школу № 8, и благодарность наполняет мое сердце. Учителя в России, так же как и работники культуры, всегда были подвижниками. Всегда недооцененные, всегда перегруженные работой и эмоциями, выполняющие свой долг с честью и достоинством. В моей школе были отличные учителя и отличный директор. Ее нельзя не вспомнить, хотя я у нее не училась. Зато, Надежда Васильевна Бойцова учила моего брата и сестру. В них она оставила благодарную память. И еще была одна учительница, благодаря которой многие ученики, и мой брат Шура вместе с ними, стали серьезно учиться в старших классах и поступили в ВУЗы. Она облагородила их характеры своей человеческой и женской красотой, любовью к воспитанникам.

А они в ответ — любили и уважали ее больше других учителей и, уже уйдя во взрослую жизнь, ежегодно собирались у нее дома и рассказывали ей о своих победах и поражениях, получая поддержку и понимание. Эту замечательную женщину, бывшую учительницу немецкого языка и классную руководительницу моего брата, зовут Надежда Даниловна Жила.

В 1964 году мы с подругами закончили одиннадцатый класс, и пришли на выпускной вечер за аттестатами об окончании школы. Как мы готовились к этому вечеру! Мы надели свои новые выпускные платья и туфли, впервые сделали прически в парикмахерских и отправились на бал. Все девочки без исключения были волшебно прекрасны, неузнаваемо взрослы, а мальчики элегантно неуклюжи, они не привыкли носить черные костюмы и выходные туфли. Мама сшила мне белое платье из самой модной ткани, белого капрона в матовую полоску. Я казалась себе шикарной в этом платье с прилегающим лифом, с широкими бретелями и широкой, как колокольчик юбкой в бантовую складку. На ногах красовались новенькие кремовые австрийские туфельки на только что вошедшей в моду шпильке. Тонкие плечи и ключицы отчасти скрывал широкий шарф из той же ткани, что и платье. Шею украшали мамины, длинные бусы «под жемчуг». Дороже и лучше всех было Светино платье, единственное не белое, а нежно лиловое, украшенное крупными цветами, привезенное из Москвы и купленное в валютном магазине «Березка». Рите, Вале, Лиде и Тамаре платья сшили в ателье. Родители тогда на выпускные вечера не ходили, и мы, получив «аттестаты зрелости» и выпив со своими дорогими учителями шампанского, отправились танцевать и прощаться друг с другом, а потом гулять на всю ночь по Соборной горке и по центральной площади у фонтана. Площадь по величине была такая же, как сейчас, только вместо памятника напротив музыкальной школы стоял старый круглый фонтан, слева от него находился кинотеатр им. Горького. А там, где сейчас расположен вечный огонь, был сильно заросший парк, где летом в кустах находили приют мужские компании, коротавшие время за пивом и водкой. В глубине парка, у заборчика стояла большая деревянная горка, для зимнего катания. Так же, как и сейчас эта площадь притягивала к себе людей и служила местом встречи и прогулок населения всех возрастов. Именно сюда отовсюду стекались выпускники школ. Мы бродили по ночному городу, пели и разговаривали о том, что ждет нас впереди. Будущее казалось прекрасным и определенным, почти все выпускники нашей школы собирались ехать в Москву и Ленинград поступать в самые известные и популярные институты и университеты. Вскоре мои подружки уехали и поступили, куда хотели. Ни одна из них не вернулась в родной город. Осталась одна я и еще несколько девочек из нашего класса. Нам суждено было поступать в Вологодский государственный педагогический институт. Моя Рита поступила в ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический институт), один из самых престижных в стране. Тамара уехала в Ярославль, где училась в техническом ВУЗе. А Света, Валя и Лида отправились в Москву. Света поступила в знаменитое МВТУ (Московское высшее техническое училище) им. Баумана, куда принимали главным образом мальчиков. Лида тоже получила высшее техническое образование и осталась жить где-то в Подмосковье. Через какое-то время Валя вернулась в Молочное, к родителям. Она закончила Молочную академию и стала в ней же преподавать и заниматься научной работой, достигнув на этом поприще больших успехов. Одна я получила гуманитарное образование. Тогда я восхищалась своими подругами, которые смогли сдать сложнейшие экзамены по физике, химии и математике и поступить в ВУЗы в других городах, особенно в столицах.

Через много лет я поняла, каким неженским делом они собрались заниматься, ведь после таких институтов, людей направляли работать инженерами на заводы или в закрытые конструкторские бюро, связанные с оборонной промышленностью. Если женщина не выходила замуж, она была обречена на постоянное житье в общежитии, в компании таких же одиноких и неприкаянных, как она сама. Если она выходила замуж и рожала детей, то не могла претендовать на более престижную и высокооплачиваемую работу. Она пожизненно оставалась стоять у кульмана, или сидеть за чертежным столом. И хорошо, если ей в мужья попадался порядочный и непьющий человек.

Света, окончив Бауманское училище, поступила в аспирантуру и затем там же много лет преподавала. Рита замечательно училась в Ленинграде, я ездила ее навещать, впервые побывав в городе, впоследствии сыгравшем большую роль в моей жизни и ставшим навсегда любимым. После института Риту распределили на работу в Свердловск, ныне Екатеринбург, и она уехала туда с несколькими своими сокурсниками. Там она обрела семейное счастье, родила детей и затерялась для меня во времени и пространстве, но навсегда осталась в сердце, как одно из самых ярких, добрых, счастливых и нежных воспоминаний. Все мои подруги вышли замуж. Одни разводились и снова пускались на поиски близкого человека, другие живут со своими мужьями, проходя путь, предназначенный каждой отдельно в соответствии с их духовными накоплениями. Мне предстояла совсем другая жизнь. Когда-то великий реформатор русского театра Немирович-Данченко сказал, что человек, в отведенное ему Богом время, проживает не одну, а много жизней. К такому же выводу я пришла самостоятельно. Сейчас, я стою перед новой жизнью, чтобы войти в нее нужно только переступить черту…

Глава 3
Мир вокруг меня. Вологда. Чехословакия

Какими самостоятельными мы были с самого детства! Самостоятельности сопутствовали независимость и внутренняя свобода. Однако мы делали много ошибок, которых можно было избежать, полагайся мы больше на старших.

Лето 1964 года я провела, готовясь поступать в Ленинградский государственный университет на отделение археологии, отправив туда документы сразу же по окончании школы. Я все-таки связывала свое будущее с историей и с самой любимой ее частью — историей древнего мира и археологией. Незадолго до начала вступительных экзаменов я получила свои документы обратно с запиской о том, что для поступления в университет на специальности, связанные с историей и другими общественными науками, необходим стаж работы в течение двух лет. Тогда таким дисциплинам обучали людей более зрелых, получивших определенный жизненный опыт, потому что многие дипломированные историки шли на партийную работу. В КПСС (Коммунистической партии Советского Союза) существовала система подготовки партийных кадров: ВУЗ, работа в комсомольских организациях, начиная с маленьких должностей и кончая каким-нибудь комсомольским руководителем, а затем переход в партийные органы и все с начала — подъем снизу вверх. Редко, кто добирался до верхушки, минуя промежуточные ступени, во время которых люди набирались опыта и дополнительно обучались в Советской партийной школе. Правда, набирались они не только положительного опыта, но и опыта бюрократического и коррупционного. Среди партийных руководителей редко встречались по-настоящему убежденные, верящие в коммунистические идеалы люди, сюда стремились, в основном, карьеристы, те, кто не блистал какими-либо талантами, но страстно хотел «выйти в люди», стать лидером, иметь привилегии. Как правило, эти люди дослуживались до определенного уровня и получали хорошие квартиры, государственные дачи, автомобили, право получать дефицитные продукты и промышленные товары в специальных магазинах-распределителях, куда не было доступа простым смертным. При Советской власти партия и государство провозглашались единым целым. То есть партия руководила государством. Всемирный опыт показывает, что любой государственной власти, в той или иной степени, сопутствуют бюрократия и коррупция. В нашем Советском государстве партийная иерархия способствовала развитию коррупции, но противовесом ей были коммунистическая идеология и «моральный кодекс строителя коммунизма». Замешанные на страхе перед «вышестоящими товарищами», они сдерживали многих партийных функционеров. В сегодняшней России идеологии нет, мораль считается пережитком прошлого, поэтому бюрократизм и коррупция цветут махровым цветом, и кто знает, удастся ли их остановить. Меня тогда такая карьера не увлекала, причисляя себя к интеллигенции, я на бюрократов смотрела свысока.

Известие о том, что мои документы не взяли на исторический факультет Ленинградского университета, меня просто убило, тем более что на принятие решения, куда пойти учиться, оставалось чуть больше недели. Очень не хотелось учиться в Вологде, казавшейся стоячим болотом по сравнению с теми городами, куда ехали поступать в институты мои лучшие подруги. Меня притягивало все новое, неизведанное, любые перемены казались лучше, чем жизнь в провинциальном городе. Мама предлагала мне поступать на исторический факультет Вологодского педагогического института, но там не было археологии. И тогда я решила поступать на факультет иностранных языков, уже тогда престижный и известный в Вологде. Вспомнились уроки любимой учительницы английского языка, Лиллы Николаевны Лихачевой. Эти уроки стали последней гирькой на весах судьбы, склонившей меня к этому решению.

Все же полной уверенности в том, что я на правильном пути у меня еще не было, и экзамены я сдавала равнодушно, без страха, а потому все прошло легко и просто. В августе 1964 года вместе с несколькими своими бывшими одноклассницами я стала студенткой ВГПИ. Весь первый год учебы я колебалась и думала: учиться мне здесь или бросить и идти приобретать практику для поступления в университет через два года. Эти колебания сказывались на учебе — первый семестр я училась кое-как. Мне не нравилось все: само здание факультета, старое с клетушками-аудиториями, в которых ютились группы по десять, одиннадцать человек; методы преподавания, основанные на зубрежке, почти школьная занятость по шесть-восемь часов в день плюс самостоятельные занятия в лингафонном кабинете и ежедневные домашние задания по языковым дисциплинам. Рушился миф о свободной студенческой жизни, к которой я так стремилась. Нужно было вкалывать постоянно, а результатов на первых порах не было видно. Кроме того, мне казалось странным, что преподаватели мотивировали нас к учебе, в основном, бесконечными нотациями и выговорами за плохие знания. Все это было унизительно и обидно, казалось несправедливым и не вызывало желания учиться. Ненавидя любое насилие над личностью, я бы ушла из института, если бы не случай. Во втором семестре нам прочел лекцию на тему своей научной работы Владимир Александрович Хомяков, заведующий кафедрой английской филологии. Это был настоящий ученый, талантливый, умный и увлеченный своим делом. Встреча с ним поставила все на свои места. «Вот кем я хочу быть — ученым», решила я. Владимир Александрович пригласил всех желающих заниматься под его руководством студенческой научной работой, я была одной из первых в этом списке. Конечно, моя первая работа не представляла собой ничего интересного, но именно с этого момента я сделала очень важный шаг — поставила перед собой цель и стала стремиться к ней. Тогда же мне в руки попала первая неадаптированная книга английского автора, которую я прочитала от корки до корки со словарем, тетрадкой и ручкой, выписывая почти каждое слово и переводя его на родной язык, а затем заучивая наизусть. С каждой новой книгой слов приходилось выписывать все меньше, и, уже на втором курсе я запоем читала на английском языке почти без словаря. С этого началась моя настоящая учеба, порой однообразная и трудная, но, без сомнения, интересная и нужная.

Учеба, в основном, давалась легко, потому что она заключалась в чтении, написании конспектов, в выступлениях на семинарах и в ролевых играх. А чтение и лицедейство всегда были моими любимыми занятиями. Я не напрягалась излишне, зато все свое свободное время проводила в областной библиотеке. Еще в одиннадцатом классе, когда библиотека располагалась в помещении бывшего Дворянского собрания (теперь — это областная филармония), я познакомилась с Марией Геннадьевной Ильюшиной, заведовавшей отделом иностранной литературы. Ее высказывания о книгах, авторах, людях казались мне необычайно глубокими и остроумными, а сама она недосягаемой. К ней в отдел ходили, представлявшиеся мне необыкновенными, люди, не только для того, чтобы почитать книги на иностранных языках или посмотреть новые иностранные журналы, но и пообщаться с Марией Геннадьевной, со временем ставшей для меня просто Машей. Имея московское высшее библиотечное образование, она постоянно изучала иностранные языки и знает их несколько. Маша всю свою жизнь посвятила благородному библиотечному делу, сохранила и не просто приумножила фонд отдела иностранной литературы, а создала его заново на современной основе, практически первой использовала в своей работе персональный компьютер. Уже в девяностых годах через ее отдел можно было связаться с любой крупной библиотекой мира, и ознакомиться с ее фондами. Хотя не каждая столичная библиотека могла тогда похвастаться такими возможностями. И это только то, что доподлинно известно мне. С течением лет Маша выросла в настоящего ученого, редкого профессионала своего дела.

Наверное, оттого что я смотрела на нее тогда, открыв рот и в моих глазах читался щенячий восторг, она как-то незаметно, с присущей ей деликатностью, включила меня в круг своего общения. Сначала в общий, а когда я стала студенткой, то и в ближний круг. Мне было всего восемнадцать и уже восемнадцать лет, когда кроме родительской опеки человеку нужно влияние извне, нужен умный старший товарищ, готовый поделиться с тобой опытом без назиданий и наставлений. Среди моих друзей таким товарищем стала Маша Ильюшина. Она помогала мне ориентироваться в современной жизни, подарила простое общение на равных правах, объяснила то, что родительское поколение даже не обсуждало. Дружба с ней, открывая ранее не известный мне мир, расширяла сознание, учила примериваться к разным обстоятельствам и находить свое место в них, постигать других людей и справляться с трудностями общения. Выражаясь научным языком, можно сказать, что дружба с Машей помогала мне подсознательно и сознательно моделировать свое будущее поведение, работу, взаимоотношения с людьми. Принимая во внимание безупречную порядочность моей подруги, ее высокую культуру и большие знания литературы, живописи, театра и кино, я получила тогда бесценный опыт, отразившийся на всей моей последующей жизни. Этот опыт я вынесла из наших почти ежедневных встреч в течение нескольких лет, разговоров, походов в кино и в театр, совместной поездки в Прибалтику, моего знакомства с чудесной Машиной мамой и ее домом, где была масса недоступных мне тогда книг. То есть, она впустила меня в свою жизнь и подняла до своего уровня развития. Маша была и остается моей старшей подругой и наставницей, которая редко давала мне советы, еще реже критиковала мои глупые поступки (а их было немало), но, тем не менее, преподала мне гораздо больше уроков, чем все мои преподаватели вместе взятые.

Мое школьное библиотечное образование было мало и отрывочно, но позволяло ориентироваться в книгах, заказывать их из центральных библиотек, быть здесь просто своей. Вместе с библиотекой я переехала в новое здание на улице Марии Ульяновой, где у Маши появился небольшой читальный зал. Иногда я думаю, что библиотека дала мне даже больше, чем институт. Я забегала туда после института и вместо института, просиживала в читальных залах все субботы и воскресенья. Тут было все, в чем я нуждалась — книги, журналы, интересные люди, свобода. Здесь у меня появились друзья, связанные с наукой, культурой, театром и кино. Здесь я ближе познакомилась с Нэлей и Викой Пелевиными. Вика была старше, поэтому с ней я подружилась позже, а Нэлечка, моя ровесница, очаровала меня сразу и навсегда. В молодости все девушки прекрасны, но от нее веяло такой нежностью, женской «манкостью», умом, знаниями и очарованьем, что она действовала на мужчин и на женщин одинаково неотразимо. Многие пытались подражать ей в манере одеваться, говорить, общаться, но бесполезно. Нэлечка такая одна! И что замечательно, ни годы, ни трудности ее не берут, она и сейчас такая же. При всем этом, она никогда не гордилась собой и своей властью над людьми. Напротив, своим негромким голосом, манерами прекрасно воспитанного и глубоко образованного человека, она притягивает к себе, делает общение простым и легким. Так щедро одаренная природой, она не могла не стать известным и значительным человеком в жизни вологодского общества. И теперь это уже Нэлли Николаевна Белова, директор областной научной библиотеки, человек, который знает о книгах все, женщина, чьими трудами отремонтировано и приведено в достойный вид здание, переданное библиотеке администрацией области. Нэля и ее муж, реставратор, историк и общественник, Сергей Белов, известны в Вологде, области и за ее пределами. И сейчас, когда в России культурный слой настоящей интеллигенции истончился невероятно, Маша, Нэля и Сергей, вместе с такими же немногими людьми стоят на страже вологодской культуры, не давая ей совсем исчезнуть.

Театр. Им бредят почти все молоденькие девушки, мечтая стать знаменитыми актрисами, как та, и вон та, и вот эта.… Как хорошо, что я переболела театром в школе и в институте. Наверное, всем кто хочет посвятить себя театру, нужно начинать с художественной самодеятельности. Если у человека есть голова на плечах, он, пройдя школу народного театра, поймет, стоит ли ему заниматься этим делом профессионально, есть ли в нем искра Божья, глубина характера и чувств, знание жизни и людей, способность пропускать через себя и передавать зрителям чужие мысли и чувства. И что еще очень важно, открыв в себе талант, посвятив себя служению искусству, отказаться от многого, может быть, даже от семьи. Примеров такого беззаветного служения достаточно. Великие актеры и актрисы редко счастливы в быту. Весь пыл своей души, накал страстей они переживают и проживают на сцене, и на обычную жизнь их просто не хватает ни эмоционально, ни физически.

В первый год моей учебы в институте появился студенческий театр. Могла ли я пройти мимо этого события? Нет, конечно. Занятия по сценическому искусству и по гриму, репетиции спектаклей проводила актриса областного драматического театра. Мы ставили пьесу Арбузова «Город на заре». Ни мои товарищи по театру, ни я не знали настоящей истории создания этой пьесы, не знали, как на самом деле строился город Комсомольск-на-Амуре, о котором в ней шла речь, и с восторгом изображали комсомольский энтузиазм молодых строителей, любовь и борьбу с врагами социализма.

Через несколько лет после этого, учась в Ленинграде, в аспирантуре, я узнала, что на самом деле, город строили, главным образом, заключенные ГУЛАГа. Сосланные туда же уголовники, обворовывали и убивали и без того, гибнущих тысячами голодных и больных «политических» и романтиков, поверивших призывам «партии и правительства» ехать на стройки Сибири, осваивать новые территории. Пьеса была и об этом, по сюжету там сталкивались комсомольцы и уголовники, и некоторые герои погибали. Но все это было приправлено патриотическим флером, и каждый понимал текст в меру своих знаний о происшедшем. Трудно сказать, знала ли сама наша руководительница обо всем этом. Тем не менее, наш спектакль шел в институте и на сценах военных городков, а также ближайших районных центров «на ура». Например, мы ездили зимой на стареньком автобусе в село Новленское по старой дороге, тянувшейся десятки километров по самому краю Кубенского озера. Я играла героиню и была счастлива. По ходу действия моя героиня слепла, и, когда я, слепая, в старом мамином платье и туфлях пятидесятых годов, выходила к освещенной рампе, и, глядя поверх публики, произносила лирический монолог, зал взрывался аплодисментами. Хорошо, что мне это просто нравилось, а не «сносило крышу», как принято говорить сейчас.

Еще мы ставили комедию «Беда от нежного сердца», старинный русский водевиль. Эту комедию до сих пор используют в качестве выпускного спектакля в столичных театральных училищах. Здесь у меня была роль старой и сварливой маменьки, портящей жизнь молодым влюбленным. У меня был возрастной грим и платье из областного театра! Часть костюмов мы шили сами, а для этого ходили с нашей руководительницей в магазины и выбирали ткани. Она учила нас, как из простого ситца можно сделать эффектный костюм, который будет смотреться со сцены броско и дорого. Она открывала нам секреты грима и ухода за лицом. Это было тем более ценно, что в те времена косметики в магазинах почти не было.

Сейчас трудно в это поверить, но в 1965 году на прилавках парфюмерного магазина на Каменном Мосту можно было увидеть три, четыре отечественных крема, таких как «Детский крем», «Росинка», «Идеал», «Ленинградский», а также рассыпчатую пудру белого, розового цвета и цвета загара. Помадой я не пользовалась, будучи уверенной, что от долгого ее использования губы бледнеют. Но рассматривать помады мне никто не запрещал, и я знала, что и здесь выбор был не богат: в застекленной витрине лежали пластмассовые патрончики с розовой, красной и красно-фиолетовой помадой — и все! Рядом стояли отечественные духи. Самые популярные из них были — «Красная Москва», «Белая сирень», «Серебристый ландыш» и «Лель». Из одеколонов я помню только «Шипр» и «Золотую осень», потому что первым всегда пользовался папа. Причем поливался он им нещадно, поэтому в памяти остался резкий и немного тошнотворный запах этого одеколона. Импортной косметики просто не было. Правда в 1966 году появились польские духи «Быть может» и «Пани Валевска» в синей бутылочке, но это был такой «писк моды», что достать их можно было только по большому блату или «из-под полы», как тогда выражались. Но ведь всем женщинам, и молодым и не очень, хотелось иметь хорошую косметику и духи, а еще модную одежду и обувь. В столичных городах спрос удовлетворяли спекулянты, которых еще называли «фарцовщиками». Они-то и продали мне первый флакончик духов «Быть может». Были и еще невозможно заманчивые и недоступные вещи — это вошедшие в моду женские сапожки и японские зонтики. Основными поставщиками современной одежды и обуви из Европы были предприятия стран «социалистического лагеря». Но этих товаров было немного, поэтому они быстро расходились по «своим людям» и скупались спекулянтами. Кроме того, поставки товаров осуществлялись крупными партиями, и те, кому повезло, сезонно ходили то в одинаковых плащах и пальто, то в одинаковых туфлях и босоножках, как родные сестры.

Наш театр состоял из нескольких девушек и молодых людей со старших курсов факультета иностранных языков. Заниматься было очень интересно, мы чувствовали себя настоящими артистами. Я к тому времени познакомилась в областной библиотеке с двумя студентами филиала московской студии МХАТ при Вологодском драматическом театре. Один из них, Борис Рябцев, приехал из Москвы и был сводным братом Виталия Соломина, иногда посещавшего Вологду. Второй, Владимир Ткачев, приехал из Ленинграда. Оба были по сравнению с моими вологодскими друзьями очень начитанными, развитыми и интересными. Я с восторгом дружила с ними, тем более что они считали меня своим человеком, близким к театральному миру. Теперь забавно об этом вспоминать, но тогда ребята приходили на наш студенческий спектакль, а после просмотра говорили мне: «Ты, Татьяна, обаятельная!» Слово «обаятельный» в качестве похвалы актерских способностей вошло тогда в моду в театральных кругах Москвы и звучало для меня из уст профессионалов тем более лестно.

Мы много времени проводили вместе, разговаривали, ходили гулять, в кино, на спектакли, в которых участвовали ребята, собирались у них на квартире, слушали музыку и пили дешевое вино. Благодаря Маше и моим театральным друзьям я познакомилась с российским и зарубежным кинематографом. От них я впервые услышала о неореализме в кино, узнала, чем отличается итальянское кино от польского, а польское от отечественного. В Вологде в то время был клуб любителей кино, располагавшийся в малом зале кинотеатра «Искра» (теперь это кинотеатр «Салют»). Там я увидела фильмы Антониони, Феллини, Дзефирелли, Ежи Кавалеровича и Анджея Вайды, а также первые фильмы Андрея Тарковского. Надо сказать, что в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века кинематограф, да и искусство в целом бурно развивались во всем мире и в СССР тоже. И мы, ощущая себя частью молодой интеллигенции, интересовались современным искусством, включавшим литературу, живопись, кино и театр. Кроме кино в нашей стране стала очень популярна поэзия. Появилась целая плеяда поэтов — Булат Окуджава, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадуллина, которых воспринимали, как вестников новой, свободной жизни. В Москве, в Технологическом институте и Политехническом музее, собирались огромные аудитории студентов, молодых ученых, инженеров, врачей и учителей. Молодежь с восторгом слушала стихи этих и других новых поэтов, жила и горела тем, что находила в них. Ни в одной другой стране мира не было и не могло быть ничего подобного. Только у нас так беспощадно сдерживалось все новое, что стремилось заменить старое, отжившее. И когда вдруг «открывались шлюзы», любое современное течение, направление жизни превращалось в бурный поток, летящий вперед в тесных берегах ограничений. Первые стихи этих поэтов печатали в модных толстых журналах, таких как «Юность», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь» и «Нева». Я открывала для себя новых писателей, чьими книгами зачитывалась вся страна. Они были для нас, как глоток свежего воздуха. Ярчайшими и популярнейшими среди них стали Василий Шукшин, Виктор Астафьев, Андрей Битов, Владимир Дудинцев, Юрий Казаков, Василий Аксенов, Василий Белов, Юрий Трифонов и другие.

Издавался популярный журнал переводной литературы — «Иностранная литература», в котором мы находили все новинки европейской и американской литературы. В нем я впервые прочитала перевод романа Джеймса Джойса «Улисс», а потом уже нашла его на английском языке, и он вошел в мою жизнь, учебу в институте и в аспирантуре.

Толстые журналы были явлением, свойственным только нашей стране, они отчасти покрывали книжный дефицит, открывали новых писателей и поэтов, и остались в нашей памяти одним из знаков, характерных для российской культуры двадцатого века.

Как все молодые люди, мои друзья жили очень скромно. По сравнению с ними я была богачкой, потому что еще не отделилась от родителей, и уж голодать-то мне не приходилось. Моя хлебосольная мама приглашала в гости всех моих друзей и с удовольствием устраивала для них настоящие пиршества. Мама всегда замечательно готовила, а в 1965 году в вологодских магазинах были еще почти все продукты, можно было купить мясо, колбасу, рыбу, молоко, масло. Рынок служил источником овощей, зелени и ягод. Мама была редкой кулинаркой, она делала вкуснейшие заготовки — салаты, маринады, овощную икру и варенья всех сортов. Будучи страстным грибником, мама заготавливала также маринованные и соленые грибы. Все это выставлялось на стол в большом количестве, и мои гости млели от удовольствия.

В нашу компанию, душой которой была Маша Ильюшина, влилась Тамара Рачева, умная, красивая, образованная девушка, быстро завоевавшая симпатии молодых актеров. Мне, по незначительности возраста, отводилась скромная роль благодарного, очарованного зрителя и, если хотите, ученицы. И эта роль меня вполне устраивала. Общение со старшими, такими неординарными людьми, в какой-то мере, заменило мне столичное общение, которое имели мои подруги, уехавшие из Вологды. Я уже тогда понимала, насколько мне повезло с друзьями, и внимала всему, что они говорили. Мое сердце и душа были открыты для них. Наверное, мои друзья это сознавали и потому так снисходительно и по-доброму обращались со мной.

В институте я стала учиться отлично. Маша хоть и посмеивалась над тем, что у меня круглые пятерки по общественным предметам, но сама же способствовала моей хорошей учебе, одаривая вниманием и дружбой. Как замечательно было целыми днями просиживать в библиотеке, рассматривать прекрасные альбомы живописи в зале иностранной литературы, читать книги и новые журналы в читальных залах, думать, общаться с друзьями, наблюдать за людьми!

В 1965 году, после окончания первого курса института ко мне в гости приехала моя чехословацкая подружка Мила Малотова, о которой я упоминала раньше. Сейчас, когда я пишу об этом, мне вдруг подумалось: как мало я ценила то, что имела в детстве и в юности, как мало ценила родителей столько давших мне в жизни. Ведь мама и папа не только кормили и одевали меня и моих младших брата и сестру, но и шли навстречу всем нашим желаниям, практически ни в чем не отказывая. Хочешь учиться в институте — учись. Хочешь привести в дом всех своих друзей — приводи хоть каждый день! Хочешь пригласить на месяц в гости иностранную девочку — пожалуйста! Но для этого надо иметь широкую русскую душу, обладать щедростью и добротой, которые были присущи моим родителям.

Мы с мамой привезли Милу из Москвы, и она поселилась в одной комнате со мной, брат Шура уехал поступать в Архангельский медицинский институт. Мила была высокой здоровой и веселой девушкой со светлыми вьющимися волосами. Она очень располагала к себе простотой и добрым нравом. Мама приняла ее в дом, как приятную неизбежность. Папе Мила очень понравилась, он быстро стал называть ее дочкой и баловать так же, как нас, своих детей. Очень понравилась Мила и моим друзьям, которых с моим поступлением в институт значительно прибавилось. Да и как могла она не нравиться, такая необыкновенная девушка из-за границы! Конечно, все смотрели на нее как на диковину, потому что в Вологде она, наверное, была первой неофициальной иностранной гостьей. В ней все казалось прелестным. Уже то, что она была одета в джинсы и футболку, а обута в босоножки без задников (ничего подобного в Вологде тогда не было и быть не могло!), вызывало восторг и некоторую зависть. А как мило выговаривала она русские слова, чуть искажая их на свой лад! И мы слушали и слушали ее, смотрели и не могли насмотреться на это чудо, приехавшее к нам из-за тридевяти земель!

Забавно, что, показывая Миле Вологду, я впервые сама увидела свой город. Увидела, как он прекрасен, сколько в нем удивительных мест и построек, какой он необыкновенный! И мне хочется по возможности передать свои впечатления о Вологде того времени, может быть небольшой ее части, но особенно дорогой моему сердцу. Я не берусь утверждать, что мое описание любимых улиц и домов будет исторически достоверно, но так уж сохранилось это в моей памяти, а ведь каждый человек видит и помнит по-своему!

В 1965 году Вологда была абсолютно провинциальным городом. Она мало, чем отличалась от старинной Вологды 19 века, будучи по большей части деревянной. Исключение составляли старинные каменные особняки богатых купцов, до сих пор стоящие по берегам и в излучинах реки Вологды, рядом с удивительно легкими, точеными церквями, увенчанными изящными куполами и крестами. Глядя на эту красоту, удвоенную отражением в реке, думаешь, как почувствовали люди, выбравшие именно эти места для своих домов и церквей, что небо, как будто соприкасается здесь с водой и землей и приближает человека к Господу?!

В Вологде было всего несколько старых, исторических улиц с кирпичными зданиями. Это — центральная часть улицы Мира, Каменный Мост, улица Ленина и улица Марии Ульяновой, Советский проспект и улица Лермонтова, застроенные двух-, трехэтажными особняками 19 века. До революции в них располагались торговые ряды и гостиницы. Каменный мост, перекинутый через речку Золотуху, старинными домами выходил на большую площадь, когда-то называвшуюся Сенной, поскольку здесь собирались приезжие крестьяне со всей Вологодской Губернии с лошадьми и подводами, торговать хлебом и сеном. По правую руку от моста стояло нарядное трехэтажное здание в стиле ампир (в нем уже тогда располагались административные структуры), плавно переходящее в Дом офицеров. В Доме офицеров была прекрасная библиотека, в которую я также была записана еще в школе и брала там книги, которые мне запрещала читать учительница литературы. Через дорогу от Дома офицеров стояла только что возведенная, новая областная библиотека им. Бабушкина. Своим современным видом она несколько выбивалась по стилю из окружающих площадь домов, зато радовала посетителей просторными и светлыми читальными залами, большими подсобными помещениями для хранения книг и каталогов, а также комнатами для библиотекарей и методистов. Сразу за библиотекой стояло увенчанное башенками и шпилями, нарядное двухэтажное здание управления народного образования города. В конце площади находилось четырехэтажное здание самой лучшей в то время городской гостиницы «Золотой якорь». До сих пор это одно из самых красивых зданий в городе. Оно всегда яркое, двуцветное, обязательно с белым колером, оттеняющим основную краску, и декорировано лепниной: над окнами второго и третьего этажа на вас смотрят гипсовые львиные головы. На крыше по периметру и в угловой части стоят «античные» вазоны.

Окна гостиницы выходили на бывшую церковь, в которой располагался кинотеатр им. Горького. Кинотеатр снесли в начале семидесятых годов двадцатого века, причем разобрать толстые церковные стены, построенные на века, не смогли, поэтому по ночам здание пытались разрушить, толкая его танками. За кинотеатром, так же, как и теперь, был небольшой парк с неизменной маленькой бронзовой фигурой В. И. Ленина вдалеке, почему-то развернутой лицом к гостинице, на фоне церкви Иоанна Предтечи в Рощенье, которая к счастью уцелела. Это удивительное соседство и смешение культурных и политических традиций трех последних столетий уживается до сих пор и не вызывает желания что-либо изменить. Может быть потому, что фигурка Ленина так мала, что теряется среди разросшегося парка, а гуляющие здесь дети понятия не имеют, кто это такой, в то время как церковь Иоанна Предтечи начала возвращаться к жизни, ее реставрируют и открыли для проведения служб.

Слева от моста стояло старое двухэтажное здание, также украшенное башенкой и шпилем, уже тогда принадлежавшее первой городской поликлинике. Вся наша семья была к ней приписана. От поликлиники через дорогу, немного под горку, спускалась старинная улица Ленина. Это одна из моих самых любимых улиц, по ней я много лет ходила потом на работу в политехнический институт. Как на всех старых улицах, дома здесь тесно прижаты друг к другу, и крыши лесенкой ведут вниз. Дома всегда покрашены светлыми красками, и поэтому здесь сохраняется какой-то особый дух, особое настроение, отмеченное оптимистическим покоем, умиротворением, погружением в городскую историю. Счастье, что эти дома не снесли в угоду «новострою», хотя сердце разрывается, когда смотришь на чудовищно выбивающееся по стилю, частично покрытое светоотражающими стеклами, здание в конце улицы. Этот модный уродец портит впечатление от живущей здесь старины, нарушает покой и гармонию, созданные более столетия назад.

Если встать в самом начале улицы Ленина около Аптеки № 1 и посмотреть на противоположную сторону, глазам открывается трехэтажный, старинный дом, построенный так, что его стены расходятся от угла, точно борта корабля, идущего на всех парусах, с башенками наверху, полуколоннами и анфиладами окон по бокам. Здесь располагалась администрация города. Направо от улицы Ленина шла узкая, тихая, зеленая улица Лермонтова, на которой находилось старинное двухэтажное здание бывшего Дворянского собрания, в двадцатом веке служившее сначала библиотекой, а затем, вплоть до настоящего времени, областной филармонией. Это здание тоже построено углом, охватывающим начало двух улиц и, своей формой поддерживающим архитектурную стройность и завершенность квартала. От этих улиц до сих пор исходит какое-то вековое достоинство. Они составляют лицо города и их просто нельзя трогать, разве что с целью реставрации!

В центре города есть несколько «сталинских» домов, в которых раньше жили партийные и профсоюзные руководители. «Сталинскими» их называли за то, что они строились во времена сталинского правления, и за особую архитектуру, отличавшуюся устойчивыми крупными формами, квартирами с высокими потолками, большими комнатами и подсобными помещениями.

Наш дом на улице Батюшкова, 9 тоже считался престижным, он был построен для руководителей строительного треста. Пару квартир отдали бывшим военнослужащим, участникам Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, в том числе и нашему отцу. Сейчас трудно представить, но на месте центрального универмага было несколько деревянных домов, в которых целыми поколениями жили потомственные горожане, например, старинная вологодская семья Кофр. Дочка Елены Алексеевны Кофр, учительницы английского языка, дружила с моей сестрой, и они часто бывали друг у друга дома. Там, где сейчас находится кафе «Арбат», несколько туристических фирм и офисов банков, напротив нашего дома стояла круглая кирпичная башня, остаток церковной постройки. В этой башне и в ее дворе располагался авиа-клуб, и по вечерам оттуда доносилось завывание миниатюрных макетов самолетов с дистанционным управлением, летавших по кругу и контролируемых авиастроителями-любителями. Многим, в том числе и моему соседу и другу, Саше Низовцеву, этот клуб дал путевку в жизнь. Детское и юношеское увлечение помогло ему поступить в московский авиационный институт и стать ученым и авиаконструктором.

Мила восхищалась всем, что видела. Ее приводили в восторг деревянные дома на улице Клары Цеткин, ныне Благовещенской, украшенные резными наличниками на окнах и резными «виноградами» на дверях. Весь город тогда был необыкновенно зеленым, он просто утопал в деревьях, кустах и цветах. Мы ходили купаться и загорать на пляж около городского Дворца культуры, на детский пляж через реку напротив, да и просто на Соборную Горку. Вода была чистой, а река довольно глубокой. На мелководье резвились мальки речных рыб, за которыми охотились мальчишки. По вечерам на середину реки выплывали настоящие рыбаки в лодках с четырехугольными сетками-сачками, привязанными к шесту. Две, три лодки всегда стояли вдоль реки по фарватеру, и рыбаки медленно с хлюпающим звуком опускали эти сачки в воду, а затем быстро их доставали, как правило, с уловом. Весь вечер они тихо двигались вдоль реки, а мы издали, с берега или с моста наблюдали за их успехами.

Осматривая с Милой Вологодский Кремль, гуляя по залам картинной галереи и этнографического музея, отправляясь на прогулки в Прилуцкий монастырь, я впервые задумалась о том, в каком древнем городе я живу. Мне по-настоящему открылась его красота и историческая ценность. Надо сказать, что с того времени я уже никогда не расставалась с этими памятными местами. Много лет, живя рядом с Кремлем и Соборной Горкой, я приняла за правило проводить какое-то время в кремлевском дворе. Летом, зимой ли, там всегда так тихо и умиротворенно, так радостно душе и приятно глазу. И, хотя, кажется, что я знаю там уже каждый сантиметр кремлевской стены, каждый кирпич в Софийском Соборе и на Колокольне, каждую щербинку в асфальте и травинку вокруг Архиерейского Дома и в Консисторском дворике, для меня это всегда центр притяжения.

Тогда же, с Милой я впервые съездила в городок Кириллов, Вологодской области, после чего стала ездить туда каждое лето, что с успехом и делаю до сих пор. В Кириллове я испытываю необыкновенное чувство приподнятости, радости от одного только пребывания в этих местах и счастья созерцания красоты древнего Кирилло-Белозерского монастыря, который стоит в центре города, на берегу Сиверского озера. Одно название этого озера уносит меня во времена сражений русских воинов с польско-литовскими разбойниками и варяжскими «гостями», покушавшимися на землю русскую. Кириллов положил начало моего открытия всей Вологодской области — древней, неизъяснимо прекрасной, притягательной и достойной самого тщательного изучения и посещения. Области, вмещающей в себя такие старинные малые города, как Тотьма, Великий Устюг, Никольск, Белозерск, Устюжна, Вытегра и другие. Жалею лишь о том, что добралась я до этих городов с большим опозданием, сорокапятилетней женщиной и старше, лишив себя многих духовных прозрений и радостей в молодые годы, когда это особенно важно. Хотя эти ценности одинаково важны всегда.

Недавно я ездила в Кириллов по делам. В двенадцать часов дня автобус пришел на автостанцию, которая находится теперь рядом с кирилловским хлебозаводом. Стояла теплая, солнечная погода, какая бывает в конце августа на пороге подступающей осени. Я вышла из автобуса и окунулась в теплый чистый воздух, пахнущий последними летними цветами и водой. Солнце стояло в зените, но оно уже не обжигало, а лишь ласково грело и звало прогуляться к озеру. Я быстро закончила свои дела, купила обратный билет в Вологду, и оказалось, что у меня еще целых три часа свободного времени. Чтобы от души насладиться этим последним теплом, вечной красотой монастыря, я тихонько побрела сначала к монастырской стене, а потом вдоль нее к озеру. Было так тихо и пусто вокруг, как может быть только в середине недели, в четыре часа пополудни. Монастырская стена издали кажется ровной и не такой уж высокой. Однако вблизи видны изъеденные временем кирпичи, трещины, многовековая пыль, грязными разводами осевшая вдоль этих трещин и у основания стены. Несмотря на старость, стена подавляет своей высотой и ощутимой толщей кирпичной кладки, уложенной на каменное основание из когда-то привезенных сюда огромных камней-валунов. Эти валуны намертво скреплены каким-то старинным раствором, они держат мощные и тяжелые стены, а также не дают озерной воде подмыть монастырь и разрушить его твердыню. Весь монастырь огромен и заключен в эту толстую крепостную стену с четырьмя большими и четырьмя малыми сторожевыми башнями. Но, если смотреть на него со стороны, то он кажется небольшим, уютным и легким, по всей вероятности, потому что поставлен гениальным его архитектором на верхушки нескольких небольших холмов. Он как бы приподнят над землей и, отражаясь в водах Сиверского озера, соединяется с небесами, поднимается еще выше.

Вот, показался угол стены, здесь стоит большая сторожевая башня в шесть этажей, которые различимы по оружейным и пушечным бойницам в ее стенах. У подножия башни — мостки, уходящие в воду заливчика, от которого разворачивается панорама всего озера. На мостках и в далеко видных на воде, редких лодках сидят неподвижные рыбаки. Вокруг так тихо, что слышно, как шуршат о мелкие прибрежные камешки тихие волны, как плещется поодаль выводок диких уток, как чуть дальше из глубины вдруг поднимется и плеснет хвостом о воду крупная рыба и разойдутся от этого всплеска затухающие по мере удаления круги. Выводок уток молодой, поэтому в нем всего одна уточка и четыре селезня, которые держатся вместе и не подпускают к себе пятого, видно, отбившегося от другого выводка селезня. Они шумно гоняют чужака и в воде и в воздухе, когда тот пытается присоединиться к ним с лету. Увидев меня на берегу, птицы спешат ко мне в надежде получить хлеба, видимо, их тут часто подкармливают туристы. Жалею, что не догадалась купить для них и для подплывших к берегу рыбешек, булочку. Вижу, как невдалеке девочка, сидящая на крупном валуне кормит хлебом тех и других. Мои утята устремляются к ней. А я замираю под двумя большими, раскидистыми тополями, которые растут много лет у самой воды, давая тень, желающим отдохнуть. Передо мной разлилось озеро, гладкое, блестящее, прекрасное. Оно манит меня, зовет искупаться, но время купанья ушло, и я могу лишь любоваться темной толщей воды и переливающимися слюдяными бликами отмелями посередине озера, похожими на рыбью чешую. На другом берегу озера белеют далекие деревни, да с краю, по дороге на гору Мауру, стоит недавно построенный, вычурный и не вписывающийся в этот мирный пейзаж туристический комплекс.

Я смотрю на воду, она убаюкивает меня, уносит мои мысли и тревоги в дальнюю даль. Так бы и осталась сидеть на этом тихом берегу с обретенным здесь необыкновенным душевным покоем и внутренним ладом! Но нужно идти, да и хочется вновь взглянуть на монастырские храмы, хотя бы снаружи. Пройдя далее вдоль стены, нахожу маленькую арочную дверь, через которую попадаю внутрь монастыря. Оглянулась, чтобы в последний раз бросить взгляд на озеро, и чуть не заплакала с досады, оттого, что не взяла с собой фотоаппарат: такой вид открылся передо мной! Хоть поезжай в Вологду и возвращайся снова в Кириллов, чтобы успеть снять всю эту красоту! Да, только невозможно увидеть снова виденное однажды, все равно все будет по-другому!

Войдя в монастырь, я поняла, как мне повезло сегодня — кругом было пусто, за исключением редких служащих музея, которые уже собирались идти домой, да молодой художницы, сидевшей на траве под самой стеной церкви Владимира, Успенского Собора, с воткнутым в землю мольбертом.

Я стояла в полной тишине, посредине монастыря, освещаемого с запада ласковым солнцем. Его лучи отражались в куполах церквей, пробивались сквозь узкие окошки колоколен, подсвечивали, разбитые повсюду, яркие цветники, проникали сквозь прозрачные листья молодых дубов и кленов, растущих вдоль дорожек. И мне казалось, что вся благодать, намоленная здесь веками, обняла, вошла в меня и достигла самого сердца. Я была счастлива, желая, как Фауст, чтобы мгновение остановилось, так оно было прекрасно! Тихо-тихо, чтобы не расплескать эти обретенные здесь чувства, я двинулась к выходу. Пройдя по боковой дорожке вдоль центральной, мощенной старинным булыжником, дороги, я миновала древние фрески в арке ворот и очутилась на скамье у входа, где провела последние полчаса до отхода автобуса, любуясь трубящим ангелом на центральной башне. Все было почти так же, как в день моего первого приезда в Кириллов сорок четыре года тому назад.

Я ехала домой, наполненная светом и радостью свидания с местами, где жив Господь, где царят русский дух, непреходящая красота и любовь.

Очень нравилось Миле, как вологодская молодежь проводила свободное время. Ей доставляло большое удовольствие встречаться с моими многочисленными друзьями, гулять по вечерам по городу до полуночи, разговаривая и веселясь, ходить в наши парки на танцы. В ее городе и стране все было по-другому, поэтому здесь она погружалась в совершенно новую для себя жизнь и атмосферу. Ей нравилось, что мы гуляли летом все вечера до поздней ночи, тогда как дома молодежь отдыхала и веселилась только в субботний вечер и в ночь на воскресенье. Такое отличие объяснялось очень просто. Мы, при своем коротком лете и долгой зиме, радуемся каждому теплому дню, используя возможность быть на свежем воздухе как можно дольше. Кроме того, наш рабочий день начинается, как правило, в восемь часов утра и заканчивается в семнадцать часов. В Чехословакии в то время рабочий день начинался в шесть часов утра, а заканчивался в четырнадцать часов. Вставая в четыре, пять утра, даже молодые люди к вечеру уставали и ложились спать рано. К двадцати часам жизнь в ее городке замирала до следующего утра.

Мила восхищалась дружелюбием и открытостью русских людей, их желанием угодить ей. Она удивлялась тому, насколько жизнь тогда была дешевле у нас, чем в европейских странах. В Вологде все продукты питания были натуральными и вкусными. Любимой пищей у Милы стала сметана, она называла ее «смотанка». Впоследствии я поняла почему. В Чехословакии сметана оказалась жидкой, как кефир, и нежирной. В общем, девочка ела все с аппетитом, так, что даже поправилась. Мила этому очень огорчалась, а мама гордилась, так как ее хлебосольству и кулинарным способностям отдавалась истинная честь. Полюбились ей и наши пироги, а вот торты и пирожные не понравились, потому что делали их в то время на маргарине и клали в тесто много муки и сахара. В результате, они получались тяжелыми, жирными и чересчур сладкими. На Милиной родине кондитерские изделия были вкусны необыкновенно, их делали на легких растительных жирах и сливках, вологжане отведают такие пирожные лишь после перестройки! Прожив у нас около месяца Мила, нагруженная подарками и счастливая, отбыла домой, в родной словацкий город Свит. Между нами было решено, что на следующее лето я поеду в гости к ней.

1966 год ознаменовался для меня двумя яркими событиями: летней поездкой в Чехословакию в гости к Миле Малотовой и поездкой после зимней сессии в Ленинград к школьной подруге Рите.

Начнем с того, что именно в гости за границу из Вологды до меня никто не ездил. Я была первой, а потому готовилась к этой поездке заранее. Мне предстояло получить письменное приглашение от Милиных родителей, отнести его в управление внутренних дел города Вологды, находившееся за монастырской стеной недалеко от центра города, там, где впоследствии построили жилые дома, в одном из которых до сих пор располагается магазин «Океан». Я ходила туда, чтобы оформить кучу документов, необходимых для выезда за границу. В милиции существовал отдел по международным связям, но милая женщина, работавшая в нем, никогда прежде не оформляла таких документов, так что мы с ней вместе проходили эту науку. Я ей очень благодарна за то, что мне не пришлось ехать в Москву за визой, все хлопоты по получению этого документа и по оформлению заграничного паспорта она взяла на себя. Я же собирала многочисленные справки из института (об учебе и характеристику), медицинские (о состоянии здоровья и о прививках), из жилищной конторы (о метраже нашей квартиры), с места работы родителей (об их доходах), письменное согласие родителей отпустить меня одну за рубеж и тому подобное. Могу сказать, что уже в процессе подготовки к поездке характер мой значительно закалился. Но даже, если бы все было иначе, ехать в неизвестные края и к незнакомым людям я бы не побоялась, потому что была молода и наивна, а также, потому что верила, что примут меня, во всяком случае, не хуже, чем мои родители приняли Милу.

Однако до отъезда мне предстояло еще о многом подумать, хотя бы о своем гардеробе и о подарках Миле и ее родным. Судя по тому, в чем к нам приезжала Мила, мне было нечего надеть. Выручила, как всегда, мама. Она сшила мне не очень длинную юбку цвета морской волны, репсовое платье-халат для поезда, модные узкие брюки и пару летних коротеньких и безрукавых платьев. Мы с мамой купили мне новые чехословацкие (!) босоножки, и я была готова отправляться хоть на край света! Правда, по приезде оказалось, что юбка слишком длинная и их вообще никто не носит, а покрой брюк отстал от моды года на четыре. Однако это нас не смутило. Юбку и платья мы с Милой в первый же день укоротили, а вместо брюк купили мне дешевые детские джинсы и подогнали их по моей фигуре. Кроме того, Милины подруги одного со мной роста с удовольствием давали мне поносить свои сверхмодные джинсы и футболки. Подарки, мне кажется, тоже удались. Я приготовила маме Милы — духи «Лель», отцу — галстук из Вологодского кружева, такого, уж точно, он никогда не видел, младшей сестре Ярке — матрешку, а самой Миле — отрез натуральной шерстяной ткани на платье, памятуя, что еще в ее приезд к нам, она восторгалась советскими тканями.

В начале августа я отправилась в свое первое, но далеко не последнее зарубежное путешествие. До Москвы, как обычно, я добралась вологодским поездом, он уже тогда был фирменным. В Москве мое путешествие началось с Белорусского вокзала и продолжилось через всю страну, включая западную Украину, до границы Советского Союза и Чехословакии. В пути я была больше двух суток. Но время пролетело совершенно незаметно по нескольким причинам. Меня занимал сам поезд, разительно отличавшийся от тех поездов, на которых мне приходилось путешествовать раньше. В нем отсутствовали плацкартные вагоны, а были лишь купейные, но разной комфортности. Как студентка, я ехала в самом недорогом вагоне, но даже мое купе было всего трехместным, со своим умывальником и туалетом, за узенькой дверцей. Полки по удобству соответствовали нашим мягким вагонам. Сам вагон был снабжен кондиционером! Мне это казалось просто чудом, хотя ночью из-за кондиционера было даже холодно. Зато днем, какая бы жара ни стояла за окном, в купе было замечательно прохладно и хорошо. В Москве в мое купе сели два молодых японца, маленьких, улыбчивых и очень вежливых. Они учились в Московском государственном университете, хорошо, хотя и с акцентом, говорили по-русски и всю дорогу развлекали меня разговорами, а также на каждой станции выходили, чтобы сфотографироваться. Я просила их научить меня здороваться и прощаться по-японски, что они и сделали с большой охотой, рассказав мне, что, здороваясь, японцы складывают руки ладошкой к ладошке и, кланяясь, приветствуют друг друга. А, поскольку каждый японец стремится показать при этом, что именно он самый вежливый, то эти поклоны могут продолжаться довольно долго. Желая показать свою осведомленность в японской культуре, я рассказала, что недавно смотрела в Вологде японский фильм и мне очень понравилась песенка, звучавшая в нем. «У моря, у синего моря…», напела я и тут же замолчала, заметив смущенный взгляд одного из моих попутчиков. Оказалось, что у этой песенки неприличное содержание, и наши переводчики не перевели ее, а просто написали на понравившуюся мелодию новые слова, что и сделало эту песню очень популярной в нашей стране. Японцы ехали на каникулы в Прагу, чтобы увидеть не только Россию, но и европейские страны. Оказалось, что они оба коммунисты, и хотя с восторгом учились в нашей стране, с некоторым страхом ожидали возвращения домой, потому что людей учившихся в Советском Союзе, почти не брали на работу. Мы расстались после пересечения границы, предварительно обменявшись адресами, и несколько месяцев спустя я получила от них письмо, которое и порадовало и тронуло меня. В письме была такая, не совсем правильная, с точки зрения русского языка, строчка: «Татьяна, мы рады были встрече и знакомству с тобой, потому что ты есть настоящим Советским девушкам!»

К сожалению, западную Украину поезд проходил ночью, и мне не удалось ее увидеть. К утру, проехав через Ужгород, мы прибыли на пограничную станцию Чоп. Там наш поезд переставили с ширококолейной платформы на общеевропейскую, узкоколейную. Пока нам меняли колеса, по вагонам прошли наши пограничники с проверкой документов и багажа. Меня покоробил странный, на мой взгляд, вопрос одного пограничника, (мой багаж проверяли в первый раз в жизни): «Что везете, девушка?» Конечно же, я везла только то, что было можно везти: подарки Милиным родителям и сестре, все в соответствии с инструктажем, полученным в вологодской милиции. Не удержавшись, я съязвила: «Атомную бомбу везу!» На что тут же получила резкую отповедь: «Еще одно такое замечание, и поедете обратно, а не за границу!» Я быстро умолкла и дальше вела себя терпеливо и достойно. На станции Чоп мы прошли пограничный досмотр и, перебравшись на сторону Словакии, где снова встретились с пограничниками, уже иностранными, проследовали дальше. Мне предстояло сойти в городе Попрад, расположенном в долине между Низкими и Высокими Татрами, горами, входящими в гряду Карпатских гор. Низкие Татры представляли собой высокие холмы, покрытые лесом и кустарником, а Высокие Татры были по-настоящему высокими скалистыми горами, со снежными вершинами и ледниками.

Вечером меня встречали Милины родители, пан Эмил Малота и пани Бианка Малотова, на машине своих друзей. От Попрада до Свита нужно было ехать еще час на пригородном поезде, или на машине. Мила ждала меня дома. В сумерках я не разглядела, куда и как мы ехали, помню только, что Милина мама была в шляпе и перчатках, с розой в руках и очень волновалась. Я к моменту нашей встречи изрядно устала, поэтому все это воспринимала как будто немного со стороны. Дома, мы обнялись с Милой и ее сестрой Ярой, быстро попили липового чая и легли спать.

Познание другого мира началось для меня со знакомства с квартирой Милиных родителей, которые, когда мы проснулись, были уже на работе. От Милы я знала, что ее родители работали на чулочной фабрике в самом городе Свите. Правда, это скорее был небольшой чистый рабочий поселок, состоящий из домов красного кирпича в два-три этажа. А фабрика была градообразующим предприятием, то есть на ней работало большинство «свитчан», если можно так выразиться. Что сразу удивило меня, так это частная принадлежность жилья людям уже тогда, будь то отдельный дом или квартира. Отец и мама Милы работали мастерами разных цехов, то есть были не простыми, а привилегированными рабочими, и владели трехкомнатной квартирой в двух уровнях, а также отдельным, цементированным подвальным помещением, приспособленным под прачечную и подсобную комнату. Весь дом был двухэтажным и длинным, разделенным на три такие же квартиры. На верхнем этаже располагались две спальни и ванная комната, на нижнем — гостиная, кухня, туалет и кладовая. Все было продумано, очень удобно и красиво отделано. Семье принадлежал также кусочек земли сразу за домом, использовавшийся в качестве маленького огорода, где росли самые необходимые овощи, например лук и шпинат, а также цветы. Цветы росли и перед входом в дом. Глядя на эту квартиру, я невольно сравнивала ее с нашей квартирой в Вологде. Сравнение было явно не в нашу пользу. В нашу пользу был образ жизни, который мы вели — открытый дом, постоянное общение с друзьями, множество книг, любящие родители.

Мы с Милой спали в гостиной, чтобы иметь возможность допоздна болтать и поздно возвращаться с прогулок домой. Мила упорно насаждала вологодские порядки в жизни своих друзей, а тут еще я приехала, вызвав бурный интерес среди местной молодежи. Сначала на меня приходили смотреть знакомые и друзья Милы и ее родителей, потом мы «вышли в свет», и там все, кому хотелось, имели возможность со мной познакомиться и пообщаться.

Сразу расскажу о двух случаях, которые меня озадачили. На кухне у Милиной мамы было нечто вроде конторки с амбарной книгой, в которую она что-то записывала каждое утро и каждый вечер. Заглянув однажды в эту книгу, я обнаружила там строку расхода под названием — «Татьяна». Как странно, что меня воспринимали статьей расхода, а не желанной гостьей! Так, впервые для меня обозначилась разница культур: русской и, хоть и славянской, но все же европейской. Русское безбрежное желание угодить гостю, все ему отдать, вступило в противоречие с европейской бережливостью, бывшей, однако, в полной гармонии с западной культурой, экономической базой которой всегда был недостаток природных ресурсов. И ничего особенного в этом не было, это был просто совершенно другой образ мышления и способ ведения хозяйства, правильный и экономный, позволяющий людям всегда знать, сколько у них денег и какие расходы они могут себе позволить. Мне бы пример взять с пани Бианки, а я, глупая, расстроилась. Правда, это было самое начало моей жизни в Чехословакии, и, если учесть все наши с Милой поездки по стране, встречи с друзьями, посещения мест отдыха, то меня принимали, можно сказать, по-королевски. В Чехословакии все копили деньги: на жилье, машины, мебель и другие серьезные покупки — копили с момента появления молодой семьи. Здесь все можно было купить, только работай и зарабатывай, поэтому и предпочтения отличались от наших. Мила и ее друзья могли заработать на квартиры и обстановку, оттого одевались очень скромно и просто — в джинсы и футболки, причем дешевые. А мы, в большинстве своем, в то время могли заработать только на еду, одежду и недорогие украшения. Кстати, и в последующих поездках за границу я всегда замечала, что мы, русские, одеты лучше и добротнее других и больше внимания уделяем своей внешности — прическам, украшениям и макияжу. Равны нам в этом разве что американки.

Второе, что сразу обратило на себя мое внимание — это почти полное отсутствие книг во всех домах, где мне довелось побывать! В доме моей подружки было две или три книги, одна из них — толстый том «Виннету, друг индейцев» на словацком языке, самый модный в Европе роман тех лет, по которому был поставлен не менее популярный фильм немецкой киностудией «Дэфа». Главную роль в нем играл югославский актер, Гойко Митич, и в него были влюблены все девочки-подростки Чехословакии. Поскольку читать больше было нечего, а привычка к ежедневному чтению сохранялась, пришлось читать на словацком языке. В окружении местных жителей это давалось легко, всегда можно было спросить, что означает то, или иное слово. Тем временем, мы с Милой гуляли по Свиту, общались с ее друзьями, прозвавшими меня за длинные волосы «манурун», русалкой. Днем мы заходили в местный Дом культуры, лишь отчасти напоминавший похожие наши сооружения. Там было сосредоточено все, что, по мнению властей, было необходимо для человека: парикмахерская, кинотеатр, кафе, где уже тогда пили Кока-колу, Фанту, Швепс и ели чудесные воздушные пирожные с настоящим кофе. Правда, стоило это очень дорого, поэтому угощались мы не часто. В этом же доме располагались большой танцевальный зал и концертный зал. В городке имелся также открытый бассейн, где можно было искупаться и позагорать. Чистейшие речки текли с гор в сторону Свита, но они были слишком мелкими, бурными и холодными для купания.

Мы с Милой побывали на концерте сверх популярного тогда певца Пола Анки, гастролировавшего по Европе. Это был первый в моей жизни живой рок-концерт, я вышла с него в прямом смысле слова оглушенная и счастливая. Несколько раз мы ходили в субботу на танцы, где меня научили танцевать модный танец «джайв». Мне очень понравилось, что там на танцы ходят люди всех возрастов и все танцуют. Для взрослых и пожилых людей играют польку, вальс, танго, а для молодых все самое модное, тогда это были твист и джайв. Вокруг танцпола стояли столики со стульями. Можно было заказать легкого вина, пива или кока-колу и, потанцевав, освежиться. Партнеры приглашали девушек не на один танец, а на несколько, затем объявлялся небольшой перерыв, и вы могли вернуться за свой столик, отдохнуть, попить и поболтать. Здорово было, что польку как национальный танец танцевали все, и старые, и молодые. Ни разу за все время моей поездки в Чехословакию, ни в Свите, ни в Праге, ни в каком-либо другом городе я не видела пьяных чехов или словаков. Лишь в Праге я лицом к лицу столкнулась с пьяными немецкими туристами, куда мы с Милой ездили на неделю перед моим возвращением домой. Чешское пиво крепче немецкого в три раза, и, выпив по бутылке, немцы пьянели, пьяные ходили по Праге и, как ни странно, распевали русские песни: «Волга, Волга мать родная» и «Подмосковные вечера», лезли знакомиться и брататься.

Милины родители постарались сделать мою жизнь у них в гостях как можно более насыщенной. Меня возили на машине в гости к бабушке в область, которая называется Словацкий рай, в самом деле, похожую на райский сад, долину. Мы жили в большом доме, окруженном цветущим садом, и ночевали в мансарде под крышей, куда забирались по приставной лестнице.

Одну неделю мы с Милой провели в молодежном лагере в Высоких Татрах. Лагерь находился в Татранском национальном парке, среди высоких гор, в покрытой лесом долине. Мы, вместе с сотнями других молодых людей, жили в палатках. Днем ходили в походы в горы, а вечером сидели у костров, пели песни, разговаривали, знакомились. Здесь завязывались дружеские отношения и любовные романы, быстротечные и продолжительные, как кому повезет. Мила оберегала меня от ухаживаний местных юношей, хотя обращались со мной очень хорошо. Во всем лагере я была единственная русская девушка, поэтому меня воспринимали как диковину. Большое уважение вызывал также мой статус студентки факультета иностранных языков и умение говорить по-английски. В один из дней большой компанией мы отправились к горе Рисы, на которую ежегодно проводилось массовое восхождение, связанное с тем, что когда-то на эту гору поднимался В. И. Ленин. Однако само восхождение было обставлено вполне по-деловому, без политики. На вершину горы можно было подняться пешком, что большинство туристов и делало, а можно было часть пути пролететь на вертолете. Где-то посередине пути стоял деревянный коттедж, где можно было передохнуть, съесть бутерброд и выпить чаю с ромом. Этот популярный напиток подавался здесь, потому, что от коттеджа вверх начиналась холодная, высокогорная часть пути. Воздух здесь был уже разреженным, время от времени вдруг начинал идти дождь со снегом, и становилось холодно. Я никогда не увлекалась спортом, разве только стрельбой из мелкокалиберной винтовки, не требующей напряжения связанного с длительными переходами и подъемом в горы. Поэтому, пройдя треть пути, я начала задыхаться, уставать и проситься назад. Милины друзья все-таки сумели заманить меня на вершину горы, при каждой передышке говоря, что осталось идти совсем немного и вон за тем поворотом уже конец пути. Теперь я горжусь, что прошла около двух тысяч метров вверх по довольно крутому склону, по камням и, под конец, в тумане и по снегу. А тогда я была готова лечь и за каким-нибудь камушком тихо умереть. При этом надо учесть, что две тысячи метров — это по прямой линии, а ведь тропинка, ведущая вверх, вьется лентой по склону, обходя опасные места и крупные камни, поэтому дорога значительно удлиняется. Весь путь, туда и обратно, занимает почти весь световой день. Когда мы достигли вершины, я поняла, что мои муки того стоили. Во все стороны от нас разворачивалась панорама горных вершин, лесов и долин с прекрасными озерами и водопадами. Отсюда мы видели самое высокое место в Карпатских горах — шпиль имени Сталина, а также Чешскую долину. Под нашими ногами пробегали облака, то, закрывая чудесный вид внизу, то, открывая его.

Немного отдохнув, мы начали спускаться вниз. Я думала, что спуск пройдет гораздо быстрее и легче. Как я ошибалась! Оказывается, идти вниз усталому человеку еще трудней, чем подниматься вверх. Ноги уже почти не слушаются тебя, голова кружится от недостатка кислорода, а впереди еще много, много метров и камней под ногами, которые, как назло, внезапно появляются на пути! Но всему приходит конец. И вот, мы уже опять у подножия горы, отдыхаем и пьем чай, а дальше следуем в свой лагерь мимо чудесного Штрбского озера, голубовато-зеленого и прозрачного до такой степени, что видны камни на дне и медленно двигающие плавниками и хвостами красные форели. Озеро окружено высоким еловым лесом, а на другом берегу стоит трехэтажный отель-шале с небольшим пляжем. Вокруг очень много немецких туристов, всюду слышна немецкая речь. Немки раздеваются на пляже, купаются и загорают в красивом нижнем белье.

Неделя в лагере пролетает как одна минута. Как-то вечером мы еще успеваем сходить большой компанией на эстрадный концерт в горном открытом театре, где сцена высечена в скале и освещается прожекторами! Всю дорогу шагаем в ногу и поем не очень приличные и смешные песенки. Я уже все понимаю по-словацки и многое могу сказать.

В городок Свит мы вернулись усталые, грязные, но очень довольные. Ездили с Милой в Попрад к новым знакомым, заходили в кафе, где угощались очень вкусными картофельными оладьями, они здесь называются «земьякове плацки»! Вообще словацкая еда пришлась мне по вкусу. Тетя Бианка, я уже так стала называть Милину маму, готовила очень хорошо и старалась познакомить меня с самыми популярными национальными блюдами. Вспоминая пристрастия моего любимого литературного героя, Йозефа Швейка, я сразу же попросила ее приготовить кнедлики с капустой. После того, как мы их отведали, стало понятно, почему это блюдо так любил Швейк. Оно оказалось по-мужски сытным, включающим клецки, мясной соус и тушеную капусту. В доме своих друзей я узнала, что хлеб — это отдельное блюдо, которое едят на завтрак с разными добавками в виде плавленого сыра, масла и джема, и запивают чаем или кофе. Хлеб был настолько вкусный, что я бы ела его на завтрак и на обед. При нашей российской приверженности к хлебу, мы считаем, что он всему голова, и без него не чувствуем настоящей сытости. Наверное, по этой же причине мне очень понравились рогалики, свежие булочки похожие на круассаны, которые мы ели со сладкой горчицей. Некоторые блюда удивили меня непривычным сочетанием продуктов, например, рыбу подавали с рисом, или делали котлеты из рыжиков, растущих под елками в Низких Татрах.

Завершающим аккордом моего путешествия была наша с Милой поездка в столицу Чехословакии, Прагу. Для этого пришлось проехать почти сутки на поезде. В Европе это очень длительное путешествие. Оказалось, что на внутренних линиях в поездах нет спальных вагонов, в купе друг против друга расположены жесткие и мягкие кресла, как в автобусе. Ехать удобно, но утомительно.

Сказать, что Прага — это один из самых прекрасных городов мира — ничего не сказать. Как ни банально это звучит, но кто хоть раз побывал здесь, не забудет своих впечатлений никогда. Прага хороша в любое время суток, но особенно ранним утром и ночью. Город лежит на пяти холмах. Если смотреть из Страговского сада на квартал под Градом и Малую Сторону в четыре часа утра, то весь город утопает в тумане, на фоне белесого неба видны лишь вершины холмов, да средневековые остроконечные здания и храмы. Создается сказочное впечатление, будто ты, находишься на невесомом острове среди белого призрачного озера и, куда ни повернись, видишь такие же острова. Начинается восход солнца и туман окрашивается в нежно-розовый цвет, а затем начинает постепенно таять и обнажать дома, сады, дивные по архитектуре мосты и, наконец, широкую, но мелкую и бурную реку Влтаву, вьющуюся через весь город. Центр Праги называется Старый город, он весь трехэтажный, дома, как и во всех старинных городах, прижаты друг к другу. Каждое окошко, каждая крыша здесь — произведение искусства. На крышах столько башен и башенок, что весь город, как будто устремлен ввысь. На Старой городской площади стоит знаменитая башня с курантами 15 века. Около башни всегда толпятся туристы, потому что эти куранты уникальны — они отбивают каждый час, и в это время вокруг них проходят фигурки, символизирующие, власть, славу, жизнь и смерть. Все здания вокруг этой площади знамениты: это и ренессансный Дом «У минуты», и Пороховая башня, остаток укреплений старого города (15 век), и барочный портал Дворца Клам-Галаса, украшенный античными статуями, резным камнем и вазонами. Пешеходный Карлов мост, который начали строить в 14 веке, украшен фигурами самых выдающихся барочных чешских скульпторов. На старинных домах пражских горожан имеются домовые знаки: «У трех скрипок», «У золотого колеса», «У трех перьев» — медальоны с изображением скрипок, колеса и перьев, знаменующих ремесло когда-то живших в этих домах людей. Недаром советский писатель Илья Эренбург в начале двадцатого века писал: «Прага это роза ветров — на нее повеял дух французской готики и римского ренессанса, и все здесь приобрело свою форму, чешскую форму». Жаль, что у меня не было тогда фотоаппарата, но сердце запечатлело больше, чем могла бы сделать бумага. Ведь она не передает настроение города, который начали строить в 13 веке и который пережил величайшие исторические события, войны и государственные переделы. Фотография может лишь запечатлеть сиюминутное, статическое положение вещей: улыбку девушки, проезжающей в трамвае по Вацлавской площади, веселых студентов, осматривающих в каникулы город, толпы туристов у городской Ратуши. Хотя о значимости фотографической информации можно поспорить. Выражаясь современными информационными терминами, фотографии можно представить в виде ассоциативной панели памяти: глянешь на снимок — и включается механизм воспоминаний о том, что было с тобой в тот момент, когда он был сделан.

В Праге нам с Милой удалось поселиться в студенческом городке Пражского университета. Это было здорово, потому что столичные гостиницы нам были не по карману. Летом общежития студенческого городка превращаются в большой туристический лагерь, в который съезжаются студенты со всех сторон света. Мы жили в одном корпусе с азиатскими, африканскими и европейскими студентами. Днем вся эта разнообразная и разноцветная толпа шла и ехала осматривать достопримечательности и гуляла по городу до поздней ночи. В общежитии царил дух студенческого братства и взаимопомощи.

На второй день нашего пребывания в Праге Милу, носившую обратные билеты и деньги с собой, благополучно обокрали. У нее остались только боны, банковские билеты, покупаемые на иностранную валюту и позволяющие делать покупки в валютных магазинах. Обменять боны на деньги мы могли только через два дня, потому что по нашему везению был субботний день, и банки уже не работали. Когда мы обратились за помощью в полицию, полицейские вместо помощи проявили готовность по дешевке купить у нас эти боны за чешские кроны. Больше обращаться нам было не к кому. Вернувшись вечером в общежитие, голодные и расстроенные, мы рассказали о своих злоключениях соседям, трем африканским студентам из неизвестной мне тогда Сьерра Леоне — есть такая маленькая, но очень богатая страна в Африке, где добывают алмазы. На наше счастье ребята были детьми министра культуры страны и глубоко верующими католиками. Они накормили нас национальным блюдом, рисом с тушеным мясом, выглядевшим очень по-европейски, но приправленным огненно-острым соусом, от которого только что дым не шел из ушей. Но голод, как известно — не тетка! Съели мы это угощение, но после долго пили воду. Нам, конечно, было страшновато общаться с этими милыми ребятами, потому что мне лично еще не доводилось так близко видеть темнокожих людей. А эти были какого-то почти черного цвета с зеленоватым отливом, да и красотой они не отличались! Ребята почувствовали нашу настороженность и прямо объяснили свои намерения по отношению к нам, сказав, что в Париже у них учится сестра, такая же молодая и неопытная (читай, глупая) девушка, как мы. Будучи верующими людьми, они решили нам помочь, чтобы и их сестре кто-нибудь помог, если она попадет в такую же ситуацию. Мало того, на следующее утро они принесли нам билеты на поезд до дома, не потребовав ничего взамен. Нас еще раз накормили, отвезли на вокзал и посадили в поезд, чтобы быть уверенными, что с нами уже ничего больше не случится. В благодарность мы могли только обменяться адресами, и один из этих студентов еще год после этого случая писал мне письма и присылал дивные марки своей страны. К сожалению, эти марки прибрал к рукам брат Шура, и у меня ничего не осталось на память об этой далекой стране.

В Праге же, во время какой-то экскурсии к нам подошел молодой человек восточного вида. Он услышал русскую речь и решил познакомиться, поскольку был убежденным коммунистом. Это был лаосский студент Кикхам Манивонг, маленький, худой, но обладающий несгибаемой волей и верой в светлое коммунистическое будущее на всей земле. Его рассказ был удивителен и запомнился мне на всю жизнь. Два года назад (отсчет времени ведется с момента нашей встречи) в Лаосе к власти пришли левые радикалы, коммунисты, настроенные вести страну по социалистическому пути развития. Однако их власть долго не продержалась. Произошел правительственный переворот, в результате которого коммунисты были частью расстреляны, частью посажены в тюрьмы. Кикхам попал в лаосскую тюрьму, где провел почти два года. По его словам нет ничего страшнее этой тюрьмы, представлявшей собой большую, глубокую не крытую яму в земле, огороженную высоким частоколом. Измученному голодом, болезнями и побоями на допросах, ему каким-то чудом удалось бежать. Тюрьма находилась в джунглях и ему пришлось пробираться через непроходимые заросли перевитые лианами и наполненные ядовитыми насекомыми и змеями. У него не было даже ножа, чтобы хоть как-то защищаться от диких зверей и бороться с густой растительностью. Питаться приходилось тем, что можно найти в джунглях. Но самым страшным, по мнению Кикхама, было встретиться со стадом диких слонов. Когда стадо испуганных кем-то или чем-то диких слонов несется по лесу, после него остается просека, как будто отутюженная танковой бригадой. Не дай Бог кому-нибудь попасться этому стаду под ноги! От него не останется и следа. Единственное спасение — забраться на самое толстое дерево и не подавать признаков жизни. Но бывало, что и деревья не спасали в такой ситуации. Сам Манивонг пару раз встречался с дикими слонами. Он считает, что ему повезло выбраться из джунглей живым. Он пешком прошел через весь Лаос и добрался до границы с Китаем. Перейдя границу, Кикхам попал в дружественную коммунистическую страну. Здесь его обогрели, дали немного денег и отпустили на все четыре стороны. Но он мечтал попасть в Советский Союз, обетованный в то время край всех коммунистов мира, оплот коммунистических идей, воплощение мечты каждого бедняка и борца с капитализмом. Опять же пешком он прошел через весь огромный Китай и перешел границу Советского Союза недалеко от Владивостока. Здесь его приняли как брата, посадили на поезд, и он поехал в Москву. Там его определили на учебу в московском Университете дружбы народов имени африканского героя-революционера Патриса Лумумбы. В Прагу он приехал на каникулы. Кикхам Манивонг тоже писал мне письма до тех пор, пока не пришло его время, ехать назад в Лаос, продолжать борьбу с мировым империализмом. Как сложилась дальнейшая жизнь этого маленького героя, неизвестно, а жаль.

Я вернулась домой в середине сентября, пробыв в гостях лишних две недели. По незнанию я не заказала заранее обратный билет, а в конце августа в Союз возвращалось довольно много людей, туристов и отпускников, лечившихся в Карловых Варах. Я ехала домой в новом костюме, купленном в Праге на свои сбережения. В вагоне вместе со мной возвращалась с гастролей по социалистическим странам какая-то наша эстрадная группа. Музыканты долго не решались заговорить со мной думая, что я иностранка. А когда заговорили, то не поверили, что я русская, уверяя меня, что с таким акцентом русских девушек не бывает. Вот что, значит, прожить в языковом окружении полтора месяца! На перроне в Москве к нашему вагону подошла московская артистка Лариса Лужина, которая стала известной после фильма «На семи ветрах», она кого-то встречала. И я помню, как она обратила на меня внимание и минуту, другую рассматривала, во что я одета и как причесана, тоже думая вероятно, что я чешка или словачка.

В свои вторые студенческие каникулы в середине 1966 года я поехала в Ленинград навестить свою подругу Риту. Она встретила меня на Московском вокзале и повезла в свое общежитие за Невой. Мы медленно ехали на трамвае, смотрели в окна и любовались зимним Питером. Так Ленинград всегда называли его жители, истинные петербуржцы и все ленинградские студенты, влюбленные навеки в город своей юности. Все, кто когда-либо учился в Ленинграде или хотя бы раз побывал там, навсегда оставлял в этом городе часть своего сердца и мечтал вернуться. Однако мой роман с Петербургом был еще впереди. А тогда это было первое знакомство: первые шаги по элегантному Невскому проспекту, первый взгляд, брошенный на колоннаду Казанского собора, на покрытые патиной купола Исаакиевского собора, первая встреча с Медным Всадником и рекой Невой, могучую силу которой не могли скрыть даже, покрывающие ее зимой льды. Поскольку Рита училась, я продолжала осваивать Питер одна, тем более что это было несложно сделать. Ленинград был и остается самым удобным для знакомства городом России за счет своей четкой планировки, широты улиц, простого дружелюбия и какой-то врожденной интеллигентности его постоянных жителей. Даже ленинградские линии метро подстать просторным улицам и проспектам. Здесь невозможно заблудиться.

Ленинград был тогда еще и одним из самых чистых, ухоженных и богатых городов Советского Союза. «Елисеевский магазин» на Невском проспекте в полной мере отражал для меня это богатство. Он сохранил не только дореволюционный, роскошный интерьер, но и обладал самым широким ассортиментом продуктов питания, о которых в Вологде мы даже не слышали. Было в этом магазине что-то прекрасно старорежимное с его зеркальными витринами, огромными хрустальными люстрами и цветными витражами. Он отличался необыкновенной чистотой и вышколенными продавцами, царственно стоящими за прилавками. Я проходила мимо прилавка с тортами и конфетами и, хотя никогда не была сластеной, не могла оторваться от этого пышного великолепия восточных и европейских сладостей, от шоколадной феерии, созданной на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». В колбасном отделе виртуозно нарезали колбасы тончайшими просвечивающими ломтиками. Экзотические фрукты свешивались с вазонов фруктового отдела. Здесь я впервые увидела и попробовала бананы и надолго разочаровалась в них, настолько их вкус был непривычен и напоминал сладкую, сырую картошку. Наивысшим пилотажем обслуживания покупателей был имевшийся здесь же «Стол заказов», где можно было заказать и в течение месяца получить самые дефицитные продукты того времени: растворимый кофе, сырокопченую колбасу, красную рыбу, а также красную и черную икру.

Рита сводила меня в театр миниатюр на спектакль невообразимо популярного Аркадия Райкина. Нечего говорить, что это была моя первая и навсегда запомнившаяся встреча с великим артистом. Вместе со всем залом я смеялась до колик, до слез. Сатирические интермедии звучали тогда почти революционно. Однако он был единственным во всей стране артистом, которому было позволено критиковать существующую действительность. Поэтому создавалось впечатление, что недостатков у нас не так уж и много, и с ними легко справиться, особенно теперь, когда их так ярко показал сам Аркадий Райкин…

Еще мы сходили в знаменитое молодежное кафе, под называнием «Белая лошадь». Попасть туда было невероятно сложно, но Рита сумела получить приглашения заранее. Это кафе посещали все «продвинутые» наши и иностранные студенты. По вечерам в нем проходили концерты джазовой музыки и первые концерты бардов. Мне довелось увидеть там сверх популярных бардов, Кукина и Клячкина. Из летней поездки в Чехословакию я привезла антивоенный значок с надписью “End the War in Vietnam”, что в переводе означает «Кончайте войну во Вьетнаме». Как раз в эти годы во Вьетнаме была война, в которой участвовали не только социалистически настроенные вьетнамцы и их враги американцы, но и мы, на стороне революционного Вьетнама. Я носила на груди этот значок, не считая это чем-то особенно политически направленным. Как ни кощунственно это звучит, но мне значок нравился, как украшение, дополнявшее платье, ну, и надпись на нем была на английском языке. Однако в «Белой лошади» он вызвал ажиотаж, ко мне подошли два иностранных студента, очень меня благодарили за смелость и жали руку. Мне было немного стыдно.

Глава 4
Еще о вологодских друзьях и об институте. Лена

Я уже писала об институте и о своих преподавателях, но поскольку это — веха в моей жизни, период полный нешуточной работы ума, обретения новых друзей и отношений, хочется остановить на этой поре взгляд и еще раз вспомнить, что особенно выделялось тогда из общего потока времени.

Пока человек не определился в жизни, пока он молод и у него нет своей собственной семьи, он общается с большим количеством людей: родных, друзей, товарищей, знакомых. И я прибивалась то к одной, то к другой компании в поисках единомышленников и близких по духу людей, желая уйти от одиночества.

Наш с братом общий друг Славка Попов еще в конце моего первого курса обучения как-то раз пригласил меня зайти к «очень интересному человеку», жившему на улице Мира, 17, в старом доме с аркой. Этого человека звали Женя Красильников, и был он оригинальным самодеятельным художником, самодеятельным же философом и гедонистом по призванию. С молодой женой Ирой Красильниковой, в девичестве Шум, он проживал в большой коммунальной квартире на втором этаже. У них с Ирой была маленькая комната без окон, выходившая в общий коридор недалеко от кухни и холодного общественного туалета, смотревшего на речку Золотуху. Преимущества этой комнаты в глазах многочисленных друзей Жени и Иры были неоспоримы — здесь царила полная свобода. И поэтому все когда-либо попавшие сюда становились, по меньшей мере, постоянными гостями. Сюда можно было прийти в любое время дня и ночи, в любом настроении и привести с собой кого угодно. Были, конечно, люди, которые не прижились, но я, мои друзья и подруги остались здесь на долгие годы. Мы буквально жили в этой квартире, даже когда Женя давно перебрался в другое место, оставив жену и маленького сына Антона. И стало понятно, что Ира, которую муж всегда держал в тени своей харизматичной личности, оказалась достаточно сильным и интересным человеком, чтобы не только сохранить всех прежних друзей дома, но и сделать его прибежищем и опорой для многих из нас, нуждавшихся в поддержке. И это продолжалось до тех пор, пока, через много лет, дом как памятник истории не расселили.

А пока я нашла здесь второе, кроме библиотеки, место, где можно было укрыться, встретиться с друзьями и отдохнуть душой. Женя поражал меня большими, но бессистемными знаниями литературы, философии и живописи, а Ира была моей ровесницей и просто мне нравилась. Притом, что у Жени собиралась самая разношерстная публика, и большинство было проникнуто духом космополитизма, сам он внешне и внутренне принадлежал к русофилам. Он и выглядел русским мужичком, коренастый, среднего роста с русой бородкой и усами. Ирина же была тонкая, хорошенькая молодая женщина, умевшая нравиться мужчинам.

У Жени с Ирой я познакомилась с братьями Шварковыми, с братьями Орловыми, с Сашей Шагаловым и Сережей Щекиным, на многие годы ставшими моими добрыми и веселыми товарищами. Все эти мальчики были из хороших семей, и думаю, что их тянуло в Женину берлогу то же, что и меня — свобода! Свобода от родительской опеки, возможность самовыражения, свободомыслия и общая любовь к музыке в стиле «рок», которая начала проникать в Вологду примерно в 1960 году, через «вражеские голоса»: радио «Голос Америки» и радио «Би-Би-Си». Ребята были фанатами таких модных и известных на весь мир групп, как «Битлз», «Ролинг Стоунз», «Прокл Харум», «Квин» и так далее. У Жени мы могли сутками слушать, записанные на магнитную ленту песни этих групп. Саша Шагалов и Сергей Щекин, кроме школьной программы дополнительно занимались английским языком, чтобы понимать любимых певцов. Так сильна была магия песен «Битлз», что мы разучивали их и знали не хуже любимых русских песен. Саша внешне немного напоминал Пола Маккартни и даже стригся «под Пола» и носил такие же узкие брюки. А Сергей просто бредил «Битлз», он знал о них все и однажды написал письмо на радио «Би-Би-Си» самому Барри Холланду. К собственному восторгу и удивлению в ответ он получил из Лондона подарок — последний альбом «Битлз» под названием «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера». Слава Сергея прокатилась по всей Вологде и далеко за ее пределами. Пластинку тут же переписали на магнитофон и без конца слушали у Жени. Сережа давал знатокам слушать и саму пластинку, и, как это часто бывает, ее, в конце концов, украли вместе с нарядным двойным конвертом, на котором была яркая фотография группы «Битлз» в разноцветных кителях с золотыми пуговицами и эполетами, а также тексты песен. Что было потом, он описывает в своей книге «Сергей Фаустов крупным планом», вышедшей в Вологде в 2008 году!

В то время и много позже Вологда была спокойным и безопасным городом, может быть поэтому, да еще, потому что молодым людям было некуда пойти развлечься, мы часто собирались у своих семейных друзей по вечерам и засиживались за полночь. Вторым вариантом отдыха были прогулки по ночному городу и разговоры, разговоры о смысле жизни, об учебе, о музыке, о книгах и живописи.

Я с удовольствием общалась с Володей Шварковым и Володей Орловым, городскими, красивыми, модно одетыми, разбитными мальчиками. Они казались мне необычными, да и в самом деле сильно отличались от окружавших меня сокурсников, большинство из которых приехали учиться в Вологду из глубинки. В. Орлов был добрым и внимательным к своим друзьям и подругам юношей. Я благодарна ему за то, что он никогда не жалел времени, чтобы развлечь меня, сводить в кино или к друзьям, а то и свозить на машине за грибами, или собрать большую компанию, чтобы съездить на Волго-Балт и в Ферапонтово на озера. Бородаевское озеро, мелкое и чистое с противоположного от Ферапонтова монастыря берега, принимало нас теплой волной и в изобилии одаривало нашу компанию раками и рыбой. Посредством небольшого канала и шлюза оно соединялось с Паским озером, глубоким и холодным, заросшим по краям густым камышом, в котором прятались утиные семейства и через которое можно было на лодке добраться до Мариинского канала, а оттуда выйти в Кубенское озеро. Володя Орлов познакомил меня с гостеприимным и всегда готовым к приключениям, Валей Щагиным, у него в доме через несколько лет я встретила своего будущего мужа.

В. Шварков приобщал меня к западной молодежной музыке и массовой культуре. Он всегда тяготел к западному миру, к свободному и предпринимательскому образу жизни, обладая способностью находить все самое модное и интересное в мире музыки и в мире вещей. Ему бы родиться после перестройки девяностых годов двадцатого века, и он со своей хваткой, предприимчивостью и веселой легкостью в общении, может быть, стал бы миллионером или хотя бы просто богатым человеком.

Меня привечали в этой компании, конечно же, за знания английского языка. Володя Шварков к 1968 году организовал свою рок-группу, и я, как могла, записывала для него тексты иностранных песен со слуха. Причем, многочасовые прослушивания и перевод песен «Битлз» дали мне гораздо больше в умении слышать иностранную речь и понимать ее на слух, чем работа в лингафонном кабинете института. Поэтому, будучи уже учительницей, а затем вузовской преподавательницей английского языка, я часто начинала свои уроки с прослушивания песен этой великой группы.

В 1968 году я окончила институт. До моего выпуска на инъязе учились пять лет, и изучали два иностранных языка. Я попала под очередной эксперимент — четыре года учебы и один иностранный язык. Правда, факультативно можно было, кроме английского языка, учить еще немецкий или французский, на выбор. У нас на факультете был студент, Николай Паутов, настолько увлеченный учебой и языками, что за эти четыре года он освоил не только три европейских языка, но еще и японский! Аркадий Иванов, мой институтский приятель, подтрунивал над ним, говоря, что если Коле на колени посадить девицу, он даже не заметит, а будет продолжать смотреть в русско-японский словарь. Зря смеялся, Коля знал языки лучше всех, и его со временем пригласили преподавать в Московский государственный университет.

Несмотря на малый срок обучения, нам преподавали много предметов — теорию и практику английского языка, теоретическую и практическую грамматику, общее языкознание, страноведение, историю Коммунистической партии Советского Союза, политэкономию, философию, психологию, английскую и американскую литературу, стилистику английского языка, интерпретацию текста, теорию и практику перевода, историю английского языка и медицину.

Кстати, когда началась медицина, я поняла, что мне эта наука тоже очень интересна и дается легко. И, хотя нас водили на практику в морг и в хирургические отделения взрослых и детских больниц, ни вид крови, ни уход за больными не вызывали у меня отторжения. А присутствие в морге на препарировании трупа лишь помогло мне рано понять, что труп — это уже не человек, а только его оболочка. Тогда все девочки из пединститута должны были пройти курс обучения на медицинскую сестру запаса, мы все были военнообязанными. Интерес к медицине сохранился у меня на всю жизнь, и даже те начатки знаний, которые мы тогда получили, мне очень пригодились, хотя бы в том смысле, что я умею сделать укол, перевязать грамотно рану, наложить шину при переломе и тому подобное.

Из общественных наук мне особенно нравились философия и психология, а из профессиональных предметов — литература, стилистика, перевод и интерпретация текста. В это время окончательно определились мои научные интересы. Под руководством Р. А. Киселевой я стала заниматься новым направлением в стилистике, «стилистикой декодирования». Тогда же было принято решение, после «отработки» в сельской школе по распределению, поступать в аспирантуру. Я училась отлично, достаточно свободно владела английским языком, и прочла почти все книги авторов девятнадцатого и двадцатого веков в зале иностранной литературы областной библиотеки (тогда этих книг было не так много, как сейчас).

Незаметно подрастала моя любимая сестра Лена, хорошенькая девочка с кудрявой светлой головкой и голубыми глазами. Она всегда была рядом, как мой довесочек, мое второе «я». Мама, в основном, отсутствовала, зимой с утра до вечера на работе в своей школе, а весной, летом и осенью в ее жизнь плюсом ко всему остальному входила Дача. Слово «Дача» не случайно написано с большой буквы, это обозначает мамино к ней отношение, важность ее места в жизни мамы, ее любовь к грядкам и растениям. Мама всю жизнь старалась привить всем членам семьи эту свою любовь к земледелию, но поскольку она делала это истово и со всей силой своего недюжинного характера, результат получился обратный. Кроме мамы дачу любил только папа, как настоящий крестьянин, и немного брат Шура. То, что мне казалось тяжким трудом, например, вскапывание грядок и прополка, он делал с легкостью. Помогая маме, он успевал, и отдохнуть, и пробежаться по дачному поселку, заглянуть на ближайшее болотце, искупаться в пруду на берегу реки Вологды, которая в этом месте была грязной и непригодной для отдыха.

По причине постоянной занятости мама часто поручала Лену мне и брату. А поскольку Шура был почти неуловим, то основные заботы о сестре ложились на меня. Правда, это было не так уж обременительно. Пока Ленка была маленькой, я возила ее на автобусе в детский сад и обратно, иногда кормила обедом, отправляла гулять во двор, играла с ней и ее подружками в кукольный театр. Окруженная всеобщей любовью, она была покладистым ребенком и не доставляла много хлопот. Единственным недостатком, а может быть, и достоинством была ее медлительность. Она могла час сидеть над тарелкой супа, сочетая в еде мало сочетаемые продукты. Например, щи заедать шоколадом, или пить сладкий чай с селедкой. А поскольку во время Лениного приема пищи можно было спокойно заняться своими делами, ее никто и не торопил. Как-то незаметно подошло время, когда Лена пошла в первый класс той же восьмой школы, в которой учились мы с Сашей. Почему-то в тот день в школу ее вел брат, и я помню, как стояла на балконе и смотрела на них сверху. Какая красивая и торжественная она была тогда, как шел ей огромный белый бант, завязанный на макушке, коричневая форма и белый фартучек. Все соседи из нашего подъезда вышли на свои балконы, чтобы проводить ее. И я помню, как она обернулась и, приветствуя нас, и весело подняла вверх букет дачных цветов…

Так же, как ела, так Ленка и уроки делала. Приходила из школы, обедала и садилась в маленькой комнате за письменный стол. Процесс подготовки уроков занимал почти весь день. Он становился немного короче, если она собиралась пойти с подружками во двор, погулять. Однако училась Лена хорошо, и друзей в школе у нее было много. К старшим классам у нее сложился свой круг друзей, мальчиков и девочек, для которых она стала центром притяжения. Уже тогда она умела быть такой верной, доброй и открытой, всегда готовой прийти на помощь, что большинство ее друзей навсегда остались в ее жизни, несмотря на отъезд в другие города, на какие-то жизненные обстоятельства, которые физически отдалили их друг от друга. Умение по-настоящему дружить — это одно из ее главных достоинств, которое получило дальнейшее развитие в институте, куда она после школы поступила учиться. Она избрала исторический факультет, потому что хотела идти по маминым стопам и стать учительницей истории. На факультете тогда была специальность «История и английский язык». Лена выбрала эту специальность и с увлечением занималась, став одной из лучших студенток факультета. С третьего курса она стала заниматься научной работой.

После института сестра начала работать в «маминой» железнодорожной школе № 8, а затем поступила в аспирантуру на свой родной факультет. И оказалось, что учить — это ее талант и призвание, которому она посвятила многие годы, преподавая сначала в школе, а затем в Вологодском политехническом институте. Она была строгим преподавателем, но умным, добрым и честным. Когда Лена начала работать, мы с ней как-то перестали чувствовать разницу в возрасте, я стала брать ее с собой на встречи со своими друзьями, а некоторые ее друзья стали и моими. Еще в школе Лена стала переписываться с сестрой моей чехословацкой подруги Милы Малотовой, Ярой. Они были примерно одних лет и между ними быстро установились дружеские отношения. Лена ездила к Ярке в гости пять раз. Сначала в Свит, когда Яра еще заканчивала школу, а потом в Братиславу и в Прагу. Яра тоже была у нас несколько раз, одна и с мужем Дюро, с которым они вместе учились в военной школе в Братиславе, а затем работали там же в войсках ПВО. В восьмидесятых годах Дюро повышал квалификацию на курсах в Москве и приезжал к нам на какой-то новогодний праздник один. Связи между ними и Леной оборвались в то же время, что и мои с Милой, во время распада социалистического лагеря.

Мы с сестрой — близкие люди и в трудные минуты жизни всегда находим опору друг в друге. Плохо мне или хорошо, она всегда рядом и наоборот. Без нее не обошелся ни один поворотный момент в моей жизни, ни одно значимое событие. Она приезжала ко мне в Питер, когда я училась в аспирантуре. Вместе мы ездили в Чехословакию и в Геническ (в 1978 году впервые самостоятельно посетили городок своего детства). Она помогала мне переезжать в мою первую квартиру, много раз брала с собой в деревню мою маленькую дочку, когда я работала, да мало ли что еще.

В моей институтской группе были славные девочки, мы жили дружно, хотя и не были единым, как тогда говорили, «коллективом». Мне нравились все, потому что каждая выделялась чем-то особенным. Кроме того, мы провели вместе четыре года, по шесть-восемь часов в день, а это сближает. Изучение иностранных языков вообще предполагает много парной работы, составление диалогов, чтение и инсценировки этих диалогов, многочасовое совместное прослушивание текстов на английском языке в лингафонном кабинете, выполнение грамматических и лексических упражнений и тому подобное. Особенно яркими личностями были Вита Таран, Ира Соловьева, Ира Реутова, Таня Оботурова, Женя Турыгина, Геля Суслова и Люда Розова. С веселой, умной Витой я дружила три года, затем наши пути разошлись. Две Иры и Таня Оботурова дружили с детства, начиная со школы, и по жизни прошли вместе, живя в Завокзальном микрорайоне и имея общих друзей. После института они все трое попали в знаменитую Вологодскую школу № 1 с углубленным изучением английского языка и до сих пор там работают. Женя Турыгина отличалась необыкновенно яркой, восточной красотой и доброй, преданной душой. Геля Суслова была самой модной и стильной девушкой в нашей группе. А Люда Розова, имея романтический склад характера, обладала, тем не менее, большими организаторскими способностями, получившими в ее жизни дальнейшее развитие. Из них лучше всех училась Ира Соловьева. Впоследствии из нее получилась замечательная учительница и директор школы № 1. Девочки из моей группы стали учительницами и до сих пор почти все с честью выполняют свое нелегкое предназначение. Одна Геля не только учительствовала, но и преподавала в политехническом институте, а затем и вовсе уехала в Москву и многие годы работала переводчиком.

В параллельных группах тоже было несколько девочек, с которыми у меня сложились дружеские отношения. Например, Валю Печеркину я знала и любила еще со школы, потому что она была добрая, душевная и красивая девушка, много читала и думала, с ней было интересно общаться. В школе же Валя пробудила во мне интерес к творчеству А. П. Чехова, мы зачитывались его рассказами, поражаясь филигранности авторского языка и точности психологических образов русских интеллигентов и мещан. Валя часто приводила меня и Риту Батову к себе в гости. Мне нравилась их прекрасная библиотека и Валина мама, всегда угощавшая нас, чем-нибудь вкусненьким. Однажды в день рождения Вали она потчевала нас домашними пельменями в прозрачном ароматном бульоне. Никогда не забуду эти великолепные пельмени, они были сделаны из трех сортов мяса, говядины, баранины и свинины, а тесто было яичное, желтого цвета. По сравнению с нашим демократичным и не очень ухоженным домом, Валин дом сиял чистотой и был изыскан во всем, от коврика у дверей, до бокалов и салфеток на столе.

В Рите Батовой, будущей Трайниной, было много такого, что мне очень нравилось в людях — внешняя привлекательность, даже скорее притягательность, умение легко общаться и искрометное чувство юмора. С большим удовольствием я вспоминаю, как мы с Ритой работали воспитателями в пионерском лагере на реке Леже, после второго курса института. Если бы не Рита, которой было чуждо всякое уныние, не знаю, как бы я пережила неудобства лагерной жизни, ужасную кормежку, состоявшую в основном из слипшихся макарон, и тучи неестественно огромных рыжих комаров.

Мы окончили институт в 1967 году. Ира Соловьева и я, единственные на английском отделении получили красные дипломы. Наша группа, в основном состояла из городских девочек, поэтому им не очень то хотелось ехать на работу в область. Многие из них еще на третьем курсе предусмотрительно вышли замуж и остались в Вологде. Летом этого же года остальные, включая и меня, разъехались по школам, в которые нас направили по распределению. Я со своим красным дипломом отправилась в далекое северное село Тарногский Городок.

Глава 5
Тарнога. Все с начала

В начале августа 1968 года, после окончания института брат Шура и наш общий друг Славка Попов провожали меня на работу в районный центр Вологодской области, Тарногский Городок, который располагался в трехстах сорока километрах прямо на север от Вологды. Меня распределили туда по разнарядке областного управления образования. В то время до Тарноги можно было «только самолетом долететь», да и то это был АН-2, двукрылый «кукурузник», больше похожий на летучую этажерку, чем на самолет. Мама собрала меня в дорогу быстро, выделив большой битый жизнью коричневый чемодан, приходившийся мне ровесником. Он с легкостью поместил все мои немногочисленные пожитки — юбку, свитер моей собственной вязки, любимое серое платье, купленное на втором курсе института в уцененном магазине на Старом рынке, черное зимнее пальто с коричневым цигейковым воротником, да еще зимние сапоги. Сапоги были настоящие, английские, замшевые и на каучуковой подошве! Папа привез их с обувной выставки из Ленинграда. Из всех вещей взятых с собой, самым ценным был пленочный магнитофон «Дайна» с редкими тогда записями великих «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Я везла с собой записи ностальгического альбома «Битлз» — «Оркестр клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера», чтобы скрасить часы одиночества, как мне казалось, в забытой Богом Тарноге. Кроме этого, мама, как я ни сопротивлялась, привязала веревкой к чемодану мою детскую пуховую перинку и подушку. Мама, как всегда оказалась права: зима, прожитая в Тарноге, была самой холодной в моей жизни.

Накануне отъезда мы с Шурой пошли к Славке в гости, пили сладкое болгарское вино «Варну», пели песни и танцевали. Слава так же, как и мы с Шурой, любил и умел петь, любил танцевать, и все это у него получалось как-то особенно артистично и весело. В нем жило много талантов, он был артист, весельчак и острослов, каких поискать. Один из моих будущих друзей филологов, сам мастер красно говорить, не раз замечал, что готов слушать, как «фонтанирует» Славка, сутками. Мы с братом его очень любили и при каждой возможности встречались, чтобы послушать его байки. Подмечено, что любящие поговорить люди часто становятся почти профессионалами в этом деле, помногу раз повторяющими в своих рассказах один и тот же сюжет, с каждым повтором обрастающий новыми увлекательными и смешными подробностями. И это уже не «враки», а художественное слово!

Почему-то именно этот день помнится мне до сих пор: большая квартира Славкиных родителей в «сталинском» доме послевоенной постройки, деревянный пол без ковров, старая мебель и переливающиеся пылинки в воздухе, пронизанном солнцем из окон; младший брат Славы, тоже Шурик, делал накануне уборку. Славка рассказывает, как мать нанимала двух женщин на оклейку стен квартиры обоями, и они обещали быстренько «охлестать» всю квартиру и «охлестали» так, что пришлось самим все переклеивать. А мы слушали, смеялись и не думали о том, что завтра расстанемся на многие дни и месяцы, и жизни наши в чем — то неуловимо изменятся в отсутствие друг друга, потому что наши места займут другие люди…

Утром я улетела в Тарногу. Это было мое первое путешествие на самолете. К счастью у меня хороший вестибулярный аппарат, и, несмотря на людей, сидевших напротив меня и страдавших от воздушных ям и качки, я добралась до места без последствий.

Давно замечено, что если не ждешь от приближающегося события ничего хорошего и не желаешь его, то, как правило, все происходит гораздо лучше, чем ожидается. Мне очень не хотелось ехать в село, в незнакомое место, жить среди чужих людей, работать в сельской школе. Меня мучила неизвестность. Хотя направление я получила в среднюю школу Тарногского Городка, меня могли отправить и дальше, вглубь района, в еще более дремучие места. Обо всем этом я думала в самолете, и настроение от этого не улучшалось. Но вот прошло около часа, самолет приземлился и повернул к деревянному домику обслуживающего полеты персонала. Я спустилась по трапу со своим неуклюжим, оттягивающим руку чемоданом, и остановилась в нерешительности. День был пасмурный, и казалось, что небо сейчас упадет мне на голову и придавит к земле. К тому, что небо в селе располагается ближе к человеку, предстояло привыкнуть.

В тот момент, когда слезы готовы были брызнуть у меня из глаз, я увидела перед собой улыбающуюся высокую светловолосую девушку, которую помнила по институту, она училась параллельно со мной на филологическом факультете. «Здравствуй Таня, я за тобой, будешь пока жить у меня», сказала она и, взяв чемодан, повела меня к телеге. Вот так просто началась моя дружба с Людмилой Андреевной Поповой, в девичестве Сипиной. Все самое хорошее и доброе, что было со мной в Тарноге, связано с ней, с моей милой Люсей. За этот первый день на чужбине и последующие дни совместной работы и нежной дружбы я до сих пор ей горячо благодарна.

Лошадь неспешно довезла нас до дома Люсиных родителей, небольшой аккуратной деревенской избы, очень чистой и уютной. Люсины родители, Андрей Яковлевич и Нина Васильевна, скажу без преувеличения, приняли меня как родную дочь. Они являли собой пример заботливого и нежного отношения друг к другу и к своим детям. Люсин папа вставал по утрам раньше всех и отправлялся за грибами в лес недалеко от аэродрома. За полчаса он набирал небольшую корзинку молодых белых грибов, похожих на темно коричневые камушки, крепкие и круглые. Пока мы спали, он жарил грибы, заправляя их яйцами, и ставил самовар. Мы вставали прямо к завтраку и уплетали его за милую душу. Мама в это время уже во всю хлопотала по хозяйству дома или в огороде.

Между тем Люся показала мне Тарногу, потому что учебный год еще не наступил, и нам не надо было рано вставать и бежать в школу, не надо было готовиться к урокам.

Через много лет в буклете о Тарногском Городке я прочитала, что люди появились здесь в 13 веке прошлого тысячелетия. Тарножане — это потомки русских людей, бежавших от татарского нашествия из Ростова и Суздаля, а также вольнолюбивых новгородцев, осваивавших новые земли. А совсем недавно археологи обнаружили в тарногских лесах дохристианское святилище, что говорит о еще более древнем пребывании людей в этих местах.

Но мы с Люсей не думали об этом, а просто ходили по Городку и разговаривали, и я смотрела по сторонам и впитывала в себя новые впечатления. Тарнога оказалась большим красивым селом. Оно стояло на высоком берегу в месте слияния светлой речки Тарноги и темной лесной реки Кокшеньги, огибающих Городок и естественным образом отделяющих его от сосновых лесов на противоположном берегу. Я радовалась тому, что село стоит на песчаной почве и здесь не будет сезонной грязи, действующей на меня убийственно в родной Вологде, стоящей среди болот. Сколько бы ни асфальтировали и не подсыпали вологодские дороги, во время распутицы они утопают в грязи от просачивающихся снизу вод.

Вдоль центральной улицы Тарноги привычно располагалось кирпичное административное здание райкома партии и райкома ВЛКСМ. На этой же улице были Дом быта и магазин. Рядом стояла деревянная начальная школа с интернатом для детей из дальних деревень. На одном конце улицы находился Дом культуры, похожий на все Дома культуры Советского Союза, и, представлявший собой двухэтажное кирпичное здание. В то время в Доме культуры работал самодеятельный театральный коллектив, а также уникальный национальный хор местных исполнителей. Он состоял из нескольких пожилых и молодых женщин, выступавших в старинных русских костюмах. Яркие, вышитые и украшенные кружевами рубахи и сарафаны не одно столетие хранились в бабушкиных сундуках. Знаковые узоры вышивок несли древнюю информацию новым поколениям русских людей. Я была поражена любовным и бережным отношением к этим вещам, выглядевшим так, будто их только что сшили. Головные уборы из красной и желтой ткани, расшитые серебром, золотом и жемчугами, украшали даже старушек и делали их молодыми. На шее каждой артистки были надеты «янтари» — темные от времени янтарные бусы, где каждая бусина была величиной с голубиное яйцо, и гайтаны — длинные, до пояса, золотые, серебряные и медные цепи в полпальца толщиной, с православными крестами посредине.

Каждый вечер в Доме культуры показывали кино, а сцена использовалась для выступлений местных и приезжих артистов. Здесь же проводился модный тогда «Устный журнал», включавший лекции специалистов по какой-нибудь одной теме. Например, медики читали лекции «О вреде алкоголя», или «В здоровом теле — здоровый дух», а педагоги — «О культуре поведения». За Домом культуры простирался прекрасный сосновый бор, служивший своеобразным парком отдыха местных жителей. Это был ухоженный кусок настоящего леса, с высокими стройными соснами, растущими на усыпанной иголками и шишками песчаной почве. Воздух в бору был пьяняще чист, поэтому даже простая прогулка в нем доставляла истинное наслаждение. На входе в бор стояла открытая танцевальная площадка — место танцев, встреч и знакомств молодежи. Два столба с натянутой волейбольной сеткой, расположенные сбоку от Дома культуры, символизировали волейбольную площадку, а зимой здесь прокладывали лыжню. Вокруг бора стояли частные дома. Тут были старые бревенчатые избы и новые постройки, высокие дома-пятистенки, обшитые «вагонкой», с резными наличниками на окнах и «подзорами» под крышами и по бокам. Раскрашенные яркими красками, они празднично смотрели из-за коричневых стволов деревьев.

Другой конец центральной улицы уходил к средней школе, в которой мне предстояло работать, и терялся в старой части поселка. Я прожила у Люсиных родителей уже недели две, когда директор школы, Андрей Андреевич Угрюмов, известный тогда не только в Тарноге, но и в Вологде ученый, знаток русского языка, краевед и просто Учитель с большой буквы, предложил мне место в «учительском доме». В этом предложении не было никакого подвоха. Просто лучше он ничего не мог мне предложить.

Учительский дом представлял собой старое двухэтажное бревенчатое здание «без удобств», в сороковых годах построенное для приезжих учителей. Не помню, где был умывальник, но общая уборная находилась в коридоре на первом этаже. Стоит ли говорить о том, какие «ароматы» она источала! Чтобы помыться, нужно было идти в общественную баню.

В мою бытность в этом доме жили не только учителя, но и молодые специалисты всех мастей, холостые и семейные: судья с семьей, врачи и педагоги. Накануне моего переезда в учительский дом в Тарногу прилетела еще одна учительница английского языка, моя бывшая одноклассница, сокурсница и одногрупница, Геля Суслова. В институте нас связывали приятельские отношения. Геля была очень милой девушкой, доброй и удивительно красивой, неизменно производившей большое впечатление на мужчин. Она всегда очень хорошо и со вкусом одевалась, в отличие от большинства студенток, живших от стипендии до стипендии. Геля и я были довольно модными и, конечно, сильно выделялись на фоне местных девушек. В какую сторону выделялись судить не мне, но потом, когда к нам привыкли, мы получили много забавных отзывов о своей внешности, о которых я расскажу позже. Одеты мы были в моднейшие мини-юбки, не прикрывавшие коленки, обуты в туфли на толстых каблуках, и носили короткие волосы, стриженные под мальчика. Геля была ярко крашеной блондинкой, а я — шатенкой с рыжеватым от хны оттенком. Мы высоко взбивали волосы, подводили черным карандашом глаза, красили веки польскими тенями ядовито-голубого цвета, а ресницы доводили с помощью туши и мыла до состояния торчащих стрел. Геля красила помадой губы, а я еще нет. В общем, красоты девчонки были просто необыкновенной. Надо, однако, отдать должное окружающим нас людям, ни от одной учительницы старшего поколения, ни от нашего уважаемого директора мы ни разу не услышали комментариев по поводу нашей внешности. Хотя, думается, что мы своим появлением доставили им массу удовольствия.

Когда я вошла в комнату учительского дома, где мне предстояло жить максимум три года, я обнаружила там Гелю, еще двух молоденьких учительниц пения и трех рабочих девушек из местной пекарни. В общей сложности в двадцатиметровой комнате нас оказалось семеро. Сама комната находилась на первом этаже, была угловой, и по стенкам на улицу глядело восемь маленьких окошек, расположенных почти у самой земли. От старости дом сильно осел, неровный пол ходил ходуном, а посредине печки, которой предстояло отапливать эту замечательную жилплощадь, зияла, похожая на молнию, щель. Вдоль стен стояли железные кровати с голыми матрацами. От увиденного я так и села на одну из них.

Но кто долго унывает в двадцать два года! Мы с девчонками натянули через комнату веревки и разделили ее на части ситцевыми занавесками, обозначив таким символическим образом свою частную территорию. А дальше началась во всех смыслах веселая жизнь. К девочкам музыкантшам стали приходить в гости их будущие ученики, а к девочкам пекарям стали приходить пьяные рабочие пекарни и местные механизаторы, живо заинтересовавшиеся новыми учительницами английского языка. Однако, дальше шумных встреч и застолий за занавесками дело, к счастью, не шло. Тогда мы с Гелей приняли решение найти себе частное жилье, руководствуясь мыслями о более спокойной и комфортной жизни. Тем временем я сильно скучала по дому, по своим родным и друзьям и чувствовала одиночество, несмотря на плотность населения вокруг и на бурное общение. По утрам я садилась у окошка, включала магнитофон и слушала песни Битлз, ностальгически уносящие меня в родной город. Уже тогда я носила очки и, будучи подслеповатой, некоторое время не замечала, что прямо напротив моего окошка через дорогу находился высокий и редкий частокол. Со временем, оттуда стал доноситься мощный рев, который я никак не могла определить. Оказалось, что за частоколом находилась ветеринарная станция, на которой производился забор спермы у быков для осеменения коров на колхозных фермах. Местные меня пугнули тем, что время от времени эти быки срываются с привязи, и рядом с нашим домом начинается настоящая коррида… До начала учебы оставалось около недели, поэтому директор поручил мне отправиться в большую деревню, находившуюся примерно в десятке километров от Тарноги, чтобы познакомиться со своими будущими учениками из 6 «Б» класса. И вот тут со мной произошла история, которую ничем кроме, как чудом и назвать нельзя.

В последние августовские дни стояла жаркая погода, днем воздух нагревался до двадцати восьми градусов по Цельсию. Я решила отправиться в путь пораньше, пешком и налегке, поскольку не нашла попутной машины. «Что такое несколько километров?», думалось мне, «в городе мы за день проходим втрое больше. А прогуляться по песчаной, лесной дороге, да это сплошное удовольствие!» Будучи городской девушкой, я, ни минуты не сомневаясь, отправилась в путь в короткой юбке, кофточке с короткими рукавами, и в босоножках на небольшом толстом каблуке «на босу ногу». В сумке лежала тетрадка со списком учеников и ручка. Ни еды, ни питья я с собой не взяла, надеясь быстро вернуться обратно. О том, куда отправляюсь, я сказала только Геле.

День намечался чудесный. Вовсю светило солнышко, ясное небо синело над головой, и впереди меня ждали мои ученики. Я весело перебежала мост через речку Тарногу и вышла на дорогу, ведущую к цели. С легким сердцем я шла вперед, незаметно углубляясь в лес. Впереди лентой вилась дорога, а солнце поднималось все выше и стало заметно жарче. Постепенно воздух нагрелся так, что от жары дрожал у меня перед глазами, запах разогретой сосновой смолы и отцветающих лесных трав дурманил. По обочинам дороги в траве однообразно и громко стрекотали кузнечики. Если сначала я шла довольно быстро, то скоро солнце напекло мне голову (взять с собой платок я не догадалась). Стало тяжело идти даже на низком каблуке, вязнущем в песке. Незаметно я потеряла ощущение реальности происходящего и двигалась дальше автоматически, не думая ни о чем, кроме того, чтобы скорее добраться до деревни. Тем не менее, мне не было страшно, потому что я знала, что эта дорога меня куда-нибудь да выведет. И, наконец, вильнув в последний раз, она вышла из леса и передо мной предстала нужная мне деревня.

На въезде в деревню дорога была разбита тяжелыми машинами, и пройти по ней не было возможности из-за глубоких ям и рытвин. Справа от дороги стоял покосившийся пустой коровник с раскрытыми настежь воротами и горами навоза вокруг. Я обошла дорогу слева и увидела всю деревню, стоящую на пригорке над чистейшей и прекрасной рекой, обнимающей его, синим поясом. Представший передо мною вид являл собой воплощенный мир и покой — избы, утопающие в деревьях черемух, яблонь и рябин, отягощенных зреющими плодами и тишина, прерываемая отдаленным стрекотом уборочных машин. Впечатление было такое, что в деревне никого нет. Здесь я впервые в жизни разглядела старинные русские северные избы. Эти бревенчатые дома были не просто большими, они были огромны, как в старом детском фильме об Илье Муромце. Дома-крепости, построенные на века, автономные микромиры для больших семей, где было предусмотрено все необходимое для человека, которому предстояло из года в год вместе со своими домочадцами и всей живностью переживать ледяную зиму. Каждая крыша венчалась вырубленным из цельного бревна коньком. Вот в такую избу я и постучалась. Мне навстречу вышла пожилая женщина. Увидев меня, она охнула и спросила, откуда я такая пришла. Услышав, что я учительница из Тарноги, она предложила мне пройти в дом, отдохнуть и поесть. Передо мной появилась моченая брусника с толокном и запотевшая кружка холодного молока с домашним хлебом. Тогда только я почувствовала, как устала и проголодалась. Однако прежде, чем приступить к еде, я огляделась. Внутри дом казался еще просторнее, чем снаружи. Та половина дома, куда меня впустили, представляла собой большую квадратную комнату, окнами глядевшую на дорогу, посреди нее стояла большая русская печь, но даже она не уменьшала пространства комнаты. Вдоль стен стояли широкие тяжелые скамьи, у окна — большой стол. В доме царил полумрак, и было замечательно прохладно, а предложенное угощение казалось самым вкусным на свете лакомством. Пока я ела, выяснилось, что все жители деревни работают в поле, убирают урожай, а дети, пользуясь хорошей погодой, проводят время на речке. Поблагодарив хозяйку, я отправилась на поиски своих будущих подопечных. По дороге встретила пару девочек и сообщила им, кто я и зачем пришла. Кто-то побежал искать остальных детей, а я спустилась к воде и еще раз поразилась красоте открывшегося вида спокойно, плавно текущей реки, с тихими заводями, поросшими речной травой и кувшинками, отражающей небо, солнце, русые головы и белые рубашки ребят, сидящих с удочками на берегу. Детей собралось немного, потому что кто-то из них работал на уборке с взрослыми, а кто-то ушел в лес за грибами и ягодами. Не успев ни с кем толком поговорить, я поняла, что пора возвращаться. День клонился к вечеру.

Дети разбежались по своим делам. Как-то незаметно я осталась одна, и никого не спросив в какую сторону идти, отправилась по дороге к выходу из деревни. На выходе стоял такой же коровник, так же была разбита дорога, и ее пришлось обходить стороной. Войдя в лес, я с радостью отметила, что стало прохладнее и легче идти. Я двигалась не спеша, думая о том, как буду работать учительницей у этих милых детей, с которыми встретилась сегодня, как они будут меня слушаться и любить английский язык. Вспоминала родной дом, маму, друзей, и время летело незаметно.

Прошло примерно три часа с тех пор, как я покинула деревню. Лес вокруг был похож на парк, большие деревья росли не часто, песчаная почва под ними густо усыпанная бурыми сосновыми иголками и шишками, поросла невысокой травой. Любуясь этой красотой, я глянула под ноги и с ужасом обнаружила, что дорога, по которой я так уверенно шагала вперед, исчезла и я уже давно иду в неизвестном направлении. Я бросилась искать дорогу, повернула назад, в одну сторону, в другую… Напрасно, дороги нигде не было. В полной растерянности я остановилась.

Солнце быстро садилось и исчезало за верхушками деревьев. Откуда ни возьмись, появились тучи комаров, их было несметное количество, и все они бросились на меня, теплую, живую, с голыми руками и ногами. Меня охватила паника, и я бросилась бежать от комаров! В парализованном страхом мозгу билась одна мысль — надо остановиться и подумать, что делать дальше! Сделав над собой усилие, я остановилась. В этот момент я как будто видела себя с огромной высоты маленькой и все уменьшавшейся точкой посреди бескрайнего, чужого и враждебного леса. Я стояла одна на поляне, неизвестно где и в какой удаленности от жилья и людей, в сгущающихся сумерках, облепленная комарами и с бешено бьющимся сердцем. Я даже кричать не могла от ужаса и нереальности происходящего.

Вдруг ветка ближайшей елочки качнулась, и из-за дерева вышла маленькая старушка в длинной юбке и в белом платочке, надвинутом на лицо так, что глаз не было видно. Она тихим голосом сказала: «Ну что, заблудилась? Да, ты веточку сломай и обмахивайся от комаров-то». Я настолько была поражена ее появлением и словами, что ничего ответить не могла, только подумала: «Надо же, как просто! Веточку сломать, обмахиваться. А я бы ни за что не додумалась». «Куда тебе надо?» спросила старушка. — «В Тарногу», односложно ответила я. «Так ты не в ту сторону пошла, тут дальше все лес будет», сказала старушка и, зайдя мне за спину, продолжила: «Погляди-ка на небо, видишь, прямо перед тобой луна? Иди так, чтобы луна была все время перед тобой. Перейдешь лес, пять огородов, и будешь в Тарноге». Огород на местном диалекте обозначает изгородь, обычно отделяющую пастбище от леса или дороги. Я подняла голову и увидела перед собой сияющую полную луну. Мрак окончательно спустился на землю, и мой путь освещала лишь эта луна да звезды. Мне стало вдруг необыкновенно спокойно и хорошо, страх и комары куда-то пропали, будто их и не было совсем. Я оглянулась поблагодарить старушку, но она исчезла, только еловая ветка опять качнулась. И я пошла навстречу луне, не быстро и не медленно, то лесом, то полянами, перелезла через пять изгородей и ни разу не споткнулась, не упала. Не помню ничего в этой дороге, ни птиц ночных, ни зверей, я как будто была в каком-то забытьи и вышла прямо к мосту через Кокшеньгу, к тому месту, откуда началось мое утреннее путешествие. В учительский дом я вернулась в два часа ночи. На испуганные Гелины вопросы смогла только сказать «Потом», и, упав на кровать, заснула мертвым сном. Проспав полусутки, я отделалась от расспросов девчонок малозначащими фразами и забыла об этой истории на много лет. Мне не известно было тогда, что Тарногский район представляет собой малонаселенный участок тайги, бескрайнего леса, граничащего с такими же лесными краями, куда можно было уйти и сгинуть, как будто тебя и на свете никогда не было.

В эту последнюю перед началом учебного года неделю мы с Гелей нашли себе частную квартиру, у Вали-магазинщицы. Валя была неопределенного возраста, как это часто бывает с женщинами ее наклонностей. Ее муж вообще казался нам старым. Тем удивительнее были нежные отношения, связывающие эту пару. Она — небольшая, светленькая и полноватая женщина, он — высокий сухой и нервный мужчина. Они жили как раз в одном из ярких новых домиков на краю бора почти в соснах. (Как сейчас вижу этот дом, покрашенный желтой краской с ярко-синими наличниками!) Уже потом, прожив с ними осень и зиму, мы поняли, для чего этим обеспеченным людям нужны были постояльцы. Валя оказалась пролеченной от запоев алкоголичкой, уволенной с работы и вынужденной сидеть дома. Свои дети у нее выросли и разъехались, ждать их раньше следующего лета не приходилось. А Валин муж, любя ее, хотел, чтобы она отвлекалась от своей болезни, хотя бы в заботах о чужих людях. Валя честно хотела бросить пить и со всей страстью окунулась в домашнее хозяйство и заботы о нас с Гелей. Мы даже договорились, что она будет кормить нас завтраками и обедами, а мы будем платить ей за квартиру и стол немыслимые по тем временам деньги — тридцать рублей в месяц, если учесть, что наша зарплата составляла примерно сто, сто двадцать рублей. Валя доставала в магазине лесников, где она раньше работала, колбасу, сыр, дефицитные рыбные консервы, шоколадные конфеты и прочую снедь, и все это выставляла утром к самовару, приготовленному к нашему уходу в школу. А вот с обедами ничего не вышло, потому что готовила она на наш вкус ужасно. И это приводило Валю в минорное настроение. Вечером мы заставали нашу хозяйку грустно сидящей у того же самовара, подпершей щеку рукой и говорившей на дивном местном диалекте: «Ой, девки! Цельной-от день емь, емь и все не в апетит!»

Нас поселили в так называемой «летней избе», в большой комнате, отделенной от «зимней избы», где жили сами хозяева, капитальной стенкой. Отапливалась комната печкой, выходящей к нам одной стороной. Осенью там было хорошо, светло и довольно тепло, хотя окон в комнате было не меньше пяти. Из мебели здесь стояли наши с Гелей две кровати, стол у окошка, стулья и комод. У меня была полуторная, у Гели односпальная железная, похожая на солдатскую кровать. Из удививших меня особенностей сельской жизни было все время работавшее радио. Оно начинало вещание в шесть часов утра бодрой утренней гимнастикой и заканчивало его боем курантов на Спасской башне в Москве в двенадцать часов ночи. Где-то к полудню включалось местное радио, вологодское и тарногское. К счастью мы редко бывали утром и днем дома, поэтому слушали радио не часто и все-таки от души веселились над словесными изысками местных журналистов.

Чтобы время бежало быстрее, я загрузила себя работой по полной программе. С утра я бежала в школу на уроки в свой родной 6 «Б» класс, в пятые и седьмые классы и в один девятый класс. После обеда проверяла тетрадки, готовилась к урокам следующего дня, затем шла на работу в вечернюю школу, а после нее мы с Люсей ходили в Дом культуры, где меня, как опытную самодеятельную артистку просили поставить какой-нибудь современный спектакль, чем мы с увлечением и занялись. Мы ставили яркий молодежный спектакль, все делали сами от костюмов до декораций и, конечно же, играли заглавные роли. Люся еще с успехом пела сольные песни в концертах художественной самодеятельности. Поздним вечером я садилась за учебники и готовилась к поступлению в аспирантуру.

Молодыми учителями заинтересовался райком комсомола и живо включил нас в общественную жизнь поселка. Мне, как комсомолке, были даны нагрузки: участвовать в создании устных журналов, вести общественно-политическую работу, участвовать в выборах и так далее. Первым секретарем райкома комсомола был Николай Андреевич Попов, умный, веселый и красивый парень с яркими голубыми глазами. Вторым секретарем был Владимир Ильич Пешков, приятный молодой человек с именем, уже тогда вызывавшим улыбку. Оба молодых человека были местными, но с высшим образованием и хорошо воспитанными. С нами они быстро подружились, и мы много общались помимо школы.

Школа произвела на меня сильное впечатление, уже хотя бы тем, что очень отличалась от городской, и не в худшую сторону. Учительский коллектив давно сложился и состоял, в основном, из зрелых педагогов. Среди них особенно выделялся директор, Андрей Андреевич Угрюмов. Я уже говорила, что это был неординарный человек, со складом ума настоящего ученого, и то, что он не уехал из Тарноги, хотя его неоднократно приглашали работать в педагогический институт, говорило о его несуетности и большой любви к родному краю. Это вызывало у всех и у меня, в частности, большое уважение. Как директор, он сразу посетил уроки молодых учителей и хвалил меня за новые методы преподавания, за хорошее знание своего предмета. Мне это было очень приятно, тем более что и ученики оценили мой труд. Как я радовалась, когда на перемене ко мне подходил какой-нибудь пятиклассник и спрашивал, «окая и цекая», а также растягивая по-тарногски гласные звуки: «Татьяна Александровна-а-а, скоро английськой-от будет?». А, когда я говорила: «Через два дня», слышала в ответ «Довго ждать!» Или зимой, пятиклассники приглашали меня кататься с горки на санках, говоря: «Татьяна Александровна, пойдем на цюноцках кататьсе!» Это ли не высшее признание качества твоего труда? Жаль, что бумага не может передать всю красоту и забавность этой речи. Я до такой степени увлеклась передачей звукового оформления местного диалекта, что, приехав в Вологду на каникулы, удивила своих друзей, сказавших, что я нещадно «окаю». Надо сказать, что насколько мне было забавно слушать своих школьников, настолько же им было забавно слушать мой городской говор, о чем они мне и сообщили.

Добираться до Тарноги в то время было затруднительно, зато, какой девственной и прекрасной оставалась там природа! Какие неиспорченные, трудолюбивые и добрые люди там жили, как уважали учителей, врачей, всех образованных людей! И я, приехавшая туда без желания, мечтавшая как можно скорее поступить в аспирантуру и выбраться обратно в город, встретив такое искреннее уважение и такую чистую любовь, ни на минуту не «схалтурила», не позволила себе расслабиться и плохо отнестись к своей работе. Поэтому, несмотря на неустроенную, довольно бедную жизнь и трудности, дни и месяцы, прожитые в Тарноге, помнятся так хорошо, и я считаю их счастливыми.

Трудности начались с 6 «Б» класса, предназначенного мне директором и судьбой. Этот класс научил меня быть учителем, слушать и слышать детей, уметь забывать себя и отдавать все, что было во мне хорошего, другим людям. Никогда не забуду впечатления от того момента, когда впервые я вошла в свой класс. Передо мной сидели маленькие люди с совершенно взрослыми глазами, явно знавшие о жизни гораздо больше меня. С отстраненным любопытством они разглядывали меня и не ждали ничего хорошего от нашей встречи, хотя с некоторыми из них мы уже виделись в деревне. Одеты они были в какую-то серую, однообразную одежду. Позже, присмотревшись, я поняла, что это либо одежда, доставшаяся от выросших из нее старших братьев и сестер, либо перешитая одежда взрослых. У всех девочек на головах были белые платочки. Сердце мое заныло от дурного предчувствия. «Придется воевать», подумалось мне. Я вышла из-за стола, представилась и в полной тишине рассказала о своих требованиях к поведению, учебе и внешнему виду учеников, затем попросила девочек снять платки. Сняли все, кроме одной девочки. Я еще раз предложила ей снять платок — она сидела молча, застывшая и побледневшая. Стыдно вспоминать, но тут я повысила голос и почти закричала: «Сними платок, немедленно! Кому говорят!» Девочка зарыдала и бросилась вон из комнаты. «Что, что я не так сделала»?! Мысли путались, гнев прошел, и осталось только чувство стыда и растерянности. Я села, отпустила класс и готова была разреветься от такой неудачи. Помогли мои будущие друзья, мои ученики. Ко мне подошли девочки и сказали, что Зина (назовем виновницу этого происшествия так) не могла снять платок, потому что у нее были вши и ей стыдно. Тут я переполошилась не на шутку и бросилась искать девочку, по дороге прихватив медицинскую сестру. В то время медицинские работники всегда дежурили в школах. Мы нашли Зину, заплаканную, в каком-то углу, и уговорили пойти с нами в класс, чтобы подумать, как выйти из сложившегося положения. Мы усадили ее за парту и сняли платок. Такого я ни разу в жизни не видела! Вши хлынули с головы на парту, в таком они были количестве. Кожа под волосами была расчесана в кровь и покрылась твердой коркой, коростой. Нужно было срочно остричь волосы и намазать голову специальной мазью. Плачущая Зина согласилась на эту процедуру только после того, как я обещала ей разрешить носить платок на стриженой голове, а также впоследствии собственноручно сделать ей такую же шикарную стрижку как у меня.

Оказалось, что девочка была брошена на старенькую бабушку матерью, вышедшей замуж во второй раз и уехавшей жить в другую деревню. Бабушка жила в крохотной пристройке к конюшне, где всю площадь на земляном полу занимала грязная русская печка, а на стенках висели подпруги, вожжи, ободья и хлысты. Ни стола, ни стула там не было. Подслеповатая и больная бабушка практически жила в жерле печи, там она готовила нехитрую еду, отдыхала и спала. А внучка жила на печке, там она ела, если было что есть, делала уроки и спала. Когда я увидела все это, мне чуть дурно не стало — на дворе был 1968 год, в городе работало телевидение, Юрий Гагарин уже слетал в космос, а здесь — такая нищета и горе! Мы с медсестрой стали навещать Зину в интернате, а месяца через три, когда волосы ее немного отросли, я бритвой, как тогда было модно, придала ее прическе современный вид, и ей завидовала вся школа. С этого началась моя дружба с 6 «Б» классом, и мы друг друга не подводили до самого моего отъезда из Тарноги. Читая все это, можно подумать, что жизнь моя была заполнена только работой, но это не так. По выходным мы с Гелей заходили за Люсей или встречались с ней в доме культуры и шли вместе в кино. Иногда мы собирались на танцы или в гости.

Правда, в гости я ходить не любила, потому что на праздники, именины, свадьбы и рождение детей тарножане традиционно закупали не меньше ящика водки. Отказываться от угощения было не принято, это обижало хозяев. Так что, побывав на одном таком празднестве, я предпочитала посиделки в узком кругу молодых учителей, где пили не допьяна, танцевали и пели.

Пили в Тарноге, к сожалению, уже тогда много. Пили водку, немного вина, а весной на Пасху все варили домашнее пиво и пили его не меньше недели. Тогда стояла вся работа, и ничего поделать с этим было нельзя — традиция! Надо сказать, что такого вкусного пива мне нигде больше не доводилось попробовать, даже в признанной стране пивоварения, Чехословакии. Местное пиво было густое, темное, сладкое на вкус и очень крепкое. Мне достаточно было одного стакана, чтобы захмелеть. Водка, как всегда, была причиной почти всех несчастий, болезней, побоев и насилия в семьях. С этим мне тоже предстояло познакомиться. На одном из первых моих родительских собраний молодая женщина упала в обморок. Ее, бледную и холодную, сразу как-то отяжелевшую, вынесли в коридор и положили до прихода врача на стол. Врач, осмотрев больную и, сделав ей укол, от которого она пришла в себя, шепотом сообщил мне, что эта женщина недавно перенесла аборт, и сразу же вышла на работу. А была она скотницей, то есть постоянно таскала тяжелые мешки с кормами, сено и тому подобное. «Как вы думаете, сколько всего абортов сделала эта совсем молодая женщина?», спросил он меня. И сам же ответил на свой вопрос: «Двадцать пять! Как она еще жива, непонятно! И все из-за того, что муж пьет, бьет и делает ей детей в пьяном виде». Глядя на некоторые изможденные лица матерей моих шестиклассников, я понимала, что не одна она живет такой дикой и мучительной жизнью, но чем я могла им помочь? Ни знаний, ни жизненного опыта у меня не было, и что бы я им ни говорила, слова мои не могли на них подействовать. Что было у них в жизни? Бедность и непосильная работа. Сочувствуя этим людям всем сердцем, для себя я хотела другой жизни.

Однако свои чувства и планы я держала при себе и не обсуждала их даже с ближайшими подругами. Тем интереснее было наблюдать за жизнью окружающих меня людей. В таком физически небольшом пространстве, как Тарнога, не могли укрыться чувства и отношения наиболее ярких и известных личностей. Это я поняла позже, а тогда меня просто поражало количество любовных романов, развивавшихся на глазах у всех, бурное проявление чувств, страстей и драматических развязок в среде учителей, врачей и других публичных людей. И это были, главным образом, не юноши и девушки, а вполне зрелые сорокалетние и старше мужчины и женщины. Молодежь, конечно, тоже не отставала, но здесь отношения не были таким напряженно-страстными и почти по-шекспировски обреченными.

Но вот, уже прошла дождливая осень, обнажились деревья, от воды стволы сосен в бору стали красновато-коричневыми. Мокрый песок под ногами смешивался с опавшими сосновыми иглами и шишками. Дни становились все короче, вечерами близкое черное небо переливалось россыпью звезд, и стало заметно холоднее. В ноябре выпал первый снег, да так и остался лежать до конца апреля. Начались студенческие каникулы, и ко мне приехали в гости брат Шура и неизменный Славка Попов, посмотреть, как я устроилась и как складывается мое житье-бытье. Они появились внезапно, прибыв в школу прямо с самолета. Как же мы с Гелей радовались! Наша хозяйка по этому случаю напекла несъедобных пирогов, но мы их ели, болтали и хохотали от души. Заняться ребятам было особенно нечем, поэтому они, как прилетели, так быстренько и улетели, оставив у нашей хозяйки неизгладимые впечатления, от веселой болтовни и песен под гитару. Хозяйка Валя, несмотря на немногословность, умела смотреть в корень и давать сногсшибательные характеристики людям. Не знаю, что она говорила обо мне, но Гелю называла «трехшерстной», за то, что крашеная Гелина головка была местами светлее, местами темнее, а где и рыжиной отдавала. Про юркого и вездесущего Славку она сказала, что «у этого и на ж…е глаза есть!» Причем, эта характеристика была ему дана без юмора и с большим уважением, поскольку слово на букву «ж» было и является в Тарноге вполне обиходным, и входящим в речевую норму, то есть так может каждый сказать и это никого не обидит.

Восторг и удивление вызывали у меня женские имена, ранее не встречавшиеся мне нигде, здесь же звучавшие привычно и обыденно. Например, среди учителей были женщины с именами, Аполлинария и Евлампия, а среди женщин старшего поколения — Текуса и Хариесса! Оказалось, что все эти имена взяты из Святцев и имеют греческие корни. Вековая обособленность тарногского края помогла сохранить самобытность языка, его древнерусскую основу. Например, как-то раз, проходя мимо двух разговаривающих женщин, я слышала такой монолог: «Лони ходила под угор губину сбирать, да ницево не насбирала», где слово «лони» означает прошлым летом, «угор» — холм, а «губина» — грибы для засолки, такие как волнушки, путники и грузди. И в самом деле, край волнушки, или груздя похож на вывернутую губу! Вообще о местном наречии можно отдельную книгу написать, но это не входит в мои планы.

Зима наступила, как всегда, неожиданно и заявила о себе снегопадами и холодами. Бесконечно идущий снег скрадывал резкие звуки, и жизнь вокруг как будто замерла. Однако вскоре ударили морозы, каких я себе и представить не могла. Дни стояли солнечные, от белого снега и небесной синевы глаза слезились. Деревья в бору заиндевели, снег скрипел под ногами, а вечерами, когда я в темноте возвращалась из школы домой, с противоположного берега Кокшеньги из леса доносилось уханье совы. Ночью температура падала до пятидесяти трех градусов, а днем до сорока восьми — пятидесяти градусов мороза! Каучуковая подошва моих английских сапог лопнула поперек следа, и ноги стали не только мерзнуть, но и промокать. Пальтишко еще позволяло быстро добежать до школы, но ноги теряли чувствительность где-то на половине пути. Гелины австрийские замшевые сапожки на шпильке хоть и не лопнули, но тепло тоже не держали. Спасла нас наша дорогая хозяйка, она выдала нам по паре валенок и по большому платку, чтобы можно было закрывать от стужи лицо. Такой холод стоял почти весь конец декабря и первые недели января. Я сумела пережить морозы без потерь, если не считать навсегда загубленных сапог. А вот Геля пострадала, она отморозила свой тонкий точеный носик и щеки, на которых долго оставались черные круглые пятнышки, омертвевшей кожи. Их нельзя было трогать, было больно, и пришлось ждать, пока под ними не вырастет тонкая розовая кожица, как после ожога, и они сами собой не отвалятся.

Холодно стало и у нас дома. Печка не прогревала комнату до конца. По периметру потолка утром висел иней. Изо рта шел пар, и вылезать из-под одеяла было очень неприятно! Вот тут-то и пригодилась старенькая перинка, которую заставила меня взять с собой моя опытная мама. Много раз я сказала ей за это спасибо! В особенно холодные ночи мы с Гелей вдвоем забирались в мою кровать, укладывались на перинку, закрывались двумя одеялами и засыпали. В конце концов, я все же простудилась, и некоторое время лежала в этой холодной комнате, чихая и кашляя. Однако вскоре экстремальные холода закончились, и при двадцати пяти, двадцати градусах ниже нуля жизнь снова стала прекрасна.

В нашей школе, кроме Людмилы Андреевны и меня, работали и другие молодые педагоги: физик, еще одна учительница английского языка, пионервожатая. Но ближе всех мне была моя Люся, Людмила Андреевна. Мы очень старательно и творчески относились к своей работе. Людмила Андреевна учила детей русскому языку и литературе. Она обладала и обладает прекрасными душевными качествами — чистотой, открытостью, добротой, великолепным чувством юмора, которое не раз выручало ее в трудные минуты жизни. Сколько раз было замечено, что добрые, хорошие люди чаще всего еще и талантливы. Именно такая моя Люся. Свои уроки литературы она превращала в концерты, которые ученики старались не пропускать, так живо и интересно они проходили. Она была в постоянном поиске способов и средств, которые могли бы передать ученикам глубокий смысл и красоту произведений родной литературы, родного языка, передать то, что она сама поняла и прочувствовала, изучая свой предмет. Иногда она приглашала меня на свои уроки, и мы наперебой читали стихи любимых поэтов и рассказывали друг другу, что нам в них нравится, чем они выделяются из стихов многих других авторов, говорили о стихосложении. Я видела горящие глаза детей, присутствовавших на этих уроках, в них читалось желание слушать еще и еще. Через всю свою творческую жизнь, я не оговорилась, именно творческую, Людмила Андреевна пронесла трепетное отношение к своему предмету и научила понимать и любить русский язык и русскую литературу многие поколения тарножан. Надеюсь, они это понимают и с благодарностью и любовью вспоминают ее уроки. Мне согревает сердце мысль о том, что если в селе или в городе есть хотя бы один такой учитель, то отечественная культура не погибнет, так мощно влияние положительного примера любви и преданности к тому, чему человек посвятил всю свою жизнь. От такого человека добро и знание расходятся, как круги по воде, и долго после сказанного им слова, пульсирует посеянная мысль в душах, тех, кто его услышал. В счастливой Тарноге таких учителей было несколько.

Ближе к весне мы поставили свой спектакль, и он пользовался большим успехом, скорее всего, потому что ничего другого в это время года в Доме культуры не было. Да и артисты были все местные, тарногские, поэтому публика принимала нас прекрасно. Мы с Гелей «прижились» в Тарноге, привыкли ходить каждый день через бор в школу, по выходным мыться с веничком в новой хозяйской бане, носить воду, стирать белье в корыте и полоскать в проруби на речке Кокшеньге, топить печки и выносить золу в огород. Я всегда пыталась представить, как это полощут белье в проруби и не замерзают. Оказалось проще простого — на руки надеваются шерстяные перчатки, а поверх них резиновые, и руки почти не чувствуют холода.

В Тарноге меня ожидала еще одна большая радость — книжный магазин. В семидесятые годы хорошие книги купить было практически невозможно. Этим нужно было заниматься специально, искать всевозможные способы и лазейки, чтобы покупать книги «по блату», то есть по знакомству. В Вологде это можно было сделать либо через людей имеющих отношение к власти (власть имущих специально снабжали всяческим дефицитом, книгами в том числе), либо через библиотечный коллектор, но вхожи в него были лишь библиотечные работники, а также родственники и знакомые родственников. Иногда какие-то популярные книги (или подписки на собрания сочинений) «выбрасывали» на прилавок, и тогда за ними выстраивались огромные очереди. Книги можно было также обменять на макулатуру в специальных приемниках вторичного сырья. И, поскольку книги были в дефиците, стало модно их покупать и показывать знакомым, говоря, а вот у меня есть собрание сочинений Чехова, Достоевского или Толстого.

В Тарногском книжном магазине у меня глаза разбежались, здесь стояли мало кому нужные книги, о которых в городе я и мечтать не могла. Отсюда началась моя личная библиотека с покупки двухтомника Михаила Зощенко, подарочного издания книги о Валерии Брюсове, двухтомника Федора Достоевского, первых книг из серии «Библиотека всемирной литературы». В Вологду я вернулась с целым чемоданом книг.

Весна ознаменовалась бурным таянием снегов, разлившимися реками и целой чередой различных государственных и церковных праздников. Народ разницы между ними не делал и гулял напропалую. В это время снова запила наша милая хозяйка, не притрагивавшаяся к вину всю зиму. Сначала мы заметили, что стали пропадать бутылочки с духами и одеколонами, подаренные нам с Гелей учениками к разным праздникам в течение учебного года. Это были коробки с «Душистой сиренью», «Ландышем серебристым», «Красной Москвой». Нам и в голову не приходило, что их могла взять Валя, но она сама призналась, что взяла их для компресса, болела шея, потом ухо, потом живот. Правда вышла наружу, когда у соседей стала пропадать водка из ящика, хранимого в коридоре у входной двери. Водка была закуплена для празднования возвращения сына из армии. Около Пасхи Валя исчезла из дома, она пошла по деревням, по всей вероятности, по многочисленным родственникам, там в это время варили и пили пиво. Немногословный Валин муж ничего нам не объяснял, а только мрачнел день ото дня и просил нас по вечерам кормить поросенка, пока он отправлялся на поиски заблудшей Валентины. Поросенок оказался большой свиньей, проживавшей в маленьком темном сарайчике, стоящем несколько в стороне от дома. Хозяин оставил нам ведро с очистками и объедками, смешанными с отрубями и запаренными кипятком и уехал, а мы с Гелей впервые в жизни отправились кормить скотину. Первый опыт был неудачным. Геля только заглянула в сарай и сразу закрыла дверь. Я взяла ведро и вошла внутрь. В темноте кто-то огромный и сопящий кинулся ко мне и выбил ведро из рук. Я нащупала на стенке выключатель и включила свет. У меня из-под ног шмыгнули две здоровенные крысы какого-то зеленоватого оттенка, с нереально длинными и омерзительно лысыми розовыми хвостами. Я их хорошо разглядела, потому что они не очень-то торопились. Однако свет они явно не любили. Свинья задела меня толстым боком и я чуть не свалилась в ее кормежку. Из этого происшествия мы сделали правильные выводы и впоследствии сначала зажигали свет, потом быстро вносили и ставили ведро с пойлом, а затем так же быстро ретировались.

Валя, конечно же, нашлась, но начались мучительные для нее самой и ее мужа дни выяснения отношений, упреков и скандалов, подчас заканчивающихся не только обоюдными слезами, но и драками и любовными сценами. Хорошо, что к этому моменту учебный год уже почти закончился, и мы с Гелей уехали в Вологду на майские праздники и в отпуск.

В середине июня мне предстояло вернуться в Тарногу для работы воспитателем в летнем пионерском лагере, все молодые учителя обязаны были летом работать в лагерях, для практики и для приработка. Мне нужно было проработать целую смену в селе Верховье на западной границе Тарногского района.

В Вологде была необычайно теплая весна, у памятника Ильюшину и на любимой аллее вдоль улицы Октябрьской цвели тюльпаны. Воздух был пропитан свободой и хмельным весельем, кругом гуляла молодежь и я вместе со всеми. Ближе к средине июня я опять улетела в Тарногу, одетая по-летнему в юбку, блузку и босоножки. Каково же было мое изумление, когда самолет приземлился на заснеженный аэродром. Я глазам своим не верила. Всего в часе лету от весенней Вологды здесь выпал снег по колено! Пришлось почти босиком бежать к Сипиным, потому что они были ближе всех. Так не хотелось простудиться и заболеть. Люсина мама напоила меня чаем с малиновым вареньем, но к вечеру мне стало плохо. Спас Люсин отец. К нему пришли два старых друга, они посадили меня с собой за стол и достали бутылку водки. Закуской служила разваристая розовая картошечка и молоденькие, с десятикопеечную монету, рыжики со сметаной! Пить водку я наотрез отказалась, но Люсин папа настоял, сказав, что это не питье с моей стороны, а лечение. Водка на удивление пилась легко и не производила на меня никакого эффекта. «Вот видишь», говорил Люсин папа, «весь хмель в болезнь уходит». На следующее утро я была здорова и могла отправляться в Верховье. Самого Верховья мне увидеть не довелось, потому, что меня привезли прямо в пионерский лагерь, располагавшийся в помещениях школы на отшибе поселка и вблизи прозрачной, чистейшей реки Уфтюги. На берега этой реки мы ежедневно отправлялись с мальчишками ловить рыбу, «харюзов», как они называли хариусов, купаться и загорать. «Харюзы» представляли собой мелкую полупрозрачную рыбешку и ловили ее носовыми платками. Сами мои мальчишки были головастыми пятиклассниками, разбойниками, как песок, утекавшими сквозь пальцы. Я в основном занималась ловлей этих мальчишек, чуявших свободу и лето. Незаметно пролетели двадцать безмятежных дней. Я тоже наслаждалась солнечными деньками и отсутствием уроков, несмотря на неуютный быт и немудреную кормежку. Нас чаще всего кормили вермишелью. Дети ей, однако, радовались и звонко вопили: «Сегодня опять «цервоцки» (червячки)! За все это время произошло только два значительных события. Поскольку я немного запоздала с приездом в Верховье, меня поселили в спортзале с кухонными работницами, девчонками младше меня. В зале стояло шесть кроватей. Вечером под потолком скапливались тучи комаров, и они ровно и угрожающе гудели. Чтобы хоть как-то поспать, мы брызгали в воздух «Дихлофос», выходили из комнаты, а затем, как следует, ее проветривали. Комары залетали снова, но уже не в таком количестве и, накрывшись простыней с головой, можно было заснуть. Посреди смены в деревню приехали на побывку из армии несколько местных парней. По вечерам, в подпитии, они повадились приходить к моим судомойкам. Девчонки быстро уводили их на прогулку, и они мне до поры до времени не очень докучали, пока однажды вечером, не появились, когда я уже лежала в постели. Разговаривали они громко, сердито и матерясь. С детства я воспринимаю мат, как оскорбление, и почти физически ощущаю, злобно произнесенное матерное слово, как пощечину. И я сделала им довольно резкое замечание. Тогда один из них, самый плюгавый парень — мелкий, худой, прыщавый и обозленный, по всей вероятности, невниманием остальных девушек к своей персоне, двинулся ко мне. Я, как была в ночной рубашке, вскочила с постели и встала перед своим противником. Тем же матерным языком он уточнил, кто я такая, что он сейчас будет со мной делать и каким образом. Рядом со мной стояло ведро с водой, а в ведре, ковш. Меня охватила такая ярость, что я не помню, как схватила ковш, набрала воды и плеснула ему в физиономию. От неожиданности парень сначала оторопел, а потом, побелев от злости, снял солдатский пояс с медной пряжкой и пошел на меня, как в драке равный на равного. И быть бы мне с раскроенной головой, и неизвестно с какими последствиями, если бы в последнюю минуту я не собрала всю свою волю и не сказала спокойным голосом: «Все, надоели вы мне, пойду, разбужу директора лагеря и пожалуюсь на вас». С этими словами я двинулась к двери. Как ни странно, слова мои подействовали моментально. Вся компания мигом вылетела за дверь, а я, дрожа от возбуждения, еще долго не могла успокоиться и уснуть. К счастью, больше я этих молодых людей не встречала.

Однажды, отправившись со своими детьми в поход, я обнаружила в чистом поле старинную деревянную шатровую церковь. Уйти и не побывать внутри я не могла, поэтому, отогнув доску, прибитую к дверям, я проникла внутрь. Там царил полумрак, и лежала горками прошлогодняя рожь, продуваемая ветром сквозь щели в забитых досками окнах. Я вгляделась в одну из досок — это оказалась не менее старинная, чем церковь, алтарная икона северного письма с изображением архангела Гавриила. Вместе с детьми мне удалось оторвать икону от окна и, совместными усилиями, мы дотащили ее до лагеря. Не помню, как, но после смены я довезла эту икону до Тарноги, там у меня, ее забрали и надеюсь, что она хранится в местном музее. Впоследствии в Тарноге создали прекрасный маленький музей, хранящий экспонаты, которым мог бы позавидовать и областной краеведческий музей. Например, там есть первые стеклянные дагерротипы семейных фотографий местных крестьян, одежда и утварь тарножан конца девятнадцатого века, собранная и любовно хранимая музейными работниками.

Осенью я вернулась в Тарногу на работу, чтобы вскоре покинуть ее навсегда. В начале октября пришла телеграмма из института. Меня приглашали на работу в качестве ассистента кафедры английской филологии, факультета иностранных языков Вологодского государственного педагогического института. По закону я должна была отработать в сельской школе три года, но мудрый Андрей Андреевич Угрюмов решил иначе. Он сказал мне: «У вас есть талант, вам нужно учиться дальше», и отпустил меня в город.

Я уехала как-то быстро. Люсе было не до меня. Как я потом узнала, у нее в это время происходили самые важные события в жизни — она полюбила и собиралась выйти замуж за самого лучшего парня на свете. Провожал меня бывший 6 «Б» класс. Мои девочки и мальчики прибежали в аэропорт и кучкой стояли вокруг меня. Мы что-то говорили друг другу, обещали переписываться, а на душе у меня было скверно, потому что я оставляла тех, кого «приручила».

Глава 6
Аспирантура

Поздней осенью 1969 года началась моя работа в Вологодском педагогическом институте. Была я тогда неопытная, а потому строгая и сердитая. Моя первая вузовская группа, должно быть, здорово от меня натерпелась! Особенно доставалось студентам, которые не очень-то «убивались» на ниве просвещения. Мне хотелось, чтобы мои студенты были самыми лучшими на курсе и знали мой предмет не хуже других! Как ни странно, однако, именно те, кого я больше всех ругала, относились ко мне с особой теплотой и пронесли ее через многие годы. Впоследствии, мы стали друзьями и всегда с юмором вспоминали наши прошлые взаимоотношения.

Еще в Тарногской средней школе я поняла, что учительский хлеб не сладок. Здесь же требовалось быть не на одну голову выше своих подопечных, чтобы чему-то научить их. Приходилось много заниматься самой, искать и изобретать что-то новое, чтобы студентам нравилось учиться. В те годы не было такого обилия учебной и методической литературы, как сейчас. Невозможно было купить книги на иностранных языках. Приходилось учить не аутентичному языку, а такому, на котором были написаны российские учебники и учебные пособия, лет на десять, а то и больше, отстающие от языка, на котором разговаривали современные англичане и американцы.

Непросто было начинать работу бок о бок со своими бывшими преподавателями, ставшими теперь коллегами. Большинство из них приняли меня, правда, хорошо и оказывали дружескую поддержку. Кроме того, в том году на иностранном факультете, появилось несколько молодых преподавателей, которые были на год-два старше меня. С ними я быстро сблизилась, и мы много времени проводили вместе в институте и за его пределами. Всегда веселая, даже озорная Алла Юклутова могла кому угодно поднять настроение. Она сначала жила в старом, заваливавшемся, словно Пизанская башня, в сторону реки Вологды общежитии на улице Маяковского, которое иронично называла Пале Роялем. Затем ей и еще двум молодым преподавательницам нашего факультета, Татьяне Мокрушиной и Нине Помазан, как приезжим, дали на троих квартиру-общежитие в новом панельном доме на улице Яшина. Я о такой роскоши и мечтать не могла, потому что была местной и жила у родителей. Еще на нашей кафедре работали тогда две милые однофамилицы Галина Кузнецова и Татьяна Кузнецова. Мне казалось, да так оно, наверное, и было, что все они знали английский язык лучше меня и преподавали тоже лучше. Но это не вызывало во мне чувства зависти или ревности, наоборот, я испытывала к ним большое уважение и старалась быть на них похожей. Встречи и общение с ними помогли мне стать настоящим институтским преподавателем. Я всегда вспоминаю их всех с большой теплотой и радостью.

Прекрасно принял меня мой первый научный руководитель и заведующий кафедрой, Владимир Александрович Хомяков. Он и Р. А. Киселева дали мне путевку в науку. Я три года проработала ассистентом кафедры английской филологии, преподавая на младших курсах, и была направлена в очную аспирантуру в Ленинградский педагогический институт имени А. И. Герцена по специальности стилистика английского языка.

В начале июля 1971 года я приступила к подготовке к экзаменам в аспирантуру. Экзаменов было пять — философия, история Коммунистической партии Советского Союза (в который раз!), второй иностранный язык (немецкий), который я учила самостоятельно в течение одного предыдущего года, общее языкознание и теория и практика английского языка. Кроме того, нужно было написать вступительную работу по стилистике, представляющую собой некую заявку на будущую научную работу, показывающую знания претендента и его склонность к науке. И, наконец, предстояло пройти собеседование с высокой комиссией в Ленинграде, где и доказать свою состоятельность как будущего ученого.

Правила поступления в аспирантуру позволяли сдать философию, общее языкознание и второй иностранный язык в родном институте, специальной комиссии, состоящей из вологодской и приглашенной профессуры, чем я и не замедлила воспользоваться. Как известно, дома любые трудности преодолеваются легче, поэтому я довольно просто получила отличные оценки по всем предметам. Правда, от самостоятельного изучения немецкого языка у меня остались несколько странные знания. Я не умею говорить по-немецки, могу только сказать несколько простых бытовых фраз, но с похожим немецким произношением, поскольку у меня хороший слух. Зато, я понимаю все, что говорят немцы, умею читать. Особенно хорошо понимаю стихи на немецком языке. На момент сдачи кандидатского экзамена я помнила десять бытовых тем, лихо пересказывала тексты, читала и переводила с немецкого на русский язык.

Все лето я просидела в читальном зале для научных работников областной библиотеки, готовясь к истории партии. На этот раз, требования были более высокими, чем в институте, нужно было хорошо знать работы основоположников марксизма-ленинизма, В. И. Ленина, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В пустом зале, кроме меня была только еще одна девушка, Таня Хомутова, выпускница филологического факультета. Время от времени, нас пытался вытащить из библиотеки Танин будущий муж, и школьный товарищ моего брата, Дмитрий Парменов. Наша дружба с Таней и Димой начнется в аспирантуре и продлится на многие годы.

Приемные экзамены были в конце лета. Мне казалось, что я подготовилась хорошо. С этой мыслью и с надеждой в душе я отправилась в Ленинград. Жить пришлось в студенческом городке, в высотном, новом общежитии, на девятом этаже. Уверенности у меня поубавилось, когда стало известно, что существует конкурс и на одно место претендует пять человек. И ведь это были не просто девушки и юноши с улицы, а хорошо подготовленные и опытные преподаватели со всех концов нашей бескрайней страны. Причем, прямо на экзамены в первый раз приехала, наверное, только я одна, что свидетельствовало о моей полной наивности (если не сказать глупости) и жизненной неопытности. Оказалось, что многие уже давно встречаются со своими будущими научными руководителями, а некоторые просто здесь же и работают, поэтому будут приняты в первых рядах. Но, попытка не пытка! Экзамены я сдала все на отлично, однако, места мне не хватило. И тут помог случай. Когда результаты зачисления были оглашены, ко мне подошла маленькая, темноволосая женщина и сказала, что я не должна уезжать домой. Для меня будет специально сделан запрос в Министерство образования, на предоставление дополнительного места, потому что я понравилась комиссии, хотя полной уверенности в том, что это место выделят, нет. Этой женщиной была Мария Ильинична Осовская, председатель приемной комиссии, доцент кафедры английского языка. Мне до сих пор кажется, что это была личная инициатива Марии Ильиничны, и если бы не она, пришлось бы мне снова поступать в аспирантуру на следующий год. Еще и сейчас, когда я пишу об этом, сердце мое переполняет горячая благодарность этой милой, по-настоящему интеллигентной женщине. Впоследствии оказалось, что Мария Ильинична ребенком жила в блокадном Ленинграде. В последний, самый тяжелый год блокады ее вывезли с другими детьми в Вологду, и здесь она попала к людям, которые приняли ее, как родную, и практически спасли от голодной смерти. Я думаю, что она так сердечно посочувствовала мне, а затем и полюбила меня, именно в память о годах, проведенных в Вологде и о спасших ее людях. Аспирантское время коротко — всего чуть больше трех лет, но Мария Ильинична за это время для меня и многих моих товарищей стала родным человеком. Она не только учила нас писать научные статьи, но часто приглашала заниматься к себе домой, где работа быстро превращалась в веселые чаепития с чудесными пирогами и брусничным вареньем с грецкими орехами. Так, наша дорогая Мария Ильинична незаметно подкармливала нас, нищих аспирантов. Аспирантская стипендия составляла тогда девяносто рублей. Казалось бы, не такие уж и маленькие деньги. Но из этих средств нужно было заплатить за общежитие, ходить в столовую, покупать продукты на завтраки и ужины, покупать книги и бумагу для пишущих машинок, платить машинисткам. Кроме того, хотелось ходить в театры, музеи и кино. Мы предпочитали лишний раз не поесть, но обязательно каждую неделю, хотя бы один раз, сходить в Русский Музей или Эрмитаж, а также в филармонию, в которой тогда царил великий дирижер Евгений Александрович Мравинский.

Мы с Марией Ильиничной, после моей учебы, многие годы переписывались и обменивались поздравлениями с праздниками, почти до самого ее ухода из жизни. Об одном я очень жалею, что не настояла на ее приезде ко мне в гости. Когда я приезжала в Ленинград после защиты диссертации и приходила к своей научной руководительнице, мы всегда звонили Марии Ильиничне, и она присоединялась к нам. В последнюю нашу встречу, кода мы сидели за столом, пили белое сухое вино и вспоминали смешные истории из аспирантской жизни, она с улыбкой сказала: «Танечка, если угадаешь, кто для ленинградцев самый главный человек, я тебе кое-что подарю». — «Пушкин», не задумываясь, ответила я, и она подарила мне памятную медаль с изображением Пушкина. И надо сказать, что этот подарок дорогого стоил.

Ждать так тяжело! Целых две недели после окончания экзаменов я прожила в общежитии с девочками-студентками. Наряду с русскими здесь жили многие иностранные студенты из всех стран мира.

Место мне все же выделили и я, счастливая, отправилась домой. На учебу я должна была явиться в сентябре. Но в сентябре вместо занятий меня направили со студентами первого курса факультета иностранных языков в колхоз, который находился в Вырицах, Ленинградской области. Почти весь месяц мне пришлось работать на уборке картофеля с милыми ленинградскими мальчиками и девочками, которые не желали заниматься тяжелым трудом и, как могли, отлынивали от работы. Заставить их подбирать за уборочной машиной картошку, можно было, только встав на полосу впереди всех и лично показывая чудеса трудолюбия. Но зато я снискала таким образом всеобщее уважение и любовь. Наша дружба с этими студентами продолжалась все годы моей учебы. Высокий и полный мальчик Боря, которого было видно за версту по красному платку на голове, всегда вставал на полосу рядом со мной, и мы, сокращая время за работой, разговаривали о балете и театре. Девочки, памятуя почти одноименный рассказ Чингиза Айтматова, иронично называли его «тополек наш в красной косынке». Он был страстный балетоман, и даже ездил с друзьями на все премьеры Большого театра в Москву. Весь мой первый год в Ленинграде Боря водил меня и моих подруг на лучшие балетные представления. А поскольку в балетных кругах его хорошо знали, то мы на многие спектакли ходили по контрамаркам, что при наших скромных средствах было немаловажно. Только благодаря Боре мы попали на американский балет, впервые приехавший в Ленинград осенью 1971 года. Однако меня этот балет разочаровал, потому что спектакль был больше похож на групповые, спортивные упражнения. Мы же привыкли видеть танец полный чувства, мысли и значения, красоту, близкую к идеалу. Поэтому больше всего мне понравился тогда антракт. На «американцев» собрались все балетные и театральные артисты города, а также весь ленинградский «бомонд». Мы стояли в холле у стеночки, а мимо проходила, опустив глаза, скромная и прекрасная Алиса Фрейндлих. В толпе мелькал молоденький Костя Райкин с друзьями. Отдельно стояла группа знаменитых артистов из БДТ. Мы узнали Сергея Юрского и Наталью Тенякову.

«Мои дети», так я называла своих студентов, приходили ко мне в общежитие поговорить, попить чаю и послушать новую музыку, которую они приносили с собой. Это были записи новых рок-групп, в Вологде пока мало известных, таких как «Лэд Зэпелин» и «Дип Пепл». Два последних года моей жизни в Ленинграде мы почти не встречались, обе стороны были заняты учебой. Тем более мне было приятно, когда мои верные друзья пришли на защиту моей диссертации в 1976 году.

После колхоза я отправилась устраиваться в одно из аспирантских общежитий, на Первой линии Васильевского острова. Это был старый трехэтажный доходный дом длиною почти в квартал. Комната, в которой мне предстояло жить, находилась на втором этаже и окнами выходила на трамвайную линию, в конце поворачивающую на Тучков мост. Трамваи начинали ходить в пять часов утра, и заканчивали работу в два часа ночи. С перерывом всего в три часа они с завидной регулярностью, каждые пятнадцать-двадцать минут, с воем и грохотом пролетали мимо наших окон. Сначала это было похоже на изощренную пытку, тем более что в первые месяцы мы много занимались «дома». Но оказалось, что фраза «человек ко всему привыкает» — не пустой звук. Мы привыкли к шуму и грохоту, приноровились следить за временем по движению трамваев. А когда на втором году обучения переехали в тихий дворик института по адресу Мойка, 48, то первое время нам этого шума даже не доставало. Однако трамваем «удобства» этого общежития не заканчивались. Огромная комната, в которую меня прописали, была рассчитана на восемь человек, а жило нас там двенадцать девушек. Я даже не помню тех, кто располагался у противоположной стенки.

Как-то так получилось, что я пришла в общежитие днем, раньше всех. Набегавшись предварительно по инстанциям, за разными справками и разрешениями, я так устала, что без сил рухнула на стул рядом с большим столом у дверей и сидела так некоторое время в полной прострации, потихоньку осматриваясь и пытаясь сосчитать голые койки, рядами стоявшие вдоль комнаты. В какой-то момент открылась дверь и в нее вошла девушка среднего роста, крепкого телосложения, без каких-либо следов косметики на лице, с волосами, заплетенными в косу, и в очень короткой юбке. В руке у нее был небольшой чемодан. Она молча и не очень приветливо принялась рассматривать меня. С первого взгляда мы друг другу не понравились. Вдруг в лице девушки что-то переменилось, она улыбнулась и сказала: «Я варенье домашнее привезла, давайте чай пить». Так, в мою жизнь с порога шагнула Тамара Казакова из Нижнего Тагила, не подозревая, как много она будет значить для меня и как тесно переплетутся наши жизни, став более значительными и интересными.

Я всегда удивлялась тому, что самые важные встречи в жизни людей происходят обыденно, как-то неинтересно, что ли. С простой, вежливой фразы началась наша настоящая, большая дружба, которая продолжается до сих пор, хотя по большей части мы жили и живем в разных городах и довольно далеко друг от друга. Но это ничего не меняет, мы остаемся близкими людьми. В аспирантские годы мы были неразлучны, переезжая из общежития в общежитие, из комнаты в комнату, но всегда оставаясь вместе. Мы делили один стол, вместе ходили на лекции и семинары, вместе увлекались переводом художественной литературы, (правда, Тамара переводом поэзии, а я прозы), вместе ходили в библиотеки, книжные магазины, в театры, музеи и в филармонию. У нас были общие друзья и подруги, и наши научные руководительницы работали на одной кафедре. В этот первый день нашего знакомства, еще не подозревая о том, как сложатся наши отношения, мы сделали выбор в пользу друг друга и заняли две койки в углу у круглой старой печки, покрашенной в тон стенам зеленой масляной краской и имевшей чисто декоративное назначение. К вечеру в комнате собрались почти все новые постоялицы. Ближе к нам с Тамарой устроились русистка Таня из Иванова и преподаватель педагогики из Вильнюса, литовка Люда Каукенайте. Уму непостижимо, как мы умудрялись уживаться в одной комнате. Мы разнились возрастом, научными направлениями, интересами, отношением к людям и к жизни вообще, одеждой, пристрастиями, наконец, национальностью. Среди нас были русские, одна российская немка, литовка, латышка и татарка. Мы вставали по утрам в разное время, собирались и уходили на занятия и в библиотеки, возвращались и ложились спать тоже в разное время. Однако как интеллигентные люди мы пытались хотя бы не мешать друг другу и старались подружиться. Мы готовили на кухне национальные блюда, угощали ближайших соседей по койкам, учились друг у друга готовить и жить. Мы с Тамарой всегда приглашали ближайших соседок попить с нами чаю с чем Бог послал. Благодарная Люда Каукенайте, статью похожая на литовскую крестьянку, специально для нас приготовила однажды картофельные цепеллины с салом. Это было ее любимое национальное блюдо, настолько специфическое, что я его ела с трудом. Но нельзя было обидеть Люду, потому что она совершала в тот момент акт небывалой щедрости, указывающий на ее доброе отношение к нам. Люда мечтала по возвращении из Ленинграда купить себе квартиру, поэтому экономила на всем, включая еду. Уехав в аспирантуру, она сдала свою комнату в Вильнюсе в аренду, а плата шла на счет в банке. Даже от стипендии она умудрялась откладывать деньги на будущую квартиру, питаясь в основном хлебом и кефиром. Это был настоящий подвиг во имя будущего, на который я, например, не была способна.

Таня из Иванова учила нас пить сладкий чай с разведенным в нем сливочным маслом. Я так и не смогла заставить себя попробовать этот кулинарный изыск. Одна девушка научила меня готовить мясо в сметанном соусе, этот рецепт до сих пор у меня на вооружении. Однако мясо мы тогда ели редко и любимым нашим блюдом были макароны с литовским сухим зеленым сыром, а вместо супа — бульон из отечественных бульонных кубиков. С виду они были довольно не аппетитными, коричневого цвета и липкой консистенции, поскольку их изготавливали из вываренных на мясокомбинате костей. Зато в них не было никаких химических добавок.

Объединяло нас всех одно — желание стать учеными, написать кандидатские диссертации и защититься.

Сначала мы все вставали рано по утрам и бежали в институт, а после обеда в библиотеки. Мы с Тамарой чаще всего ходили в БАН (библиотеку Академии наук, находившуюся на Васильевском острове недалеко от университета) и в Публичную библиотеку на Невском проспекте. В дальнейшем, мы стали посещать и университетскую библиотеку. Постепенно, однако, утренний сон становился все дольше, сказывалась ленинградская погода: дожди, общая постоянная сырость, низкое атмосферное давление и, с наступлением поздней осени и зимы, все более долгие ночи, во время которых над городом висел черно-красный смог, как фон в театральной преисподней. Кроме того, мы сильно уставали, потому что упорно и много занимались, готовясь сдавать весной экзамены по древним языкам (готскому, древнеанглийскому, среднеанглийскому). Особую трудность представлял собой готский язык, поскольку, как и латынь, является языком мертвым, то есть на нем говорили отдельные племена на территории современной Европы лишь с первого по седьмой век новой эры, затем он вышел из употребления, став при этом прародителем всех древних германских языков, включая древнеанглийский. Мы готовились также к экзаменам по истории языкознания, по языкознанию, стилистике, современному английскому языку и, как всегда, по истории партии.

Осенью нас представили нашим научным руководителям. Тамару прикрепили к мягкой, интеллигентной Изабелле Матвеевне Владер, кандидату наук, доценту, сразу вызвавшей у нас полное доверие и желание общаться. Моей руководительницей стала яркая, агрессивная в хорошем смысле этого слова Зинаида Яковлевна Тураева, кандидат филологических наук, доцент, заведующая кафедрой и просто неординарная женщина, остававшаяся пока для меня загадкой. Она взяла меня в свои ученицы, потому что ее заинтересовала тема моей будущей диссертации — «Сюжетное время в рассказах Э. Хемингуэя». Зинаида Яковлевна в то время работала над докторской диссертацией по близкой теме, она занималась языковыми средствами выражения художественного времени. В связи с загруженностью она редко могла видеться со мной, да в этом и не было большой необходимости, поскольку я занималась ликвидацией своей теоретической безграмотности. В этом мне очень помогла Тамара, выросшая в семье вузовских преподавателей. У нее еще до аспирантуры было системное представление о мировом и отечественном языкознании, большой багаж теоретических знаний, в то время как мне приходилось все начинать с азов. Тамара приехала в Ленинград заниматься языковыми особенностями перевода стихотворных текстов, необыкновенно сложной и практически не исследованной темой. Она и сама была поэтессой, постоянно переводила и писала прекрасные стихи. Это вообще была необыкновенная девушка, создававшая впечатление человека постоянно погруженного в свои научные проблемы, ведущего интенсивную внутреннюю жизнь. Именно под ее влиянием я ближе познакомилась с поэтами «серебряного века», и это тогда, когда многие из них либо не издавались, либо были просто запрещены. Навсегда полюбила Анну Ахматову, поразившую меня гениальной способностью просто, без надрыва, обыкновенными словами выражать самые глубокие чувства и мысли. Совершенно по-новому прочла Александра Блока и Андрея Белого. Навсегда была сражена блестящей метафоричностью стихотворных и прозаических образов Бориса Пастернака.

Благодаря Тамаре мне открылся ученый мир филологов, людей занимающихся изучением языков, общностью этих языков и различиями, их структурой и содержанием. Это был мир сложный и интересный, причастностью к которому человек может только гордиться.

В этот же год мы встретились и познакомились с уникальными учеными и замечательными людьми. Я буду рассказывать о них независимо от табели о рангах, а по мере знакомства, потому что для меня положение человека в обществе не имело и не имеет большого значения. Для меня всегда важен сам человек, особенно, если он отличается талантом, открытой душой, добротой, какими-нибудь свойствами или чертами, которые я люблю. Первой в этом ряду стоит женщина с удивительным именем — Беатриче Бенедиктовна Сулла.

Впервые оказавшись на кафедре английского языка, мы с Тамарой столкнулись с хорошо одетой немолодой, полной дамой. Ее большие, чуть на выкате глаза грозно смотрели на нас из-под нарисованных дугой бровей, а пухлый, капризный рот, презрительно кривился во время разговора. Дама строго осмотрела нас, будто спрашивая «Кто вы такие?» Это была сама Беатриче Бенедиктовна, она всегда так встречала новичков, принимавших ее за профессора, и робевших перед нею. Между тем, она занимала скромную должность секретаря кафедры, и вся ее суровость была напускной. С таким именем, с солидной внешностью и на такой должности она неизбежно становилась персонажем комедии ошибок. По сути, она была одинокой пожилой женщиной, которая напускной суровостью защищалась от желающих повеселиться на ее счет. Тамара и я сразу взяли над нею шефство, приглашали в филармонию, покупали билеты в театры и ходили вместе на спектакли. Думаю, что наша дружба была взаимной, потому что мы не оставляли ее одну, позволяли ей иногда капризничать и считать, что она для нас особенный человек, что, впрочем, так и было. И неизвестно, кто получал от этой дружбы больше, она или мы, потому что эта женщина знала и помнила многих больших ученых прошлого и настоящего, любила и знала свой город, его культурную жизнь, и ей было, что рассказать нам.

Только благодаря Беатриче Бенедиктовне мы попали на единственный в Ленинграде концерт Вана Клиберна. Концерт должен был состояться в мае — июне 1972 года, но очередь за билетами образовалась еще два года назад. Местом встречи очередников был садик перед Русским музеем. Беатриче Бенедиктовна стояла в этой очереди третьей! Последние месяцы перед концертом мы заменили ее в очереди, избавив тем самым от постоянного хождения на встречи очередников, переписывания списков и споров, сопряженных с «левыми» людьми, пытавшимися прорваться в начало очереди, а таких было много. За эту «бескорыстную» помощь она взяла нас с собой на концерт! Что за чудо был этот концерт! Ван Клиберн, более чем где-либо в мире, известный в России, в которую он впервые приезжал совсем юным участником московского музыкального конкурса в шестидесятые годы, был так тронут горячим приемом зрителей, что играл почти на час дольше положенного времени. Затем, сопровождаемый овациями и толпой поклонников, он пешком перешел из филармонии в гостиницу «Европейскую» и долго еще выходил кланяться и прощаться с нами на балкон гостиничного номера.

Ярчайшее впечатление первого аспирантского года — это встречи и общение с одним из самых блестящих ученых-филологов и вольнодумцев того времени, Ефимом Григорьевичем Эткиндом. Он предстал перед нами, провинциальными молодыми людьми, как сверкающая комета на небосклоне. Никогда до встречи с ним я не видела и не слышала ученых такого масштаба. Слушать его лекции по теории стиха, его анализ стихотворных произведений было просто наслаждением, пиром разума. Внимая человеку, талантливо развивающему свои мысли в твоем присутствии, ты чувствуешь восторг, воссоединение с ним, как будто выходишь на общий уровень мышления. Его мысли вызывают в тебе ответную работу ума, связанную с твоей научной работой! Признак огромного таланта — способность разбудить в другом человеке желание мыслить и творить. Я помню еще только трех человек, вызывавших во мне в те времена такую же реакцию на их лекциях — Юрия Михайловича Лотмана, Михаила Леоновича Гаспарова и Наталью Петровну Бехтереву. Правда, Наталью Петровну я в живую не слышала, но читала тогда ее книгу и статьи. А уже в 2007 году с восторгом смотрела по телевизору интервью, записанные с ней незадолго до ее ухода из жизни. Как мне всегда хотелось встретиться и поговорить с ней! Однако ощущение своей незначительности по сравнению с этой гениальной женщиной, знание того, какой огромный труд она проделывает, останавливало меня.

Выступления Ефима Григорьевича даже нельзя назвать лекциями в чистом виде, настолько артистично и ярко они преподносились слушателям. Каждая встреча с ним была равносильна походу на концерт блистательного артиста, в совершенстве владеющего материалом, речью и аудиторией! «Владение материалом» — вялые слова, не способные передать широту и глубину знаний Ефима Григорьевича! Он был ученым энциклопедических знаний во всем, что касалось стиха, перевода, литературы и литературоведения. Еще он был великолепным оратором и просто неотразимым мужчиной. О последнем качестве можно было судить по тому, как на курс его лекций ходили студентки, аспирантки и преподавательницы всех гуманитарных вузов Ленинграда. Они смотрели на него, как на божество, ловили каждое его слово, а в перерывах между лекциями выстраивались вдоль стенок коридора и всячески старались привлечь его внимание. Поскольку мы с Тамарой этого не делали, да еще задавали правильные вопросы в конце занятий, то он обратил внимание на нас. Ну, еще, наверное, и потому, что мы среди всего этого дамского потока были самые молодые и неопытные, и глаза наши выражали неподдельный восторг.

Ефим Григорьевич ко всему обладал еще и большим чувством юмора. Представим себе такую картину: он идет по длинному, плохо освещенному коридору, между рядов восторженных дам, жмущихся у стен и восхищенно перешептывающихся. А навстречу ему иду я, в полутьме и в задумчивости, ничего и никого не видя перед собой. Вдруг у меня перед носом возникает «великий» Ефим Григорьевич, выбрасывает резким движением из-за спины руку, и к полному недоумению окружающих здоровается со мной. Мы расходимся в разные стороны, он с довольной улыбкой, дескать, «шутка удалась», а я с выражением на лице «что это было?» После этого все приходит в движение, звучат реплики «Кто такая, почему не знаем?», и так далее.

В сущности, на лекции Ефима Григорьевича я попала тоже благодаря Тамаре. Для нее он сам и его работы были важны в первую очередь профессионально, а я ходила на его лекции и семинары для общего развития. Думаю, что они сильно способствовали тому, чтобы это развитие состоялось.

1971 год и начало 1972 года были хоть и трудовыми для нас, но достаточно веселыми и легкомысленными. На одном из семинаров Ефима Григорьевича Тома написала такую эпиграмму: «Наукой взыскан стройный Фима, но стиховед, увы, в тоске: который год неутомимо, он строит замки на песке!», имея в виду, его чисто литературоведческие изыскания, без привлечения новейших данных языкознания. Я ему эту эпиграмму подсунула, и с тех пор начались дружеские отношения Тамары и Ефима Григорьевича, имевшие неожиданное и тяжелое для нас продолжение.

Я нарисовала здесь безоблачную картинку нашей первой встречи и нечастого общения, а в то же самое время в жизни Ефима Григорьевича происходили серьезные и горькие события, о которых я не имела представления. Тамара же, если и знала что-то, то щадила меня и ничего не рассказывала до поры до времени. Е. Г. Эткинд уже тогда слыл у властей диссидентом, человеком, несогласным с политикой партии и правительства СССР и открыто выражавшим свое несогласие. Он позволил себе выступить на суде в защиту писателей-диссидентов Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которых отправили после суда в мордовские лагеря для политических заключенных. А в 1973 году он написал предисловие к новой книге А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» и передал его для публикации в Париже. Такой вызов власти терпеть не стали. Все началось по заведенному тогда сценарию. Сначала его осудила партийная организация института, в которую входили многие друзья и почитатели его таланта. Это как-то особенно поразило меня. Еще вчера эти люди в очередь зазывали его в гости, гордились дружбой с ним, а сегодня устроили судилище, и чуть не плевали ему в лицо. Затем ему запретили преподавать и уволили с работы. После этого попробовали поднять общественность, чтобы она осудила поведение профессора. Но не тут-то было. Студенты и аспиранты, вместо того чтобы осуждать Ефима Григорьевича, стали требовать, чтобы его вернули к преподавательской работе. Времена уже были не те, когда люди верили властям безоговорочно, молодежь выступила против преследования своего любимого преподавателя. Тогда вокруг профессора организовали заговор молчания. Никто не мог узнать, что происходит и где Ефим Григорьевич. Тамара звонила ему по телефону, он же, чтобы не навлечь на нее беду, несколько раз встречался с ней в городе, и они гуляли по Ленинграду и разговаривали о литературе. Во время одной из таких прогулок они говорили о «Войне и мире» Льва Толстого, как об энциклопедии русской жизни. Говорили о том, что в этой книге есть все о России и русских, поэтому сам Ефим Григорьевич всю жизнь читает и перечитывает этот роман каждые пять лет и каждый раз находит в нем что-то для себя новое. Меня так увлекла эта мысль, что с тех пор я тоже каждые пять лет своей жизни перечитываю «Войну и мир», и обнаруживаю в этой великой книге все новые глубины, в соответствии со своим новым возрастом и накопленными знаниями в области жизни и человеческой души, эстетики литературы и языка.

Закончилась эта история тем, что нашего Е. Г. Эткинда со скандалом «выдворили», депортировали из Советского Союза. Его посадили в самолет и отправили в Париж. Для кого-то такое наказание могло показаться чуть ли не поощрением. Многие известные люди мечтали тогда уехать из страны на Запад и зажить свободной жизнью. Для него этот отъезд был мучительно болезненным, потому что вся его жизнь, семья, любимая работа были связаны с Россией, русским языком и русскими стихами…

Впоследствии нам стало известно, что он работает в Сорбонне, в Париже, что там он так же знаменит, как дома, живет в достатке и тоскует по Родине. Россия тогда потеряла еще одного своего прекрасного сына, необычайно талантливого ученого и истинного интеллигента.

Размышляя об участи интеллигентных людей в нашей стране, я позволю себе привести несколько цитат из книги, глубоко почитаемого мною Ю. М. Лотмана. Это книга «Воспитание души. Воспоминания, интервью, беседы о русской культуре (телевизионные лекции)», которую издали в 2005 году. В ней Юрий Михайлович писал: «Вообще мало людей одаренных, еще меньше людей высокоталантливых, а человек гениальный попадается редко». «Интеллигентный человек часто является самой первой жертвой разнообразных репрессий». Однако, именно «отдельный человек аккумулирует национальную культуру. Он выступает как бы как библиотеки и живые лаборатории, поэтому гибель (или изгнание) одного человека — это настоящая национальная трагедия, потому что он уносит с собой огромную часть культуры. Ибо все записать и передать нельзя». «Если сохранились книги, если их не уничтожили, то можно восстановить знания. Но передать культурную традицию может только интеллигент…, интеллигентность — это всегда связь культурных традиций, накопление материалов. Это живет в человеке и передается от человека к человеку». Поэтому «небрежение к интеллигентности — вещь весьма опасная, и перерыв, разрушение здесь — это такая же национальная катастрофа, как гибель библиотеки, — вот то, что произошло в Ленинграде в Академии наук» (пожар в библиотеке Академии наук в начале перестройки). (Курсив мой). Юрий Михайлович ставит знак равенства между гибелью библиотеки и Чернобыльской катастрофой. От себя добавлю, что после ухода из жизни Андрея Дмитриевича Сахарова, Дмитрия Сергеевича Лихачева, Натальи Петровны Бехтеревой, а теперь уже и Юрия Михайловича Лотмана, таких людей в России остались единицы. Горько сознавать, что вместе с этими невосполнимыми утратами, на фоне бурного развития науки и техники в конце XX века, в нашей стране начался катастрофический откат культуры, ее резкое обеднение. Многовековую российскую культуру вытесняет массовая культура с ее мелкими субкультурами, основанными на новых ценностях общества потребления. Сохраним ли мы то, что сквозь века оставили и завещали нам наши великие предки?

Однако вернемся к моим аспирантским будням. Для того чтобы не терять навыков владения разговорным английским языком, всем аспирантам со знанием иностранных языков вменялось посещение «Дома Дружбы», учреждения, в котором устраивались встречи с иностранными специалистами, политиками, молодежью, дружественно настроенными по отношению к нашей стране. Нас использовали в качестве бесплатных переводчиков. Однако это было достаточно интересно, и в самом деле служило прекрасной практикой современного разговорного языка. Одной из самых примечательных была наша первая встреча с молодыми американскими конгрессменами. Уже во время торжественного заседания у нас завязался разговор с двумя молодыми людьми, сидевшими рядом. Их звали Джек и Харви, оба начинали карьеру в Конгрессе США, в Вашингтоне. Джек занимался образованием, а Харви был библиотекарем в Белом Доме. Их группа, числом около двадцати человек, к моменту нашей встречи, побывала в крупнейших городах СССР — они знакомились с нашей системой образования. Оба были удивлены дисциплинированностью наших учеников на уроках, образованностью учителей, основательностью получаемых в школах знаний. Особенно заинтересовала их система профессионально-технического образования. После официальной части они попросили нас с Тамарой показать им центр города. Мы с удовольствием откликнулись на эту просьбу. Что-что, а Невский Проспект показать иностранным гостям не стыдно! По дороге, более словоохотливый Джек рассказывал нам о своих ирландских корнях, обыкновенную для Америки историю. Его дед приехал в Америку в двадцатых годах и был простым рабочим. Отец уже служил в полиции и хорошо зарабатывал, поэтому Джек смог учиться в университете и найти престижную работу. Харви больше слушал, чем говорил, его семья жила в Америке уже несколько поколений, и он считал себя чистым американцем. Молодые люди сначала вели себя очень сдержанно, и все посматривали, как мы реагируем на те или иные слова. Удостоверившись, что мы открыты для общения и мало похожи на разведчиц, Джек вдруг спросил меня, боимся ли мы войны. В шестидесятые и в семидесятые годы эта тема была очень актуальной. Советский Союз и Америка, две сверхдержавы, противостояли друг другу на мировой политической арене и бурно развивали ядерные вооружения. Мир был так хрупок, что мог в любую минуту взорваться из-за недальновидности политиков с той или другой стороны. Во время правления Н. С. Хрущева несколько раз возникали такие ситуации, когда казалось, что новая мировая война неизбежна и вот-вот наступит. Конечно, эта тема волновала не только политиков, но всех простых людей во всем мире. В разговорах наших бабушек и мам то и дело звучала фраза «Лишь бы не было войны». Уж они-то знали, что говорят. Моей бабушке по маминой линии, Евдокии Максимовне, пришлось пережить революцию, первую мировую и гражданскую войны, а вместе с моей мамой еще и вторую мировую войну, во время которой без вести пропал ее младший сын Василий. Нет ни одной семьи в нашей стране, которой не коснулась бы последняя мировая война. В каких-то семьях погибли один-два человека, в других с войны не вернулись все мужчины, и с этого началось угасание их родов. В одном из своих последних интервью великий советский актер Михаил Ульянов рассказывал, как мужчины уходили на фронт Великой отечественной войны из сибирских деревень. (Он сам был сибиряком, и в начале войны ему было тринадцать лет). Сначала забрали всех самых крепких и здоровых молодых парней, начиная от двадцати лет, они составляли большую часть населения деревень. Очень плакали их матери и девушки. А они смеялись и говорили: «Не плачьте, мы за две недели отлупим немцев и вернемся домой». Никто из них не вернулся назад. Несколько месяцев спустя, мобилизовали всех, кто мог воевать. Вся колхозная работа и работа по хозяйству в семьях легла на плечи четырнадцатилетних и двенадцатилетних мальчишек, а также их матерей. В 1944 году этих подросших мальчишек тоже отправили на фронт. В 1946 году в большие сибирские деревни, из нескольких сотен мужчин в каждой, вернулись по два-три человека.

Конечно, я боялась войны, но ответила Джеку так, как меня учили наши школы, институты, политики, книги и фильмы, отражавшие только героическую сторону этих событий: «Не боимся, но и не хотим. Не боимся, потому что умеем воевать, а не хотим, потому что пострадали в этих войнах больше всех народов в мире». Мой ответ впечатлил Джека, заметившего: «Ну, если у вас девушки не боятся войны, значит вы очень сильная нация». Дальше мы уже не касались таких сложных вопросов, а болтали о жизни и об учебе. Я говорила о том, как трудно, а порой невозможно иметь свои книги на английском языке, о своей диссертации, о Хемингуэе и других современных американских авторах. Странно было слышать, что таких писателей, как Теодор Драйзер, Джек Лондон и Шервуд Андерсон в Америке уже никто не помнит. А в Советском Союзе эти имена знает почти каждый школьник, не говоря уже о студентах иностранных факультетов гуманитарных вузов всей страны, которые на произведениях этих авторов учились и сейчас продолжают учиться английскому языку. Я упоминаю здесь этих трех авторов, потому что они были в то время очень популярны в нашей стране, наряду с Э. Хемингуэем, Скоттом Фицджеральдом, У. Фолкнером, Э. Колдуэллом, Дж. Сэлинджером, Д. Апдайком и другими. Замечательно, что свою популярность Т. Драйзер и Дж. Лондон получили в нашей стране благодаря тому, что их произведения перевели на русский язык гораздо более талантливые и образованные люди, чем они сами. (Честь и слава российской школе перевода!)

Через день Джек и Харви уезжали домой. Как водится в таких случаях, мы обменялись адресами и расстались. Но через два месяца, (радость несказанная!), мне стали приходить посылки с книгами от имени Джека. Так, я получила в подарок почти всего Эрнста Хемингуэя, Скотта Фитцджеральда, роман Томаса Вульфа «Оглянись на дом свой, Ангел», роман Марио Пьюзо «Крестный отец», и много других замечательных книг, составивших основу моей библиотеки на английском языке. Только мне почему-то кажется, что книги посылал мне не Джек, на которого я больше обращала внимания во время нашего общения, а молчаливый Харви, не спускавший с меня глаз. Уж очень профессионально была сделана подборка книг. Однако, я благодарна тому и другому за то, что получила редкую возможность, не спеша читать и перечитывать любимые книги, размышлять над ними и использовать в своей работе.

Однажды Тамара познакомила меня со своей давней подругой, Светланой Васильевной Кузнецовой, жившей в городе Пушкине Ленинградской области, бывшем Царском Селе, и работавшей в Военно-морском высшем инженерно-механическом училище, на кафедре иностранных языков. Светлана Васильевна была немного старше нас с Томой, но отличалась удивительной мудростью и талантом ученого. Она в то время занималась труднейшей задачей, исследованием перевода на английский язык пушкинского «Евгения Онегина». И еще был у нее талант пригревать молодых девчонок, пытающихся стать учеными. Мы с Тамарой использовали каждую возможность, чтобы съездить к Светлане Васильевне, побыть рядом с близким по духу человеком, погулять по городу Пушкину и его великолепным окрестностям. Особенно красиво было в парках, расположенных в дворцовых зонах. Царский дворец в то время был отреставрирован только снаружи, и шла внутренняя реставрация, поэтому в него не пускали. Зато мы наслаждались видами дворцового ансамбля и окружающих его парков, по-старинному устроенных так, что разные виды деревьев и кустарников цвели, зеленели и отцветали в разное время. Поэтому осенью на фоне зеленой хвои постепенно появлялись то золотые, то «в багрец одетые» деревья. Куда ни повернись, глазам являлись прекрасные живописные уголки, украшенные редкими античными статуями белого мрамора. Там всюду витал дух пушкинского лицея, дух творчества и вольнодумства. Там осталась частица моего сердца, там звучали в душе строки ахматовского стихотворения «Царскосельская статуя»: «Смотри, ей весело грустить, такой нарядно обнаженной».

Так вольготно, как у Светланы на кухне, я чувствовала себя только еще в одной семье — у Майи и Володи Квятковских. Красивая, темпераментная и талантливая Майя уже тогда была тонким переводчиком произведений испанских поэтов семнадцатого века и лирики португальского поэта шестнадцатого века, Луиса де Камоэнса, а милый, добродушнейший и умнейший Володя был кандидатом наук, доцентом и преподавателем английского языка. С ними я познакомилась тоже благодаря Тамаре. Сколько чудесных вечеров мы провели, распивая чаи, приготовленные большим специалистом в этом деле, Володей Квятковским. Наши друзья жили тогда в коммунальной квартире старого дома на Петроградской стороне, и мы часто навещали их. Навсегда влюбленные в Ленинград, весенними и летними вечерами мы вместе бродили по его историческим улицам, где каждое здание, каждый камень — это Пушкин и Достоевский, русские государи, благороднейшие дворянские семьи, лучшие умы и таланты России старой и новой. Тем и хорош Санкт-Петербург-Ленинград, что все, о чем здесь говорится, никуда не ушло, как не уходит нигде, а живет в генетической памяти города и его населения, при условии, конечно, что старинные постройки никто не рушит и не уродует. До сих пор Питеру удавалось сохранить свое прекрасное лицо. Даст Бог, так будет и дальше.

Тамара в очередной раз помогла мне в поисках самой себя. Она отвела меня в Дом писателя имени Маяковского, прописанный в старинном особняке на улице Воинова, 18, в секцию художественного перевода ЛО Союза писателей РСФСР. Это был уютный, красивый дом, с целым рядом роскошных гостиных: белой, красной и «мавританской» деревянной, отделанной дорогими породами дерева, со старинной, дореволюционной мебелью, коврами и люстрами. Белая гостиная, самая большая, с гипсовыми барельефами, лепниной и медальонами на потолке, служила актовым залом, здесь проходили знаменитые альманахи новых переводов, которые назывались «Впервые на русском языке». Красная гостиная и деревянная гостиная были сравнительно маленькими и уютными. В них проходили заседания переводческих секций и совещания руководства Союза. Просто находиться в этом доме доставляло истинное наслаждение, вся окружающая обстановка, собиравшиеся там люди, располагали к творчеству и творческому общению. Семинар вела Эльга Львовна Линецкая, старейший мастер ленинградской переводческой школы. Широкий круг читателей помнит ее имя по переводу книги Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая, собаки», сделанному совместно с Марком Донским, а также по непревзойденным переводам Поля Верлена. Она приняла нас с Тамарой в ряды, опекаемых ею, молодых переводчиков с радушием и любовью, и с первых дней нашего знакомства называла нас «золотым фондом» своего кружка. Стоит объяснить почему. В беседе со всем кружком она обнаружила, что «Библию» до встречи с ней читали только мы с Тамарой. Для переводчиков это было непростительным упущением, поскольку вся западная литература так или иначе связана с «Библией», сюжетами, названиями книг, эпиграфами, именами или стилистическими приемами. Тамара, естественно, сразу понравилась Эльге Львовне, своими прекрасными стихотворными переводами из Т. С. Элиота. Мне же страшно льстило, что Эльга Львовна и во мне увидела переводчика прозы одного из сложнейших американских писателей, Томаса Вулфа. Весь 1972 год я исправно переводила его рассказы, но дальше так и не пошла, потому что нужно было заниматься диссертацией. Однако, часы, проведенные с Эльгой Львовной и ее кружком, незабываемы. Как она умела подбодрить начинающего переводчика и как была строга и принципиальна в отношении уже сложившихся художников слова! Сколько нового и нужного для себя я почерпнула на ее занятиях!

Альманахи, проводимые в Доме писателя несколько раз в год, собирали таких людей, видеть и слышать которых, было великой честью. Например, здесь я впервые увидела живую легенду, знаменитую переводчицу Татьяну Григорьевну Гнедич. Она выступала на одном из семинаров, и я, как сейчас, вижу ее красивую совершенно седую голову, и слышу ее яркую речь. Как многим российским интеллигентам ей пришлось по ложному доносу пережить репрессии. Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, Татьяна Григорьевна, по поручению командования Советской армии работала переводчиком на связи с союзниками. Еще до окончания войны ее в 1944 году арестовали «за связь с иностранцами». Сидя во время следствия в одиночной камере, она на память читала своих любимых поэтов, А. С. Пушкина и Дж. Г. Байрона. В дальнейшем, когда ее перевели в тюрьму, она совершила настоящий творческий подвиг, по памяти переведя поэму Байрона «Дон Жуан», — ей запрещалось иметь в камере бумагу и карандаш. А так как к переводу этой поэмы она готовилась еще до ареста, то, имея замечательную память, помнила ее наизусть. Кто знает величину поэмы, поймет, каких трудов стоило ее перевести, не имея текста перед глазами, да еще запомнить собственный перевод. К счастью, Татьяна Григорьевна была оправдана и освобождена в 1946 году. Ее перевод «Дон Жуана», вызвавший фурор среди переводчиков и знатоков литературы, издали в 1956 году.

Эльга Львовна тоже была репрессирована и лучшие годы своей жизни провела в лагере и ссылке. Глядя на этих чудесных сильных женщин, переживших немыслимые страдания, страх и унижения, слушая их переводы, ощущая их любовную заботу и внимание к себе, я никак не могла понять, за что их арестовывали, сажали в тюрьмы и в лагеря. Сами они на эту тему с нами никогда не разговаривали, а спросить мы не решались. Отчасти ответы на свои вопросы я получила, прочитав недавно сборник воспоминаний бывших лагерниц-женщин, вышедший в 2003 году под названием «Доднесь тяготеет». Это был первый том из нескольких заявленных, остальные пока не последовали…

В 1972 году мне довелось ближе познакомиться еще с одним прекрасным переводчиком, Сергеем Сухаревым, который, казалось, излучал какой-то особый свет, доброту и нежность. Обладая редкой, чистой душой, он моментально включал вас в свою теплую орбиту, которую не хотелось покидать. Хотелось слушать его без конца, и неловко было самой что-то говорить. Но от этой неловкости не было стыдно, а было весело. Сергей тогда проходил аспирантскую практику в Герценовском институте. Мало времени нам было отпущено на встречи и общение, всего два раза мы с Тамарой были в гостях у Сергея. Впервые, когда он еще не был женат и был полностью погружен в науку и творчество. Он жил тогда в малюсенькой съемной комнате коммунальной квартиры, которая вмещала только кушетку, стол, стул и старое кресло, ну и, конечно, книги. В нашу первую встречу, мы долго говорили и слушали его стихотворные переводы из Джона Китса, английского поэта 19 века. Переводы эти дышат талантом, несравненным изяществом и точностью передачи авторского стиля, что само по себе почти недостижимо, а потому вызывало у нас неизменный восторг.

Сергей был не совсем здоров и полулежал на кушетке, опершись на подушки, а мы с Тамарой сидели напротив. В какой-то момент прощальный, вечерний луч солнца упал на книгу, которую Сергей держал в руках, и мы все вместе увидели саламандру, маленькую огненную ящерицу, пробежавшую по его руке наискосок и исчезнувшую так же внезапно, как и появившуюся. Говорят, что саламандра является только поэтам и гениям. Среди нас тогда было два поэта — Тома и Сергей, и один гений — Сергей.

Во второй раз мы посетили его, когда он был уже семейным человеком. Мы долго ехали на какую-то новостройку в электричке и нашли Сергея и его семью в новой квартире, где было мало мебели и много счастья, щедро изливавшегося на нас, его друзей. Сергей завел в доме своеобразную «книгу отзывов», в которой оставляли автографы, стихи и посвящения все, кто посещал его тогда. Стыдно признаться, но я написала в эту книгу какую-то глупость, надеюсь, что время скрыло ее, хотя бы от людского суда.

Васильевский остров — территория, продуваемая всеми ветрами, там даже тополя растут, наклоняясь от морского ветра в сторону большой земли. В Ленинграде, мозаикой выложенном на островах в устье реки Невы и по берегам речек и каналов за Невой, все части разные. Вот и Васильевский остров, самый большой, отстроенный еще при Петре I и архитектурно законченный до революции, спокоен и невысок. И лишь вдоль набережных парадными фасадами стоят красавцы-дворцы и православные храмы, гордо отражающиеся в плавных водах Невы.

Мы с Тамарой рассчитали, что идти пешком от края Васильевского острова до Мойки, 48, где располагался наш факультет, ненамного дольше, чем ехать на троллейбусе или даже на метро. Эти наши походы по Ленинграду напоминают мне однодневное, но вместившее чуть ли не всю его жизнь, путешествие по Дублину Стивена Дедалуса из книги Джеймса Джойса «Уллис». По Первой линии мы спускались к Университетской набережной. Касаясь руками шершавого парапета, шли вдоль нее мимо Меньшиковского дворца, Университета и Биржи, сворачивая на Дворцовый мост. Каждый раз, улучая минутку, чтобы глянуть с моста на темные воды Невы и поразиться ее силе и бесконечно текущей громадности. Минуя Дворцовую площадь, переходили на Невский Проспект, а тут и до Герценовского института рукой подать. Иногда мы меняли маршрут, обходили Университет с тыла и шли мимо Пушкинского дома, Ростральных колонн, а дальше снова по Дворцовому мосту и так далее. И каждый день — это были новые впечатления, остров как будто постепенно открывал нам свои тайны, показывал свои сокровища!

В 1972 году мы переехали с Васильевского острова в общежитие на реке Мойке, в дом, где до революции располагались царские конюшни. По этому же адресу находился административный корпус института, несколько факультетских зданий и общежитий. Наше общежитие было ближе к знаменитой улице Гороховой, много раз упоминавшейся в романах Ф. М. Достоевского. В наше время она была уже ничем не примечательна. Разве что, несколькими сохранившимися историческими зданиями, в одном из которых мы обнаружили знаменитое Географическое общество, сохранившее дореволюционные интерьеры и старинную китайскую ширму необычайной красоты, да еще домом, в котором жил Григорий Распутин. В основном вдоль не слишком широкой улицы Гороховой стояли невысокие старые дома, на верхних этажах которых находились какие-то учреждения и квартиры, а в первых этажах обнаружилась масса всякого рода столовых, маленьких закусочных, чебуречных и тому подобного. Однажды меня навестили друзья из Архангельска, где в это время учился и жил мой брат, Шура, и вытащили меня из Публичной библиотеки пройтись по городу, пообщаться. По Садовой улице мы вышли на Гороховую и почти полдня шли до Мойки, заходя поочередно то в одну закусочную, то в другую. Что мы там делали? Закусывали.

Все оставшееся время аспирантуры мы прожили на Мойке, то есть почти на Невском проспекте. Мне кажется, что я могу с закрытыми глазами пройти от Дворцовой площади до Московского вокзала и описать все кафе, магазины и рестораны, расположенные на нем, все, пересекающие его реки и каналы и висящие над ними мосты, все улицы и улочки, лучами расходящиеся от него. Он прекрасен в любое время года, мой Невский проспект, полный солнечного света и веселый весной, омытый свежими грозами летом, мокрый, но столь же прекрасный, расцвеченный яркими зонтиками осенью и торжественно-холодный зимой. Всегда нарядный, оживленный, всегда переполненный разноязыкими толпами движущихся во все стороны людей. И, несмотря на довольно большой транспортный поток, (автобусы, троллейбусы и автомобили), здесь все же нет суеты и сверхскоростей Москвы, где не успеваешь человеческого лица рассмотреть, и нужно скорее бежать вперед, если хочешь хоть куда-нибудь успеть.

Самые частые наши маршруты пролегали от Мойки к Публичной библиотеке и обратно. Обычно, обогнув Строгановский дворец, мы бежали мимо рыбного магазина, из дверей которого весной доносился призывный аромат свежей корюшки. Затем, спешили мимо углового продовольственного магазина, где продавалась любимая телячья колбаса, мимо подковы Казанского Собора, колоннадой окружающего высокую светлую струю фонтана, мимо Гостиного двора и обдающего теплой волной входа в метро. Пересекали Садовую улицу, на которой справа стоял великолепный ресторан «Метрополь», где на первом этаже было небольшое, уютное кафе. В нем подавали настоящие пожарские котлеты, бефстроганов в маленьких металлических кастрюльках и слоеные пирожки с мясом к бульону. Правда, сюда мы заходили не чаще одного раза в два месяца, и то после стипендии. Миновав соблазны «Метрополя», мы выходили к библиотеке. Напротив нее, на другой стороне проспекта находился театр Комедии, чуть дальше — кафе «Аврора», сводчатые потолки и стены которого были отделаны выпуклыми, похожими на камушки, голубыми плитками. Там подавали доступные студентам и аспирантам блюда, например, наши излюбленные ленивые вареники со сметаной и фруктовый суп из сухофруктов и риса. Неплохо кормили и в самой библиотеке, немного дороже, чем в кафе, но зато здесь царил академический дух, за столиками велись серьезные разговоры о книгах и диссертациях.

В связи с аспирантурой часто вспоминается еда — мы хоть и не голодали, но и сытыми бывали редко. В связи с этим грешно не вспомнить кафе «Дружба», которое мы посещали после стипендии. Кафе находилось (сейчас его, к сожалению, уже нет) на Невском проспекте по другую сторону Мойки. Оно было в полуподвале, там за небольшие деньги можно было съесть прекрасного, с хрустящей корочкой, «цыпленка табака». Одна порция была с пол курицы, поэтому мы называли это блюдо — «курица табака». Мы были завсегдатаями этого кафе, считали его своим и могли сидеть там часами, наслаждаясь вкусной едой, разговаривая и отдыхая.

Слева от Публичной библиотеки и немного вглубь двора виднелся памятник Екатерине Великой, а за ним знаменитый Александринский театр. Странно и необычно было каждый день видеть его вот так, просто, зная, что здесь когда-то служила великая актриса Варвара Асенкова, а по этой земле ходили цари, великие художники, музыканты, поэты и писатели.… За Александринским театром начиналась и сразу же кончалась самая короткая в Ленинграде улица Росси, в тишине которой гулко стучали шаги редких прохожих. Устав от многочасового чтения в библиотеке, мы ходили туда любоваться светлыми ампирными зданиями, всеми своими линиями, устремленными ввысь и, как будто застывшими во времени и пространстве. Выйдя на набережную реки Фонтанки, мы восхищались Египетским мостом и доходили до Большого драматического театра — БДТ. В этом театре тогда работал полный сил и творческого огня великий режиссер Георгий Товстоногов. Мне посчастливилось посмотреть здесь несколько его гениальных постановок: «Историю лошади», «Записки Пиквикского клуба» и бессмертного «Ревизора». Здесь работали великие артисты моего времени, любимые Кирилл Лавров, Олег Басилашвили, Алиса Фрейндлих, Сергей Юрский, Зинаида Шарко, Олег Борисов и Николай Трофимов. Я с детства люблю театр всем сердцем, и редкие походы в БДТ были истинными праздниками души. Редкость встреч с любимым театром объяснялась тем, что на эти знаменитые спектакли почти невозможно было достать билеты, так же как и на хорошие концерты в филармонию и на оперы и балеты в Мариинский театр. Именно в нем я впервые смотрела балет, сидя в первом ряду, после чего поняла, что балеты нужно смотреть издали. Вблизи видны лишь ноги артистов, поднимаемая ими пыль, да слышен мерный топот пуантов по деревянному настилу сцены. По виду этих натруженных ног и по тяжелому дыханию танцовщиков и танцовщиц, я также поняла, какой это каторжный труд — быть артистом балета.

По Аничкову мосту с его знаменитыми конями мы доходили до улицы Рубинштейна, в глубине которой прятался Малый драматический театр, на самом деле очень маленький и очень уютный, где всегда царила камерная обстановка и создавался эффект участия зрителей в театральном действе.

Мы доходили до площади Пяти углов и шли обратно на Невский проспект, чтобы возвратиться на Мойку по другой его стороне, мимо Елисеевского магазина, Пассажа, гостиницы «Европейской» и центрального книжного магазина, куда заглядывали почти каждый день.

Иногда мы ходили гулять по вечерам, особенно в хорошую погоду. Мы с Тамарой предпочитали гулять вдвоем, чтобы ничто не мешало созерцанию окружающей красоты и не отвлекало от мыслей. За три года мы обошли почти всю центральную часть города. Весной в выходные дни, сливаясь с потоками туристов, шли к Исаакиевскому Собору любоваться Медным всадником и свежими, только что распустившимися розовыми пионами на лужайке вокруг этого памятника. Далее сворачивали в Александровский сад к Адмиралтейству посидеть на скамейках у фонтанов. Отдохнув, двигались в сторону Дворцовой площади, каждый раз удивляясь тому, что она, будучи и так обширной, благодаря Александрийской колонне становится объемнее и как будто еще воздушнее. Пройдя у стен Зимнего Дворца и полюбовавшись на статуи Атлантов, по Миллионной выходили на Марсово поле, самое чудесное место в городе в майские дни. В это время здесь цвела сирень. Она была везде и так чудесно пахла и не отпускала домой. Меня не удерживал лишь Летний Сад. Может быть, потому что я всегда попадала в него в сырую промозглую погоду, чаще всего осенью, когда ноги скользили по слякотной земле, и не было уже нарядной листвы, и мраморные статуи стояли сиротливо и зябко, ожидая, когда их заточат в деревянные защитные короба.

В 1973 году было необычайно жаркое лето, последнее лето моей учебы и жизни в Ленинграде. Приходилось очень много работать, писать и переписывать диссертацию, обсуждать ее с научным руководителем, искать оппонентов для защиты, и тому подобное. Жара не спадала и ночью, и мы ходили купаться в темной Неве под стенами Петропавловской Крепости. Впечатление осталось жутковатое, потому что река в этом месте глубокая и течение настолько сильное, что если зазеваешься, может вынести на середину реки, где слабому пловцу почти невозможно бороться с течением. Я плаваю хорошо, но и мне было трудно удержаться у берега. Правда, после холодной невской воды наступало облегчение, и можно было возвращаться к письменному столу.

В общежитии на Мойке нас с Тамарой поселили на втором этаже в четырехместной комнате, выходившей окнами во двор. Общежитие представляло собой старый длинный дом с толстыми стенами, деревянными перекрытиями и перегородками, сильно осевший, так что окна первого этажа были почти у земли — бывшую княжескую конюшню. Старые деревянные полы состояли из широких, истертых многими поколениями ног, досок, когда-то крашенных масляной краской. Посередине дома тянулся длинный, слабо освещенный коридор, по обе стороны которого были двери комнат разной величины, вперемешку женские и мужские. В одном конце коридора находилась общая кухня и умывальная комната, а в другом — два туалета, где по углам стояли мусорные баки. О физическом состоянии общежития можно было судить по наличию и количеству имевшейся в нем живности. Многое из того, что мы здесь повидали, может показаться шокирующим, но выбора у нас не было, да и приходили мы туда, в основном, только ночевать. Никогда не забуду нашу грязную от старости и неухоженности кухню с засаленными плитами и столами. Однажды я зашла туда за какой-то надобностью ночью и включила свет. Внезапно потревоженные тараканы, шелестя хитиновыми покрытиями своих телец, волной схлынули с плит и исчезли в щелястом полу. Их были тьмы и тьмы. Столько тараканов я не видела нигде ни до, ни после аспирантуры! В другой раз, зайдя на кухню поздно вечером, чтобы нагреть воды для умывания, я увидела на столе, мирно сидящую на задних лапках мышь. Она даже усом не повела, увидев меня, но продолжала сидеть в той же позе и с любопытством меня рассматривать. А я рассмотрела ее. Мышка была маленькая, даже симпатичная, с круглыми ушками и черными бусинками любопытных глаз. Она подергивала носиком и шевелила усами. Разглядев друг друга, мы мирно разошлись по своим делам. Я удалилась, понимая, что мне не одолеть плодовитый мышиный род, а она — видя, что едой здесь даже не пахнет. А один раз я засиделась в учебной комнате за полночь и пошла перед сном в туалет. Открыв дверь, я сделала шаг в направлении умывальника и в тот самый момент от одного мусорного бака к другому, по моим ногам шмыгнула здоровенная крыса. Я тихонько охнула, сделала свои дела и вернулась в комнату. Тамара, на минуту очнувшись от сна, спросила, где я была. Я в двух словах описала встречу с крысой. Тома подскочила на кровати и так громко закричала, что перебудила соседей. Кто знает, если бы не Тарногский опыт, может быть, и я бы реагировала на этот мало приятный инцидент так же.

Сначала мы жили в нашей комнате втроем — Тамара, я и Валя. Валя закончила Герценовский пединститут по специальности «химия и немецкий язык». Для меня это было несколько странное сочетание. В Вологодском пединституте была специальность «история с английским языком», и казалось, что два гуманитарных предмета как-то сочетаются. Но здесь сочетали точную науку с гуманитарной, и в этом чувствовалось какое-то несоответствие. Однако для научной работы немецкий язык не был лишним, наоборот, он как бы помогал расширить границы Валиных химических исследований. Впрочем, я не углублялась в тематику ее работы, меня больше занимала сама Валя, как личность. Ее очень удачно описал наш приятель физик, сказав, что Валя самая женственная женщина из всех, кого он знал в своей жизни. А был он самый взрослый из нас, сорокалетний, и переживший неудачный брак. Она была из тех женщин, которые всегда нравятся мужчинам — миниатюрная, беленькая, с длинными завитыми волосами, уложенными в модную прическу, с голубыми, подведенными глазами, носиком уточкой и красивым белозубым ртом. Ее отличала некоторая манерность, кокетливость и даже капризность по отношению к мужчинам, но с нами она держалась на равных, была веселой, умной и по-женски хитрой. С такой женщиной лучше было состоять в дружеских отношениях, в этом мы убедились позднее, когда к нам поселили четвертую девушку, Лиду.

Валя слыла большой модницей, а поскольку она уже давно проживала в Питере и чувствовала себя здесь как рыба в воде, то умела заработать денег на наряды и добыть самые современные мелочи, которые так украшают женщину, всякие бусы, брошки, аксессуары, обувь и тому подобное. Меня все это в ней очень привлекало, поскольку я тоже не лишена кокетства. Валюша быстро раздобыла мне у фарцовщиков модный финский костюмчик и черные, лакированные сапоги-чулки, тогда впервые вошедшие в моду. Особенным изыском были брошки в виде двух вишенок с зеленым листочком. Стоит ли говорить, что мы тут же ими украсились. Пришлось на эти непредвиденные расходы зарабатывать репетиторством. Ко мне стала приходить девушка, собирающаяся поступать на иностранный факультет в следующем году. Валя добывала деньги, подрабатывая переводчиком. Будучи девушкой симпатичной и пробивной, она работала не с простыми туристами, а с богатыми немцами, приезжающими в Ленинград небольшими группами, а то и индивидуально. Она пару раз брала меня на работу с собой, якобы на помощь. На самом деле она так меня бесплатно подкармливала за счет богатых туристов.

Справа от нашей комнаты жили мальчики. Они с нами сразу познакомились, это были Виктор-филолог, Шура-физик и Алик, специалист по русскому языку и литературе из Костромы. Ближе всех к нам по духу был Виктор, который занимался стихотворным переводом под руководством Е. Г. Эткинда. Подружившись, мы стали собираться в нашей комнате по вечерам, ужинать в складчину, ходить вместе гулять по ночному Питеру, отдыхать вместе в выходные дни, что, однако не мешало нам всем напряженно учиться и работать.

Слева от нас была женская комната, самыми яркими ее представительницами мне казались две девушки — Наталья и Валентина, обе с иностранного факультета. Валя, веселая, с яркой, рыжей гривкой кудрей вокруг милого округлого лица с ямочками на щеках, искрилась молодой энергией. Несмотря на такой, казалось бы, легкомысленный вид, она занималась наукой всерьез. Наталья, умная, красивая, невероятно сексапильная, длинноволосая брюнетка, больше развлекалась, чем углублялась в научные изыскания. Каждый, однако, ставит свои цели в жизни и по-своему их добивается. Наташина яркая красота и влияние на мужчин могли бы создать ей образ роковой женщины, если бы не присущая ей бабья доброта и полная бесшабашность во всем. Вокруг нее всегда вились мужчины разных калибров, добиваясь ее расположения. Поэтому центр общения, образовавшийся было в нашей комнате, незаметно перекочевал к ней. Каждый вечер там засиживались допоздна, разговаривали, пили вино, курили, слушали популярную музыку и танцевали. Тамара, увлеченная научной работой, никогда не принимала активного участия в этих посиделках. А я постепенно тоже отошла в сторону, погрузившись в свои дела.

Как-то раз к нам в комнату зашла девушка с факультета русского языка и попросила взять шефство над французским студентом, приехавшим в наш институт на год стажироваться в русском языке, который он изучал в Сорбонне. Мы согласились, и на следующий день к нам пришел высокий худой юноша с длинными, немытыми, вьющимися волосами, крупными чертами лица и длинными руками. Одет он был в сверхмодный вельветовый костюм с брюками клеш и в матерчатые туфли. Его звали Жан Франсуа Ле Дюк. Мы тут же перевели его имя на русский язык и дали прозвище — Ванька-герцог. С момента появления в нашей комнате Жан с нами, а вернее со мной, уже больше не расставался. Я была для него учительницей, мамкой, нянькой и другом. Общаясь с нами, он делал для себя открытия в межличностном и межнациональном общении. Понаблюдав пару вечеров, что мы все приносим какую-то еду на общий стол, и едим вместе, он в следующий раз появился с таинственным видом и спросил: «Ну, что, жрать-то будем?» После чего, гордо положил на стол кусок колбасы и поставил бутылку сухого вина. Это было смешно и трогательно. Смешно, потому что мы никогда не говорили «жрать», а трогательно, потому что он понял, как это здорово собираться вместе веселой гурьбой, не считать, кто, сколько потратил денег на ужин и потратил ли вообще. Для него, практичного и жадноватого европейца это был первый урок хлебосольства русских людей, дружбы, которая от тебя ничего не требует, но дарит теплом и хлебом. За мое доброе отношение Жан платил мне необычайной преданностью. Он узнал, что я люблю апельсины, и мог специально идти искать их по городу в любое время года. Надо учесть, что тогда апельсины были дефицитом. Общежитие жило коммуной, двери комнат, когда в них были люди, не запирались. Я могла проснуться поздно утром и увидеть рядом со своей кроватью, скрючившегося на стуле Жана с апельсинами в руках или еще с чем-нибудь вкусным, терпеливо ожидающего, когда я открою глаза. Он жил в другом общежитии, днем работал в библиотеке и на факультете, но утром и вечером исправно появлялся у нас. Постепенно Жан перезнакомился со всеми моими друзьями и подругами и стал нашим младшим товарищем, своеобразным «сыном полка». Однажды мы устроили культпоход в кино на новую картину «Иван Васильевич меняет профессию». Жан хохотал громче всех и после кино заявил, что даже не подозревал, что в Советском Союзе снимают комедии, да еще такие смешные. Пришлось везти его на Васильевский остров в один из Домов культуры, посмотреть ретроспективу наших комедийных фильмов, включая «Самогонщиков», «Операцию «Ы» и другие приключения Шурика», а также «Кавказскую пленницу». У человека открылись глаза на Советское киноискусство!

Жан покидал Россию в конце лета 1973 года. Мы провожали его на вокзал всей компанией. Он плакал, как дитя, и говорил, что у него никогда не было таких друзей, как мы, и ему ни с кем не было так хорошо и тепло, как с нами. Он говорил, что во Франции дружат только с нужными людьми, а такого бескорыстия и широты души, как здесь, у них нет, и ему будет этого очень не хватать. Еще несколько лет после нашей встречи Жан писал мне письма в Вологду, пока время и своя собственная жизнь не сгладили у него воспоминания о нашей дружбе.

За административным корпусом института был небольшой садик, росший в тени окружающих его домов, а потому бывший довольно сырым и неуютным местом. Но мы с Томой решили, что нам надо укрепить здоровье и договорились каждое утро выходить туда делать зарядку, а после этого бегать трусцой вдоль реки Мойки. Тогда появилась мода на бег трусцой, и многие ей следовали. Идея, инициатором которой, как всегда была Тамара, мне так понравилась, что я тут же побежала покупать себе спортивные штаны и кеды. Я занималась спортом ровно один день. Рано утром, в полном снаряжении мы отправились с Томой в этот садик, сделали какие-то упражнения, побегали и довольные вернулись в общежитие. Тамара пошла умываться, а я прилегла отдохнуть на кровать. Проснулась я в полдень и навсегда поняла, что спорт — это не мое.

В 1972 году в Ленинград приезжал Володя Шварков, и они вместе с Колей Орловым навещали меня. Коля заканчивал тогда морское училище и ходил в заграничные плавания. Однажды он привез мне из-за границы святое Евангелие на русском языке и книгу Джона Фаулза «Магус» на английском языке. Евангелие это сыграло определяющую роль в моем последующем обращении в православное христианство, за что Коле большое спасибо. А Фаулза я, наверное, прочитала первая в стране. На английском языке он был только у меня и, может быть, еще у очень немногих знатоков английской литературы, а перевод на русский язык еще просто не существовал.

В 1969 году в один из лучших ленинградских институтов поступил мой друг Саша Шагалов. За два следующих года мы виделись всего пару раз. Однажды он пригласил нас с Тамарой поехать с ним на встречу «битломанов», где предполагалось прослушивание нового альбома группы «Битлз» и выступление о самой группе лидера питерских неформалов, Коли Васина. Из опасения массового проявления нигилизма в молодежной среде в те времена такие встречи не приветствовались властью, поэтому они разрешались только где-нибудь за пределами города, в каком-нибудь клубе на отшибе, куда было трудно добираться. И, конечно, все это происходило под присмотром Комитета Государственной Безопасности. Мы встретились с Сашей, кажется, на Витебском вокзале и в обстановке полной конспирации сели в пригородный поезд, и отправились в какое-то неизвестное мне место (в Гатчину). Еще на вокзале я заметила, что толпа отъезжающих состоит, в основном, из молодых людей, которые очень тихо, не привлекая к себе внимания, садятся в тот же поезд, что и мы. Саша показал мне самого Колю Васина, высокого серьезного молодого человека, сопровождаемого секретарем (!) в белых джинсах в мелкую красную розочку! Сам Коля был одет во что-то темное и незаметное. Мы ехали примерно около часа, но шли к искомому дому культуры долго. Уже на месте нас пригласили в небольшой зал со сценой. На столе на сцене стоял проигрыватель, и лежала стопка бесценных пластинок «Битлз». За столом сидел важный Коля Васин, а вокруг проигрывателя суетился его секретарь. Постепенно зал наполнился не совсем трезвой местной рабочей молодежью вперемешку с приехавшими любителями музыки «Битлз». Нас предупредили, что мы должны вести себя скромно и не шуметь, чтобы не сорвать мероприятие, которое на языке присутствовавших называлось «сэйшен». Мероприятие было любопытным, но скучноватым. Мы прослушали несколько пластинок и Колю Васина, рассказавшего нам о жизни группы «Битлз». Для меня эта информация новой не была, благодаря ее вологодским приверженцам. Однако вся таинственность, весь антураж сбора и прибытия на место, некоторая нелегальность самого события, производили большое впечатление на неискушенных людей. Оказалось, что это был последний «сэйшен» Коли Васина, дальнейшую «пропаганду» «Биттлз» в нашей стране запретили.

Приближалось окончание учебы и завершение работы над диссертацией, время сгущалось, его физически становилось все меньше и катастрофически не хватало. Поскольку диссертации писать никто не учит, и человек должен, в течение отпущенных ему трех лет сам этому научиться, то я писала свою работу, как Бог на душу положит. Казалось бы, чего проще, возьми в библиотеке чью-то старую работу, прочти, и увидишь, какова должна быть форма этого вида текстов. И я, конечно, читала другие диссертации, но мне хотелось все сделать по-своему. Обычно филологическая научная работа делится на две-три части — теоретическую часть, обзор литературы, того научного направления, в рамках которого вы собираетесь делать свои изыскания, выработка методики анализа и непосредственно сам анализ, выбранного языкового материала, выводы. За истекшее время, помимо общего ликбеза, я занималась изучением теоретических основ анализа художественного текста, а также языковыми средствами выражения сюжетного времени. Я так увлеклась анализом рассказов Хемингуэя, что моя работа вылилась в последовательное описание каждого отдельного рассказа с точки зрения заключенного в нем времени персонажей и автора. Первой мой опус прочла, конечно, Тамара. Удивившись избранной форме описания, она, тем не менее, подбодрила меня и посоветовала, не меняя содержания, изменить структуру работы, построив ее в традиционном виде, отделив теорию от практики. Проделав это, я сама увидела, какой логически выстроенной стала моя диссертация, какой ясной и понятной не только мне самой, но и тем, кто будет ее читать. Ценные замечания сделала Вера Тарасова, одна из самых талантливых наших аспиранток и молодых преподавателей Герценовского пединститута. К лету 1974 года моя работа была завершена, и ее прочитала моя руководительница, Зинаида Яковлевна Тураева. После этого мы с ней определились с официальными оппонентами, учеными, которые должны были выступить на защите с критикой моей работы. А я должна была им ответить на заседании Ученого совета факультета и в присутствии всех желающих послушать мою защиту и принять в ней участие. Моими оппонентами стали: старший научный сотрудник Института языкознания ЛО Академии наук СССР, доктор филологических наук, профессор В. М. Павлов и кандидат филологических наук, доцент, Л. П. Чахоян. С приближением срока защиты я совершенно разуверилась в том, что моя работа достойна одобрения. Мне стало казаться незначительным и мелким мое исследование, да к тому же и плохо написанным. И как же я благодарна Владимиру Михайловичу Павлову, этому замечательному ученому и редкому по своим душевным качествам человеку, который угадал мое состояние и во время первой же встречи похвалил меня и мой труд! После его слов мне уже ничего не казалось страшным или невозможным. Мы сразу стали друзьями, и все наши последующие встречи в Ленинграде и в Вологде я ценю как одни из самых дорогих в моей жизни. Кстати, в Вологду Владимир Михайлович приезжал несколько раз, в качестве председателя экзаменационной комиссии, для приема выпускных экзаменов на факультете иностранных языков Вологодского пединститута, а также для чтения лекций по общему языкознанию. Приглашала его, обычно, Светлана Михайловна Кибардина, известный ученый, будущий доктор филологических наук, профессор этого же института.

По некоторым причинам моя защита была отложена на два года. Оказалось, что это даже хорошо, потому что у меня появилось время для переосмысления некоторых положений моей диссертации, доработки и написания добротного автореферата. Кроме того, за эти два года я столько раз встречалась со своим научным руководителем и оппонентами, что ко мне полностью вернулась уверенность в своей состоятельности и самодостаточности как молодого ученого. Мои страхи улетучились. Вообще страх и связанный с ним стресс перед каким либо решающим событием в жизни, наверное, всегда сопровождает человека. К чему это может привести, я убедилась несколько раз в своей жизни и особенно в аспирантуре. Все годы учебы мы ходили на защиты диссертаций аспирантов своего факультета. Не буду называть имен двух девушек, о которых я собираюсь рассказать в связи с этим, потому что для них и учеба и защита закончились трагически.

Защиты, обычно, проходили в довольно большой аудитории и при большом скоплении людей, среди которых были сокурсники, друзья, члены кафедры и факультета, студенты и аспиранты своего института и университета, а также любые другие заинтересованные лица. Но главное — это строгий Ученый совет по присуждению ученых степеней по иностранным языкам, тут же на защите голосующий «за» или «против» присуждения искомой научной степени. Что и говорить, событие волнительное, и некоторые не выдерживали напряжения. Так, одна девушка, на своей защите вышла перед аудиторией, глянула в зал и, ни слова не говоря, присев на корточки, спряталась за кафедру. На этом ее защита и закончилась. Приехала скорая помощь, и ее увезли в психиатрическую лечебницу. Другая девушка, хорошо мне знакомая, прикладывала огромные усилия, работая над диссертацией. Она читала и писала буквально днем и ночью, борясь с усталостью с помощью сигарет. Работа давалась ей с трудом, с трудом же она защитилась. После защиты она уехала в родной город, начала работать в своем институте, и в конце года поучила диплом кандидата наук. Вскоре ее нашли в общежитии, повесившейся на дверях своей комнаты. Конечно, кроме страха, здесь сыграл свою роль еще один важный фактор, редко учитываемый людьми, берущимися за трудное дело. Нам всем кажется, особенно в молодости, что нет такого дела, с которым было бы невозможно справиться. Нам кажется, что мы всесильны и будем жить вечно. Но, оказывается, что у каждого человека есть индивидуальный порог возможного, есть потолок выше которого нельзя подниматься, иначе сломаешь шею.

За год до описываемых событий в нашей комнате появилась Лида, тоже филолог. Лида была очень женственной, миловидной, с мягкими линиями полноватой фигуры и длинными, темными волосами, уложенными в высокую прическу. Кроме того, она была умницей и хорошей девушкой, с мягким, уживчивым характером. Валя почему-то ее сразу невзлюбила, может быть из ревности к нам с Тамарой, а может быть, почувствовав в ней соперницу по отношению к своему гражданскому мужу, имевшему неосторожность похвалить Лидину внешность. Валин муж, приезжавший в Ленинград на выходные, жил в Новгороде Великом. Он был моложе Вали, и у нее были все основания подозревать его в неверности, хотя бедная Лида была совершенно ни при чем. В тот раз мы стали свидетельницами, на что способна разъяренная, ревнивая женщина — о, это страшная сила! Тут были слезы, скандалы, обвинения во всех грехах и даже подлоги. Настолько мощным оказался Валин неординарный характер, что мы с Тамарой ничем не смогли помочь Лиде, которой, в конце концов, пришлось переехать в другую комнату. На ее место к нам сразу же поселили Таню Парменову, с которой мы когда-то вместе готовились к экзаменам в аспирантуру. Вслед за ней в Ленинград приехал и ее муж, Дмитрий, который всю их совместную жизнь не желал надолго расставаться с женой. С этой комнаты и этого времени началась наша тесная дружба с семьей Парменовых. Мы не расставались до 1985 года, до того времени, когда я неожиданно для себя самой вышла замуж.

Моя защита состоялась 20 мая 1976 года. Специально для этого события мама сшила мне шерстяной, горчичного цвета костюм, английского покроя. На лацкан костюма крепился искусственный красный цветок, у сестры Лены были взяты напрокат красные лакированные туфли на сверхмодной платформе, привезенные из Чехословакии. Когда меня увидела в этой экипировке Зинаида Яковлевна, она ободрила меня следующими словами: «По крайней мере, аспирантка у меня красивая!» Читай, хоть и не большого ума и таланта. Перед самой защитой мы встречались с ней по два раза в день. Встречи эти были для нас обеих мучительными, потому что мое спокойствие действовало на нее прямо противоположно, она волновалась все больше. Мне же спокойствия придавали положительные отзывы официальных оппонентов и поддержка друзей. Неожиданно на защиту пришли очень многие, Тамара Казакова с сестрой Ольгой, мои друзья и подруги по общежитию, мои бывшие студенты, Майя и Володя Квятковские, Света Кузнецова, вологодские друзья Парменовы, Таня с Димой и Лев Колотилов, а также масса незнакомых мне людей, заполнивших аудиторию до отказа. Ученый совет еще полностью не собрался, но я уже вышла на трибуну, чтобы подготовиться к выступлению. Зинаида Яковлевна сидела за первым столом, и ее прямо трясло от переживаний. В этот момент в аудиторию неожиданно вошел необычайно представительный профессор Б. Ф. Егоров, которого я видела всего один раз на филологическом факультете, где он тогда работал и вел несколько аспирантов. Зинаида Яковлевна изумилась несказанно, когда Б. Ф. Егоров, величина огромная в мире филологии, вдруг подошел ко мне и, пожав руку, пожелал успешной защиты, сказав, что он читал мой автореферат и очень им заинтересовался. Спокойствие спокойствием, но, как все нормальные люди, я, принимая во внимание серьезность события, пребывала в некоторой эйфории и могла при этом изобразить только приятное удивление. Однако такой неожиданный поворот дела придал мне сил и уверенности. Со счастливого появления Б. Ф. Егорова началась моя чудесная защита. Чудесная, потому что она прошла не только без сучка, без задоринки, но в ходе ее выяснилось, что очень похожую тему параллельно мне разрабатывал на филологическом факультете целый коллектив аспирантов-литературоведов, который пришел примерно к тем же выводам, что и я. А что может быть лучше, когда твои выводы подтверждает кто-то еще! Значит, они верные, значит все не зря! Моя защита вылилась в настоящую полемику, в неформальный разговор, в котором участвовали не только оппоненты и я, но и большая часть аудитории. А это бывает крайне редко, только когда работа неординарна, когда она будоражит мысль других ученых. Я ощущала в тот момент небывалую ясность ума и эмоциональный подъем, и это позволило мне с легкостью отвечать на вопросы оппонентов. В этот день мне единогласно присудили ученую степень кандидата филологических наук. Весь день у меня в ушах звенели слова председателя совета: «Позвольте от имени всех присутствующих поздравить вас с замечательной защитой диссертации и пожелать дальнейших творческих успехов!» Такое на защитах говорят не часто. Вернувшись в общежитие, я обнаружила, что вся моя комната заставлена розовыми и красными розами на длинных стеблях. Цветы были везде, на полу, на подоконнике, на полках и на шкафу. Мои милые подруги постарались сделать этот день самым запоминающимся в моей жизни. Он и запомнился, как один из самых счастливых дней, позволивший мне понять, что такое настоящая победа.

Как жаль, что счастье длится недолго — минуты, часы, редко дни. Счастье — состояние, к которому мы все постоянно стремимся, но очень мало делаем для того, чтобы оно случилось. Счастье нематериально, его нельзя потрогать, оно ускользает при первой попытке задержать его хоть немного подольше. Наверное, надо очень много и напряженно трудиться, чтобы оно изредка посещало нас.

После защиты мы с Зинаидой Яковлевной очень сблизились, встречались при каждой моей поездке в Ленинград и радовались этим встречам. До меня даже дошли слухи, что она рассказывает своим новым подопечным, что самые лучшие аспирантки у нее были из Вологды, имея в виду Лиллу Лихачеву и меня. Но только Владимир Михайлович Павлов мог так похвалить, что хотелось сломя голову бежать заниматься наукой дальше! Например, он говорил мне, что всем своим аспирантам советует читать мою работу и учиться по ней, как нужно писать диссертации, вот.

Глава 7
Работа. Мой первый дом. Чехословакия-2. Болгария

После аспирантуры я проработала в родном пединституте почти три года. Много всего произошло за это время и хорошего и плохого. Молодых преподавателей прибавилось. Из Московской аспирантуры вернулся блестяще образованный, талантливый, красивый и общительный Игорь Шайтанов, сын Олега Владимировича и Музы Васильевны Шайтановых, ученых, которые были одними из основателей филологического факультета Вологодского педагогического института. До Игоря на факультете иностранных языков было только трое мужчин — Владимир Александрович Хомяков, Герман Романович Гаммермайстер и Владимир Александрович Богданов. Но они были старше меня и по возрасту и по должностям.

Игорь был ровесником моего младшего брата Шуры, да еще оказалось, что они когда-то в школе играли вместе в футбол. Близость к брату, общие интересы на работе и в науке быстро сдружили нас. Кроме непосредственно преподавательской работы, Игорь возглавил студенческий театр, помогал в организации студенческого строительного отряда нашего факультета. Он сразу стал необыкновенно популярен среди студентов и преподавателей. А женская часть тех и других пребывала в состоянии перманентной влюбленности в Игоря.

Много лет мы были с ним близкими по духу людьми, одинаково относящимися к науке, работе, друзьям. И общих друзей у нас было множество, особое место среди которых до сих пор занимают прекрасные музыканты и блестящие педагоги, Виктор Кочнев и Лев Трайнин. И если с Витей нас познакомил и сблизил Игорь, то с Левой еще и его жена Рита, моя подруга по институту. Всех троих нас роднили счастливые детские впечатления и связи, юность, проведенная в Вологде, где все всех знали и все со всеми пересекались. Эти отношения и связи оказывались неиссякаемым источником светлых воспоминаний и радости, основой нашей теплой дружбы. Проработав пару лет в родном городе, Игорь уехал в Москву, туда, где его талант и редкое трудолюбие могли найти и нашли применение. Он быстро стал известным в научном мире Москвы и за рубежом, стал доктором филологических наук, профессором. Но, работа не мешала ему каждое лето, сначала одному, а потом вместе со второй женой Олей, приезжать к родителям и к нам, своим неизменным друзьям и подругам. И эти приезды вновь и вновь объединяли нас, вносили в нашу жизнь радость и живость общения.

Однажды во время зимних студенческих каникул в кругу друзей мы поговорили о том, что неплохо было бы встретиться летом в Кириллове. За повседневными заботами этот разговор забылся, тем более что Игорь жил в Москве, а я здесь, в Вологде. Пришло лето, и я отправилась в Кириллов со своим приятелем, Сергеем Щекиным, делать снимки местных красот. Мы только сошли с автобуса, как навстречу нам неожиданно попался Игорь, который сказал так, будто встреча и в самом деле была назначена на определенное время: «Сколько можно ждать? Мы с Олей здесь уже целую неделю живем». Всей компанией мы тут же отправились в любимую пирожковую Игоря Олеговича, есть кирилловские пироги (они и сейчас хороши!) и запивать их местным молоком. А уж потом пошли устраиваться в гостиницу «Русь». Мне достался одноместный люкс, темная маленькая комнатушка с кроватью на жутком пружинном матрасе. Сергей попал в многоместную комнату с какими-то приехавшими из района мужиками. Но все эти неудобства не имели значения, потому что стояла прекрасная погода, мы целыми днями бродили вокруг монастыря и купались в Сиверском озере. Как-то раз нам удалось взять напрокат лодку, и мы выплыли на середину озера, где находится отмель. Я спрыгнула в воду и на дне нашла два осколка древнего русского глиняного кувшина, такие я видела в краеведческом музее. В один из дней мы пешком пошли на гору Мауру, которая находится между Кирилловым и деревней Горицы, и далее на берег Волго-Балтийского канала. Целью похода была рыбалка, а ее логическим завершением — уха. Для меня встреча с другом составляла особую радость, потому что с Игорем мы могли говорить часами, и нам всегда было интересно вдвоем. В нашей четверке лидерами по темпераменту и по складу характеров были Игорь и я, мы болтали без умолку о книгах, о работе, обо всем на свете. Вскоре наши разговоры наскучили Сергею и Оле, они отстали и общались на какие-то свои темы. Выйдя на берег канала, Игорь выбрал себе местечко получше, у куста, свесившегося над водой, вынул удочку и стал готовиться к процессу ужения рыбы. Мне, как девушке с непроверенной рыбацкой репутацией, была выломана небольшая палка, к концу которой прикрепили леску с поплавком и крючком. Я прошла немного дальше по берегу и на совершенно голом месте приготовилась забросить удочку. Надо сказать, что рыбу ловить я люблю, но с большой неприязнью отношусь к червякам. Игорь, человек галантный, предложил мне свои услуги. Пока мы приступали к ловле, Оля с Сергеем мирно устроились в некотором отдалении от нас на травке и вели тихую беседу. Сначала клюнуло у Игоря, он гордо открыл рыбалку небольшой плотвичкой, затем другой, ершом и красноперым окуньком. Окрыленный успехом он с удовольствием насаживал червяков на мою удочку и возвращался к своему кусту. У меня тоже начало клевать, и я быстро догнала своего товарища. Мы тихо переговаривались, выясняя, кто, сколько рыбок поймал, при этом Игорь называл меня Танюшей и Таней. Мы бросали свой улов в общее ведро, которое попросили у связистов на горе Мауре. Однако вскоре рыбацкое счастье изменило опытному Игорю. Бывает так, что клюет, а потом вдруг как обрубит — и пусто! У меня же продолжался клев, несмотря на неудобное место и на палку вместо удочки.… Сначала голос Игоря, сравнивавшего наши рыбацкие успехи, утратил энтузиазм, и вопрос о количестве пойманных мною рыбешек зазвучал суше, и, наконец, он на полном серьезе заявил мне: «Татьяна Александровна, я больше червяков вам насаживать не буду!» Я не стала испытывать старую дружбу мелким эгоизмом, и мы свернули удочки. После неудачной попытки сварить на костре уху из нашего улова в ведре сомнительной чистоты, мы пережили набег на наш маленький бивуак стада голодных коров. Оля попыталась угостить одну корову хлебом. Не успела она отломить кусок от буханки черного хлеба, как корова ухватила эту буханку целиком и принялась ее жевать, а мы с ужасом наблюдали, как несчастное животное ворочает ее во рту, обнажая огромные желтые зубы и истекая слюной.

К вечеру, с чувством исполненного долга мы вернулись в Кириллов. Обратно в Вологду добираться пришлось на катере с подводными крыльями «Метеор», который довез нас до Шексны, откуда мы уехали домой на автобусе, предварительно с опасностью для жизни проползши под вагонами, стоящего на нашем пути поезда. На этом, однако, наши приключения не кончились. На автобусной остановке к Игорю вдруг бросился двухгодовалый ребенок, обхватил его ноги и закричал: «Папа! Папа!», в то время как растерянная мать ребенка пыталась оторвать его от нашего товарища. Игорь же просто остолбенел от неожиданности. Мы всю дорогу подтрунивали над ним, пока он не пригрозил расстаться с нами навсегда, если мы не прекратим над ним издеваться. Этот эпизод нашей дружбы один из множества не менее ярких и веселых эпизодов, жаль только, что обо всех написать нет возможности, поскольку задача передо мной стоит другая.

Вся факультетская молодежь, либо училась в аспирантуре, либо уже вернулась из аспирантуры, многие окончили высшие педагогические курсы иностранных языков в Москве и в Ленинграде. С этих курсов вернулась на нашу кафедру Таня Марченко, получившая в Питере, в Герценовском институте прозвище, «маленький профессор», за свою миниатюрность, блестящие знания теории и практики английского языка и педагогический талант. Таня на многие годы стала моей хорошей подругой. Она одна из тех русских женщин, которые, не полагаясь в жизни ни на кого другого, стремятся к успеху и сами добиваются его большим трудом, добрым отношением к людям, сердечным теплом, вниманием и уважением чужой точки зрения. Талантливый человек талантлив во всем, я раз за разом убеждаюсь в этом, вспоминая своих друзей и подруг. Как умела Таня из ничего создать в своей серой общежитской комнате уют и красоту, как умела на зависть всем сшить себе платья и юбки, связать кофточки, делавшие ее похожей на девушек с обложки модного журнала! Сколько радости и теплоты я получала от общения с ней! Таня Марченко осталась в моей памяти такой маленькой, незащищенной и в то же время сильной своим талантом, профессионализмом, душевным благородством и юмором. Мы оставались вместе до тех пор, пока она не была вынуждена уехать в Ярославль, чтобы помогать своим немолодым и больным родителям. В ее жизни на первом месте всегда были другие, а потом уже она сама!

Благодаря притоку талантливой молодежи, общий уровень преподавания на факультете вырос, и стало интереснее работать. Мне дали читать курс лекций по английской и американской литературе на межфакультетской языковой кафедре, а также поручили вести практические занятия и семинары по теории перевода и интерпретации текста. Это был уже серьезный уровень подготовки, не то, что мне приходилось делать до этого — преподавать азы английского языка на младших курсах. Все мое свободное время поглощалось подготовкой и написанием лекций, чтением научной литературы. Кроме того, я готовилась к защите своей диссертации, писала автореферат, ездила в Ленинград на встречи со своими оппонентами и научной руководительницей. После защиты диссертации в 1976 году меня избрали на должность старшего преподавателя кафедры английской филологии, которой руководил мой первый научный руководитель, доктор филологических наук, профессор В. А. Хомяков. Общая атмосфера на кафедре и на факультете была в то время необыкновенно творческой, я ходила на работу с желанием и удовольствием, радовалась успехам своих студентов и дружелюбному отношению своих старших коллег. И тут начались непредсказуемые события, подтолкнувшие меня оставить любимые курсы лекций и студентов и уйти в другой институт.

Сначала тяжелая болезнь на год оставила нас без Риммы Александровны Киселевой. Известие о том, что ее не будет с нами столько времени, и опасения за ее дальнейшую жизнь вывели всех из равновесия. Дальше начались гонения на В. А. Хомякова, позволившего себе неосторожно выказать свое отношение к тогдашним партийным методам руководства государством и областью. Мы и не заметили, как, наметившаяся было «оттепель», сменилась возвратом к старым запретам и слежке за инакомыслящими людьми. Владимир Александрович был человек не робкого десятка, но и ему плохо пришлось. Его быстро исключили из партии и сняли с должности заведующего кафедрой. От Владимира Александровича быстро отвернулись его бывшие друзья, но только не молодежь. Поэтому рикошетом досталось и нам. Все эти события происходили летом 1977 года. Осенью, после выхода на работу из отпуска, я обнаружила, что самых интересных курсов лекций меня уже лишили, и вообще, предложили перейти на межфакультетскую кафедру, или на подготовительные курсы. Я, может быть, с этим и смирилась бы, но кроме всего прочего, институт не мог дать мне жилье, а мне уже было за тридцать, и давно пора было отделиться от родителей. А снять квартиру одинокой девушке при существовавшем дефиците жилья не представлялось возможным. Помог случай, в одной из поездок в Ленинград я познакомилась с проректором по научной работе Вологодского политехнического института. Он предложил мне заведование кафедрой иностранных языков и решение квартирного вопроса. И если сразу я вежливо отказалась, то теперь отправилась на встречу с ректором «политеха», Александром Николаевичем Шичковым, чтобы обсудить именно эти вопросы. Заручившись его поддержкой, я в течение недели перевелась в политехнический институт и начала жить с чистого листа.

Хочу заметить, что я никогда не стремилась стать руководителем чего бы то ни было, в данном случае, заведующей кафедрой. Мне хотелось мирно заниматься научной работой и преподавать. Однако это был единственный способ получить квартиру, и я согласилась на предложение ректората. Кроме ректора и проректора меня в политехническом институте никто не ждал, особенно мой будущий коллектив. Как это обычно бывает, люди с большим недоверием относятся к чужакам и предпочитают, может быть, и худший вариант начальника, зато «выращенный в своем коллективе». В общем, меня встретили довольно враждебно. Поскольку кафедра была чисто женской, да еще и в большинстве своем преподавательницы были старше меня, мне показали все, на что способны умные, образованные и недовольные положением дел женщины. Военные действия с переменным успехом продолжались почти год. Писать об этом не буду, тем более что со временем мы притерлись друг к другу, сработались и стали вместе заниматься обучением и воспитанием молодых инженеров Вологодчины. Сама я — человек не конфликтный, поэтому не стала драматизировать события. Сначала я просто терпела мелкие уколы своих новых коллег, а также некоторый саботаж своих нововведений, без которых, конечно же, не обошлось. Однако постепенно я разобралась в своих новых коллегах, научилась сначала уважать, а затем и любить их. Не скажу, что все поголовно полюбили меня, но что ко мне стали относиться нормально, а затем и вполне дружелюбно, никто отрицать не станет. Самое главное — мы научились работать единой командой, стали интересоваться новыми, научными методами преподавания иностранных языков в техническом вузе. Молодые преподаватели пошли учиться в аспирантуру, вырос интерес к иностранным языкам среди наших студентов. Приятно вспомнить, какие веселые вечера на иностранных языках мы проводили, какую научно-методическую работу вели со студентами, как защищали дипломы на иностранных языках. В опросах по поводу качества преподавания, студенты чаще всего отдавали предпочтение преподавателям нашей кафедры. Я очень горжусь достижениями своих бывших коллег. Мы, филологи по образованию, нашли свою нишу в техническом институте — стали лучшими воспитателями студентов, работая кураторами групп и заместителями деканов факультетов по воспитательной работе.

Не буду поименно перечислять всех, с кем мне довелось работать тогда, чтобы никого не пропустить и не обидеть, ведь кафедра была довольно большая. В разное время на ней работало от двадцати до тридцати пяти женщин. Думаю, поначалу я была плохой заведующей кафедрой, неумелой и слишком стремящейся все улучшить, не думая о том, что и до меня люди работали и как-то справлялись со своими обязанностями. Однако за пятнадцать лет, которые мы провели вместе в трудах и заботах, я многому научилась в плане межличностных отношений, способов сотрудничества с коллегами, строительства коллектива, умения принимать на себя и нести ответственность за работу других людей. С благодарностью к своим бывшим коллегам я вспоминаю годы, когда я окончательно сложилась, как личность, повзрослела и многое поняла. Например, я поняла, как важно для людей простое внимание, искреннее желание выслушать и понять, поговорить и, по возможности, помочь разобраться в своих проблемах. Я пришла к выводу, что мы очень мало говорим с детьми, и с маленькими и с большими, да и с взрослыми людьми тоже. А это для них очень нужно, нужно для того, чтобы они не чувствовали одиночества, чтобы ощущали связь с окружающими, чувствовали себя необходимой частью общества, сопричастной всему, что в нем происходит. Я убедилась в том, что простой разговор со студентами учит их рассуждать, выстраивать логические цепочки мыслей и поведения, которые они, может быть, сами и не стали бы обдумывать. Я разговаривала со своими студентами обо всем: о жизни, о будущей работе, о беде русского народа — пьянстве, о любви, о книгах, о религии, о творчестве и так далее. И как отрадно было, когда они приходили ко мне со своими проблемами, даже с такими, которыми не могли поделиться со своими самыми близкими людьми, с родителями.

Еще я поняла, как важно человека хвалить! Хвалить за каждую маленькую победу, за каждый маленький успех, и тогда из этих малых величин вырастают большие успехи и победы. Сколько радости прибавляется в жизни человека, он начинает уважать себя и других! Мне самой в детстве не хватало внимания и похвалы, и казалось, заметь мой учитель, или родитель, какая умная у меня голова и сколько во мне трудоспособности, и я разбилась бы в лепешку, но стала бы еще лучше, еще способнее! Значит и другим людям нужно то же самое. И я от души хвалила своих студентов. Как ни странно, это оказалось лучшей мотивацией к изучению английского языка в техническом институте, и это еще раз подтверждает приоритетность в шкале ценностей человека любви, уважения и внимания к личности.

За пятнадцать лет работы в политехническом институте «через мои руки» прошло не менее двух тысяч студентов. По большей части я работала со студентами энергетического факультета. Это были лучшие юноши и девушки во всем институте. Их отбирали на этот престижный факультет из числа отличников всех школ города, а также из первой школы, где велось углубленное обучение иностранным языкам. Работать с такими детьми было одно удовольствие. Они, как правило, одинаково хорошо учились и по специальности, и по иностранному языку. Скучая по лекционной работе в пединституте, я разработала курс лекций по переводу технических текстов, и ввела его в программу дополнительного обучения. Кроме этого я вела факультатив по переводу художественной литературы. Бывшие ученики первой школы с не меньшим наслаждением, чем я, переводили сказки Оскара Уайльда, слушали сравнительный анализ подлинников и переводов английской поэзии. Мы слушали, переводили и пели песни группы «Битлз». На обычных занятиях, кроме учебников мы читали и переводили статьи из американских научных журналов по энергетике и электронике, которые выписывала областная библиотека.

Многих своих студентов я помню до сих пор. Одни выросли в талантливых инженеров и руководителей производства, банковских служащих, другие стали журналистами, поэтами и переводчиками. Учителю всегда греет душу мысль о том, что в каждом своем ученике он оставил частицу себя. Особенно радостно, когда твои мысли и чувства дали ростки в твоих бывших подопечных. Тогда тебя не покидает ощущение полноты и значимости собственной жизни.

Конечно, не все было безоблачно. Были студенты, которые не понимали, зачем им иностранный язык в техническом институте, и я терпеливо объясняла, что придет время, когда они либо займутся наукой, либо поедут в командировки за границу, и теперешние их усилия не пропадут даром. Тогда трудно было даже предположить, что пройдет совсем немного времени, начнется перестройка, и за границу поедут почти все, сначала потому что можно и из любопытства, а затем по работе. И ко мне придут мои самые последние троечники и скажут: «Как вы были правы, Татьяна Александровна! Английский язык нам понадобился. И мы вспомнили все, чему вы нас учили. Мало того, на фоне других мы выглядели лучше многих». Как я гордилась ими тогда!

Годы моей работы в политехническом институте — счастливые годы. Моя молодость вплелась в молодость самого института и его коллектива. У нас не только преподаватели, но и ректор, проректоры, деканы и заведующие кафедрами тоже почти все были молодые. Вместе мы излучали энергию и желание работать, добиваться успеха. Ректор давал нам полную свободу творчества, если мы справлялись с министерской программой. Мы справлялись и творили, осуществляя свои идеи и идеи нашего молодого руководства, поэтому ходить на работу было радостью. А какие незабываемые, веселые новогодние вечера устраивал наш ректорат для работников института! Мы не знали тогда выражения «корпоративные вечеринки», но институтские вечера для преподавателей сплачивали нас и превращали в друзей. Насколько это верно видно из следующего эпизода. В конце 1978 года, знаменательного для меня тем, что я получила квартиру, перед самым новогодним праздником стоял сильный мороз. У меня в доме не было градусника, поэтому я точно не знала насколько он сильный. Мы с сестрой Леной решили пойти на институтский вечер пешком, прогуляться. Мы медленно шли по темным, занесенным снегом улицам зимней Вологды, и разговаривали, предвкушая встречу с друзьями. И лишь на центральной площади, где окружающее пространство освещала праздничная елка, заметили, что людей вокруг совсем мало, стоит какая-то странная ватная тишина, а у нас над самыми головами висит плотный белый туман, закрывая небо и прижимая город к земле. Когда мы постучались в боковую дверь студенческого кафе, где проходил праздник, нам со смехом открыли дверь, приветствуя словами: «Еще две сумасшедшие пришли!» Оказалось, что на улице стоит сорокавосьмиградусный мороз. Однако это не помешало собраться молодым и самым отчаянным и от души повеселиться.

Как я уже говорила, в этом году произошло очень важное для меня событие, институт дал мне однокомнатную квартиру-«хрущевку» на улице Ворошилова.

Вопрос о получении мною этой квартиры решался на самом верху — наш ректор договаривался с мэром города, Владимиром Дмитриевичем Парменовым. И неизвестно получила ли бы я свое жилье так быстро, не будь мэр отцом моих друзей Тани и Димы Парменовых. Бесспорно, помогли и другие факторы — то, что я была уже заведующей кафедрой, и институт хотел обеспечить меня жильем, но решение все-таки оставалось за мэром, спасибо ему.

С Таней и Димой мы сблизились в Ленинграде, в мой последний год учебы в аспирантуре. Таня поселилась тогда в нашей комнате, в доме на Мойке, 48. Вслед за Таней появился Дима, который всегда находится рядом со своей красивой, умной и талантливой женой. Таня поступила в аспирантуру одновременно со мной, но так как она была «русисткой», то до этого жила со своими коллегами, так удобнее и полезнее для работы над диссертацией, а затем перебралась к нам. Дима в то время учился на заочном отделении Ленинградского политехнического института. Приезжая на сессии, он часто ночевал в нашей комнате вместе с Таней, был от нее неотделим и незаметно стал частью нашего маленького женского коллектива. А мы, в частности, я стали неотделимы от Димы, его семьи, его друзей, его родителей. Я думаю, что самое замечательное в Диме было его чувство семьи. Подчиняясь этому чувству, он строил свой мир, со своими внутренними законами, правилами, усвоенными из традиций семьи отцовской и дедовской, где все было строго, надежно, обустроено. В его мире каждый знал свое место и должен был соблюдать его условия, иначе начинался конфликт.

То, что его отец является мэром города, я узнала, вернувшись из аспирантуры домой. Я и раньше слышала что-то об этом, но ни тогда, ни теперь не придавала этой информации значения, любое начальство было для меня чем-то далеким, недоступным и, по сравнению с моей жизнью, не важным. Для большинства простых людей власть не имеет значения, пока они с ней не столкнутся. Что такое мэр и что такое быть сыном мэра я поняла через общение с Димой и его друзьями.

Владимир Дмитриевич Парменов был личностью незаурядной. Дима очень гордился отцом, который практически заложил основы того современного города Вологды, который мы видим сейчас. Я же помню его, как строгого и любящего отца, как работящего, ответственного человека, считающего город своим хозяйством и бывшего настоящим его хозяином, радетелем и строителем. Каждый день, до работы он объезжал город на машине марки «УАЗ» и осматривал каждую улицу, дома, дороги, стройки, предприятия и, если находил непорядок, строго взыскивал с провинившихся начальников. Конечно, тогдашняя Вологда была в несколько раз меньше, чем теперь, и крупные предприятия находились за чертой города, то есть меньше было и грязи. Тем не менее, летом улицы с утра были умыты поливальными машинами, и не только в центре, но везде. Речка Золотуха не стала еще сточной канавой, сады, парки и общее озеленение были заложены именно тогда, в годы его управления городом. Владимир Дмитриевич в строгости держал не только своих подчиненных, но и сыновей, никогда не давая им поблажек в воспитании. Я помню, что Димина трудовая деятельность начиналась с рытья канав в рабочей бригаде. Да и квартиру он и его семья получили не сразу, несколько лет они с Таней жили в комнате общежития пединститута.

Чувство семьи Дима распространял и на своих многочисленных друзей, впустив их однажды в свою жизнь, он относился к ним с любовью, но и со строгостью старшего члена семьи. Мы, его и Танины друзья, проводили неимоверное количество времени вместе, собираясь под их гостеприимным кровом по праздникам, по вечерам, засиживаясь за полночь и отправляясь на ночные прогулки по любимому городу. Мы много говорили с Димой, как все молодые люди горячо спорили, обсуждая «мировые» проблемы, но чаще просто веселились, объединяясь вокруг Диминого гнезда. У него собирались наши с Таней коллеги по институту и Димины коллеги по оптико-механическому заводу, где он тогда начал работать. Из наших с Таней друзей ближе всех мне стали Ира Смирнова и ее муж Виктор. Женя Шибаев и веселый, умный, артистичный Лев Колотилов тоже стали моими товарищами. Ира была моей коллегой по пединституту, а Виктор работал тогда хирургом в отраслевой Водниковской больнице. Они были моложе меня лет на пять и живут в моей памяти, как пара молодых, красивых, веселых и крепких ребят, у которых до поры до времени все было хорошо — была любовь, малыш Олежка, своя квартира на улице Ярославской и куча друзей. Я хочу и буду помнить их только такими, какими они были тогда. К сожалению, и он, и она уже ушли из жизни.

Моя квартира состояла из шестнадцатиметровой длинной и узкой комнаты, пятиметровой кухни и совмещенных удобств. Комнату и кухню соединял узкий проход. Переезжать от родителей помогали все, сестра, ее и мои друзья и, конечно, вездесущий Славка Попов. Он больше всех суетился и на весь свет шумел, что ни за что больше не будет заводить ученых подруг, чтобы не надрываться, перетаскивая такое количество книг. Обставить мою небольшую комнату не составило труда, я купила два книжных шкафа вологодского производства, из деревоплиты, покрытой лакированной бумагой цвета красного дерева, письменный стол и рабочее кресло, а также простенький пружинный диван. Кто не получал жилье впервые в жизни в тридцать два года, тому не понять охватившего меня счастья. У меня, наконец, был свой угол, место, куда я могла прийти после работы и расслабиться, почитать, подумать, принять друзей. Правда, сначала мне даже не хотелось никого принимать, а только быть там наедине со своей радостью. Мне настолько тогда хотелось побыть в тишине, что я даже телевизор не купила, и не покупала его еще много лет, пока не вышла замуж. От избытка чувств я сначала мыла пол в своей квартире каждый день, через месяц — раз в два дня, а через полгода, как все, раз в неделю. Вот как быстротечно счастье! Теперь я занялась переустройством своего гнезда. Я добыла через Диму линолеум на кухню и в коридорчик, аж пять квадратных метров. С помощью соседей, Тамары и Толи Андриановых оклеила стены красивыми вологодскими обоями из бумаги (других тогда не было, или я не знала об их существовании), покрасила светлыми красками кухню и ванную. На кухне Толя Андрианов, мой коллега по «политеху», выложил белой плиткой фартук над плитой и мойкой, а ванную комнату украсил черной плиткой! Я носилась по городу в поисках штор, люстры и светильников. Неожиданно нашла прекрасный, дорогущий вьетнамский ковер и не устояла, купила его. Современный молодой человек не увидит в этом ничего особенного. Но представьте, что в те годы мебель была только такая, какую я здесь описала, поэтому во всех квартирах стояли одинаковые шкафы и одинаковые диваны, на кухнях были одинаковые белые посудные шкафчики, столы и табуретки мебельного производства из города Сокола, Вологодской области. Плитка была только отечественная, прибалтийская, и только белая. Черную плитку я нашла случайно, и она смотрелась в ванной особенно изысканно. Люстры во всем городе были двух-трех видов, а шторы — исключительно льняные, полосатые, изготовленные в Череповце. На фоне современного изобилия в это даже как-то не верится. Хлопот было много, но душа моя жаждала этих хлопот и я целый год наслаждалась такими естественными для каждого человека мелкими радостями. И мне казалось, что радуются все вокруг. В этом я, правда, ошибалась. Через несколько лет одна из моих коллег, когда я спросила, довольна ли она полученной от института квартирой, ответила что уж конечно ее-то квартира хуже и меньше моей. Тут я с удивлением узнала, что мне, в свое время, якобы дали двухкомнатную квартиру. Узнав, что у меня такая же маленькая квартира, как у нее, моя коллега поджала губы и заметила, что уж моя-то квартира, должно быть, не выходит окнами на помойку, как ее. Да, моя квартира выходила окнами не на помойку, а в темный тесный двор. Однако мне мое жилье казалось тогда самым лучшим в мире, может быть, потому что я никогда не сравнивала себя и свой достаток с другими людьми и радовалась всему, что дарила мне жизнь.

Все на свете относительно! Моя дочка Маша, когда ей было два года, с гордостью рассказывала бабушкиным знакомым, что она живет в трехкомнатной квартире, состоящей из комнаты, кухни и ванной.

Летом мы с сестрой Леной снова собрались в Чехословакию. Прошло двенадцать лет со времени моей первой поездки к подруге Миле и десять лет с того страшного события в 1968 году, когда Чехословакия впервые попыталась выйти из состава социалистического лагеря и обрести политическую и экономическую самостоятельность. Дело было неслыханное. Выйти из социалистического блока, который противостоял западному блоку НАТО, означало нарушить военно-политическое равновесие, с таким трудом достигнутое в мире после второй мировой войны. Не имея понятия о реальной внешней политике Советского Союза, веря в заявления советской прессы о добровольном союзе стран социалистического лагеря, постоянно слыша и читая об огромной экономической помощи, предоставляемой нами этим странам, я не почувствовала ничего, кроме страха за своих друзей и недоумения. Как такое могло случиться, когда во время моей первой поездки к Миле ничто не предвещало этих грозных событий. Разве что, удивляло количество западных немецких туристов, которые были повсюду и вели себя как дома, да в пражских магазинах продавщицы делали вид, что они не понимают по-русски, когда я к ним обращалась. Все произошло пугающе быстро: недовольные пражане и жители других крупных городов вышли на улицы, требуя свободы самоопределения и протестуя против засилья просоветской коммунистической партии. Моя страна и другие страны восточного блока в течение суток ввели в Чехословакию войска, танки и пехоту для наведения порядка. Причем, как говорили потом очевидцы, русским солдатам было приказано не стрелять в людей, а подавлять их морально мощью танкового соединения, прошедшего по всем дорогам страны. Они и не стреляли, поэтому погибло много наших солдат, которых линчевала разъяренная толпа. Все это остается на совести наших тогдашних правителей. Зато немцы и румыны стреляли по беззащитным людям и были пролиты моря крови, и побитая Чехословакия вернулась в лоно социалистического лагеря. Я пишу об этом, потому что была так тесно связана с Милой, ее родителями и друзьями, потому что нас связывала настоящая дружба, и для нас эти события — незаживающая рана. Накануне всего происшедшего Милу и ее родителей общественность Свита подвергала остракизму, с ними перестали общаться, обзывали русофилами и угрожали расправой только за то, что у них побывала в гостях русская девушка, за их доброе отношение ко мне.

Десять лет спустя, время и усиленная финансовая подпитка существовавшего тогда режима, почти залечили душевные раны моих друзей, в очередной раз была усилена роль коммунистической партии и надзирающих органов, и страна вновь приобрела внешне процветающий вид.

Я во второй раз ехала к своей Миле, а Лена к ее сестре Ярке. Тремя годами раньше Мила отдыхала в Сочи и встретилась там со своим будущим мужем, русским молодым человеком из Москвы по имени Олег. Он был моложе Милы на восемь лет. Она звонила мне из Сочи и восторженно рассказывала, какой он красивый и умный и как он в нее влюблен. В те времена браки с такой разницей в годах были редки, и мне Милина идея выйти за него замуж совсем не понравилась. Я ее уговаривала подумать, подождать, посмотреть, как он будет вести себя, когда она уедет домой. Она меня послушала и уехала в Свит одна. Через некоторое время к нам приехал Олег, чтобы познакомиться и убедить меня, что он любит Милу. Он и в самом деле был очень красивым мальчиком, к тому же обаятельным и милым в обхождении. И как я ни была предубеждена против него, он сумел очаровать меня. А я никогда не умела особенно разбираться в мужчинах, да и альфонсы мне прежде не попадались. Должно быть, в Вологде их было мало, а в Москве я бывала редко и общалась там только со своей дорогой тетушкой Машей и ее семьей. В общем, они поженились и начали свою семейную жизнь в Москве. На первых порах им пришлось жить вместе с мамой Олега в коммунальной квартире. Милу потрясли две вещи, которые она наблюдала в этой семье — мама Олега не готовила еды, зато беспрестанно стирала и кипятила на общественной кухне белье. Как выразилась Мила «варила белье». То, что оно получалось белоснежным, ее радовало, но радость эта быстро улетучивалась, поскольку часто приходилось сидеть голодной. К счастью Мила была хорошей хозяйкой, а так как работой она не была перегружена, то готовила на всю семью. Некоторое время спустя Моссовет предоставил Миле, как иностранной гражданке, вышедшей замуж за советского подданного, отдельную, сильно подержанную однокомнатную квартиру в «хрущевском» доме. Не знаю, кто там жил до Милы и Олега, но квартира была в жутком состоянии, грязная, ободранная, с вонючими туалетом и ванной. Справившись с первым шоком от увиденного, Мила с большим энтузиазмом и со знанием дела взялась за приведение квартиры в божеский вид. Когда я их навестила, там уже были оклеены стены, было чисто и светло, но мебели пока не было — не на что было покупать, и ребята спали на надувных матрасах. Ни Мила, ни Олег не зарабатывали достаточно денег, чтобы сразу зажить обеспеченно и красиво. У Олега стали случаться нервные срывы, оказалось, что у него какое-то нервное заболевание, или он хотел внушить это Миле. Однако она проявила незаурядную силу характера и энергию, заставила его лечиться, а на лето отправила работать в строительный отряд, зарабатывать деньги на обустройство жилья. Были тогда такие отряды, обычно состоявшие из студентов, учащихся старших классов и разных училищ, но можно было устроиться туда и просто молодому человеку, имевшему в отряде знакомых. Организованные в начале шестидесятых годов двадцатого века, эти отряды изначально были комсомольскими передовыми дружинами, которые отправлялись за романтикой на стройки пятилеток, чтобы оставить свой след в развитии и обустройстве страны. Постепенно они выродились в строительные бригады мобильной рабочей силы, дававшие возможность многим молодым людям заработать летом денег на учебу в вузах и просто на жизнь. Олег уехал с одним из таких отрядов, который подрядился строить коровник в одном из северных регионов нашей необъятной страны. Вернулся он оттуда грязный, больной и без особых денег. Признался Миле в измене, очень каялся, плакал и уговорил ее уехать в Чехословакию, чтобы начать новую жизнь.

Они уехали. Поскольку у Олега не было высшего образования, Мила устроила его работать на металлургический комбинат в городе Кошице, простым рабочим-сталеваром. Сама Мила начала в это время карьеру работника органов государственной безопасности Чехословакии. Семейная жизнь у них трещала по швам. Именно тогда Мила и пригласила меня приехать в гости. Кошице — город словацких металлургов, очень похожий на Череповец и даже состоявший в его побратимах, однако, по-европейски ухоженный и не дымный. Олегу и Миле предоставили однокомнатную квартиру в новом доме, вдали от металлургического завода. До моего приезда Миле удалось отделать только кухню, зато как здорово! Она оклеила стены моющимися обоями в мелкую розочку, у нас таких еще не было, и постелить во всей квартире, включая кухню, коридорчик и ванную ковролин. Для меня это тоже было внове. А на мебель они пока все еще зарабатывали, из-за чего Мила очень переживала. Напрасно, потому что мне и так все нравилось. Нравилась уютная, довольно большая квартира, встроенная кухня, сверкающая чистотой ванна и отдельный туалет. Нравились и молодые Милины соседи — шофер Фердинанд и его беременная жена Мартина, одинокий Милин коллега по работе, пригласивший меня в гости к своей маме, где меня впервые угостили фаршированной курицей — блюдом на любителя. Удивительно было слышать, особенно после событий 1968 года, от жены Фердинанда, что словаки довольны современным уровнем жизни и хорошо понимают, что уровень этот держится исключительно на советской помощи и что они благодарны моей стране за это. Удивительно, потому что я не вызывала ее на этот разговор, да и вообще не касалась политики.

Из окна Милиной квартиры была видна новостройка домов для рабочих завода. Здесь впервые я увидела, как можно быстро и хорошо строить жилье. Строители не прекращали работу ни на минуту, и работали сутками в три смены. Ночью стройка освещалась ярким светом прожекторов, как в театре. Так продолжалось, пока очередной дом не был готов, и строители переходили к следующему. Ни разу не видела я перекуров или чтобы рабочие работали, а у них над душой стояло несколько наблюдателей, как это до сих пор практикуется у нас.

Не нравилось только поведение Олега, который задерживался после работы у друзей или приводил их домой после смены, где они пили пиво и засыпали прямо на полу до следующего рабочего дня. Я пробовала с ним говорить, но все разговоры заканчивались упреками в адрес моей любимой подруги, которая не заслуживала такого обращения. Наконец, Мила взяла отпуск и мы с ней уехали сначала к какому-то ее другу в деревню, а затем к тете Бианке в Свит. К сожалению, я ничем не смогла помочь своей подруге. И вскоре после моего отъезда Мила и Олег расстались. Мила очень тяжело переживала это расставание, потому что любила и понапрасну долгое время терпела унижения и разочарования. Олег же просто воспользовался ее доверчивостью и любовью, чтобы выехать за границу и остаться там на постоянное жительство.

По возвращении домой я погрузилась в новую работу и заботы о своем доме. С Милой же мы продолжали оживленную переписку.

Изменилась моя работа, изменился и еще более расширился круг моего общения. Мне всегда везло на друзей. Одни появлялись и вставали рядом со мной, переплетая свою жизнь с моей, становясь частью меня, иногда становясь ближе родственников. Другие проходили рядом, по касательной линии, как космические тела, выходящие на мою орбиту, но потом, притянутые более крупными планетами, отрывались и удалялись от меня в иные миры. Дружба — это любовь без страсти, чистое пламя, в котором не сгорают и не коптят, а дарят друг другу свет и тепло. Во все дни моей жизни я принимала и дарила эту дружескую любовь. Надеюсь, что мои друзья получили от меня столько же любви, сколько подарили ее мне.

Поженились мои самые близкие друзья, Ира Шум-Красильникова и Саша Шагалов, и стали мне еще дороже. Ира в своей любви к Саше, рождении их сына Артема расцвела, стала женственнее, мягче и окружила почти материнской заботой всех нас. Саша, такой привычный, близкий, оказался способным стать ученым, вузовским преподавателем и в то же время человеком, который мог своими руками сделать или починить любую вещь, от какой-нибудь мелочи до мебели в доме. Про таких людей, как он, говорят «золотые руки». У Саши не только руки, но голова и душа золотые. В жизни своей я не встречала человека более доброго, безотказного и друга более преданного, чем он. Ира и Саша всю мою жизнь со мной. Физически мы теперь может быть и дальше друг от друга, но духовно, как прежде, близки. И когда встречаемся, прошедшие годы как будто исчезают, и мы не видим перемен в подвергшихся временным изменениям лицах и отяжелевших фигурах. Мы по-прежнему родные друг другу люди. Как-то незаметно к Ире и Саше перекочевали многочисленные мои подруги и друзья — сестра Лена, Таня Марченко, семья Салтыковых со своими товарищами, Володя Шварков с друзьями и так далее…

Их квартира на ул. Мира, 17 стала домом, где мы часто собирались и откуда отправлялись в гости к другим своим товарищам. Часто, поздним вечером мы звонили Андрею и Гале Салтыковым, которые жили тогда в Кувшинове, и всей компанией, включая Шагаловых, отправлялись к ним, чтобы поболтать и посмеяться. Галя Салтыкова, маленькая, стройная женщина с огромными карими глазами, поразила меня своим талантом художника по трикотажу. Она всегда была красиво и модно одета, но больше всего мне нравилось то, что она видела красоту во всем, что ее окружало и к чему она прикасалась, ее умение из ничего сделать красивую вещь. Например, она могла за один день поменять интерьер своей квартиры, перекрасив всю старую полированную мебель белой автомобильной краской, а все вазочки, декоративную посуду и украшения комнат в красный цвет. После такого преображения обычная вологодская мебель выглядела как дорогой салонный гарнитур, добытый где-нибудь по большому блату. Она могла купить пуговицы и полностью представить себе костюм или платье, которые будут сочетаться с этими пуговицами, а затем воплотить свою идею в жизнь. Однако при всем размахе фантазии ее никогда не покидало чувство меры и точности подбора выразительных средств. Еще Галя писала милые стихи, умела заразительно весело рассказывать истории из своего ивановского детства, (она родом из Иванова). Меня всегда привлекали творческие люди, но Галя обладала еще и силой характера, волей, которые позволили ей пережить самые жестокие моменты ее очень непростой жизни. Кроме того, она была приветливой и хлебосольной хозяйкой, хотя, думаю, ей не всегда было приятно принимать толпу друзей, вваливающуюся в дом посреди ночи. Хорошо еще, что такие экскурсы мы совершали, в основном, в выходные дни. Андрей Салтыков был тогда первым в Вологде врачом-иглоукалывателем. Увлеченный восточными методами лечения людей, он серьезно занимался акупунктурой и при этом был веселым и общительным человеком. Салтыковы умели работать и отдыхать.

Галя ввела меня в круг людей, профессионально от меня далеких. Она познакомила меня с Наташей и Колей Раздомахиными, инженерами по пошиву одежды, приехавшими в Вологду отрабатывать три года после Ленинградского института легкой промышленности. Наташа и Коля были родом с Украины, высокие и красивые люди, безусловно, талантливые в своем деле. Наташа трудилась постоянно, кроме основной работы она занималась тем, что на дому обшивала всех своих знакомых и подруг, в том числе и меня. Я полюбила Наташу и Колю за их теплоту и общительность, готовность быть рядом в любое время. Даже, когда они вернулись в Питер, я могла приехать к ним в гости и жить сколько душе угодно. Конечно, я не злоупотребляла их добрым отношением и гостеприимством, но десяток вечеров мы с удовольствием провели вместе на их старой квартире, находившейся тогда вблизи знаменитой тюрьмы «Кресты». Помнится, как Наташа учила меня готовить свои любимые украинские, недорогие и быстро приготавливаемые блюда. Как мы с ней ездили в один из хмурых осенних дней на рынок на другом конце города. Ехать было далеко, а все места в автобусе заняты. Мы всю дорогу стояли и вполголоса напевали какую-то глупейшую песенку, переиначивали ее и смеялись, смеялись до слез. Так, что даже все остальные пассажиры начали улыбаться и поглядывать на нас. На рынке мы весело торговались с кавказцами и довольные привезли домой кучу зелени, фруктов и мяса. А потом приготовили царский ужин и вспоминали Вологду и говорили о жизни и о том, что Коле надо поступать в аспирантуру…

Через Андрея Салтыкова я познакомилась с Ирой и Володей Листовыми, жившими тогда на улице Беляева. Ира — коллега, учительница математики, а Владимир работал тогда в ресторане. Ира большого ума и внутренней силы женщина из тех, на ком мир держится. В ее семье он и держится на ней, на ее стойком характере и большой доброте. В своем доме Ира была центром притяжения. Именно к ней мы ездили в гости пить дефицитный тогда растворимый кофе хороших марок, а Володя развлекал нас первыми фильмами, которые мы смотрели на его видеомагнитофоне. Помню, что это были «ужастики». Тогда же я познакомилась с братом Ирины, Димой Вайсбергом и их мамой Риммой Капитоновной Вайсберг, лучшим детским врачом нашего города. Дима и Римма Капитоновна занимают в моем сердце особое место, по своим душевным свойствам, по деликатности и тонкости обращения с людьми я могу сравнить их только с Машей Ильюшиной.

На работе я постепенно сблизилась с Леной Ивановой, вызвавшей мою симпатию по нескольким причинам: мы вместе учились в пединституте, у нас было множество общих знакомых и друзей, она профессионально знала английский язык, (для меня профессионализм человека всегда был одной из важнейших его характеристик), была отличным преподавателем и переводчиком. Как и всех моих подружек, жизнь ее не баловала. В то время она одна воспитывала дочку Аню. Никогда не забуду, как я впервые встретилась с Аней у Лены дома, на Ленинградской улице. Ане было лет шесть, она носила большие очки и отличалась недетской серьезностью. Я сидела на диване и смотрела какую-то книгу, когда она подошла, встала прямо передо мной и долго серьезно смотрела мне в глаза, как будто спрашивая: «Кто ты? Что ты за человек и что тебе здесь надо? Стоит ли с тобой разговаривать?» В этом было столько недетской недоверчивости и желания быть увиденной и понятой, что я сидела, не шелохнувшись, и молчала, боясь испортить о себе первое впечатление, как никогда прежде не боялась, общаясь с взрослыми людьми.

В годы нашей совместной работы ее пожилые родители начали серьезно болеть и требовали ежедневного Лениного присутствия и внимания. Она разрывалась между родителями, своей маленькой дочкой и работой. Меня восхищали ее жизнелюбие и сила духа. Она изо всех сил боролась с проблемами, маленькой зарплаты ассистента кафедры ни на что не хватало, поэтому Лена подрабатывала переводчиком, репетиторствовала, шила и вязала, умудряясь выглядеть лучше и моднее всех обеспеченных преподавательниц нашей кафедры. Как и мне, ей всегда был присущ некоторый авантюризм, как я, она была смелой женщиной. А еще она из тех редких людей, которым можно и хочется доверять. Вот на этих свойствах и строилась наша дружба, которая продолжается до сих пор.

Примерно в это же время я познакомилась с Натальей Лабинцевой, еще одной замечательной женщиной в моей жизни, великой труженицей, прекрасным врачом, добрейшей и веселой подругой, столь же дорогой мне, как и Лена.

Широта Наташиной натуры выражалась в ее хлебосольстве, у нее часто собирались ее коллеги по работе, а вместе со мной приходили все мои друзья. Однажды, перед каким-то праздником она заглянула ко мне, и ей очень понравился, сваренный мною натуральный кофе. «Спиши слова», заявила Наташа, «ко мне завтра гости придут, удивлю их новым рецептом». Секрет моего кофе состоял в долгой и медленной варке его на маленьком огне. Его нужно было довести до кипения, но не кипятить, а в конце добавить чуть-чуть корицы и гвоздики. Со «словами» в руках Наташа отправилась домой. Она позвонила мне на следующий день после приема гостей: «Ничего отвратительнее твоего кофе мои гости никогда не пили! Варила я его точно по рецепту, но получилась жуткая бурда!» Тут и вспомнишь русскую поговорку «Одна мучка, да разные ручки!»

Мне дорога в Наташе еще одна черта ее характера — безотказность. Когда бы я ни попросила ее о врачебной помощи, она тут же откликалась и лечила сначала меня, а потом всю мою семью. А еще она лечила и лечит всех своих родных, друзей и знакомых и знакомых этих знакомых, и так далее. Думаю, что ее знает и любит добрая половина нашего города.

Наташина судьба сродни судьбам многих российских женщин — она трудна, и путь ее не усеян розами: рано оставшись одна с двумя малыми детьми, она днем была врачом, а по вечерам дополнительно занималась тяжелой физической работой, чтобы поставить их на ноги. Благодаря огромным усилиям она обеспечила своих мальчиков всем необходимым, чтобы они могли стать такими, какими выросли — один стал успешным предпринимателем, другой профессиональным переводчиком и менеджером известной вологодской фирмы.

Много лет я была связана со всеми этими людьми нежными узами дружбы, и я ценю необыкновенно то тепло и счастье, которые они подарили мне.

Летом 1979 года я по горящей путевке поехала на курорт Золотые Пески в Болгарию в составе вологодской группы туристов. Это было первое и последнее мое путешествие «в составе группы туристов». Я с детства предпочитала отдыхать либо с родителями, либо в одиночестве. Привлекло к этой поездке море, возможность покупаться и полежать на солнышке. Людей в нашей группе, однако, ничто не объединяло. Мы были разными по возрасту, роду занятий и восприятию окружающего, поэтому я общалась только с девушками, с которыми меня поселили в один гостиничный номер. Гостиница была прекрасная — построенный уступами многоэтажный дом, стоящий в ряду таких же домов-гостиниц среди высоких зеленых деревьев, на горном склоне, спускающемся к морю. Комнаты большие, светлые, с новой мебелью, не успевшей пропахнуть табаком и приобрести некоторую затертость от потока постоянно меняющихся людей, что обычно свойственно большинству гостиниц, даже самых дорогих и престижных. Наши окна и лоджия смотрели на море, а внизу росла огромная, цветущая липа, достававшая ветками до нашей лоджии на четвертом этаже и источавшая по вечерам медовый аромат. На липе сидели болгарские голуби, необычно крупные и издававшие не воркование, а «гугуканье», видимо за это их называют гугутками. Нас было трое в комнате — Ира, работник администрации УВД из Вологды, Галя, молодая рабочая, недавняя выпускница детского дома, и я. Ира по возрасту была ближе ко мне, хотя и моложе, а Галя совсем молоденькая девчонка. После обеда она обычно говорила нам: «Я на море не пойду, буду пищеварить». Мы с Ирой постарались получить от этой поездки как можно больше. Мы ездили на все экскурсии: в Варну, на гору Шипку с ее памятником российским солдатам и офицерам, воевавшим в девятнадцатом веке вместе с болгарами против турок, и в древний город Тырново. По дороге осматривали бескрайние долины, засаженные лавандой и розами и благоухающие на километры вокруг. Отдельно от группы гуляли по побережью, общались с болгарами. Однажды к нам подошли молодые, спортивного вида ребята и пригласили отдохнуть на пляже около дачи Тодора Живкова, тогдашнего коммунистического лидера Болгарии. Поскольку дело было днем, мы смело согласились. От нашего пляжа дача отделялась только металлической сеткой. Выглядела дача довольно скромно — двухэтажный неприметный дом серо-белого цвета. Из высокого цоколя дома выходила труба, из которой лилась вода, как оказалось, минеральная. Вот это мне очень понравилось: искупаешься в соленом море, а после встанешь под трубу и обмоешься минеральной водой, замечательно! Ребята рассказали нам много любопытного о хозяине дачи. Но больше всего мне понравился рассказ о том, как в Болгарию приезжал Владимир Высоцкий. Он выступал на Золотых Песках с большим успехом, а после вечернего концерта его так угостили, что он проспал автобус на самолет, который вылетал из Варны. Высоцкому выделили одну из правительственных машин, чтобы добраться до аэропорта. Водитель пошутил: «Повезу тебя, если будешь всю дорогу петь». Владимир согласился и честно пел всю дорогу от Золотых песков до Варны, чем поразил в самое сердце и водителя и охрану. Они не предполагали, что такой знаменитый человек так прост в обращении и так дружелюбен.

Нас очень хорошо обслуживали и кормили. Болгарские официантки, повара, администраторы и наши новые знакомые демонстрировали вековую благодарность русским людям за помощь в войне с турками, перенося ее на нас. Это очень трогало и вызывало в нас с Ирой ответные добрые чувства.

Запомнилось еще несколько впечатлений, показавшихся мне необычными.

От поездки в Варну осталось ощущение простора и воздушности этого города, в той части, где мы были, а именно в самом центре города, на большой площади, мощенной крупными светлыми каменными плитами, между которыми располагались более темные вставки, так, что вся площадь походила на шахматную доску. Погода в тот день была прохладной, и мы с Ирой надели темные брюки и свитера. Мы стояли на площади, вертели головами и смотрели на окружающих людей, когда к нам подошел пожилой болгарин и сказал: «Милые девушки, вы похожи на ласточек, которые сейчас взлетят».

Тырново — это город-музей, с его древней крепостью, от которой остались только мощные, широкие краснокирпичные стены, по которым мы прошли и взглянули сверху на весь утопающий в зелени город. Он стоит на вершине горы, и чтобы добраться туда, надо ехать, а потом идти по узкой дороге вверх, стараясь не свалиться вниз в пространство между склоном горы и сетками, протянутыми для безопасности вдоль всей трассы. Как объяснял нам гид, несмотря на все предосторожности, ежегодно несколько туристов обязательно сваливается в эти «карманы». К счастью, мало кто из них наносит себе вред. Не избежала этой участи и наша группа. Один череповецкий излишне любопытный и, должно быть, не очень трезвый мужичок свалился в такой «карман», и нам пришлось долго ждать, пока его оттуда достанут, отвезут в больницу, осмотрят и отпустят с Богом.

Однажды вечером нас отвезли в ресторан, в котором показывали танцы на горячих углях. Пока мы ужинали, на площадке в центре двора ресторана развели большой костер. К концу ужина, когда стемнело, он прогорел, и вышло несколько молодых людей в национальных костюмах, длинных полотняных рубахах, зауженных книзу штанах и расшитых бисером жилетах; на головах у них были фески, напоминающие турецкие головные уборы. Они разгребли, уложили и разровняли тлеющие угли довольно толстым слоем, а затем показали нам свои голые ступни, чтобы мы убедились, что они ничем не смазаны и, сначала пробежали по горячим углям, а потом стали ходить по ним под музыку и делать танцевальные па. Один из молодых людей схватил длинноволосую девушку из нашей группы и на руках пронес ее над тлеющими и светящимися в темноте углями, почти касаясь их волосами. Этот неожиданный выпад привел публику в восторг. Несомненно, это был обрядовый танец, пришедший из древности, из тех времен, когда на этой земле существовал культ огня. Удивительно, что он сохранился до наших дней. Ведь в древней Руси тоже были огнепоклонники, но у нас от того времени остались только свидетельства ученых, делавших раскопки на местах древних капищ.

Длинный пляж, вдоль всего побережья Золотых Песков делился на сектора, которые невидимой границей отделяли одну группу туристов от другой. Так, наша вологодская группа граничила с одной стороны с армянской группой, а с другой стороны — с грузинской. Интересно было наблюдать, как ведут себя представители разных народов в публичной атмосфере пляжа, и притом, что все одеты только в купальники. Я никогда раньше не видела столько армян вместе, да еще с женами и детьми. Я, конечно, читала о клановом укладе жизни горских народов, но здесь это все стало зримо и более понятно. Они отдыхали именно кланом, со всеми многочисленными чадами и домочадцами. Женщины и дети кучкой сидели под грибком, не отходя, далеко друг от друга. Мужчины нескольких кланов собирались в отдельную кучку и, стоя беседовали о чем-то своем в некотором отдалении от женщин и детей. Но все они постоянно находились в поле зрения друг друга, и между ними чувствовалась незримая связь. Мужчины были все небольшого роста, молодые и стройные. Их лиц я не помню, потому что больше на меня произвели впечатление лица армянских женщин и детей. Их было несколько, молодых матерей семейств. Они сидели в окружении своих детей, никогда до конца не раздетые, представляя собой совершенно статичную картину полных достоинства красавиц, как будто только что сошедших с древних тканых картин среднего востока, пышногрудых и крутобедрых, с черными кудрями и печальными глазами газелей. Их чудные малыши были похожи на ангелов Рафаэля, с такими же огромными, опушенными длинными ресницами глазами, как у их матерей. Странно, что у большинства взрослых армян эта дивная красота куда-то уходит. Да, наверное, не только у них. И в своем русском народе я замечала, что удивительно красивые малые дети тоже израстают и становятся уже в подростковом возрасте совершенно другими. В нашей вологодской группе тоже было несколько красивых женщин. Время от времени я замечала, как армяне исподволь поглядывают на них, но не более того. В присутствии своих женщин они сохраняли полный нейтралитет и достоинство.

Другое дело грузинская группа. Грузины приехали отдыхать отдельно от своих семей. Однако, наблюдая за армянами, они тоже не сразу бросились знакомиться с нашими женщинами, а потихоньку с каждым днем все ближе подвигались к нам по песочку, вместе загорая и купаясь, а уж потом стали предлагать угоститься грузинским коньяком и пойти вместе в ресторан. Мы с Ирой на эти призывы не откликнулись.

Наши вологжанки вообще пользовались у мужчин всех мастей большим успехом. Особенно удивительно было, когда за нашими девушками ухаживали болгары, потому что болгарки, на мой взгляд, по сравнению с нами гораздо краше. Многовековое смешение народов Болгарии с турками привело к тому, что их женщины обладают чудесной красотой, они стройны и миниатюрны, с маленькими головками, небольшими носиками и большими, прекрасными глазами. Правда у них, по мнению местных кавалеров, есть один большой недостаток — темная кожа. Наши крупные, голубоглазые, русые и белокожие девушки, даже не будучи красавицами, просто сводили болгар с ума.

За армянской группой отдыхали немцы. Они чувствовали себя, как и везде в Европе, полными хозяевами положения и места, шумели, пили пиво и писали прямо под пляжное ограждение, не давая себе труда дойти до бесплатного туалета. Переодевались они на виду у всех, беззастенчиво обнажая свои обрюзгшие телеса перед всем светом. Я не ханжа, но при таком скоплении людей разных национальностей и культур ждешь от соседей уважения.

Андрей Салтыков познакомил меня и сестру мою Лену с молодыми интернами, приехавшими в Вологду после Ленинградского медицинского института. Слава Цирульников, Миша Островский и Рома Гриншпон были на десять лет младше меня, и я чувствовала себя с ними «мамкой», а они радовались тому, что у них есть взрослая подруга, надежная опора в чужом городе, да и просто новый человек. Они не давали мне скучать. Мы часто гуляли по городу, болтали, смеялись, и я смотрела на родную Вологду их глазами. Мальчики столичного воспитания и обучения, они не пропускали ни одного концерта в филармонии, ни одного нового спектакля в драматическом театре, ни одной выставки в музее, ни одного нового фильма. Мы с сестрой особенно сблизились со Славой Цирульниковым. С первой минуты знакомства у нас появилось ощущение, что это абсолютно свой человек, понятный и близкий. Он очаровал даже мою строгую маму тем, что с восторгом поедал ее соления и маринованные грибы. Он вошел в нашу семью, как в свою, и был принят, как свой.

В 1980 году в Москве состоялась международная Олимпиада. Москву «очистили» от бомжей и проституток, выселив их на так называемый 101 километр. Кроме того, на время Олимпиады власти запретили иногородним гражданам въезд в столицу. На юг можно было проехать только объездными путями. Москвичи очень радовались этому положению, потому что в магазинах появились все дефицитные товары, новые импортные продукты питания, а очереди из голодных провинциалов исчезли, как по мановению волшебной палочки. «Колбасные» поезда, в которых вся Россия возила колбасу и сосиски из Москвы в свои города и веси, стояли на приколе. Как назло, к Лене приехала ее словацкая подруга Яра, сестра моей Милы, и нам приходилось из кожи вон лезть, чтобы кормить ее более или менее сносными продуктами. Замечательный сын, Славка, посылал родителям из Вологды ягоды, грибы и подношения своих больных, а родители взамен присылали ему всякие деликатесы, чтобы подкормить ребенка в чужом городе. В тот момент он получил посылку с финскими деликатесами, которые осели в Питере по дороге из Финляндии в Москву на Олимпиаду. Славка всегда кушал хорошо и с удовольствием, поэтому отличался плотным телосложением, тем более он меня до глубины души тронул, притащив эту посылку к нам ради угощения Яры. В посылке нашелся финский сервелат, сыр неземной вкусноты и финские шоколадные конфеты. Ярке мы наврали, что вся эта благодать куплена в Вологде по случаю.

Славка часто встречал меня после работы у института и провожал пешком до дома. Он тащил мою сумку с книгами и пакет с едой и, нарезая вокруг меня круги, орал на всю улицу, что он мой «насильник и потаскун», произведя эти слова от глаголов «носить» и «таскать», что по ходу действия и разъяснял восхищенной публике. Если мы большой компанией ехали в гости к Салтыковым, он всему автобусу (к всеобщей радости) сообщал, что везет в Кувшиново больных девушек на уколы. Однажды в новогодние каникулы наша компания разъезжалась от Салтыковых поздней ночью. Мне и Славке не хватило места в такси, не дождавшись другой машины, мы отправились в город пешком. Морозец был небольшой, шел мягкий крупный снег, и наш поход ничуть не страшил нас. Я взяла Славку под руку, и мы пошагали, где по проезжей дороге, где по каким-то тропинкам. Всю дорогу мы громко и весело пели революционные песни, пугая ворон на тополях, добрые люди давно сладко спали в своих постелях. Оказывается, от Кувшинова до центра Вологды совсем недалеко, всего тридцать минут бодрой ходьбы. В центре наши пути разошлись, я поехала на троллейбусе домой, а Славка на Ленинградскую улицу к алкоголику дяде Боре, у которого он в то время снимал комнату. Слава обладал незаурядными организаторскими способностями, все дружеские встречи, прогулки, походы в театр и в кино организовывал именно он. Ему я обязана радостью побывать на концерте Жванецкого, он открыл мне зал музыкального училища как концертный зал, уже тогда начавший принимать знаменитых музыкантов. С ним можно было обсудить все книжные новинки и новые фильмы, с ним я делилась впечатлениями о своих поездках за рубеж. Большинство моих друзей с радостью приняли его в свои ряды, потому что по общительности и добродушию ему не было равных.

Когда я поехала в Ленинград на курсы повышения квалификации, Славины родители, Инна и Аркадий, принимали меня как давнего хорошего друга. Я горжусь тем, что именно ко мне Славка в первый раз привел свою девушку, Лену Гончарову, и просил убедить ее выйти за него замуж, что я с успехом и сделала. Они до сих пор вместе, у них родилась прекрасная дочь, и хотя они давно живут в Израиле, нас связывают былая дружба и теплые воспоминания. Славкин отец, Аркадий, первым покидал Россию в 1986 году и приезжал прощаться со мной и с моим мужем. Вслед за Славой уехал Рома, женатый на вологжанке, медицинской сестре. Миша Островский уехал в Венгрию, вслед за своей женой — венгеркой, но это уже совсем другая история.

Глава 8
Североафриканский круиз — одна маленькая жизнь

В декабре 1980 года, меня пригласили в областной комитет комсомола, в отдел туризма, которым руководил тогда молодой Юрий Николаевич Плеханов. Мы познакомились немного раньше, когда я ездила по горящей путевке в Болгарию. В этот раз обком комсомола собирал группу молодых передовиков производства Вологодской области, чтобы бесплатно, в виде поощрения за отличную работу, отправить их в морской круиз. Этот круиз назывался Североафриканским и должен был состояться в феврале-марте 1981 года. Юрий Николаевич предложил мне поехать с этой группой в качестве переводчика. Я с радостью согласилась, тем более что большая часть круиза падала на студенческие каникулы, а часть его я могла взять в счет отпуска. Подбором кандидатур, знакомством, встречами с ними, прививками от желтой лихорадки, еще каких-то экваториальных болячек и другой организаторской работой занималась умная и красивая Лена Серегодская. Когда предварительная работа была проведена, оказалось, что группа состоит из двух частей: молодых доярок из Грязовецкого района, и примыкавшего к ним механизатора Паши из Устюженского района, а также молодых сталелитейщиков из Череповца. В группе было несколько комсомольских активистов из разных районов области и два номенклатурных работника, один — комсомольский вожак с завода «Череповецкий металлургический комбинат», а вторая — хорошо знакомая мне, Надя Новикова, секретарь комсомольской организации родного «политеха».

Последняя подготовительная встреча произошла в конце января 1981 года. На этой встрече собрались многие участники моей группы. Отсутствовали только сталевары. С ними я увижусь в поезде Череповец — Москва, откуда все вместе мы отправимся в аэропорт Шереметьево-2. Сбор был несколько суматошным, поэтому самое яркое впечатление на меня почему-то произвел механизатор Паша из Устюженского района. Это был небольшого роста, худенький молодой человек, одетый очень скромно в детское зимнее пальто и в дешевую зимнюю шапку из сукна, отделанную серой цигейкой. Из-под соломенных прямых волос до плеч смотрели маленькие небесно-голубые глаза, светившиеся природным добродушием и душевной невинностью. Грязовецкие доярки были девчонки как девчонки — веселые, шумные и предвкушающие приключение. Нам выдали путевки, билеты на поезд, на самолет и на пароход, а также деньги, по 45 долларов на брата, и чеки, которыми можно было пользоваться только на пароходе, проинструктировав, что мы можем взять с собой немного советских денег, по две бутылки водки, по две бутылки вина и сувениры.

Началось наше путешествие в десятых числах февраля и длилось в общей сложности больше двадцати дней. Оказалось, что мы лишь часть большой компании, а вся она в количестве ста пятидесяти человек и ее руководство от «Интуриста» ждет нас в Москве. Там нас поселили в гостинице «Космос», которая поразила моих девочек своим столичным шиком, фонтанами с золотыми рыбками на первом этаже и уже почти европейским питанием в ресторане, где нас покормили ужином и завтраком на следующее утро. Вечером руководство круиза собралось в конференц-зале, чтобы ознакомить всех руководителей и переводчиков с тем, как будет протекать наше путешествие, кто за что будет отвечать, и к кому можно будет обращаться с вопросами. Там же я узнала, что мы полетим на самолете «Ту-134» с посадками в Венгрии, Марокко и на островах Зеленого Мыса. Конечной точкой нашего перелета назначена Гвинея Бисау, находящаяся почти на экваторе между Сенегалом и Сьерра Леоне. В столичном городе Бисау мы должны пересесть на советский четырехпалубный корабль туристического класса «Латвия» и по Атлантическому океану, Средиземному и Черному морям доплыть до нашей Одессы, с заходом и остановками на Канарских островах, в Испании, на Мальте и в Греции.

Как чудесно завораживающе звучали эти названия! Я побываю в странах и городах, о которых могла только мечтать. Если Африка была хотя бы на слуху, благодаря бурным политическим событиям, начавшимся там в пятидесятых годах двадцатого века, то сочетание слов «Канарские острова» звучало совершенно фантастично, навевая образы райского места, похожего на очарованные острова Синдбада — морехода.

Дальше было «Шереметьево-2», которое произвело на нас не меньшее впечатление своей величиной, чистыми, сверкающими белым кафелем и зеркалами, туалетами, высоким сводчатым, похожим на пчелиные соты потолком центрального зала ожидания. Сам этот зал, гул спешащих в разных направлениях людей, движение эскалаторов, уносящих пассажиров на второй этаж и приближающих их к отлету, кружил наши головы и настораживал в предвкушении чего-то неизведанного. Вся процедура оформления документов, приема багажа, посещения магазинов «Дьюти фри», была столь новой для всех нас и необычной, что молодежь, чувствуя некоторую робость перед всем этим невиданным великолепием, вела себя тихо и скромно. Я испытывала те же чувства, что и мои подопечные, потому что у меня это тоже был первый полет за границу, впервые из этого аэропорта, впервые мне предстояло провести в воздухе шестнадцать часов, пересечь всю Европу и долететь до экваториальной Африки. Это уже потом, побывав в самых известных аэропортах мира, таких как Хитроу в Лондоне и Кеннеди в Нью-Йорке, я поняла какой небольшой, темноватый и не очень удобный наш аэропорт Шереметьево-2. А тогда он казался мне верхом архитектурной и инженерной мысли, чудом техники и образцом организационных действий.

Еще дома я продумала, как одеться, чтобы везти с собой как можно меньше вещей и в то же время, чтобы у меня было все необходимое. Задача непростая, ведь мы вылетали из Москвы в двадцатиградусный мороз, а прилетали в Африку, где даже зимой стояла сорокаградусная жара. Я надела джинсы, футболку, исландский свитер и самое модное финское, стеганое пальто, купленное по случаю в центральном универмаге. На ноги пришлось купить зимние ботинки, раньше я такой обуви не носила, но с сапогами возиться не хотелось. На голову надела, перевязанную из старого мохерового свитера, самодельную шапочку. Оказалось, что я оделась удачнее многих. Особенно это стало заметно, когда мы приземлились в городе Касабланка, Марокко, где уже было достаточно жарко. Мне стоило лишь снять пальто, свитер и ботинки, легко вместившиеся в полиэтиленовый пакет с надписью «Интурист», обуться в легкие туфли, и я была готова путешествовать по жарким странам.

В Венгрии и Марокко нас выпустили только внутрь зданий аэропортов, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя далеко от дома и совсем в другом мире. Особенно в Касабланке, там уже никто вокруг, в отличие от Будапешта, не говорил по-русски, и здание аэропорта было отделано в экзотическом, мавританском стиле, с множеством полукруглых портиков и тонких колонн из белого и черного прохладного мрамора. Здесь нас напоили густым, оранжевым апельсиновым соком, в Вологде в продаже такого сока тогда еще не было.

От Будапешта до Касабланки мы летели ночью, поэтому в иллюминаторах ничего нельзя было рассмотреть. Но сияющее солнечное утро застало нас над островами Зеленого Мыса. Я могла сравнивать увиденное под крылом самолета только с теми фильмами, которые нам показывали в телевизионной передаче «Клуб кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Все оказалось также, только еще лучше. Под нами, куда ни кинь взгляд, расстилался синий Атлантический океан, а под самым брюхом самолета, окруженная коралловыми рифами и радужно-бирюзовой мелкой водой, глядела на нас маленькая группа островов. Самолет снизился, и вот мы уже на глинистой земле непривычного красного цвета, ни деревьев, ни зелени не видно. Невдалеке, посреди совершенно голого места, стоял большой сарай из гофрированного оцинкованного железа и бетонных блоков. При ближайшем рассмотрении на блоках явно читалась надпись «Череповецкий ЖБИ»! Вот так, довелось встретить родную продукцию в совершенно неожиданном месте! Сарай оказался зданием аэропорта, где мы должны были пройти первичный таможенный досмотр.

Какое, однако, счастье ощущать под ногами твердую землю после многочасового перелета, как замечательно вдохнуть свежий морской воздух и среди зимы оказаться на ярком и приветливом солнышке! Мы, вологодские, тут же собрались в кучку и сфотографировались на память. Дальше нас пригласили пройти в аэропорт. Каково же было наше удивление, когда и внутри это здание оказалось похожим на знакомые аэровокзалы Вологодской области. Здесь все было даже еще проще: пол глинобитный, лавки деревянные, всюду сидят на узлах люди, бегают и шумят ребятишки. С тем только отличием, что люди — черные и одеты в африканские многослойные и ниспадающие одежды. Здесь я впервые увидела невероятно красивых женщин и детей из Анголы (острова Зеленого мыса служили тогда перевалочным пунктом для военных и гражданского населения Анголы, в которой бушевала непонятная мне война). Высокие, стройные африканки отличались кошачьей гибкостью, давно утраченной европейскими женщинами. В них чувствовался какой-то внутренний ритм, подчиняющий каждое движение тела, будь то шаг в сторону, или простой поворот головы. В лицах едва угадывались типичные африканские черты. В них сочетались достоинство, изящество и чистота арабских черт: тонкие небольшие носы и миндалевидные глаза с длинными ресницами — с африканской припухлостью мягко очерченных губ и нежным оливковым цветом кожи. Впрочем, цвет кожи разнился от светло-коричневого до иссиня черного с зеленоватым отливом. Мы исподволь поглядывали на африканцев, а они на нас. Естественнее всех вели себя дети, они тут же начали подходить к нам, трогать нашу одежду и пытаться разговаривать с нами на своем языке. А после того, как мы подарили им первые отечественные шоколадки, сделанные в виде рублевых монеток, обернутых в золотистую фольгу, к нам потянулись и взрослые, улыбаясь и пытаясь выяснить из какой мы прилетели страны. Очень удивлялись, что мы прибыли из Советского Союза, здесь до нас таких туристов не бывало.

Последняя посадка ждала нас в городе Бисау. Делая круг над аэродромом, мы припали к иллюминаторам и увидели, очерченную горизонтом степь, с рыжей землей, редкими пальмами и ветвистыми баобабами. Мы прилетели на место в полдень, в самую жару, когда температура воздуха была примерно сорок пять градусов тепла по Цельсию. В забавной ситуации оказались сибиряки, которые летели вместе с нами и впоследствии должны были плыть с нами на одном пароходе. Им пришлось добираться до Москвы в разгар сибирской зимы, поэтому в самолет они сели в шубах, дубленках, зимних шапках и в зимних сапогах. Вот было зрелище, когда в Бисау они вышли из самолета в сапогах, шапках и в спортивных трусах! Они вышли бы и босиком, но еще в самолете нас предупредили, чтобы мы не снимали обувь и носки из-за каких-то жутких насекомых, откладывающих яйца под кожу людей, а потом превращающихся в личинок и червей! Изгнать их из организма почти невозможно. Прямо с самолета нас должны были посадить на автобусы и доставить на пароход. Однако не тут-то было! Сначала мы долго ждали гида, затем автобусов. Кто-то за это время успел переодеться, но многие так и топтались на месте в сапогах и шапках. Было в этом ожидании что-то до боли знакомое. Как дома, нас казалось, никто особенно не ждал и не желал видеть. Впоследствии мы узнали, что народ здесь не торопливый и не обязательный. Появившийся в конце концов гид был худощав, черен и одет официально в рубашку с брюками. Он прятал от нас глаза и сразу спросил, есть ли у нас лишние сигареты. Мы намек поняли и одарили его «Столичными» сигаретами и сувенирами. Гид посадил нас в автобусы, договорился о встрече на следующий день и исчез. Автобусы удивили нас не меньше, чем аэропорт на Островах Зеленого Мыса. Старостью и обшарпанностью они напоминали ржавый вологодский автобус, который ходил тогда из центра в Парк Мира. Кроме того, в этих автобусах отсутствовали двери и стекла в окнах! По всей видимости, через полые окна и двери осуществлялась вентиляция, иначе мы бы сварились за тот час, пока ехали в гавань. По неровной дороге, тоже напоминавшей наши насыпные проселочные пути, мы довольно быстро, хоть и тряско, ехали к месту назначения, с любопытством выглядывая из окон и рассматривая все, что попадалось на пути. Так мы миновали несколько деревень, состоявших из круглых, глиняных хат, крытых соломой. По дороге и по тропинкам шагали женщины, как коконы, завернутые в куски ярких тканей, с корзинами на головах. Кто-то нес овощи, фрукты, а кто-то — мокрое белье, вязанки дров и так далее. Мужчин мы видели мало, да и те сидели или стояли, подпирая стены своих жилищ, разговаривали между собой и курили. На нас никто не обращал внимания.

В гавани мы быстро перешли на свой корабль и почувствовали себя почти дома! Здесь нас тоже ожидала масса впечатлений: прекрасный, но уже не новый пароход, замечательный обслуживающий персонал, начиная от шеф-повара, толстого веселого одессита, и кончая официантами из бара, с которыми мы сразу подружились. Капитан и его команда, незримо присутствовавшие в нашем путешествии, были профессионалами высочайшего класса, в чем нам предстояло не раз убедиться. Вообще, вся команда была родом из Одессы, поэтому казалась мне особенно прекрасной и близкой. Моя бабушка, по маминой линии, тоже была одесситкой, а мой прадед, одесский моряк, ходил боцманом на торговых судах по Черному и Средиземному морям.

Мы с Надей Новиковой решили держаться вместе, но, к сожалению, нас поселили не только в разных каютах, но и на разных палубах, что не мешало нам, однако, проводить вместе весь день и вечер. Мне досталась четырехместная каюта на главной палубе, которую я делила с девочками из Грязовца. Расселившись по каютам, мы с наслаждением приняли душ и отправились ужинать в ресторан. Однако в этот первый вечер мы так устали после длительного перелета и обрушившихся на нас впечатлений, что как-то быстро разбрелись по каютам и легли спать.

Утреннее пробуждение началось с того, что в каюте тихо заиграла музыка, звучала моя любимая мелодия Джеймса Ласта «Одинокий пастух». Эта мелодия всегда удивительно сочеталась с живым миром. Она как-то по особенному звучала в лесу, на берегу реки и в море, разливаясь вместе с окружающим простором, забирая с собой душу, высоко поднимая и ширя ее! Выглянув в иллюминатор, я увидела во все стороны простирающуюся, переливчато-розовую, зеркальную с голубыми бликами водную гладь. От воды вставал и поднимался к восходящему солнцу легкий, прозрачный туман, преломлявший и делавший нежно-розовым мягкий, утренний свет. Огромное водное пространство, погруженное в утренний покой, тихая нежная мелодия и этот розовый рассвет привели меня в восторг, не только вселенской красотой, но и ощущением того, что я тоже являюсь частью этой красоты, этого необъятного мира, несмотря на свою ничтожность! Чудесно начинался мой первый день на рейде в Атлантическом океане в далекой, неведомой стране.

В этот день мы пошли на экскурсию по городу Бисау, а вечером к нам на пароход должны были прибыть местные музыканты и певцы. Бисау оказался маленьким, провинциальным городком, состоявшим из одной центральной улицы, на которой располагались ремесленные мастерские по пошиву одежды и обуви, а также несколько оштукатуренных и побеленных известкой коттеджей в колониальном стиле. Двери в мастерские были открыты и внутри виднелись столы и стулья, сами ремесленники, склонившиеся над работой, и разбросанные у дверей обрезки разноцветной кожи и тканей. Коттеджи остались от бывших колонизаторов, португальцев. Утром и днем, по причине жары, на улицах было безлюдно. Бедность городка подчеркивалась немощеными дорогами и горячей пылью под ногами. Наш гид явно стыдился своего города, рассказывая нам о том, что промышленности здесь нет, за исключением маленького завода по производству лампочек, который в тот момент стоял за неимением заказов.

Гвинея Бисау пятьсот лет принадлежала Португалии, но создавалось впечатление, что за эти пятьсот лет почти ничего не изменилось в жизни местного населения. Колонизаторы когда-то вывозили отсюда рабов, вырубали леса, пытались сделать местное население католиками и преуспели в этом. Здесь даже имеются полезные ископаемые, но они до сих пор никем не разрабатываются, нет специалистов и инвесторов. Сейчас страна, недавно получившая независимость, выглядела брошенной наедине со своей бедностью, неграмотностью и отсталостью. От португальцев остались только эти несколько коттеджей и католический Собор, который нам показали вечером. В городе было не на что больше смотреть, разве что на необычную растительность. Чуть в стороне от центральной улицы росли огромные баобабы, которые казались голыми, потому что широкие кроны с раскидистыми ветвями парили где-то высоко над землей, а видимая часть представляла собой толстые, сужающиеся кверху, жилистые, тянущиеся в небо стволы. Росли там и похожие на наши южные растения деревья и цветы, но они выглядели гипертрофированно большими по сравнению с ними. Привычные для нас кусты акации превратились здесь в высокие деревья с мощными соцветиями сочных розовых цветов. Из-за заборов свисали обильные, пурпурные кисти рододендронов, виднелись кусты роз, увеличенные в несколько раз, яркие и пахучие. Вообще, все цветы и цветущие деревья испускали здесь пряные и сладкие экзотические ароматы, которые пропитывали воздух и будоражили наше сознание, напоминая, что мы находимся, далеко от дома и в чужой стране.

После прогулки по городу нас отвезли на обед, а ближе к вечеру мы снова отправились в город посмотреть на католический Собор в центре, куда должны были прийти на службу местные жители. В полумраке белый высокий Собор празднично светился сквозь окна и открытые двери внутренними огнями. На улице мы едва разглядели с десяток прихожан и кучку раздетых и босых детей, которые бросились к нам просить деньги и сувениры. Некоторые из них были крайне навязчивы и показывали на золотые цепочки, надетые на наших девушках, явно требуя, чтобы им эти украшения отдали. Под натиском аборигенов мы быстро вернулись на корабль и, поужинав, собрались на палубе принимать артистов. Пожалуй, это событие было самым интересным во время нашего пребывания в Гвинее Бисау. Артистов было несколько человек, мужчин и женщин. Мужчины с мускулистыми, черными обнаженными торсами, сияя белозубыми улыбками, играли на местных инструментах. А гибкие женщины в тюрбанах, туго обернутые несколькими слоями ярких ситцевых тканей, ритмично хлопали в ладони и приплясывали босыми ногами, издавая гортанные звуки. Замечательно, что вместо барабанов они использовали большие кожаные чемоданы, издававшие, по всей вероятности, необходимые звуки! Да и носить их, наверное, было удобнее, чем барабаны. Концерт проходил на шлюпочной палубе, под темно-синими ночными небесами. Сверху сияли и переливались мириады ярчайших в мире звезд, и висел дынной долькой золотой полумесяц. Мы сидели и стояли на палубе вокруг артистов, и мне казалось, что нет на свете ничего гармоничнее, чем сочетание этих небес и звезд с африканскими ритмами и гортанными звуками песен.

На следующее утро мы уходили в свое первое дальнее плавание. Мы покидали Африку, так и не рассмотрев ее толком, с сожалением глядя на мутную прибрежную воду и на горы гниющего мусора, скопленные на самом побережье, где когда-то, наверное, были прекрасные песчаные пляжи.

Наш белый пароход состоял, как я уже говорила, из четырех палуб. Самая первая палуба, шлюпочная, служила одновременно и рабочей палубой, однако, здесь можно было погулять и отдохнуть в баре. Но основным местом нашего пребывания в течение дня была верхняя палуба. Там располагался бассейн с морской водой, вдоль бортов стояли деревянные шезлонги, на которых мы загорали и наблюдали за эскортом дельфинов, весело режущих спинными плавниками волны и как будто соревнующихся с нами в скорости. На главной палубе находились ресторан, в котором мы завтракали, обедали и ужинали, а также музыкальный салон. Надо сказать, что кормили нас отменно. Ежедневно в меню присутствовали свежие овощи и фрукты, мясо и рыба, по вечерам нас баловали пирожными и тортами. То есть, к нашим услугам было все необходимое для полноценного отдыха, времяпрепровождения лишенного каких бы то ни было забот. В океане было не жарко, но достаточно тепло, чтобы загорать и даже купаться. Мы будто вернулись в лето, а солнечная погода способствовала всеобщему хорошему настроению. Я, конечно же, облазила весь пароход, так мне было здесь интересно. Одно немного тяготило — не оставалось места, куда можно было бы уйти от всех и побыть в одиночестве. Ну да одиночества мне и дома хватало.

Вообще с погодой нам повезло, за все время путешествия по Атлантике нас сопровождало солнышко и легкое волнение вод, ни у кого не вызвавшее морской болезни. По утрам мы загорали и плавали в бассейне, после обеда, обычно отдыхали в баре и в музыкальном салоне, а вечером в том же салоне слушали музыку и танцевали. Так, в веселом и непринужденном общении мы быстро добрались до Канарских островов.

Канарские острова — это семь вулканических островов, которые входят в состав испанского государства, а также одна из семнадцати его провинций. Мы зашли в столичный порт, город Лас Пальмас, основанный в пятнадцатом веке и находящийся на центральном острове Гран Канариа. С парохода были видны обрывистые горы, зеленые долины, белые пляжи и высокие финиковые пальмы, которые росли и около пляжей и около многочисленных отелей. Здесь мы провели четыре незабываемых дня и успели за это время осмотреть сам остров, побывать в местных магазинах и истратить свои доллары. Нам посоветовали сделать это именно на Канарских островах, где музыкальная техника в то время была довольно дешевой. Меня и почти всех остальных наших туристов интересовали портативные кассетные магнитофоны. Их тогда не продавали в нашей стране, но они были предметом вожделения каждого молодого человека. Здесь же мы побывали на настоящем испанском карнавале с ряжеными, шествиями оркестров и танцоров, акробатов и клоунов. Утром нас забирали туристические автобусы европейского класса — вместительные, удобные, мягкие, с кондиционерами и телевизором, поражавшие нас своим шиком и бесшумным ходом.

Сначала нас повезли на экскурсию по городу в сопровождении гида-испанца, говорившего по-английски с таким акцентом, что я сначала едва его понимала, но быстро привыкла и бойко переводила его несложные речи. Около порта и в центральной части города располагались жилые кварталы невысоких домов, тесно стоящих вдоль узких улиц. Нас удивляло то, что все нижние этажи домов занимали магазины, магазинчики, лавки и лавчонки, полные самого разнообразного товара. Вспомним, что в то время в Вологде на весь город был один центральный универмаг и с десяток промтоварных магазинов средней руки. Товаров в них было мало, и, будучи отечественного производства, они уступали импортным вещам по цвету, качеству и разнообразию. Здесь же можно было найти все, что душе угодно, на разные вкусы и на разный кошелек. Богатый магазин, забитый роскошной посудой и тканями, растянувшийся на целый квартал, соседствовал с лавочкой, в которой едва можно было повернуться, но зато здесь продавали японские кассетники по сорок долларов за штуку. Я тут же истратила все свои деньги и счастливая таскала по всему городу маленький магнитофон фирмы «Саньо». К нему прилагалась пробная кассета с веселой испанской песенкой «Эспанья пор фавор», которую я без конца слушала и выучила наизусть. Словарное значение фразы «пор фавор» — «пожалуйста», но в контексте песни — это предложение познакомиться с Испанией, полюбить ее. И я уже заранее любила страну Испанию с ее теплом, суетливой праздничностью, этой веселой песенкой и полной для нас новизной.

Поскольку гид у нас был один, а нас много, решили разделиться на маленькие группки по три, четыре человека и самостоятельно погулять по городу, а затем, в определенное время, встретиться в порту. Все бросились за покупками, и переводчик тут не имел значения, нам прекрасно помогал древний способ изъясняться — язык жестов. Мы с Надей и еще с несколькими девчонками, также быстро истратившими свои деньги, как я, пошли по направлению к побережью, посмотреть, чем же славятся Канарские острова, почему летом и зимой сюда едут отдыхать богатые люди из Европы и Америки. Кстати, во время нашего пребывания там, туристов было немного, выяснилось, что зимой сюда ездят исключительно пенсионеры, поскольку в это время здесь не жарко и пожилые люди могут не опасаться за свое здоровье. Во все дни, что мы провели в Лас Пальмасе, температура воздуха была стабильно плюс двадцать пять градусов по Цельсию, при совершенно голубых небесах и легком ветерке.

Мы шли по какой-то длинной, извилистой улице, цветной и яркой, как китайский бумажный дракон, как все на этом острове, и дошли до самого побережья, когда перед нами раскинулся пустой пляж с чистейшим, белым песком. Он тянулся от наших ног до воды не меньше километра. А дальше, насколько видно глазу, простирался бирюзовый, мелкий у берега океан, становившийся все темнее по мере приближения к горизонту. А там, на гребне кораллового рифа, поднималась высокая с белым гребешком волна, которая долго катилась к берегу и, приближаясь, становилась меньше ростом, наконец, совсем сходила на нет и униженно лизала прибрежный песок! Во всю бесконечную ширину пляжа мы увидели одну или две пары людей, отдыхавших на песке. А всего на острове Гран Канариа пятьдесят километров таких пляжей! Вдоль берега стояли грибки для купальщиков, крытые китайской рисовой соломой, а за ними непрерывная цепь темных зданий дорогих отелей в четыре, пять этажей, выдержанных в классическом архитектурном стиле Европы девятнадцатого века. Мы присели отдохнуть на плетеные кресла под одним из этих грибков, и тут же к нам подбежал китаец-официант спросить, будем ли мы что-нибудь заказывать. Получив отрицательный ответ, он сказал, что тогда мы можем посидеть здесь только пять минут. Оказалось, что хотя пляжи были общественными, грибки принадлежали владельцам отелей, и сидеть под ними бесплатно нельзя! Ну, что ж, самое главное мы увидели, пора отправляться «домой», на пароход, наше время кончилось. А так хотелось раздеться, посидеть на белом песочке и нырнуть в голубую волну!

В один из дней мы поехали посмотреть на знаменитый вулканический кратер Ла Кальдера де Бандама, что в десяти километрах от Лас Пальмаса. Сначала мы ехали по дороге мимо вилл богатых европейцев и американцев, владеющих здесь землей и приезжающих отдыхать в свои собственные поместья. Виллы стояли в отдалении от дороги, а перед ними простирались мандариновые и банановые сады. Невысокие мандариновые деревья плодоносят здесь как раз в феврале, и сейчас они были просто усыпаны аппетитными оранжевыми плодами. Банановые деревья больше похожие на раскидистые кусты, до земли развесили огромные плоские зеленые листья. Тугие гроздья бананов тут и там свешивались из уютного ложа между основаниями этих листьев и стволами деревьев. Дорога уперлась в подножие невысокой горы, а затем продолжилась по ее склону. Скоро мы очутились на самой вершине, на пике Бандама, откуда открывался вид на необъятный кратер глубиной около двухсот метров. Вся внутренняя поверхность его давно заросла травой и кустарником, но отвесные склоны пустовали. Лишь на самом дне стояли какие-то приземистые постройки, похожие на сельский домик и сараи, рядом с ними копошилось несколько человек. По склону вилась тропинка, ведущая к дому. Гид предложил желающим спуститься вниз, но никто на это не решился.

На обратном пути, уже в Лас Пальмасе, мы заехали в дом-музей Христофора Колумба, откуда по легенде он отправился в поисках новых земель и открыл Америку. Этот старинный, двухэтажный, высокий дом построен в виде закрытого четырехугольника с внутренним двориком. Внутрь дома мы не входили, только в этот маленький дворик. Но уже его внешний вид, чистота линий стен и узких, длинных окон с заостренным верхом, башенки по углам на крыше, темный цвет каменной кладки, отполированные временем и людскими руками деревянные поручни террасы подчеркивали его возраст и много говорили о человеке, который здесь когда-то жил. Во дворе, украшенном кадками с цветами, стояла подставка, на которой сидели два больших, красно-зеленых попугая, пронзительно закричавших при виде нас и с негодованием отвернувшихся от наших фотоаппаратов. И сам дом, и дворик отличались такой ухоженностью, что создавалось впечатление, будто сейчас из дверей покажется сам Христофор Колумб и пригласит нас стать его гостями. Я стояла посреди двора, как зачарованная, и думала о том, что вот в таком доме мне хотелось бы остаться на всю жизнь!

Во время нашей остановки на острове Гран Канариа проходил ежегодный карнавал. Посмотреть на праздник мы отправились на центральный стадион, похожий на все большие стадионы мира. Он четко делился на треугольники-сектора, и в каждом секторе сидели туристы, принадлежавшие к какой-нибудь одной стране мира. С одной стороны от нас были французы, с другой испанцы. Я почему-то обратила внимание на то, что испанцы были одеты в дешевую синтетическую одежду и не носили украшений. Может быть, поэтому они так пристально нас рассматривали, одетых в добротные шелковые и шерстяные платья и костюмы и в изобилии украшенных золотыми кольцами, серьгами и цепочками. Мы производили обманчивое впечатление людей состоятельных. Женщины обращали внимание на наших светловолосых и светлокожих мужчин и, не смущаясь, подходили и трогали их за руки, заглядывая в голубые и серые глаза. В праздник местный народ, в отличие от нас, был навеселе, и, видимо, поэтому позволял себе некоторые вольности. Сами же испанцы и испанки низкорослы, темноволосы и смуглы, как и все народы, населяющие Средиземноморье. Осмотревшись, мы сосредоточились на том, что происходило на поле стадиона. А там, в центральную часть поля с музыкой прошагали два больших оркестра в сопровождении длинноногих полуобнаженных красавиц с султанами из страусовых перьев на головах, и началось шествие сказочных персонажей, героев фильмов и книг, связанных с историей Испании и Европы. Перед нами выступали незнакомые нам певцы и певицы с прекрасными голосами, клоуны и акробаты показывали веселые номера, и все это продолжалось несколько часов, слившись в невиданный калейдоскоп красок, движения, звуков. Это было ново, неожиданно и чарующе!

В последний день мы успели просто погулять по городу, посмотреть со стороны на городские музеи, кафедральный Собор и монастырь Святого Франциска. Переполненные впечатлениями мы отправились дальше по океану, отмеряя километр за километром зыбкой стального цвета воды, в сторону Испании. Мне нравилось смотреть на убегающую за кормой воду, на чаек и альбатросов, сопровождавших наш пароход, присутствие которых говорило о том, что мы идем вдоль берега и находимся недалеко от него. Мне нравилось находиться между двух стихий — водной и небесной. Одинаково безбрежные и прозрачные, они меняли цвет в зависимости от глубины и освещения и вносили в мою душу необыкновенный покой.

Дни бежали за днями, быстро менялись города и страны, люди и пейзажи, так что ощущение реальности иногда покидало меня. Казалось, что я просто вижу прекрасный сон, в котором отразилось все, о чем я, когда-либо читала и думала…

Широкий и глубокий Гибралтарский пролив мы проходили днем вблизи Пиренейского полуострова. В одном месте корабли проходят так близко от берега, что отчетливо видны укрепления старинных испанских крепостей, служивших когда-то защитой от набегов мавританцев и пиратов. Берег покрыт здесь сплошной каменной броней с пушечными бойницами и кажется совершенно неприступным. В проливе корабли медленно идут по фарватеру, ведомые испанскими лоцманами, поэтому крепость можно рассмотреть до мельчайших подробностей, но и нас видно как на ладони. Тем более что мы все высыпали на палубу, пытаясь прочувствовать всю необычность и значимость этого события. Мы не где-нибудь, а в Гибралтарском проливе, звучит-то как!

Поздно вечером мы подошли к древнему городу Картахена, названному так еще до новой эры, основавшими его карфагенянами. Картахена — это столица испанской провинции Мурсия, а также крупный порт и промышленный город. Но мы, к счастью, увидели его совсем по-другому. По прибытии нас повезли погулять по центру города, где в феврале вдоль дорог и вокруг центральной площади стояли апельсиновые деревья, отягощенные золотыми в закатных лучах солнца плодами. Конечно, их тут никто не рвал, и они украшали собой мрачноватые старинные улицы. Под деревьями на площади мы встретили женщин-полицейских, стройных жгучих красавиц в форме — белых блузках с черными галстуками, черных узких юбках и в туфлях на низком каблуке, в черных же армейских фуражках и с кобурами на поясах. Эта форма была им очень к лицу. Несмотря на строгий вид, они привычно разрешили нам сфотографироваться рядом с собой. Вечером температура воздуха понизилась до четырнадцати градусов тепла, поэтому местное население грелось в домах и в многочисленных ресторанчиках и кафе, призывно источавших ароматы кофе и свежевыпеченных булочек. Посредине площади, высоко выбрасывая тугие струи воды, шумел большой продолговатый фонтан, у которого мы немного посидели на скамейке. Нам, северянам, казалось тепло, и мы с наслаждением вдыхали испанский воздух, пахнущий апельсинами.

В самом городе мы оставались совсем недолго, проехались вдоль высокой каменной стены, отделяющей старый город с основными достопримечательностями от нового города, и посетили замок Ла Консепсьон, в котором располагается исторический музей. На следующий день нас посадили в роскошные автобусы и повезли в горы, чтобы показать какие-то древние пещеры, похожие на все виденные мною когда-либо пещеры со сталактитами и сталагмитами, подземными озерами и ручьями. Замечательными в этой поездке были дороги и фруктовые деревья, растущие вдоль них. Таких идеально ровных, чистых и ухоженных дорог я до тех пор еще никогда не встречала. Было так непривычно, что за всю многочасовую поездку нас ни разу не тряхнуло и не подбросило на каких-нибудь неровностях. Мы сидели в бархатных креслах, за окнами автобусов пробегали мандариновые рощи и встречались островки невысоких кряжистых сосен, а нас лишь мерно покачивало на поворотах дороги, вьющейся вверх по склону высокой горы. Я понимала, что Испания по сравнению с Советским Союзом несоизмеримо мала, и в ней легко сделать такие прекрасные дороги, и все же очень жаль, что в моей стране таких дорог не было и, наверное, не будет еще очень долго. Однако мы были молоды, и чувство сожаления быстро уступило место удовольствию от всего увиденного и происходящего. Всю дорогу мы пели русские песни, чем немало развлекли нашего испанского водителя и гида.

Утром следующего дня перед дальнейшим путешествием нас выпустили в припортовую часть города и разрешили погулять не группой, а по отдельности. Да, да, выпустили и разрешили! В Советском Союзе каждый человек, попавший за границу, находился под неусыпным государственным оком, не дай Бог, скажет или сделает что-нибудь, что может опозорить родную страну или, что еще хуже, выдать государственную тайну! (Кстати, насколько такое излишнее внимание к себе со стороны государства раздражало меня тогда, настолько сейчас мне бывает стыдно за своих соотечественников за границей, имеющих полную свободу и ведущих себя так, будто они резвятся у себя в деревне у бани, а не на международном пляже в той же Испании). Именно поэтому мы по большей части должны были ходить группами не менее трех человек, и не вступать в контакты с местным населением. Мы с Надеждой Новиковой сразу отделились от всех и пошли, куда ноги поведут.

Незаметно мы оказались на цветочном базаре. Такое количество разноцветных, ярких, как будто только что сорванных цветов, в живую, а не в кино, я увидела впервые в своей жизни. Большая площадь была заполнена розами, гвоздиками, астрами, гладиолусами и еще какими-то незнакомыми мне цветами! Они стояли на длинных стеблях в корзинах, ведрах, ванночках, вазонах — это было, как в песне, море цветов, а между ними тянулись узенькие проходы, чтобы можно было подойти к тому, что вам понравилось. Мы с Надей остановились с краю и увидели необыкновенного фиолетового цвета гвоздики, пышные и крупные. Я в восторге наклонилась, чтобы понюхать их, и в этот момент откуда-то снизу поднялась хозяйка этой красоты, немолодая, полная женщина, и стала предлагать нам купить свои гвоздики. Я заговорила с ней по-английски и объяснила, что мы бы с удовольствием, но у нас нет денег, и мы просто любуемся ее цветами. По-видимому, широта испанской души сродни широте души русской, потому что женщина тут же выбрала три самых красивых цветка и подарила их мне! У нас оставались еще какие-то значки с видами Вологды, ими мы скромно отдарились. Надо сказать, что цветы эти простояли у меня в каюте до самого окончания нашего путешествия, они выдержали остановки на Мальте, в Греции и шторм в Эгейском море. По русскому поверью это означает, что цветы были подарены от всего сердца. Поэтому с благодарностью помнятся до сих пор!

От цветочного рынка мы двинулись в сторону пирса, на котором росли и качались под ветром непривычные для нас высокие финиковые пальмы. И здесь, недалеко от порта, нам на глаза попался небольшой двухэтажный рынок, где продавали свежую рыбу и морепродукты. В Испании все, что касается еды — это мужское дело. Здесь на рыбном рынке мы не увидели ни одной женщины-продавщицы. Нас встретила поразительная чистота и какая-то праздничность этого помещения: влажный, только что вымытый пол, сверкающие витрины, внутри которых на льду лежала, хватающая воздух ртом и жабрами рыба самых разных расцветок и величины. Здесь распускали щупальца кальмары и осьминоги, а на блюдах, тоже на льду, горками лежали креветки, красовались омары, устрашающе шевеля клешнями, и томились устрицы в закрытых раковинах. Остро пахло морем и ни с чем не сравнимой свежестью недавно пойманной рыбы. По другую сторону витрин стояли продавцы-мужчины в белоснежных куртках с закатанными рукавами и таких же белоснежных шапочках. Они с достоинством посматривали на нас, решая про себя, покупатели мы или нет.

Вот и все, что мы увидели в Испании. Мы не ездили ни в роскошный Мадрид, ни в загадочную Барселону, но я была этому даже рада, потому что нам удалось увидеть город, который не часто показывали туристам из Советского Союза. Было в этом городе что-то настоящее, не парадное, не напоказ. И именно это было для меня ценнее всего. Я увидела настоящих испанцев, таких, какими они бывают каждый день, и почувствовала сходство с ними, через их такие обыденные лица, через те простые занятия, которым они предавались, не обращая на нас внимания. Здесь был провинциальный ритм жизни, и я уверена, что другой народ можно узнать только в провинции, там, где меньше приезжих, где четче видны национальные особенности людей, где они не размыты большей общностью и массовостью, например, общеевропейской или азиатской.

Внезапно, по выходе из Картахены, затосковал Устюженский механизатор, Паша. Это была настоящая ностальгия, тоска по Родине. Паша забивался в угол в комнате отдыха или садился рядом со мной у бара и, почти плача, начинал рассказывать мне о своей семье, о доме и о том, как он по ним соскучился. Начиная с Испании, он ни о чем больше не мог ни думать, ни говорить. Не мила ему стала вся эта поездка, бесконечное море, ограниченное судном жилое пространство, постоянно веселящиеся вокруг люди. Не мила стала и сама жизнь без привычных просторов родной Вологодчины, без полей, которые он привык пахать, без любимой, ветреной жены-молодухи, без чудесной долгожданной дочурки, которой он вез целый ворох подарков. Под конец он только тихо скулил, по-вологодски окая: «Хочу в Устюжну, домой хочу!» Так продолжалось до тех пор, пока мы не ступили на одесский причал, пока он не увидел наших таможенников, толпы соотечественников и не услышал в изобилии родную речь, приправленную добродушным матерком. Ностальгии как не бывало! Ее заменило упорное стремление скорее сесть в поезд и домой, домой, с четким пониманием того, что дороже и лучше родных краев нет ничего на свете!

Почему-то мне казалось, что Мальта находится посредине между Испанией и Италией. На самом деле она располагается под самым боком у Италии, недалеко от Сицилии. До Мальты мы добирались двое суток. Погода уже не была такой теплой как у африканского побережья, поэтому купанья отменились и загорали лишь самые отчаянные любители погреться на солнышке.

Как-то днем в небе над нами появился натовский боевой самолет с американскими опознавательными знаками. Завидев Советский флаг, он пару раз с ревом пронесся над нашими головами. Никого, однако, не испугав, он улетел по своим делам. Честно говоря, испугаться мы просто не успели, потому что не поняли, что происходит. А вообще попытка летчика напугать мирных туристов была явным нарушением всех международных правил. Думаю, что если бы наш летчик позволил себе такое, его бы уволили из военной авиации в два счета.

Островная Мальта возникла перед нами, сияя на солнце белыми кубиками домов, поднимавшихся от побережья в гору. Мы шли в порт столицы Мальты, в город с красивым названием, Ла Валетта. Город назван так в честь Великого Магистра Мальтийского ордена Жана Паризо де ла Валетта, который в свое время с успехом защищал юг Европы от турок. Сам порт сохранил вид крепости, охранявшей островитян от врагов и от набегов пиратов.

Мальта известна миру пять тысяч лет! Особенно знамениты два периода ее жизни: мегалитическая культура каменного века и культура рыцарей ордена иоаннитов, последователей Святого Иоанна.

Мегалитические святилища на Мальте старше египетских пирамид на пятьсот или даже на тысячу лет! Нас возили посмотреть на подземное культовое сооружение Хал Сафлиени, которое находится в глубине острова. Его вырезали в высокой скале кремниевыми и обсидиановыми орудиями в течение столетий. Мы опускались с вершины этой скалы на несколько этажей в глубину (а там существует целая разветвленная сеть пещер и ходов) и осматривали довольно обширную пещеру, которая в древности использовалась для поклонения местным богам, обучения жриц и для захоронений. Захоронения были повсюду — вырытые в стенах углубления хранили останки отдельных людей, маленьких детей и целых семей, кто-то покоился под каменными плитами прямо у нас под ногами. В пещерах Хал Сафлиени было холодно и сухо, тем приятнее было выбраться из этого мрачноватого места на солнце и бросить взгляд на весь бело-зеленый остров с вершины скалы.

Недалеко от пещер в центре острова находится город Мдина, бывшая столица Мальты. Мдина рассыпалась по склонам невысоких гор, ее узкие улочки и средневековые двухэтажные дома с балконами хранили облик глубокой старины. Говорят, что в ней живет много народа, но мы заметили лишь удивительное спокойствие, царящее повсюду в этом пронизанном солнцем мире.

История Ордена рыцарей-иоаннитов, или как мы больше привыкли называть, Мальтийского ордена, начинается примерно с 1050 года новой эры в Святой земле. На Мальту рыцари пришли в шестнадцатом веке, получив обнищавший к тому времени остров в лен от императора Карла V, и принесли сюда вторую самобытную и высокоразвитую культуру. Они были призваны стоять на острове и охранять Европу от вражеских посягательств, что с честью и выполняли четыреста лет. Благодаря им снова пошла замершая было торговля, стали строить госпитали и укрепительные сооружения, при них расцвела культура и архитектура. Тогда же на острове возвели знаменитый Собор Св. Иоанна, главное украшение и достопримечательность Мальты. Удивительно, что когда смотришь на плоский и удлиненный фасад собора, на крепостные пристройки с двух сторон, создается обманчивое впечатление, что он не такой уж и большой. Но все меняется, как только входишь внутрь здания. Внутри собор огромен, он всей своей мощью уходит в темную глубину, и человек теряется в этом глубоком и длинном пространстве. Высокие сводчатые потолки стрелами уходят в небо, и где-то вверху мерцают цветные витражи. Ранее виденные мною католические соборы, как правило, были плохо освещены, с аскетически голыми стенами и темными от времени скамьями, и лишь в алтарной части обычно стояло распятие, да горели свечи. От того, что я увидела здесь, замирало сердце. В половину высоты стен собор был украшен картинами, гобеленами, в стенных нишах стояли драгоценные дары рыцарей и богатых прихожан. В капелле собора находился шедевр Караваджо «Обезглавливание Св. Иоанна». Даже пол здесь выложен маленькими плитками разноцветного мрамора, а там, где в нем остались захоронения первых рыцарей ордена, основателей собора, плиты надгробий сделаны из полудрагоценных камней, с золотыми надписями. Пол, по кусочку, постоянно реставрируют, так как по нему ежегодно проходит столько ног, что снашивается даже мрамор! Отдельного внимания заслуживает алтарь, задрапированный алым шелковым бархатом. В нем, как обычно, стояло распятие Иисуса Христа, но оно поражало своей величиной, каждый мог видеть его от самого порога собора. Вся утварь — чаши, кувшины и вышивка риз были сделаны из серебра и украшены серебряными же цветами и листьями, а по бокам алтаря стояли четыре витых серебряных подсвечника, высотой в человеческий рост и толщиной в руку с огромными зажженными свечами. По легенде, во время второй мировой войны немцы вывезли в Германию все предметы алтарной части, но после своего разгрома, под нажимом общественности, вернули их назад.

Орден богател вместе с островом, а, достигнув наивысшей точки расцвета, начал также стремительно падать, как взлетел. Верхушка рыцарства вела себя высокомерно и необузданно, исчезла дисциплина. Поэтому в свое время Мальта без боя сдалась Наполеону. Затем ее отвоевали англичане, приглашенные взбунтовавшимися мальтийцами. Более ста пятидесяти лет, до окончания второй мировой войны, британцы использовали остров в качестве мощной базы для своего флота. Независимыми мальтийцы стали только в средине двадцатого века, но за сто пятьдесят лет присутствия на острове англичан их язык так прижился на Мальте, что стал государственным.

В Ла Валетте, кроме собора Св. Иоанна, нам показали Дворец Великого Магистра, превращенный в музей, и оружейную палату, хранящую великолепное оружие и доспехи мальтийских рыцарей.

Обогнув итальянский «сапог», мы отправились в Грецию. С четвертого класса, прочитав «Легенды и мифы древней Греции», я мечтала попасть в эту волшебную страну — колыбель европейской культуры, вдохнуть воздух которым дышали герои Эллады, увидеть древний Олимп, легендарные Парфенон и Акрополь.

Мы прибыли в портовый город Пирей, преддверье Афин. В Пирее, на входе в город, еще не чувствуется его древность, а ведь он служит портом Афин с 500 года до новой эры! Ощущение современности создается благодаря тому, что эта часть города утопает в море палаток и магазинчиков, которые трещат по швам от всевозможных товаров. Чего здесь только нет! Это сувениры, ткани, ювелирные изделия, «древние» амфоры (явные подделки, но очень красивые), шубы, магнитофоны, телевизоры, приемники и тому подобное. Товары всех марок мира, настоящие и поддельные, на любой вкус и кошелек. И из каждого магазина по-русски зазывают покупать только у них, приглашают зайти, посмотреть, примерить, предлагают скидки. Просто, голова кругом! Большинство наших туристов ринулось в эти магазинчики, нам же с Надей тратить было уже нечего, поэтому мы пошли гулять по городу. Чуть дальше за торговой площадкой открылись современные улицы с широкими дорогами и тротуарами. День выдался довольно холодный, неожиданно для нас пошел снег с дождем, нечастое здесь явление. Мы были одеты в длинные, по моде тех дней, пальто и вязаные шапочки, тем самым, выделяясь из толпы. В Греции даже в холодную погоду мало кто носит такую серьезную вещь, как пальто, а тем более шапки. Наверное, наш вид был непривычен для местного населения. Да и русских в ту пору в Греции видели редко и то только туристов, поэтому к нам подходили поговорить, спросить, откуда мы и что хотим увидеть. Мы на контакт упорно, но вежливо не шли!

В вечерней программе стояло посещение греческой таверны. Мы отправились туда группой из ста пятидесяти человек. К вологжанам примкнула компания из Перми. Таверна, в которую мы приехали, была явно рассчитана на туристов. Как я потом узнала, традиционно, таверны в Греции посещают только мужчины, здесь они пьют вино, общаются, слушают музыку и танцуют национальные танцы. Женщины в это время, либо находятся дома, либо отдыхают в других местах. Наша таверна представляла собой большой продолговатый павильон с низкой крышей, внутри заставленный рядами столов и стульев. В глубине зала находилась большая, хорошо освещенная сцена. Когда мы расселись за столами, официанты принесли очень вкусное, легкое, сухое, розовое и белое вино, соленые орешки и крекеры. Тогда это все было в новинку. Наверное, именно такое вино каждый день пили древние греки, разводя его водой. Обычай разводить вино водой, а вернее добавлять вино в воду возник еще в древней Греции из гигиенических соображений: во время военных походов греческим воинам не всегда удавалось кипятить воду, а вино ее обеззараживало. Вина, по нашим меркам, было немного, поэтому некоторые предусмотрительно принесли с собой водку. Наши пермские соседи как-то быстро набрали градус, необходимый для русского веселья. В это время распорядитель вечера объявил, что перед нами выступят студенты афинского университета и покажут нам греческие национальные танцы. На сцену вышли высокие, здоровые парни в национальной одежде, которая состояла из белоснежных узких штанов до колен, белой плиссированной юбочки, рубашки с длинными широкими рукавами, белой плоской шапочки с черной кисточкой, спадающей набок, белых высоких гетр на ногах и белых тапочек, украшенных белыми и черными помпонами. Парни встали друг против друга и начали медленно, ритмично двигаться по кругу под известную всему миру мелодию Микиса Теодоракиса, «Сиртаки». Притопы, повороты, коленца этого танца все ускорялись и наконец приобрели такой темп, что казалось быстрее и зажигательнее двигаться невозможно! В этом танце проявлялся мощный темперамент греков и в то же время их национальное достоинство, любовь к своей культуре. Такой силой и красотой веяло от этих танцоров, что хотелось вскочить и закружиться в танце вместе с ними. Я сидела у самой сцены и с таким нескрываемым восторгом смотрела на сам танец и на его исполнителей, что казалось, будто они услышали меня. Ко мне вдруг протянулась сильная рука со сцены, и я в мгновение ока очутилась среди танцоров. К счастью на мне были надеты джинсы и футболка, вещи обеспечивающие свободу движений. Кстати, вполне возможно, что меня за это и выбрали из всей толпы туристов. Я была ниже их на голову и, несомненно, гораздо легче. Меня поставили в круг, и я стала усердно повторять движения своих партнеров. Получилось быстро и хорошо, потому что я люблю и умею танцевать, а также люблю музыку и слышу музыкальный ритм. Мы оттанцевали греческий танец, мальчики ушли со сцены, остался только один, зато самый высокий и сильный. Он крепко держал меня за руку и не отпускал, несмотря на мои мольбы на английском языке отправить меня обратно на свое место. Видимо, дальше должна была быть шутка, что-то вроде моего обучения современному танцу. Заиграла музыка, это был рок-н-ролл. Но ребята не знали, что я умею и люблю танцевать этот танец. С бьющимся сердцем, я отчаянно бросилась танцевать, где наша не пропадала! Вышло неожиданно здорово, огромный грек подбрасывал и вертел меня как игрушку, но я от него тоже не отставала. Мы закончили танец под оглушительные аплодисменты и крики, а грек поцеловал меня в щеку. Такого от меня никто не ожидал. И в нашей команде я стала на этот вечер героем, человеком, не посрамившим родную Вологду.

После этого нас всех попросили встать в круг, и прямо в зале мы, вперемешку с греками, вместе еще раз цепочкой прошли под музыку «Сиртаки».

Конец вечера был немного испорчен тем, что ободренные моим успехом две пермские, не очень трезвые девушки сами вылезли на сцену и попытались изобразить греческий танец. Организатор вечера вежливо вывел их и усадил на прежние места. В зале присутствовала еще группа японцев, которые по своему обычаю все время все и всех фотографировали.

Из Пирея мы ездили в Афины, столицу Греции, город древней богини мудрости и познания, Афины Паллады. Честно говоря, приехав в центр Афин, к священной скале Акрополя, увенчанной прекрасным храмом Парфенона, я боялась разочароваться, развеять свои детские романтические представления об этом древнем месте. К счастью разочарования не произошло. Как некогда великий русский писатель, Иван Бунин, я думала, каков он, Акрополь? Как И. Бунин, взглянув на «желтый голый холм, воедино слитый с двадцатипятивековым остовом Акрополя», я впервые в жизни всем существом своим ощутила древность! «Боже, как все это просто, старо и прекрасно!», писал он. Какая нежная и точная поэзия звучит в его описании «сине-лилового пламени неба, налитого между руинами храмов, между золотисто-обожженным мрамором колоннад и капителей, между желобчатыми столпами» бесподобной «красоты, мощи и стройности». Он писал эти строки и ощущал бессилие подобранных слов, потому что они не вмещали эту красоту! Лучше и не скажешь, поэтому с такою силой отозвались они в моей душе!

Конечно, Акрополь и Парфенон выглядят уже не так, как было во времена Ивана Бунина, потому что толпы людей, ежедневно в течение многих десятков лет посещающие эти места, оставляют не только невидимый глазу отпечаток на этой божественной красоте, но наносят ей и вполне ощутимый урон. Если бы предусмотрительные служители этого памятника культуры не подвозили еженощно несколько тонн гравия к Акрополю и на его дорожки, не разбрасывали бы мелкие «обломки храма» у подножия Парфенона, туристы давно разнесли бы все по камушку, оставив после себя голое место. Я сама видела, как некоторые «незаметно» прихватывали один другой «кусочек старины» на память. Если с этой бедой еще можно справиться, то другая более страшная опасность угрожает знаменитому архитектурному ансамблю постоянно, это — рост современных Афин, кольцом охватывающих Старый город с тихими кварталами Плаки и Агоры. Это — рост количества автомобилей, появление новых промышленных предприятий, которые уже загрязнили воздух так, что над белоснежными Афинами часто висит смог. Этот смог разъедает даже мрамор, поэтому статуи богов и греческих героев, стоявших в нишах Парфенона, давно заменили гипсовыми копиями, а подлинники убрали в запасники Археологического музея Афинской Агоры.

Гуляя в центре Афин, мы любовались знаменитым ансамблем зданий Университета, Академии и Национальной библиотеки. Построенные в девятнадцатом веке они очень напомнили похожие здания в Ленинграде, только цвет домов в Греции, да и во всем Средиземноморье преобладает белый, отражающий солнечные лучи. Мы побывали в Археологическом музее, где широко представлены исторические находки, в основном прекрасные мраморные статуи. Среди них были и древние надгробья, и статуи греческих богов. Особенно запомнилась огромная фигура грозного бога морей Посейдона, потрясающего трезубцем, недавно извлеченная из морских глубин недалеко от побережья Эгейского моря. Статуя была медная, а не мраморная, как обычно, она вся позеленела от времени и от воды, и имела довольно суровый вид.

Перед отходом из Пирея мы успели съездить на скалистый берег Эгейского моря к живописным развалинам храма Посейдона. Ах, не зря мы в последние дни своего путешествия в Афины познакомились с этим грозным божеством! Мы покинули Грецию вечером, а ночью, когда вышли в Эгейское море, начался ужасный шторм. Должно быть, Посейдон разгневался на нас за то, что мы не поверили в его могущество и нагло пытались прикоснуться к его воинственному трезубцу.

До этого случая шторм в Средиземном море захватывал наш пароход пару раз, но более двух-трех баллов не достигал. Некоторые и при таком волнении вод лежали в лежку и страдали от морской болезни. Мне это казалось странным, потому что я с детства привыкла к морю и на таком крупном пароходе небольшой качки вообще не ощущала.

На этот раз все было по-другому. В шторм мы входили постепенно. Я сидела за барной стойкой и болтала с молоденькой барменшей, которая радовала меня одесскими байками и красотами одесского жаргона. Качка становилась все ощутимее, и зал около бара постепенно опустел. Бармены смотрели на меня с удивлением, потому что я чувствовала себя нормально и даже пила вино. Тут я начала хвастаться, что с детства приучена к морской волне и ничто меня не возьмет. Без предупреждения все, что было у меня в желудке, подступило к горлу. Я бегом бросилась в каюту и застала там печальную картину — мои девчонки лежали на койках и стонали на разные голоса, а все кругом было испачкано тем, что они съели на ужин. От одного запаха я побежала в туалет и присоединилась к остальным. К чести своей могу сказать, что я оправилась от морской болезни сразу. У меня даже хватило сил вытереть пол и вымыть туалет. Обессилев, я тоже легла в постель. Качало так, что мы вместе с койками принимали вертикальное положение, а затем обрывались и падали вниз головами вместе с падающей волной, при этом наш пароход скрипел по всем швам. В иллюминаторы ничего не было видно кроме темноты и заливающей все воды, от которой нас отделяла только тонкая металлическая стенка парохода…

На другой день мы узнали, что попали в девятибалльный шторм, а это один из самых сильных и опасных штормов! Зимой в Эгейском море такие случаи не редки, но обычно, получив предупреждение, суда не выходят из портов в такую погоду. Мы попали в эту историю неожиданно, а может быть, никто не рассчитывал, что волнение будет такой силы. Как ни странно, я не испугалась, напротив, меня разбирало любопытство, что же будет дальше. По-видимому, когда вокруг происходят ужасные события, которые могут закончиться гибелью, страх у меня отключается. Наоборот, хотелось выйти на палубу, и посмотреть, какой высоты волны, хотя и так было понятно, что огромные. Шторм закончился только под утро, и я выползла, чтобы убедиться в том, что все обошлось без потерь. Все оказалось нормально, кроме того, что команда целый день отмывала пароход от последствий. Что тут скажешь? Повезло нам, вологодским! Перед самым утром мы вышли к проливу Дарданеллы, соединяющему Эгейское и Мраморное моря.

Этот шторм не дал нам, удаляясь от Греции, издали бросить взгляд на Трою, Олимп и Холмы Ахиллеса. В темноте, миновав Мраморное море, мы вошли в узкие, похожие на ущелье Дарданеллы. Рано утром все побежали на палубу смотреть, как медленно плывут мимо кровли и купола Стамбула. В серовато-синем свете я искала и нашла громаду Айя-Софии, священного места как для христиан, так и для мусульман всего мира. Когда-то этот христианский храм возвышался в центре столицы православного мира, в Константинополе, могущественный снаружи и украшенный внутри великолепными изваяниями, картинами и мозаиками. Очень точно описал Айя-Софию И. Бунин, который считал, что этот храм «представляет собой одно из чудес света, древне-приземистый, первобытно-простой огромный и единственный на земле по легкости». Турки, завоевавшие Константинополь, переименовали его в Стамбул. Они оголили храм, в соответствии со своей религией, но не уничтожили его, а «окружили четырьмя величественными белыми минаретами», стрелами, уносящимися ввысь, заменили крест на вершине купола полумесяцем, и превратили Софию в мечеть Айя-София, которую они свято почитали, и откуда обращали свои молитвы к богу. Впоследствии Ататюрк, знаменитый правитель Турции, закрыл эту мечеть и сделал из нее музей.

В утреннем тумане мы проплыли мимо останков древних стен Византии и дворца царя Константина и вошли в извилистый пролив Босфор, открывающий нам путь в Черное море. С чем сравнится радость людей, почти месяц оторванных от дома, проплывших по океану и морям тысячи километров и осознавших, что очень скоро они вернутся в свою страну, в свой город и к своим родным. А каков самый простой способ, которым может выразить свою радость русский человек? Все бросились собирать остатки спиртного из запасов, разрешенных к вывозу за границу. Праздновали возвращение больше суток. Так что не заметили, как подошли к порту Одессы. А там и берег, таможня, и, наконец, привычный поезд, уносящий нас в родную Вологду!

Мы вернулись домой 8 марта, в международный женский день, поэтому еще осталось немного времени, чтобы прийти в себя после столь долгой и насыщенной поездки. Во всех странах, в которых мы останавливались, мне приходилось много переводить, и мне казалось, что мои подопечные почерпнули из этой поездки много полезной информации и привезли домой массу впечатлений. Ведь кроме всего прочего, они снимали многое из увиденного нами, фотоаппаратами и кинокамерами. Каково же было мое удивление, когда месяца через три после нашего расставания, ко мне домой приехали мои доярки с просьбой рассказать, где мы были, потому что их все время спрашивают, а они не знают, что говорить. Я, конечно, усадила их на диван и прочла им свои краткие записи о нашем путешествии. Жаль, что через многие годы, после переезда в мамину квартиру, я потеряла эти записки и теперь написала только то, что запомнилось ярче всего, и так, как оно вспомнилось.

В этой истории радует, то, что девочки-доярки все-таки хотели знать, где они побывали, и запомнить, чтобы передать свои знания другим. Теперешние путешественники любого уровня незнаний вряд ли озаботились бы такими мелочами.

Глава 9
Семья, дочь — моя главная жизнь. Оксфорд

До сих пор я ни строчки не написала о любви, а только о дружбе, которой так богата моя жизнь. Я не хочу писать о своей любви к мужчине, к мужу, выставлять ее напоказ. Расскажу лишь о том, что ей предшествовало. Многие годы я мечтала о любви, ждала ее, но не искала, и, возможно, поэтому она долго не приходила ко мне. Я только недавно поняла простое правило, чтобы что-то получилось, нужно очень сильно этого захотеть. В моем сознании, воспитанном на великой русской литературе девятнадцатого века, любовь была неотделима от брака. А вот замуж-то я идти боялась и не хотела. По разным причинам — наблюдая неудачные браки своих друзей и знакомых, не имея собственного угла, боясь ошибиться в выборе избранника, не имея большого выбора, желая быть свободной и построить свой мир, свою собственную независимую жизнь. Последнее звучит немного не женственно, ну что ж, не все женщины одинаковы. Видимо надо было захотеть выйти замуж, чтобы встретить свою любовь.

А я жила, как жилось. Работала, занималась наукой, встречалась с друзьями и проводила с ними свободное время. Вокруг меня все выходили замуж, женились, разводились, рожали детей, я же оставалась свободной и чувствовала себя гораздо лучше своих подруг и жен друзей, что еще больше убеждало меня в правоте моего женского одиночества. У меня было несколько незамужних и разведенных подруг. Мы обычно собирались по большим праздникам, и долгое время нам было хорошо и весело вместе. Но вот, в один из таких дней я почувствовала, что мне с ними стало тоскливо, что мы годами говорим об одном и том же, об их бывших мужьях, возлюбленных, о работе, проблемах. Эти темы были уже настолько изъезжены, бесперспективны, что мне захотелось изменить свою жизнь. Я начала понимать, что замужество и семья нужны женщине для полной самореализации, которая проявляется не только в работе, но и в постоянном природном женском стремлении быть кому-то необходимой, и никакая дружба не заменит собственного мужчины, собственного ребенка. «Они будут только мои, они будут нуждаться во мне, а я в них, мы станем единым целым — в этом я обрету смысл бытия и счастье», думала я.

Несмотря на благие мысли, перемен в моей жизни, однако не наблюдалось. Поразмышляв еще на эту тему, и не увидев достойных моих устремлений объектов, я окончательно решила для себя, что замужество не для меня, и пора серьезно вернуться к науке, приниматься за докторскую диссертацию. Видимо, наука и есть мой удел.

Часто я думаю о том, что высшие силы, наблюдая за нами, отменяют наши планы, как бы давая понять, что не мы управляем своей жизнью, и не нам решать, что будет с нами, мы вольны лишь делать выбор в рамках предложенной альтернативы и отпущенного нам времени. Буквально на следующий день после принятого мною окончательного решения, я встретила своего будущего мужа на вечеринке у друзей. Он пришел с другой женщиной, но мне сразу подумалось, вот за такого парня я бы вышла замуж, и, конечно, постаралась ему понравиться. На другой день он сделал мне предложение, но оно не показалось мне таким заманчивым, как в прошлый вечер, так мало мы знали друг друга, и такими разными были тогда. Он уехал в деревню к родителям, где жил тогда после разрыва с первой женой. А я вернулась к своей обычной жизни.

В следующий раз мы встретились через семь лет, вместе отмечая какой-то праздник с теми же друзьями. Нас посадили рядом и, впервые в жизни, «едва соприкоснувшись рукавами», мы почувствовали, что не хотим расставаться, и никто другой нам не нужен. После этого мы стали встречаться, и с нами случилась любовь, сильная, настоящая, преодолевшая все различия между нами, позволившая нам «прилепиться» друг к другу, построить совместную жизнь, родить и вырастить дочь, и остаться вместе до сих пор. Но об этом, как обещала, я писать не буду. Я напишу о любви женщины к своему ребенку, о моей любви к своей дочке Маше.

Мы поженились с Сергеем Мухиным 3 января 1985 года. В тот день стоял сорокаградусный мороз. Мы едва успели в ЗАГС, потому что троллейбусы от холода почти не ходили, а такси еле удалось заказать. Мне к тому моменту было тридцать восемь лет, Сергею немного меньше, но тоже не восемнадцать, поэтому мы решили, что не будет никаких белых платьев, фаты и особенных торжеств. Я оделась в теплый вязаный костюм, правда новый и модный, купленный с помощью подруги Гали Салтыковой. Сергею мы купили в салоне для новобрачных новый красивый костюм, рубашку и туфли. После подачи заявления в ЗАГС, молодоженам давали тогда специальные талоны, на них можно было купить красивую одежду и обувь, недоступные в общей продаже. Мы приехали в ЗАГС часов в одиннадцать, там было еще две пары брачующихся. Одна совсем юная (какие-то учащиеся профессионально-технического училища), другая — пожилая пара, лет семидесяти. Со стороны мы все представляли собой довольно забавное зрелище. Я радовалась холодной погоде, она отпугнула любителей поглазеть на чужое счастье. С нами были только наши свидетели, Саша Шагалов со стороны жениха и Лена Иванова с моей стороны. Нас быстренько расписали, и мы отправились домой.

Вообще мы очень не хотели справлять свадьбу, мы мечтали уехать куда-нибудь на пару недель и тихо отпраздновать свой союз вдвоем. Но у нас было множество друзей, общих и у каждого по отдельности. Хорошо хоть родственников было мало. Однако друзья хором сказали: «Только попробуйте не пригласить нас на свадьбу!» Мы устроили праздник дома, потому что я ненавижу свадьбы и юбилеи в кафе и ресторанах, хотя это очень облегчает жизнь виновникам торжеств. Хотелось неформальной домашней обстановки и домашней еды. И мы с мамой и сестрой все это сделали, накормили и напоили сорок человек в два приема. Было весело, хотя я устала жутко.

И мы с Сергеем зажили семейной жизнью в моей однокомнатной квартире на улице Ворошилова. В этой квартире прошло восемь самых счастливых лет нашей совместной жизни. Через полтора года после свадьбы, в сорок лет, я родила дочку Машу. Выбор имени был сделан заранее, если будет мальчик, то — Ваня, если девочка, то — Маша, самые простые русские имена.

Все мои серьезные отношения с медицинскими учреждениями нашего города всегда происходили в выходные дни, в том числе и роды, уж такое мое везенье. Хотя в роддом меня положили заблаговременно, на сохранение, как «старо родящую», все равно рожала я в воскресенье. Я пролежала в больнице в шестиместной палате целый месяц июль, в который меня кормили, обследовали и выгуливали. Весь ужас монотонности и бессмысленности такого существования едва скрашивали посещения мужа и родственников. В начале августа стояли необычно жаркие дни. Все окна и двери в роддоме были открыты настежь, и кругом гуляли освежающие сквозняки. Шестого августа вечером я вдруг почувствовала сильный озноб, у меня зубы стучали, и в такт им дрожала железная, провисшая подо мной кровать. Кое-как добравшись до медсестры, я смерила температуру, столбик градусника стоял на отметке сорок. Был вечер субботнего дня — на этаже ни одного врача. Сестричка, нисколько не обеспокоившись ситуацией, выдала мне две таблетки аспирина и велела выпить. Зная, что аспирин делает кровь менее свертываемой, я пыталась убедить ее, что этого не следует делать, потому что близятся роды и последствия могут быть непредсказуемыми. Однако ничего другого мне не предложили, и я отправилась спать. Озноб усиливался, и я, поколебавшись, выпила одну таблетку, после чего быстро заснула.

Я проснулась в шесть часов утра с ощущением, что лежу в луже. У меня отошли воды. Появился дежурный доктор, осмотрел меня и сразу отправил в операционную. Ситуация была сложная, мог погибнуть ребенок и мне сделали кесарево сечение. Когда я пришла в себя от наркоза мне сказали, что у меня родилась прекрасная здоровая девочка, и показали белый кулечек, из которого виднелось розовое личико с закрытыми глазками и обиженно опущенными уголками губ. Мне казалось, что ничего прекраснее я в жизни не видела. Я рассмеялась, потому что дочка до смешного была похожа на мужа. После этого Машу унесли, а меня перевезли на первый, послеоперационный, этаж. Сначала я заснула, но вскоре проснулась, в предчувствии чего-то плохого. На этот раз подо мною была лужа крови. Я лежала в палате одна, под капельницей, и стала звать сестру, кричать, потому что еще не могла вставать. Кричала с остановками минут сорок, до хрипоты, пока ко мне не пришла недовольная сестричка. Но, обнаружив кровотечение, забегала, принесла мне пузырь со льдом и поставила капельницу для переливания крови. Кто знает, что было бы со мной, если бы ко мне пришли позже…

Как мало мы знаем о себе, о своих человеческих возможностях и способностях! Каким образом мать распознает плач своего ребенка среди криков и писка других младенцев, когда их на общей каталке развозят по палатам, чтобы матери их накормили грудным молоком? Ведь двери в палаты закрыты и детей не видно. Я отличала крик своей дочки мгновенно, как только каталка появлялась в начале коридора, — он был похож на скрип! Какой мощной должна быть программа, заложенная в женщине на воспроизведение рода человеческого, чтобы откуда-то брались силы вставать на второй день после большой полостной операции и быстро восстанавливаться! Я еще еле двигалась сама, но уже неотступно была рядом со своим ребенком, ухаживала за ним, кормила грудью, держала на руках. Чувствовала необъяснимую радость, глядя на беспомощное некрасивое тельце, на тоненькие ручки и ножки, хаотично ищущие опоры в воздухе, на пульсацию тонкой кожи на беззащитном, едва закрытом изнутри неразвитыми мышцами, животике, на лысую головку со сморщенным личиком. Задыхалась от нежности, видя полную незащищенность младенца, я узнала, что наивысшее счастье — это моя абсолютная связь с моей малышкой и наша зависимость друг от друга.

Любовь к моей девочке возникла у меня еще до ее рождения, когда я начала ощущать ее движения, повороты, когда она вдруг выставляла локоток, или упиралась в живот ножкой, и снаружи появлялся отчетливо видимый бугорок. Уже тогда я начала разговаривать с ней, ласкать ее, петь ей нежные песни. А когда моя девочка пришла в этот мир, моя жизнь изменилась кардинально. На второй план отошли все иные заботы и тревоги, не связанные с малышкой. Пока я не родила, я не знала, что важнее этого для меня ничего на свете нет. Лишь родив, я узнала и в полной мере ощутила свое земное предназначение — продолжить жизнь, передав своей дочке все лучшее, что накопилось в моей душе и в моем разуме, сохранилось в теле. Как бы я берегла свое здоровье, если знала бы это раньше!

Счастье рождения позднего ребенка ни с чем не сравнимо. В зрелых годах мне уже не нужно было заниматься самоутверждением, уже не так, как в юности интересовали меня дружеские встречи и гулянья. Вся жизнь моя сосредоточилась на семье и ребенке. Моя настоящая, материнская жизнь началась с рождения моей Маши. Я забыла обо всем — о науке, работе, друзьях, и полностью погрузилась в воспитание и взращивание своего чада. Каждую свободную минуту я брала свою девочку на руки, прижимала ее к сердцу, укачивала, успокаивала, любовалась ею. Какой же она казалась мне красавицей! Не было ни одного сантиметра ее ангельских ручек и ножек, пальчиков и пяточек, пухленьких, перетянутых чудесными складочками, которые я не целовала бы помногу раз на дню. Наверное, каждая мать помнит дивные очертания детской щечки, плеч и тельца, чище которых нет ничего на свете! Младенцы — совершенны! Мне было жаль каждого уходящего часа, каждого прошедшего дня, уносящего с собой образ моей маленькой дочки, который уже никогда не повторится. А каждый новый день сделает ее еще немного старше и приблизит те дни и годы, когда я сначала стану не очень ей нужна, а потом и вовсе не нужна.

С двух месяцев начались проблемы с грудным молоком, у меня его было мало. По неопытности я купила Маше отечественную детскую смесь «Малютка», и чуть не испортила здоровье своей девочке. В этой смеси было слишком много сахара, и у Маши мгновенно начался сильнейший диатез. Кожа на лице покраснела и пошла мелкими трещинками, на сгибах рук и ног появились мокнущие ранки. Я была в отчаянье. Даже переход на импортное детское питание не сразу помог.

Тут стоит рассказать о так называемой «бабке», к которой я с горя обратилась в первый и последний раз в жизни. Тогда еще не было такого количества экстрасенсов и других шарлатанов разных мастей, как сейчас. Но существовали редкие «бабки», женщины способные помочь с разными детскими проблемами — нежеланием ребенка спать по ночам, излишней нервностью и раздражениями кожи. Кто-то из знакомых посоветовал мне обратиться к такой «бабке» и указал адрес, где ее можно было найти. Жила она в старом деревянном доме неподалеку от нас и я отправилась к ней на прием, толкая перед собою коляску с Машей. На мой звонок она долго не отвечала, и когда я уже отъехала метров на пять в обратную сторону, вдруг приоткрыла дверь. Каково же было мое удивление, когда я увидела неприветливую женщину средних лет, совсем не походившую на старуху. С порога она стала кричать, что ей надоело, что все к ней «шляются», и что милиция ее замучила проверками и угрозами, и что она давно ничем таким не занимается. Я стала просить ее помочь и хотела подъехать поближе. Но она остановила меня, и, бросив взгляд на коляску через плечо, сказала: «Здоровая у тебя девка, иди отсюда». С этими словами я и ушла. На следующий день кожа у Маши очистилась. Правда, через некоторое время признаки диатеза появились вновь, но уже не так сильно выраженные, и стали поддаваться лечению.

Однако чтобы избавиться от диатеза окончательно, мне пришлось в кормлении Маши соблюдать строгую диету, которая привела к тому, что ребенок был все время голоден и требовал пищи каждые три часа. На ближайшие два года пришлось забыть о сне. Сережа работал, а я, находясь в декретном послеродовом отпуске, занималась ребенком. Спать доводилось только урывками, так как между кормлениями нужно было еще эту еду приготовить. (Временами мне казалось, что я уже никогда в жизни не высплюсь).

Сначала я кормила ребенка импортной молочной смесью «Бона». Но, когда Маше исполнилось пять месяцев, я стала давать ей более полноценную пищу, включающую специальный кефир, принесенный из детской молочной кухни, парное мясо с рынка, дважды прокрученное на мясорубке и разделанное на маленькие шарики, которые варились на пару, а затем в растертом виде добавлялись к жидкой овсяной каше на воде. Кроме того, давали мы Маше одно тертое яблоко в день, протертые супчики из кабачка и картошки, овсяную кашу без сахара и соли. Это подействовало на ребенка отлично, она сразу поправилась, стала пухлым и веселым человечком, отличающимся завидным аппетитом. Любовь к еде у Маши сохранилась до сих пор.

Мою маму почему-то больше всего возмущало, что я даю ребенку не сладкую и не соленую пищу. Когда Маша немного подросла, мама потихоньку стала солить ее супы и каши, и давать ей сладкое, что, конечно, не способствовало исчезновению диатеза. Но видно таковы все бабушки — именно они исподволь начинают портить наших детей, позволяя им то, что родители запрещают и, руководствуясь при этом исключительно любовью. А подросшая Маша, увидев на столе торт или пирожное, умильно просила: «Мама, дай мне кусочек маленький, побольше, самый большой!»

Моя мама с недоверием относилась к книге американского психолога и детского врача, доктора Спока, бывшего тогда в нашей стране в большой моде. Однако мне его книга во многом помогла правильно кормить и растить моего ребенка. Посмеиваясь над моим пристрастием к книжным знаниям, мама, однако, удивлялась, почему это Маша не кричит после кормежки, как исправно делали я, мой брат Шура и сестра Лена в ее возрасте. И я ей показывала, как по доктору Споку, нужно помочь ребенку срыгнуть после еды, чтобы не болел животик. А была еще и такая история. Когда Маше исполнилось четыре года, моя сестра Лена родила дочку, и когда той было около года от роду, заболела и попала в больницу. Маме пришлось взять на себя заботы о маленькой Соне. И однажды мама позвонила мне и с не свойственным ей отчаяньем в голосе, стала спрашивать, что ей делать. Она пыталась надеть на Соню комбинезон, чтобы идти гулять. Малышка ни за что не давала себя одеть, она не поддавалась ни на какие уговоры, а садилась или ложилась на пол, и при этом кричала во все горло. Я приехала к маме и сразу вспомнила совет доктора Спока, никогда не уговаривать малышей, а действовать. И в таком случае, который приключился с мамой, посадить ребенка на руки спиной к себе и одевать его сидя. К маминому удивлению я одела Соню за пять минут, и мы отправились на улицу. Спасибо доктору Споку!

На мое и на Машино счастье, в 1986 году в нашей стране уже действовал закон, позволяющий матери сидеть с ребенком дома до двух лет. Денег платили, правда, мало, но какое это имело значение на фоне того счастья, которое я испытывала. Было трудно, потому что мне пришлось физически много работать: стирать, кипятить, сушить и гладить пеленки (памперсов у нас в стране еще просто не было). Минимум два раза в день одной, без посторонней помощи, сносить с четвертого этажа коляску вместе с ребенком, а после прогулки затаскивать ее обратно. Вот когда я поняла, почему многие молодые мамы выглядят такими неухоженными и сонными — им просто некогда даже подумать о себе. Мы жили на спокойной улице Ворошилова (сейчас Галкинской), но даже оттуда я стремилась увезти Машу в более экологически безопасное место, например в парк, рядом с клубом КОР. Зимой мы поставили на балкон старую коляску, сняв ее предварительно с колес, загородили от всех ветров, застелили моей старой пуховой перинкой и устроили там Маше место для сна на воздухе. Когда шел снег, мы прикрывали одеялом верх коляски, и ребенок спал в этом уютном гнезде с удовольствием.

С появлением Маши в нашей комнате стало тесно. На шестнадцати квадратных метрах диван заменился двуспальной кроватью, которую пришлось поставить у окна. У моего изголовья вдоль стены встала Машина кроватка, так, что я могла слышать ночью ее дыханье и быстро вставать, когда она просыпалась и просила есть. Когда Маша засыпала, я держала ее за ручку и с тех пор знаю, что, если руки у ребенка стали горячими, значит, он хочет спать. Напротив кроватки стоял небольшой двустворчатый шкаф с одеждой, а за ним у балконной двери разместился мой письменный стол, ставший на время столом для пеленания ребенка, а также для глажения стираных пеленок, подгузников, и прочей детской одежды. У дальней стенки все также стояли мои книжные шкафы. Свободного места для передвижения по комнате оставался один квадратный метр и еще некоторое пространство между столом и кроватью, чтобы выйти на балкон.

В народе говорят, что чужие дети быстро растут. Неправда, свои дети тоже очень быстро растут. Не успели мы оглянуться, как Маша уже села в кроватке, а потом и встала, качаясь на нетвердых ножках. Первые слова она начала выговаривать очень рано, в девять — десять месяцев. Самые первые слова были «папа» и «баба», а вовсе не мама, как я ожидала. И еще слово «упа», обозначавшее «упала». Стоя в кроватке, Маша бросала на пол игрушку и говорила: «Упа!» Мы поднимали игрушку и давали ее Маше, она тут же ее бросала снова и повторяла заветное «упа». Так могло продолжаться до бесконечности, причем Маша наблюдала за процессом с нескрываемым интересом. Такое раннее освоение речи мы приписывали тому, что начали читать ей с того момента, когда она стала узнавать нас, улыбаться и произносить отдельные звуки. Ну и, конечно, мы с ней все время разговаривали.

Сначала чтение происходило так — Сережа ложился с Машей рядом поперек нашей кровати, брал в руки раскладную книжку с картинками, под названием «Цыпленок» и, держа ее так, чтобы Маше было хорошо видно картинки, медленно читал ей текст. Наблюдать за этим было уморительно, потому что Маша, слушала очень внимательно, как будто все понимала. Сережа читал ей одну эту книжку целый год. Когда Маша начала говорить первые слова, она все также внимательно выслушивала содержание книжки и говорила Сереже: «Итай», что означало, читай. Как и с игрушкой, процесс чтения мог продолжаться очень долго, каждый раз заканчиваясь словом «Итай». Бедный Сергей читал «Цыпленка» сначала до конца и с конца к началу, добавляя свои рассказы о каждом персонаже и об авторе, и так далее. Надо сказать, что фантазии ему хватало надолго. Не удивительно, что подросшая Маша довольно долго потом играла в птичку. В два года от роду она свивала на нашей кровати гнездо из двух пледов, садилась на перевернутые чашечки от кукольного сервиза и, немного картавя, говорила: «Я птенц, сижу в гнезде, высиживаю яйца. Яйца у меня хаошие-хаошие, кгутые-кгутые». По причине диатеза мы давали Маше только крутые яйца, и она считала, что они-то и есть самые лучшие.

В десять месяцев она с удовольствием слушала пластинку Лаймы Вайкуле и, когда мы ее спрашивали, какую певицу она любит больше всех, она отвечала — Лайму Вайкулю. Вообще говорила она очень чисто и правильно, а вот ходить долго не хотела. Может быть потому, что у нас ходить было просто негде. Но всему приходит свой срок и в годик Маша начала понемногу ходить. Сначала, лежа на своей кровати, я видела из-за спинки только ее макушку, двигающуюся туда-сюда, потом появились любопытные глазки, а вскоре и вся голова. И началось время, когда нужно было все прятать от нее и поставить заглушки на электрические розетки, потому что любознательности детской нет предела.

Все свободное время мы проводили с Машей, играли, разговаривали с ней, кормили ее. У нее развивались способности к языковому творчеству. Как-то мы гуляли недалеко от дома и увидели бездомную собаку. Я говорю Маше: «Вот, бездомная собачка идет, одна, никто ее не любит». А она, видя человека, выгуливающего рядом домашнюю собаку, в тон мне отвечает: «А вот, «сдомная» собачка идет, со своим мужем гуляет». «Бездомная» и «сдомная» — удивительно, как в голове двухлетнего человека создается новое слово по сходству добавления префикса к корню слова! В дальнейшем много было таких случаев, жаль, что я не записала их тогда.

Маша с самого раннего возраста чувствовала юмор. Например, она могла довольно точно изобразить знакомого человека. Ей очень нравился наш веселый друг Лева Колотилов, и, когда мы просили ее: «Покажи дядю Леву!», она морщила мордашку, и сквозь ее черты проглядывал смеющийся Лева.

Однажды, Маша взяла скакалку за ручку и, приложив ее ко рту, стала изображать певицу. Вид у нее был важный, она уморительно поворачивалась, ходила по невидимой сцене и громко завывала. Когда мы ее спросили, что она делает, Маша ответила, что она Алла Пугачева и сейчас выступает на концерте. Как все дети, она схватывала на лету все что слышала и видела. Во второй и третий год своей жизни Маша подражала всем и всему. Она «готовила» еду своим куклам, «читала» им книги, начинала рисовать смешные эллипсовидные фигуры с маленькими головками, точками глаз, черточками ртов, и палочками — ручками и ножками. Самый крупный эллипс была мама, за ее руку-палочку держался самый маленький эллипс — Маша. С другой стороны от Маши располагался эллипс поменьше мамы, но значительно больше Маши — папа. На рисунке даже видно было какое-то движение — эллипсы изображались не прямостоящими, а под углом, поэтому казалось, что они идут. Она подражала нашим действиям и разговорам. Как-то Сергей сидел на полу рядом с Машей и пытался при этом читать газету. Маша ходила вокруг него и канючила: «Дай мне газетку почитать, дай мне газетку!» Наконец папа отдал ей газету и говорит: «Ну, читай, что же ты не читаешь?» Она тут же нашла что ответить: «А у меня очечки куда-то делись, я ничего не вижу!» Именно так говорила я, когда не могла найти свои очки. Поскольку телевизор часто был включен, Маша быстро запомнила всю рекламу и повторяла ее, как только слышала название какого-нибудь продукта или вещи. Тогда мы и поняли, в чем сила рекламы и в чем ее опасность!

Когда Маше исполнилось два с половиной года, я уговорила маму уйти на пенсию и вышла на работу. Мама с отцом жили в центре города, и я каждое утро перед работой отводила дочку к ним, а вечером забирала ее домой. Маша росла почти постоянно с взрослыми людьми, слушала взрослые речи, смотрела взрослое телевидение, за исключением передачи «Спокойной ночи, малыши». Она называла ее «Спокочи ночи», и, когда раздавалась песенка «Спят усталые игрушки», вместо радостной встречи с любимыми героями «мультиков» начинала плакать и говорить: «Я спать хочу, я есть хочу!» Почему-то мультфильмы ей не очень нравились. Мне они, например, нравились гораздо больше, чем ей. Еще она очень не любила и боялась клоунов. Видя по телевизору моего любимого Вячеслава Полунина, она начинала громко рыдать и просить выключить телевизор. Зато ей нравился любимый мною с детства фильм «Двенадцатая ночь». Она даже свою первую куклу назвала Оливия, в честь героини этого фильма.

С моей мамой Маша начала познавать мир во дворе на улице Батюшкова, на рынке и на даче, куда они вместе исправно ходили. Взрослое окружение сыграло свою отрицательную роль в жизни моей дочки. Например, Маша прислушивалась ко всем моим страхам относительно ее самостоятельности и не могла сразу освоиться в бабушкином дворе. Там она впервые познакомилась со своей сверстницей и будущей подружкой, Саней Поповой. Саню воспитывали по системе Порфирия Иванова, включавшей хорошую физическую подготовку и закаливание с помощью обливаний холодной водой, а также прогулок босиком по снегу с самых младых лет. Саня, претерпевающая эту суровую школу закаливания и воспитания, еще не умея самостоятельно передвигаться, уже с большим упорством и скоростью ходила по двору, держась за свою коляску и толкая ее перед собой. Маша выходила во двор, держась за бабушкину руку, и к огромному удовольствию пожилых соседок, сидящих на лавочке у подъезда, и обозревающих все происходящее во дворе, говорила: «Бабуска, пееведи меня чеез паеб’ик, пожалуйста». Думаю, что благодаря маме моя изнеженная Маша приобрела некоторую самостоятельность. И, конечно, только благодаря маме она полюбила дачу, деревню и работу с землей. Мама научила Машу копать грядки, сажать растения, полоть и поливать, в общем, всему, что знает и любит она сама. Конечно, в этом сыграли свою роль и гены. Машины дедушки и бабушка по отцовской линии — коренные вологодские крестьяне. Ее отец также вырос и долгое время жил в деревне. Он, в течение всего своего городского бытия, тоскует об отцовском доме и земле, и мне ни разу за всю нашу совместную жизнь не удалось уговорить его съездить летом, отдохнуть где-нибудь на юге или за границей. Взрослая Маша тоже предпочитает проводить летние дни в деревне.

Оксфорд. Когда Маше исполнилось четыре года, мне представилась возможность на месяц уехать в Англию на стажировку в Оксфордский университет. Это был редчайший случай, во время Советской власти единицы преподавателей попадали на учебу в Англию, и тем более в Оксфорд, один из самых престижных и дорогих университетов мира. Такой возможности могло больше не быть никогда. Мне очень хотелось поехать, но и оставить Машу на мужа и бабушек было страшно. Я все же поехала. Конечно в Оксфорде было интересно и полезно для моей работы, но не было дня, или минуты, когда бы я не помнила о своем ребенке. Голова моя была в Англии, а сердце рвалось домой. В России тогда не было мобильной связи, а позвонить по обычному телефону было очень дорого. Как же мучительно жить вдали, пребывая в неведении о жизни самых родных людей!

Эта поездка и учеба в Оксфорде стоят того, чтобы рассказать о них отдельно. Меня, как заведующую кафедрой иностранных языков уже несколько раз приглашали на стажировку и в Англию и в Америку. И я писала в Министерство образования подтверждение о своем согласии и оформляла документы, но в самый последний момент мне обычно приходил отказ, с пояснением, что я допустила ошибки в оформлении какого-нибудь документа. До меня, наконец, дошло, что ошибок никаких нет, а просто надо самой ехать в Министерство и не с пустыми руками. Это меня разозлило и, когда пришло очередное приглашение, я на него не ответила и оформляться не стала. Был 1990 год, местная и московская бюрократия пребывали в большой растерянности от происходящих перестроечных событий. Поэтому, не получив от меня документов, кто-то там наверху забеспокоился, что-то у кого-то не срослось. Разыскав меня через ректорат, министерские чиновники стали озабоченно спрашивать, почему это я не собираюсь в Англию. На что я им резонно ответила, что мне вся эта история с бумагами надоела и больше оформляться впустую я не буду. В Министерстве очень удивились и клятвенно меня заверили, что на этот раз я непременно поеду, и, как ни странно, не обманули.

Перед самой поездкой группу из тридцати девяти человек, в составе которой мне предстояло отправиться в путешествие, собрали в Москве для инструктажа и знакомства. Полагая, что мне может быть придется делить кров с кем-нибудь из женщин, собравшихся в конференц-зале, я судорожно присматривалась к окружающим и все не могла остановить свой выбор ни на одной из тех, кого видела перед собой. Видимо, так поступали все, кто приехал сюда издалека, и не был ни с кем знаком. В какой-то момент ко мне вдруг быстро подошла миловидная женщина небольшого роста, очень к лицу и аккуратно одетая. Она представилась, мы посмотрели друг другу в глаза, и каждая поняла, что нашла своего человека, своего по душе, по взглядам, по отношению к другим людям. Как иногда быстро происходит взаимопонимание людей! Наверное, это случается в решающую минуту, когда нервы и разум напряжены до предела. Это была Нина Егошина из Йошкар-Олы, столицы республики Марий-Эл. Тогда она работала старшим преподавателем на кафедре иностранных языков национального университета. Мы стали друзьями в этой командировке, всюду бывали вместе и я рада, что мне в жизни встретилась еще одна замечательная женщина — умная, добрая, и, совершенно лишенная самолюбования, самоуверенности и зависти. Со всеми остальными, по-своему интересными и даже замечательными людьми, мы знакомились постепенно, в ходе учебы и поездок.

В Англии стажировками для советских преподавателей ведала тогда известная неправительственная организация — «Британский Совет». Поездку, проживание, экскурсии по городам центральной Англии и учебу нам оплачивала эта организация. Она же выдала нам по семьдесят фунтов стерлингов на карманные расходы каждому. Я мечтала купить хороший учебник английского языка, что в последствии и сделала. Сумма в семьдесят фунтов казалась мне огромной, пока я не увидела, сколько стоит в Англии учебная литература. В общем, мой новый современный учебник с записями текстов и упражнений на кассеты, стоил пятьдесят шесть фунтов. Так что, сувениры, книги и какие-то мелкие тряпочки я покупала на блошином рынке и в букинистическом магазине. По-видимому, такие деньги на книгу из всех советских преподавателей потратила я одна. Продавец, который упаковывал мою покупку, смотрел на меня круглыми глазами. Правда, он успевал еще наблюдать за остальными нашими преподавателями, чтобы они ненароком не унесли что-нибудь, не оплатив выбранное, и, как оказалось не напрасно. Помнится, что когда мы только прилетели в Лондон, нас еще раз собрали для инструктажа в Советском посольстве Великобритании. Помощник посла долго и занудно говорил о том, как надо вести себя в чужой стране, чтобы не исказить облик советского преподавателя высшей школы. Особенно меня возмутило его замечание о том, что нам не следует воровать вещи в магазинах и на рынках. Как он смел, даже предположить такое о нас, интеллигентных людях с высшим образованием, руководителях кафедр и факультетов! К сожалению, его опасения не были беспочвенными. И в нашей группе нашелся человек, из столичного престижного института, заместитель декана, то есть человек не бедный и имеющий большой опыт заграничных командировок, который ходил в магазины исключительно для того, чтобы украсть. Ничем не могу оправдать этого человека, тем более что он с удовольствием рассказывал о своих «маленьких» приключениях на рынках и в магазинах всех стран, в которых побывал! Рассказывал, что потом привозил украденное домой и дарил своей жене! Было противно и стыдно его слушать, тем более что среди нас было несколько женщин, попавших за границу впервые и никогда до этого не видевших настоящего изобилия. Первое время они ходили как во сне, проводя в магазинах все свое свободное время. Они не крали, но вели себя подчас довольно странно. Например, одна москвичка узнала, что, купив какую-нибудь вещь, можно, если она вам не понравилась, в течение трех дней обменять на другую. Эта женщина купила недорогое золотое колечко и в течение всего месяца через каждые три дня ходила его обменивать, испытывая при этом огромное удовольствие. Ее можно понять, потому что впервые в жизни она могла поступить по своему усмотрению, и ее при этом никто не унижал. Попробовали бы вы обменять свою покупку на Родине! Впрочем, и сейчас это сделать не так-то легко.

Спасибо «Британскому Совету» за все, и за эти деньги и за прекрасно организованную учебу, но главное за то, что он предоставил нам уникальную возможность познакомиться с прекрасной страной Англией, ее культурой, бытом и людьми. Мы жили и учились в знаменитом на весь мир Оксфорде, на территории одного из университетских колледжей, летом свободном от студентов. Сам Оксфорд — это маленький университетский город, состоящий из университетов, и входящих в них колледжей, старинных коттеджей для самих студентов и для преподавателей, исторического музея, ботанического сада, оборудованной по последнему слову техники библиотеки и древних католических храмов. Университеты и колледжи по большей части располагаются в старинных замках, строившихся на протяжении столетий, начиная с 1066 года нашей эры. Чистый, ухоженный Оксфорд хранит дух старины и уважения национальных традиций, свое древнее своеобразие, готическую и барочную архитектуру.

Нас расселили в двух больших студенческих коттеджах, окруженных высокими каменными заборами, с которых свисали вьющиеся и цветущие растения. Устройство в комнатах зависело от ранга квартиранта. Например, мне, как заведующей кафедрой была предоставлена отдельная двадцатиметровая комната, с ворсистым ковром на полу, с большим письменным столом, с обеденным столом, стульями и креслом, а также большой кроватью, заправленной по-английски, (одеяло непривычно и неудобно для русского человека подсовывалось под верхний матрас). После наших обшарпанных и неудобных общежитий такое внимание было несколько непривычно, хоть и приятно. Нина расположилась в соседней комнате, которая была меньше моей в два раза. Коттеджи были трехэтажными, если учитывать цокольный этаж. В цокольном этаже располагалась учебная комната, библиотека и хозяйственные помещения. На каждом этаже было по два душа и по две кухни. На кухонных столах стояли высокие круглые металлические банки с хорошим чаем и кофе, вся нужная посуда, а в холодильнике мы всегда находили литровые бутылки с не обезжиренным свежим молоком. Все это было предусмотрено помимо трехразового питания в студенческом кафе, которое, однако, не напоминало ни одно из наших предприятий общественного питания. Кафе состояло из трех помещений — кухни, шведского стола (мы тогда понятия не имели, что это такое), и большой столовой, уставленной рядами столов и скамеек вдоль них. Чтобы добраться до столовой, нужно было по узкому проходу пройти с подносом вдоль столов с несколькими видами салатов, а также мимо кухни, где за стойкой, на которой лежала горячая пища, возвышались три здоровых повара в безупречно белых, накрахмаленных фартуках и колпаках. По утрам они выдавали нам большие плоские тарелки с аппетитно зажаренными беконом, сосисками, а также вареными или жареными яйцами. В обед повара большими ножами ловко отрезали ломтики горячего мяса, стоя рядом с блестящими подносами, на которых лежали ароматно пахнущие, в натуральную величину — бараний бок, свиной окорок и большой кусок говяжьей вырезки. Двигаясь вдоль стойки, мы могли выбрать себе гарнир по вкусу, красиво выложенный в стальных судках — мелкую вареную, совершенно круглую картошку, вареную кукурузу, зеленый горошек, капусту брокколи, или пюре. В самой столовой утром на столах стояли заранее приготовленные чайники с чаем и кофейники с только что сваренным кофе, тут же находились кувшинчики с молоком и сливками, на тарелках горками лежали горячие поджаристые тосты, а в небольших посудинках, рассчитанных на трех-четырех человек, лежало масло и джем. В обед, кроме мясных блюд, предлагались протертые европейские супы и бульоны. Но особенно всех поражал шведский стол, который и теперь дал бы фору шведским столам лучших вологодских ресторанов. Кроме нескольких видов салатов из свежих и вареных овощей, здесь горками лежали фрукты и ягоды всех стран мира и всех сезонов. Был июль месяц, а на столе лежали: яблоки, груши, персики, абрикосы, вишни, арбузы, дыни, бананы, ананасы, черника, малина, клубника, ежевика! Все это великолепие дышало свежестью и ароматом, ни пятнышка, ни червоточинки не было видно ни на одном плоде. Далее стояли десерты из этих фруктов и ягод. Здесь же лежали миниатюрные, граммов на пятьдесят, упакованные в фольгу круглые, квадратные и треугольные кусочки французских и голландских сыров известнейших марок. Два последних стола были уставлены маленькими двухсотграммовыми стеклянными бутылочками минеральной воды и сухого белого и красного столового вина со всей Европы. Хорошо, что многие из нашей группы уже бывали за границей и многое видели. Для остальных то, что они здесь увидели, было настоящим потрясением, тем более что нас никто не ограничивал в еде, можно было брать и есть сколько угодно и чего угодно. Поэтому в первые дни нашей жизни в Оксфорде у многих болели животы от переедания. Кто-то уносил с собой фрукты, чтобы поесть в перерыве между завтраком, обедом и ужином, а кто-то потихоньку таскал маленькие сыры в свою комнату, чтобы накопить их в чемодане и увезти родным домой. Однако жить с постоянно больным животом не будешь, а мелкие упаковки сыра имеют тенденцию быстро портиться и издавать ужасный запах…

Постепенно все привыкли есть в меру, и повара перестали с ужасом смотреть на наши полные подносы еды. Особенно их возмущало, когда мы брали лишнее и не съедали. В богатой, щедрой, но экономной Англии такое поведение за столом считается преступным. Странно, что мы, живя дома небогато, приобрели привычку недоедать положенное на тарелку, выбрасывать на помойку огромное количество еды, не задумываясь над тем, что она кому-то могла бы пригодиться.

Я с самого начала решила сосредоточить свое внимание на том, чего не хватает в моем рационе в Вологде, а именно на фруктах, ягодах и настоящей минеральной воде. Я и вообще-то ем немного, а такая полезная диета быстро привела к тому, что у меня улучшился цвет лица, и я заметно похудела, чего давно не могла добиться дома.

Мне очень понравилась организация самой учебы. Куратором нашей группы назначили Арлин Гилпин, часто работавшую на летних курсах для иностранных учителей, которые организовывал «Британский Совет». С ней мы встречались два раза в день — утром и вечером, и могли рассказать ей о проблемах, неизбежно возникающих у нас в связи с разницей наших культур и образа жизни. Арлин всегда была готова помочь. Кроме нее к нам были прикреплены несколько молодых преподавателей русского языка из Оксфордского университета. Особенно мне нравилась милая и скромная Элисон Кутс, слегка робевшая перед нами. За весь месяц нашей учебы она ни разу не заговорила на русском языке. Когда я спросила ее, почему она не пользуется моментом и не тренирует свой русский на нас, она смущенно ответила, что ей стыдно даже пробовать, потому что мы все говорим на английском языке свободно, а она говорит по-русски очень плохо. Как было приятно это слышать — вот, значит, как учат русскому языку в хваленом Оксфорде! Однако я тут же вспоминала, что русский язык, наряду с китайским, японским и арабскими языками, является одним из самых трудных языков в мире.

Постоянно с нами было еще несколько преподавателей — двое молодых безработных учителей английского языка, Элизабет Сирэкоулд и Джордж Кершоу, а также пенсионерка-преподавательница английской литературы, Мардж Клэкстон. Они проводили с нами ежедневные практические занятия. На примере этих людей мы убедились тогда, как можно помочь безработным преподавателям, предоставляя им возможность подрабатывать в различных летних языковых школах и на курсах для иностранцев. Работая с нами, они могли в то же время заниматься поиском другой работы. Например, Элизабет и Джордж, в течение этого месяца по Интернету нашли себе работу в Китае. В Оксфорде уже в 1990 году в учебном процессе широко использовались обучающие компьютерные программы, Интернет и дистанционное обучение. Специальные курсы лекций нам читали приглашенные ведущие ученые, профессора, писатели, психологи, методисты из Кембриджа и других университетов, которые хотели летом дополнительно заработать. Мы, конечно, полюбопытствовали, какая нагрузка у этих преподавателей в течение учебного года и сколько они зарабатывают. Оказалось, что преподаватель моего уровня читает не больше двух лекций и ведет не больше шести часов практических занятий в неделю. Кроме этого, он числится куратором одного, двух студентов, которые раз в неделю отчитываются перед ним о своей учебе. В остальное время он занимается научной работой в библиотеке и дома. Что касается заработков, то в начале своей карьеры оксфордский преподаватель получает от пятнадцати до двадцати пяти тысяч фунтов в год, а с моим опытом, знаниями и степенью от ста пятидесяти тысяч фунтов в год и выше. На эти деньги профессор с семьей снимает коттедж или строит свой дом, имеет минимум два автомобиля и летом ездит отдыхать на экзотические острова в Тихом океане.

Наши заработки по сравнению с этим были неприлично малы, и мы предпочитали об этом не разговаривать. А, вот нагрузка у нас была не менее тридцати часов практических занятий в неделю, то есть шесть часов в день, плюс подготовка к занятиям, научная и методическая работа. Многие еще заведовали кафедрами, руководили факультетами. Поэтому английская профессура казалась нам детьми, которые жизни не знают, а июль в Оксфорде 1990 года — волшебным сном. Особенно женщинам, потому что нам не приходилось здесь заниматься еще и домашними делами — готовкой, стиркой, уборкой, хождением за продуктами, мучительным стоянием в очередях. Да, дома мы проводили не менее двух часов в сутки в очередях за продуктами, обычно по дороге домой после работы.

Занятий у нас было много. После завтрака, начинавшегося в восемь часов утра, мы к девяти собирались в уютном старинном доме, больше похожем на замок, нужно было лишь пересечь лужайку, расположенную между ним и нашим кафе. Там, с перерывом на обед, мы слушали лекции и занимались языком до семи часов вечера, затем дружно ужинали и возвращались в учебный класс смотреть старые английские фильмы. Нас полностью погружали в атмосферу английского языка и английской жизни, учили говорить на современном языке, используя, самые новые, то есть аутентичные материалы — газеты, журналы, радио и телевизионные передачи. Мы писали сочинения на заданную тему, выступали с докладами, обсуждали прочитанное, сочиняли стихи, и все это на английском языке. У меня всегда был хороший слух и способности к мимикрии (подражанию), поэтому уже через неделю я заговорила на английском языке так, что местная публика принимала меня за свою. Опишу один забавный случай. Однажды я после обеда вышла в холл и села в кресло просмотреть какой-то новый журнал. Ко мне подсела англичанка и стала расспрашивать о том, что за группа здесь занимается и, нет ли среди учащихся ее подруги по переписке из Ленинграда, для которой она привезла хорошую книгу. Мы проговорили минут двадцать, прежде чем я поняла, что она считает меня оксфордским преподавателем английского языка. Пришлось ее разочаровать и признаться, что я одна из тех самых учащихся, о которых шла речь. Она долго не могла поверить своим ушам, а мне было чрезвычайно приятно, что так получилось. Признание успеха пришло естественным путем, без комплиментов, которые англичане часто говорят из простой вежливости.

Раза два нам давали выходные дни, в которые мы обошли весь Оксфорд, побывали рядом со знаменитым университетом Тринити, Университетским колледжем, колледжами — Мертон, Экзетер, Ориэл, Королевским колледжем и колледжем Магдалины, всех не перечислить. Древнейший из них Мертон, был образован в 1264 году, то есть на 117 лет позже Вологды! Мы любовались шпилями средневековых башен Колледжа Всех Святых, собора Церкви Христа, Церкви Святой Девы Марии и огромным Радклиффским Куполом, а также зданием библиотеки Колледжа Линкольна. Эта библиотека уже тогда была полностью компьютеризирована, и студенты могли сидя в своих коттеджах читать любую литературу через Интернет. Посетили исторический музей Эшмолин, в котором хранятся экспонаты, принадлежащие греческой, римской и египетской культурам, редкие музыкальные инструменты, гобелены и монеты. Все это привезли сюда в ту пору, когда Англия была великой колониальной державой. Ботанический сад, место отдохновения оксфордских жителей, меня не вдохновил, может быть, потому что стояло необыкновенно жаркое для Англии лето и все растения выглядели не так свежо, как обычно. За весь июль не выпало ни капли дождя. Травы и цветы изнемогали от непривычной духоты и покрывались пылью. Немного легче было за городом, куда нас возили в гости к представителям, так называемой, средней буржуазии. Меня и Нину пригласило очень милое семейство, владевшее землей и имевшее какое-то отношение к университету. Они принимали нас в своем аккуратном коттедже, угощали английским обедом и демонстрировали очень модную тогда кровать с водяным матрасом. После бесед о литературе, жизни и семейных радостях они подарили мне католическую библию и отвезли нас назад, в Оксфорд. Из этой экскурсии я запомнила больше всего, как англичане обращаются со своими маленькими детьми. Годовалого малыша, одетого в одни трусики, при нас полдня держали в специальном стуле со столиком, где он ел и пил сам. Ему только ставили тарелку с едой и давали ложку. Никто его не кормил и не уговаривал скушать ложечку за папу и ложечку за маму. И он четко знал, что если сам не поест, ему до следующей кормежки ничего не дадут. Мать семейства рассказывала, что они водят своих детей раздетыми до холодов, да и в холодное время года не кутают их, чтобы не были излишне изнеженными. Чулки и курточки надевают не раньше поздней осени. Я в жизни не видела таких покладистых малышей, как в Англии.

Несколько раз мы ездили на экскурсии в другие города. Мы посетили рабочий город Ковентри — побратим Сталинграда, оставшийся в моей памяти только благодаря новой церкви в стиле «модерн», построенной недалеко от чистенького вокзала. Наружными формами это бетонное строение ничем не напоминало церковь, зато внутри все было, как положено у католиков — цветные витражи на окнах, алтарь с распятием и ряды скамеек для прихожан.

Незабываемые впечатления оставил о себе знаменитый курортный город Бат, ярко описанный в романах моей любимой английской писательницы Джейн Остэн. Несмотря на знойное лето, он весь утопал в ярких цветах, которые росли всюду — на клумбах, вдоль дорог, и в удивительных, увиденных мною впервые в Англии, висячих клумбах. Большие сетки с парниковой землей, подвешенные у дверей домов и многочисленных магазинов, под окнами и под крышами, были усыпаны фиолетовыми и белыми петуньями, какими-то красными и розовыми цветами. Ранним утром их поливали из окон, и вода, протекая насквозь, ручейками стекала в ливневые желобки вдоль тротуаров. От всего этого многоцветья город выглядел веселым и нарядным. В Бате мы побывали в знаменитых лечебных банях с бирюзово-зеленой водой. Правда, там никто давно не купается, и люди ездят туда исключительно на экскурсии.

Самой запоминающейся была наша поездка в Стрэдфорд-на-Эйвоне, родной город великого Вильяма Шекспира. Весь день мы гуляли по городу, побывали в доме, где предположительно родился и жил Шекспир, а вечером нас водили в Шекспировский театр на спектакль «Сон в летнюю ночь». Маленький Стрэдфорд-на-Эйвоне — город-музей, но, несмотря на свою английскую архитектуру — сохраненные в центре старинные глинобитные дома, побеленные и укрепленные снаружи перекрещивающимися деревянными темными балками, с соломенными крышами — чем-то неуловимо напомнил мне родную Вологду! Может быть тем, что этот город тоже стоит на берегу небольшой речки, в которой весь день плещутся ребятишки, несмотря на грязную, мутную воду. Или тем, что здесь же на берегу стоит старинная церковь, серая, немного облупленная, окруженная старыми, завалившимися в некошеной траве, могильными камнями. Сбоку от церкви стоит такая же, как на Соборной Горке в Вологде, старая скамейка, на которой я просидела пол дня, любуясь окрестностями и чувствуя себя совершенно как дома.

Я уже писала о том, какие в жизни бывают удивительные встречи с людьми, как-то связанными с местами, о которых ты читала, или в которых побывала однажды. В июне 2009 года я работала в Вологде переводчиком с группой состоятельных туристов из Англии и Америки. Мы находились на Соборной Горке, на берегу реки Вологды. Рядом со мной держался пожилой англичанин, по всей вероятности не очень хорошо слышащий. В минуты отдыха он спросил меня, бывала ли я в Англии. Узнав, что бывала и не однажды, он поинтересовался, какой город мне понравился больше всего. Тут я рассказала ему о своих впечатлениях о Стрэдфорде-на-Эйвоне, и о той скамейке на берегу речки у стен старой церкви, которая так напомнила мне родной город. Каково же было мое удивление, когда он рассказал, что эта скамейка стоит там до сих пор, и ее сделал его старший брат-священник лет тридцать назад. Вот так!

Даже знаменитый Шекспировский театр, выстроенный из красного кирпича, своими кубическими формами начала двадцатого века, в стиле модерн, похож на вологодский драматический театр. Но главное — это, по всей вероятности, ощущение погруженности в старину, бережно здесь сохраняемую. Мы, российские граждане, имеем все основания гордиться своим великим русским театром. Но и Шекспировский театр, обладающий такими же глубокими традициями и корнями, как наше театральное искусство, произвел на меня огромное впечатление. Это было красочное и поистине волшебное зрелище, совсем не похожее на постановки «Сна в летнюю ночь» в России. Иначе звучал текст пьесы — в переводе он написан на современном русском языке. Тот текст жил в своем языке, в своей культуре, в европейском контексте эпохи Возрождения! Несмотря на блестящие переводы пьес Шекспира, наши замечательные переводчики все же не смогли до конца передать дух того времени, общекультурный фон его произведений, но главное язык его героев. И, наверное, никто не смог бы. Я говорю это со знанием дела, поскольку прочла все трагедии, комедии и сонеты Шекспира по-английски и по-русски в разных переводах и неоднократно. И поэтому могу утверждать, что даже те переводы, что существуют, важны для нас и необходимы, чтобы мы могли знать, на какой почве выросла европейская культура, что дала она миру и нам.

В Оксфордшире находится церковь святого Мартина. Нас приглашали на службу и проповедь в эту церковь, а поскольку был воскресный день, желающие могли подойти к святому причастию. И я помню длинную вереницу празднично, по воскресному одетых людей, поднимавшихся на подиум перед алтарем храма. Они принимали из рук священника в белых одеждах тонкие облатки из муки и воды и ложку красного сладкого вина, символизирующие кровь и плоть Господни. На кладбище возле церкви, у подножия башни фамильного замка расположена скромная могила Сэра Уинстона Черчилля и его жены Леди Клементины Черчилль. Здесь же похоронены отец и мать Сэра Черчилля. Прямо на земле в сером мраморном квадрате лежит более светлая плита, на которой высечены имена Сэра и Леди Уинстон, даты их рождения и ухода из жизни. И больше ничего! Только два скромных маленьких букетика свежих полевых цветов. Это место всегда открыто для посещения. Туда приходят благодарные потомки вспомнить всеми уважаемого и почитаемого бывшего премьер-министра страны, а также одного из самых крупных и успешных политиков в мировой истории XX века.

В Англии подтвердились некоторые мои книжные знания о ней и ее культуре, но что-то оказалось совсем не таким, как я себе представляла. Подтвердилось бережное отношение англичан к традициям своего народа, к его привычкам, и неприязненное отношение к иностранцам. Устои и традиции здесь — это святое. И мы наблюдали сохранение этих традиций в размеренном распорядке жизни, традиционном питании, почтительном отношении к собственности, серьезном отношении к учебе и к труду, уважении к политическим институтам и лидерам страны, уважении к вере и толерантности к другим вероисповеданиям. Иностранцев, однако, здесь не любят, особенно тех, кто приехал на постоянное место жительства. А вот представление о сдержанности и холодности англичан было опровергнуто полностью. Современные англичане открыты, искренни во всех проявлениях чувств, очень любят повеселиться, регулярно ходят в пабы пить пиво, петь застольные песни и танцевать.

Нас вывозили на симфонический концерт под открытым небом. Что за чудо был этот концерт! Мы выехали за город, расположились прямо на траве, на высоком берегу какого-то озерца, где в чистом поле, у самой воды стояла ракушка эстрады, с оркестром. На концерт собралась масса народу. Люди приехали на машинах и в автобусах с дачными столиками и полотняными креслами, или просто со скатертями, расстелили их на земле и расставили пластиковую посуду с простым угощением — легким вином, бутербродами и фруктами. Место было огорожено протянутым вокруг лужайки канатом, куда можно было пройти только по билетам. Но и за этой своеобразной оградой все было слышно и видно. Предусмотрительные организаторы привезли с десяток кабинок платных био туалетов, расставив их в отдалении. Народ собрался часов в семь, но концерт начали, когда стало смеркаться, так что все успели поесть, выпить и прийти в благодушное настроение. Когда заиграла музыка, стало совсем темно, видна была лишь, освещенная софитами эстрада. Оркестр играл классические, но веселые мелодии, в которых музыкальные всплески сопровождались фейерверками! Такое соединение прекрасных звуков с яркими, рассыпающимися в темном небе цветными звездами, многократно усиливало воздействие музыки на людей, которые довольно громко восторгались происходящим, крича и аплодируя от восторга. Это был чудесный вечер, надолго оставшийся в моей памяти.

Памятными были еще два вечера, устроенные в нашу честь «Британским Советом». Первый вечер был посвящен России, поэтому гостей принимали мы, но оплачивал их все тот же «Британский Совет». С нашей стороны требовался небольшой концерт и русские закуски. Я организовала небольшой хор русской песни, который с большим успехом выступил перед нашими гостями. Кто-то из группы приготовил блины и что-то еще, кто-то читал стихи. Но главное к нам в гости пришли преподаватели Оксфорда и просто местные жители, которым хотелось увидеть нас и пообщаться с нами. Правда, в основном, это были люди старшего поколения, но только потому, что студенты были на летних каникулах.

Второй вечер был прощальным приемом «Британского Совета», который проводили в нашем студенческом кафе. Это был первый в моей жизни прием на высоком уровне. Столы расставили буквой «П», накрыли белоснежными накрахмаленными скатертями и сервировали по всем правилам, с множеством вилок, ложек и ножей вокруг каждого прибора. Сервировку украшали и разнообразили вазы с цветами и фруктами. За стулом каждого гостя стоял отдельный официант в смокинге, бабочке, белых перчатках и с салфеткой на согнутой в локте руке. Перед нами стояли закрытые бутылки с сухим вином и бокалы нескольких видов. Меня, как одну из лучших студенток, посадили рядом с председателем «Британского Совета», который вежливо со мной общался до начала ужина. И тут я слегка опозорилась. Перед тремя тарелками, стоявшими перед моим носом одна на другой, виднелась маленькая посудинка с салатом из креветок. Я четко знала все вилки и ножи, которыми надо пользоваться для рыбы и мяса, а также последовательность их использования, но среди них не было ничего для этого салата. Я совершенно растерялась, но на помощь мне пришел мой официант, он молча наклонился ко мне справа и, достав из-за посудинки маленькую ложку, передал ее мне. Утешало только то, что ее просто не было видно. Многим моим товарищам пришлось и того хуже!

Сначала все говорили «спичи», нас хвалили за усердие и хорошие знания английского языка, мы благодарили за незабываемую поездку и чудесную организацию учебы и приглашали всех в гости. В какой-то момент официанты откупорили вино, дали нескольким знатокам понюхать пробки, а затем вино. Нужно, чтобы вино не пахло пробкой. Затем знатоки вин дали знак, что все в порядке, можно наливать и началось англо-русское застолье, во время которого незаметно исчезли границы между странами, политические и экономические разногласия, и воцарились мир и дружба между народами! А это русскому человеку приятнее всего.

Ровно через месяц я вернулась домой. Когда я подходила к дому моя Маша гуляла во дворе. Я, было, бросилась к ней, но меня как будто что-то остановило. Передо мной стояла моя четырехлетняя дочка, серьезная, с плохо причесанными волосами, в плохо отглаженном платьице. У нее был такой заброшенный, такой несчастный вид, что у меня сердце зашлось. Она отчужденно, не узнавая, как-то сбоку посмотрела на меня, а затем спросила: «Ты, что ли моя мама?» «Да, я твоя мама», сквозь слезы выговорила я, и мы пошли домой. Дома я подняла ее на руки, прижала к себе, посадила на колени, целовала головку, плечики, шейку и шептала: «Деточка моя, никогда больше я от тебя не уеду, прости меня!» Я поняла тогда, что нельзя оставлять маленьких детей даже на месяц, они ощущают сиротство с такой остротой, о которой мы представления не имеем. Сергей говорил, что во время моего отсутствия Маша редко обо мне вспоминала. Но всякий раз, когда в небе пролетал самолет, она отрешенно говорила: «Вон, мама моя летит».

Мы расставались еще только один раз и всего на две недели. Маше было шесть лет, и мы устроили ее в пионерский лагерь в младшую группу, потому что мне надо было в то лето работать. Я приехала в лагерь на выходные ровно через неделю. Маша обхватила меня руками и, рыдая, просила, как Ванька Жуков: «Мамочка, родная, забери меня отсюда!» Был месяц июнь, довольно сырой и неприветливый. Дети много времени проводили в помещениях — старых деревянных бараках, пропахших плесенью и уборной. Не думаю, что моему ребенку уделялось особое внимание, впрочем, как и всем остальным. А она привыкла к вниманию, любви и поэтому, должно быть, чувствовала себя одинокой и покинутой. Я уговорила ее остаться еще на недельку, и, если ей не станет лучше, забрать домой. Лучше не стало. Я взяла на работе машину и увезла Машу к бабушке, не взирая на протесты воспитательницы и директора лагеря. Также как я, Маша никогда больше не ездила в детские лагеря. До самого окончания школы мы ездили на лето в деревню вместе с Сережей, с мамой, сестрой Леной и с ее дочкой Соней. Самые дорогие воспоминания детства связаны у Маши с этими поездками и временем, проведенным с нами, родными людьми.

В детский сад Маша пошла в четыре года. Вернее мы пошли туда вместе, потому что я отводила ее в садик утром и забирала после работы вечером. Идти приходилось довольно далеко, от улицы Ворошилова до улицы Ленинградской — это был садик ликероводочного завода. Кстати, и тогда и сейчас — это один из лучших детских садов нашего города, с небольшими группами и хорошим персоналом. Мне очень не хотелось давиться с ребенком в общественном транспорте и поэтому мы ходили туда целый год пешком. Мы шли по улице Мира до улицы Жданова и дальше по Жданова до самого садика в любую погоду, в дождь и в снег, и всю дорогу разговаривали о том, что видели. Мы говорили о каждом деревце, попадавшемся нам навстречу, о каждом доме, птичках, травах и цветах. Зимой мы рассматривали по дороге ворон, галок, воробьев и синичек. Однажды нам удалось увидеть красногрудых снегирей. С тех пор я каждую зиму жду, когда прилетят в город эти прекрасные птицы. И они прилетают в конце декабря, а теперь и еще раньше, рассаживаются на деревьях в самом центре города и украшают зимний пейзаж яркими красными перышками, расклевывая семенники на деревьях, оставшиеся на виду после осеннего листопада. Мы слушали, как снегири «разговаривают» между собой глуховато и по тональности низко «погукивая», в отличие от звонко щебечущих воробьев и «тенькающих» синиц. Снегири сидят на одном дереве до тех пор, пока не объедят все семена, вылущив их из «крылышек», которые Маша назвала «гусельками», а затем перебираются на следующее. Мы определяли по следам на снегу, какая птица здесь ходила и чем угощалась. Тогда же мы подсмотрели, как вороны, эти необыкновенно умные птицы, своими мощными клювами срывают мерзлые яблочки, оставшиеся на городских яблонях, уносят их в снег и там с удовольствием расклевывают. Замороженными яблочками и ягодами любят полакомиться и свиристели, которые тоже все чаще прилетают в город, спасаясь зимой от лесной бескормицы. Эти красавцы, с хохолками на головах и белыми полосками перьев на темных крылышках, обладают чудесными голосами. Когда они стайкой сидят на яблоне, то, осторожно приблизившись к дереву можно услышать мелодичные звуки их голосов похожие на перезвон колокольчиков.

Весной в конце марта, на улице Жданова, там, где под землей проходит теплотрасса, образуются проплешины оттаявшей земли, и на них вырастают и начинают цвести желтые звездочки мать-и-мачехи, когда вокруг них еще лежит снег! В конце апреля из земли вылезает свежая зеленая травка. Забавно наблюдать, как в мае воробьи «пасутся» в невысокой траве, выискивая какие-то особые былинки и цветочки, видимо необходимые для их здоровья, и неистово тарахтят о чем-то своем. В городе каждая травинка — цветок! В конце мая по дороге в детский сад мы уже вовсю собирали целые букеты из одуванчиков, зацветающего белого клевера, молодых листьев чертополоха и лопуха. Попутно мы серьезно обсуждали лечебные свойства этих трав.

Получив некоторый опыт общения с детьми в мамином дворе, Маша, довольно безболезненно, вошла в детский коллектив. Правда поначалу ее удивляли некоторые дети своим шумным и «неправильным» поведением. Привыкнув, она с удовольствием стала участвовать в концертах, которые воспитатели с детьми обычно готовили к праздникам, заниматься рисованием, лепкой, пением и танцами. Однако особенно проявились Машины способности к пению и танцам уже в детском саду УВД, куда нам удалось к моему большому удовольствию перевести ее ровно через год. Радовалась я только потому, что этот садик находился через дорогу от нашего дома. Это значительно облегчило мою многотрудную жизнь. Ближе к шести годам мы определились со школой, куда собирались отдать нашу дочь. Конечно, мы пошли в первую школу с углубленным изучением английского языка. К этому времени проявились Машины способности к иностранным языкам, чему никто не удивлялся, считая, что это у нее наследственное. У нас в то время было несколько ирландских друзей и среди них специалист по продвижению сельскохозяйственной продукции в торговые сети, Дон Кроули, научивший ее нескольким английским фразам, которые она моментально запомнила и выговаривала с хорошим произношением. Он звонил Маше по телефону и задавал ей несколько простых вопросов, а она с важным видом отвечала. Если в этот момент у нас кто-нибудь был в гостях, удивлению и восхищению гостя не было пределов! Естественно, что после таких успехов мы в шесть лет отдали Машу на подготовительный курс в первую школу и ни разу не пожалели об этом. Все двенадцать лет она получала по английскому языку только отличные оценки.

Глава 10
Прощание с XX веком

В самом начале перестройки, в 1987 году мы купили дом в деревне. Мы — это мама с моей сестрой Леной и моя семья, которая к тому времени состояла уже из трех человек: моей годовалой дочки Маши, мужа Сергея и меня. Выбор дома я предоставила маме и Сереже, потому что была полностью погружена в заботы о своем долгожданном и милом ребенке. Мои родные выбрали деревню в ста двадцати километрах от Вологды и в двух километрах от трассы, чтобы легче было туда добираться с вещами и припасами. Своей машины у нас никогда не было.

Деревня стояла на солнечном песчаном пригорке окруженная приветливыми цветущими лугами и полями овса. Но главное преимущество этого места составлял лес — сосновые боры, ельники и смешанные леса звали немедленно идти по грибы и по ягоды.

В доме уже давно никто не жил, и внутри он представлял собой печальное зрелище: обвисшие клочья обоев на стенах, большая грязная русская печь, остатки старых чужих вещей. Холодный сырой воздух пропах мышами и плесенью. Снаружи, однако, дом смотрелся довольно бодро — большой пятистенок из крепких бревен на высоком подклетье, где когда-то размещалась домашняя живность: корова, козы, овцы и куры.

Обдуваемый всеми ветрами, дом передними окнами смотрел на дорогу, проходящую посредине деревни, и на общественный колодец, сделанный по-новому из бетонных колец, вкопанных глубоко, поскольку в песке до водоносного слоя добраться трудно. Колодец, центр деревни, был виден из всех домов. Кроме основного своего назначения, он играл еще и информационную роль. По тому, кто пришел за водой, было видно все ли жители деревни сегодня на месте, а может быть, появился кто-то новый, незнакомый.

Первые годы нашей жизни в деревне еще сохранялись остатки колхоза. Весной и летом из центральной усадьбы на поля выезжала бригада механизаторов — они пахали землю, сеяли овес и травы, приезжали на сенокос, а осенью убирали урожай.

Мы, наивные городские жители думали, что нас встретят, ну, если не радостно, то хотя бы спокойно. Как мы ошибались! Первое лето, проведенное в деревне, показало, что нас здесь никто не ждал, что мы — чужаки, городские бездельники. Да, наверное, еще и богатые, раз купили дом, аж за полторы тысячи рублей! «Богатеи» принялись отскребать от старых обоев и грязи свое новое имущество, бросились копать огород и сажать все, что только можно было посадить: кусты, деревья вокруг дома, овощи и цветы.

Деревня постепенно стала для нас почти родной и воспринималась нашими с Леной дочерьми, Машей и Соней (когда Маше исполнилось четыре года, появилась моя замечательная племяшка, Сонька) как малая родина. Жизнь еще теплилась в ней, некоторые люди жили здесь постоянно, а на хутор вблизи вернулись из Череповца бывшие деревенские, выкупившие у сельсовета двухэтажную, старую начальную школу, в которую они сами когда-то ходили. До 60х годов двадцатого века наша деревня была большой — примерно на семьдесят домов, со своей школой, магазином, почтой и даже кладбищем в ближнем лесу.

С нашим приездом жители оставались всего в пяти из десятка «живых» домов. На самом краю деревни стоял хоть и покосившийся, но еще крепкий дом бабы Симы, старой женщины, имевшей детей и внуков в городе, но не желавшей покидать место, где она родилась и прожила всю свою жизнь. Напротив бабы-Симиного дома через дорогу стоял по северному срубленный, большой и какой-то очень прямой дом местного плотника деда Коли, высокого, сутулого старика. От погреба до конька на крыше дом сделал он сам, да так, что летом в нем в самую жару было прохладно, а зимой в самые сильные морозы — тепло. В этом доме поражало количество комнат, коридоров и лестниц, располагавшихся таким образом, что я никогда не видела в нем ни одной мухи, или комара. Всю мебель в доме тоже сделал сам дед Коля. Было видно, с какой любовью и умением сработаны потемневшие от времени столы, лавки, табуретки, комоды, горки и шкафы. Удивительно ловко было открывать в этом доме двери, садиться за стол, держаться за лавку, открывать какой-нибудь шкафчик. Здесь меня не покидало ощущение, что с каждым прикосновением к этим вещам мне передается нежность, с которой он когда-то очищал от стружек и опилок доски и бруски дерева, пошедшие в дело, нежность его разбитых тяжелой работой рук. Дед Коля был особенный. Только среди деревенских стариков можно еще встретить такую чистую и святую доброту, заглянуть в такие мудрые и ласковые глаза. Он сразу полюбил моего мужа Сережу за то, что тот тоже деревенский и так и не прирос к городской жизни, хоть ему и приходится с ней мириться из-за семьи. Нашему летнему приезду радовался, пожалуй, он один. Подходя к нашему дому и широко улыбаясь беззубым ртом, он говорил «окая» по-вологодски: «Сереженькя, милой мой, я тебя ожидал, пойдем ко мне поговорим». Они шли и говорили о чем-то долго и с удовольствием и не могли расстаться.

Справа от нас, через пруд стояла летняя изба с пристроенным маленьким зимником единственного молодого жителя деревни, Сереги. Серега жил в деревне летом и продавал на трассе лесные ягоды и грибы. На эти деньги он пил. Было у него небольшое хозяйство: куры и вечно голодная бодливая коза, которая постоянно пробиралась в наш огород, подкормиться овощами, потому что у хозяина кроме картошки ничего не росло. Как бы мы ее не гоняли, коза отчаянно рвалась к нам, пролезая в дырку под забором по-пластунски, расставив в стороны все четыре ноги! Смотреть на это было и горько и смешно. Однажды Серега чуть не погиб в собственном доме, заснув пьяным с горящей сигаретой. Сестра Лена помогала гасить пожар, в котором погиб Серегин друг, а сам хозяин отделался испугом.

Между нашим домом и Симиным стоял кривой и подслеповатый домишко Кольки-стопки, говорливого, любящего приврать и выпить старика, сдабривающего свои речи изрядной порцией беззлобного мата. Мои уговоры не материться при детях успеха не имели, дед держался не более пяти минут и снова съезжал в привычную колею своей манеры выражаться, совершенно для него органичной. Он и его жена Лидия сначала приняли нас неприветливо. Лидия, выглядывая из окошка, подсматривала, сколько раз мы ходим за водой. Лето как раз было засушливое, воды в колодце мало, а мы по городской привычке воду использовали неэкономно, что нам и было поставлено на вид.

Когда у Стопки случался запой, он уезжал в райцентр и не возвращался, пока не пропивал всю свою пенсию. Обычно на это требовалось дня три, четыре. Каждый раз, после очередной отлучки, он приходил к нам и с виноватым видом говорил: «Э, загуляу я маленьке. Татьяна, налей опохмелиться».

Молчаливая Лидия занималась хозяйством, утром и вечером доила корову Звездку, выгоняла ее пастись вдоль деревни по заросшим травой закраинам, кормила кур, носила воду из колодца и пруда, готовила корм скоту и так далее — в деревне всех дел не переделаешь. Николай между запоями косил траву и сушил сено, уходя с раннего утра на свои лесные делянки, сопровождаемый верным псом Дружком.

Постепенно наши отношения налаживались. Мы стали покупать у Лидии молоко для детей, привозить ей и Николаю старую отцовскую и свою одежду, видя их нужду и неприхотливость. Наверное, тогда они были еще молодыми пенсионерами, но казались стариками из-за трудноопределимого возраста, стертого одинаковой одеждой, носимой независимо от времени года. Это были то серые ватники нараспашку и валенки с галошами, то, в особенно жаркие летние дни, такие же видавшие виды серые юбки, кофты и пиджаки, а также галоши на босу ногу. Николай, смотря по погоде, носил треух или кепку.

В деревне существовал свой кодекс поведения. Без приглашения к людям ходить было не принято, а если пригласили, нужно было вести себя скромно. Николай, без перерыва курящий папиросы, обычно держался у входа, иногда присаживался на корточки и интеллигентно стряхивал пепел в валенок. Никакие уговоры присесть за стол и отобедать с нами на него не действовали. Скромность покидала его лишь, когда дело касалось выпивки. Особенно, если было уже «занесено». Тогда он становился требовательным и злым. Я, грешным делом, Кольку недолюбливала, он это чувствовал и меня побаивался. В то время, да и потом, я не рассмотрела в нем ничего хорошего. Лишь сейчас, возвращаясь к тем дням, я пытаюсь понять, что было в этом, казалось бы, никчемном человеке такого, за что его любили животные и наши с сестрой дети. Наверное, по уровню развития он задержался где-то в позднем детстве и остался на том уровне безответственности и безалаберности, когда легко общаться только с подобными себе. Поэтому легче всего ему было разговаривать с детьми. Кроме того, детей он, как умел, любил. Вполне взрослым Николай становился только в пьяном состоянии и тогда чувствовал себя уверенным, умным, превосходящим других в смекалке, в охотничьем и рыбацком везении. В пьяном кураже он хвастался, что его все начальники знают в райцентре и в Вологде и ездят к нему на рыбалку и охоту.

Трезвый Колька напоминал лесного лешего из старой русской сказки — лохматого мужичка с маленькими яркими глазками, густыми кустистыми бровями и крючковатым носом на пропеченном солнцем лице.

Года через три наших летних заездов в деревню он принял нас как неизбежность и обещал маме показать самые грибные и ягодные места в ближних лесах. Маму он зауважал почти сразу, видя, как неустанно она трудится в огороде, любит лес и, самое главное, всегда величает его по имени и отчеству — Николай Философович. Однако этих мест он нам так и не показал, каждый раз уводя в другом направлении, подальше от своих излюбленных полян и перелесков. Вскоре мы и сами освоились в лесу и узнали, где растут рыжики, а где — белые и подосиновики, и к удивлению местных жителей всегда приносили домой полные корзины грибов. С ягодами проблем вообще не было. Малина росла совсем недалеко от дома, на входе в лес и на просеках. А черникой и брусникой были усеяны вырубки и поляны вдоль лесных тропинок. Во время ягодно-грибного сезона мы не вылезали из леса, с утра уходя туда всей гурьбой. Наши дети с измальства знают толк в лесных дарах, умеют ориентироваться в лесу, и выносливы к долгим лесным прогулкам.

У Николая в хозяйстве всегда были одна, а то и две собаки, представлявшие собой смесь овчарки с лайкой. В третий наш приезд у него жил старый пес Дружок с линялой рыжей шерстью и подслеповатыми глазами, но замечательно дружелюбный и общительный. Его очень любила маленькая Маша. Как-то, я наблюдала такую сцену. Дружок сидит у крыльца, высунув от жары язык, а маленькая Маша, приседая от понимания важности происходящего, обнимает его за шею и, картавя, говорит: «Дгужочек мой, ты читать умеешь?» Через некоторое время я спросила ее: «Ну и что он тебе сказал?» — «Сказал, что не умеет!», с сожалением отвечала Маша.

На следующее лето появился новый Дружок, старого зимой съели волки. Мы как-то мало задумывались над тем, что в лесах вокруг деревни водится много зверья, хотя признаков такого соседства было достаточно. Например, в ближнем перелеске часто можно было видеть лосиный помет, а в конце августа по краям овсяных полей ближе к лесу мы обычно находили «лежанки», намятые медведем, приходившем «на овсы», полакомиться сладким спелым зерном и накопить на зиму жирка. Через деревню часто пробегали белки из одного леса в другой. Увидев людей, они проносились по срубам домов, яркие и быстрые, как язычки пламени, застывая на мгновение на сером фоне деревянной стены, как будто для того, чтобы их можно было лучше рассмотреть.

Второго Дружка я буду помнить всю жизнь. От прежнего он отличался только молодостью, а в остальном был такой же дворовой породы, неопределенного бурого цвета с черной спиной и хвостом, такой же свойский и совершенно безобидный. Мы конечно тут же бросились его кормить, зная, что от хозяина он получает только прокисшее молоко и размоченный в нем черствый хлеб. С нашим приездом у Дружка началась новая, прекрасная жизнь, поэтому он появлялся у нас с утра и уходил только вечером. Ему доставались не только объедки в виде остатков супа и каши, дети норовили отдать псу самые вкусные куски, включая печенье и конфеты.

В то лето нас в деревне было много: вся моя семья, сестра Лена с Соней и ее подруга Валя с сынишкой Сониного возраста. Дружок купался в нашей любви и перестал расставаться с нами даже ночью, спал в доме, на сеновале. По всему было видно, что пес решил, будто он теперь наш и истово сторожил дом, встречая деревенских жителей звонким лаем. Стоило нам собраться на прогулку в лес, Дружок оказывался тут как тут. Он деловито бежал по тропинке впереди всех, весело помахивая хвостом. Пока мы пересекали поле и луга, розовые от клевера и иван-чая, Дружок успевал пробежаться по полю и поймать несколько мышей. Приученный самостоятельно заботиться о пропитании, он «мышковал» не хуже лисицы, подбрасывая вверх пойманную мышь, ловя ее зубами и поедая на бегу. В лесу Дружок сразу исчезал из поля зрения, но стоило его позвать, как он, тут же возвращался. Казалось, что его нет и он везде — все время находится поблизости и держит ухо востро, охраняя нас вместе и по отдельности. Наверное, поэтому нам, никогда не было страшно в лесу. Иногда он звал нас лаем посмотреть на загнанную высоко, на ель белку или куницу. Однажды в «Манином лесу», так мы назвали большую поляну за деревней, поросшую редкими молодыми сосенками, где время от времени мы устраивали для детей пикники, Дружок попытался поймать в траве куропатку, но она сумела улететь. Надо было видеть разочарованную и глупую морду Дружка, быстро сделавшего вид, что он тут не при чем.

Какой-то зоолог недавно высказался в пользу того, что животные не испытывают к человеку никаких чувств, что ими руководят только инстинкты. Никогда в это не поверю! Наш Дружок так преданно засматривал снизу в глаза, бежал в лес рядом, при любой опасности прижимаясь теплым боком к ноге и давая понять, что он здесь и бояться нечего. По утрам встречал веселым лаем, повизгивая и нежно покусывая руку, так чтобы было ясно, что это игра и радость по случаю нашей встречи…

Так пролетело еще одно лето в деревне, и настало время отъезда. Дети прощались с Дружком со слезами на глазах. Взрослые смотрели в сторону, садясь в машину приехавшего за нами товарища. Дружок суетился вместе со всеми, бегая вокруг машины и вертясь под ногами. И вот, в какой-то момент дверцы машины захлопнулись, и мы тронулись в путь, постепенно набирая скорость.

Дружок бежал по обочине дороги, не отставая, и уже почти летел над землей, прижав уши и тяжело дыша. Стоя на коленях на заднем сидении и глядя на Дружка, дети плакали навзрыд, да и взрослые еле сдерживали слезы. Наш верный друг бежал за нами два километра и только, когда мы выехали на трассу, отстал и повернул назад …

Когда мы приехали на следующее лето, он нас не встречал и уже больше не оставался в нашем доме на ночь, проводя больше времени со своим настоящим хозяином, не ласковым и не балующим особой кормежкой, но верным и постоянным. Хотя стоило нам собраться в лес и позвать его, он тут же прибегал и, не помня зла, бежал по дорожке впереди всех.

В начале августа 1996 года в деревню приехали Лена с Соней, Сережа, Маша и я. Я вымыла дом и посуду, Лена приготовила торжественный обед с пирогом, украшенным лесными ягодами: черникой, брусникой и малиной. На столе стоял букет ромашек и колокольчиков, собранный Машей и Соней. Как только мы сели за стол, из соседней деревни, где заканчивали свой век два жилых дома, но в одном из них был проведен телефон, прибежала женщина и сказала, что Татьяну, то есть меня, зовет на переговоры мама. С замирающим сердцем я побежала вслед за ней, что-то случилось. Слабым голосом мама сказала, что умер Саша, что ей плохо, и я должна от семьи ехать на похороны.

Саша подорвал здоровье в еще 1991 году, когда с началом перестройки в нашу страну из-за океана в большом количестве посылалась «гуманитарная помощь». В составе этой помощи были и новые американские лекарства, а также спирт «Роял». В первую очередь эти «подарки» дошли, конечно, до врачей. Зимой того года Саша заболел гриппом, и Полина пролечила его американским антибиотиком, мало известным в России и не опробованным на больных. В конце лечения брат решил ускорить процесс исцеления и выпил водки. В результате он чуть не умер и умер бы, если бы не работал в клинике. Его отправили на гемодиализ, говоря непрофессиональным языком, профильтровали всю кровь. На этот раз его удалось спасти, но врачебное заключение требовало, чтобы он больше не пил. После такой встряски он и не пил некоторое время, потом попробовал немножко — обошлось, и он вернулся к привычной жизни. Я не могу осуждать своего брата. Когда я навещала его и однажды лечилась в его клинике, я видела, что все врачи пьют, кто больше, кто меньше. Самое ужасное, что пьют они и на работе (все те же подношения и доступность медицинского спирта). Так было и с Сашей, сначала из-за проблемы с питьем его отстранили от операций, что было для него страшным ударом. Однако это не остановило его. Затем его перевели в поликлинику на прием амбулаторных больных, и, в конце концов, ему пришлось совсем оставить любимую работу. Это была уже трагедия не только для него самого, но и для его семьи. На гемодиализ он попадал еще дважды, в последний раз после похорон отца. Я говорила с ним, умоляла изменить образ жизни, ведь ему реально угрожала гибель. Он мне ответил, что не хочет жить, что бесконечно устал от операций, от ответственности за чужие жизни. Их клиника работала, как больница скорой помощи, и ему часто приходилось дежурить сутками и многими часами стоять у операционного стола. Его сломал этот постоянный конвейер из битых, резаных, разорванных, изнасилованных, искалеченных людей. Он стал представлять, что это могли бы быть его родные и знакомые. Уйти от этих мрачных мыслей и впечатлений он мог только с помощью алкоголя…

Мы все знали, что все кончится его гибелью, но, даже зная, никто не ждет смерти родного человека. С момента маминого звонка я как будто застыла, я как-то страшно сосредоточилась на том, что мне необходимо было как можно скорее добраться до Архангельска. Тем более что мне сказали, что он еще не совсем ушел, что его держат на аппаратном дыхании, и это будет продолжаться, пока я не приеду. Я встала со стула и пошла. Я пошла на автобус на трассе, и он тут же подобрал меня, как по заказу. В Вологде я заехала домой, быстро собралась и отправилась на вокзал, где в кассе меня ждал единственный оставшийся на Архангельск билет в вагоне СВ. Я лежала на полке в купе и ни о чем не могла думать. Под утро я задремала и вдруг, когда забрезжил рассвет, почувствовала — что-то не так. Я резко открыла глаза, и меня охватил такой ужас, что я не могла пошевелиться. Так бывает, когда снится кошмарный сон, ты знаешь, что это сон, но не можешь проснуться, хочешь крикнуть, рот открывается, но горло не издает звуков, хочешь поднять руку и ущипнуть себя, но рука не слушается. Передо мной на уровне глаз висело нечто похожее на вырванный из привычной среды кусок раскаленного воздуха с неровными краями, колеблющийся и издававший невыносимый писк, громкий и злой. Это нечто будто хотело сказать мне: «Скорее, скорее, я больше не могу ждать!» И как во сне, мне наконец удалось сбросить с себя оцепенение и сесть. Не знаю, что это было, но это было ужасно. Долго еще часто билось сердце, и я глубоко дышала, чтобы успокоиться. В окне вагона брезжил рассвет, часы показывали три утра. Больше спать я не могла.

Полина встретила меня на вокзале, и мы сразу поехали в больницу к Саше. Я вошла в палату и увидела его на широкой реанимационной кровати, подключенного к аппарату, села сбоку и взяла за руку. Рука была теплая, живая, и весь он лежал такой красивый, казалось, кожа его дышала, ни морщинки не было на лице, прекрасные густые волосы мягкой волной падали на высокий лоб. Во всех чертах разливался покой, все беды и тревоги оставили его.

Я поцеловала его в лоб, поцеловала его красивые руки и простилась с моим любимым младшим братом, который не захотел больше жить, потому что ему показалось, что он изведал все, что ему было предназначено. Он, как будто почувствовал, что я уже рядом, что мы попрощались, и тихо ушел в небытие.

Мы с Полиной пошли на набережную реки Двины и до вечера ходили по ней и, то молчали, глядя на эту огромную массу воды, то вспоминали нашего Сашу.

На следующий день было сначала прощание с ним в больнице, где мне пришлось несколько часов стоять рядом с гробом, потом отпевание в церкви, в которой служил Сашин друг, отец Василий, его бывший больной. Я начала плакать во время прощания. Слезы лились потоком сами по себе, их невозможно было остановить, поэтому я никого не видела, только чувствовала, как какие-то люди мне пожимают руку. Мне стало лучше на отпевании, слезы стали легкими. Теперь я знаю, что отпевание нужно не только усопшему, но и любящим, оно делает боль утраты не такой жестокой.

С годами жизнь в нашей деревне замедлялась и как будто шла на убыль. Постепенно перестали приезжать механизаторы, земли вокруг запустели, а лес начали беспощадно вырубать местные жители и заезжие артельщики с Украины, которым было разрешено заниматься лесозаготовками в обмен на комбикорма. Те и другие промышляли лесом хищнически, оставляя после себя мертвую землю, с высокими пнями, заваленную ветками и тонкими верхушками деревьев, не имевшими ценности на диком тогдашнем рынке. Вырубки быстро затягивало сорным кустарником и травой. Отходы порубок гнили и на их месте несколько лет не росли ни грибы, ни ягоды, только тучи слепней гудели над ними летом, как мухи над помойкой.

Как-то быстро состарились и начали уходить наши коренные деревенские жители. Первой в одну из зим умерла бабушка Сима. Еще летом была здоровой и потихоньку копошилась в огороде, где у нее единственной кроме картошки и лука росли цветы. Ее дом безуспешно пытались продать городские родственники, и он вслед за хозяйкой окончательно перекосился и осел, как будто понял, что жизнь для него кончилась.

Тихо ушел милый дедушка Коля-плотник, оставив свой прекрасный дом. Этот дом до сих пор стоит на краю деревни у дороги, такой же прямой и добротный, как прежде, только никому не нужный. Зимой того же года Стопкина Лида вечером доила корову «на дворе», в хозяйственной части дома, и та почему-то ударила ее копытом по голове. Колька в то время пьяный спал на печи и не услышал, как Лида звала его на помощь. Она не смогла подняться с пола сама, такой силы был удар, и, пролежав несколько часов одна, умерла. Стопку после этого понесло. Он похоронил Лиду и начал пить.

В то последнее лето 2001 года нашей жизни в деревне, он уже ничего не делал, да и дома почти не бывал. Его дом стоял пустой и открытый. Сарай, в котором стояла очередная Звездка, тоже был открыт настежь. Корова по утрам сама выбиралась из навоза, доходившего ей почти до самого брюха, и шла по привычному пути вдоль деревни пастись, сама спускалась к пруду попить воды и вечером возвращалась в тот же сарай, из которого еле выбралась утром. Разбухшее от молока вымя причиняло ей боль, и она жалобно мычала, но не подпускала к себе никого из нас, ей нужен был только хозяин. На третьи сутки такой жизни бедная корова ревела на всю округу, и мы бежали на хутор за фермерами, чтобы хоть как-то ей помочь. В конце концов, Колька продал корову и долго гулял на эти деньги в райцентре.

Стопку нашли мертвым в собственном доме ранней весной — он в прямом смысле слова сгорел от алкоголя.

Дружок остался один. Он лишился даже того скудного рациона, который предоставлял ему бывший хозяин. Деревня почти опустела, Сереге и фермерам было не до чужой собаки. Дружок, как нам потом рассказали, в поисках пищи бегал на трассу побираться у проезжих шоферов, и в один из дней его переехал лесовоз.

В ту же зиму наш дом разграбили мародеры. Через деревню мимо наших окон проходила старинная проселочная дорога, которая когда-то называлась Архангельским трактом и вела из Архангельска в Москву. Именно по ней прошел пешком М. Ломоносов к науке и мировой славе. Теперь по этой дороге ездили пьяные безработные из ближних и дальних деревень и из райцентра, и грабили пустые дома. Брать у нас было нечего, поэтому воры выломали из плиты чугунный верх и собрали алюминиевые ложки и вилки. Все остальное в сердцах побили, порвали и разбросали. И дом принял такой же вид, в каком он был до нашего приезда.

Мы с Сергеем заехали в деревню осенью, забрали старую икону, найденную когда-то на чердаке, забили окна, повесили новый замок на дверь, заколотили ее для крепости и уехали навсегда…

Навсегда, но в надежде, что когда-нибудь, кому-то пригодятся и этот дом, и эта земля, и этот лес. В надежде, что когда-нибудь жизнь вернется в нашу деревню.

Глава 11
Эпилог

Двадцатый век закончился для меня в девяностых годах вместе с жизнью в Советском Союзе. И яснее всего я ощутила утрату старого мира в 1991 году, хотя начало перестройке, разрушению Советского Союза и возникновению на его развалинах нескольких новых государств, включая Россию, положено Михаилом Горбачевым в 1986 году, когда родилась моя Маша. Я сохранила о том времени не вполне ясные ощущения и впечатления, потому что была в декретном отпуске, и мне было совершенно не до того, что происходило во внешнем мире, кроме того, в провинции перевороты происходят совсем не так как в столицах. Здесь не было того шума и треска, которые сопровождали перестроечные события в Москве. Все было довольно тихо, до простых людей доносились лишь слухи о том, что что-то происходит, грядут какие-то перемены, но так как экономически жизнь еще почти не поменялась, (а она для большинства никогда не была сытой и богатой), люди продолжали жить в относительном спокойствии. Удивляли только необычайно смелые выступления Михаила Сергеевича сначала по радио, а затем и на телевидении, в которых он говорил такое, что ранее можно было услышать только по «Голосу Америки»! Удивляло и то, что он очень много говорил, будто убеждая самого себя в правильности своих действий. Он говорил, но почти ничего не происходило, особенно у нас в провинции.

Тогдашнее положение дел можно сравнить с нынешним финансовым кризисом. Еще летом 2009 года ни мы, ни приезжие не ощущали в Вологде перемен, стояло чудесное теплое лето, наш прекрасный город утопал в цветах, кругом ходили хорошо одетые, веселые люди, а чистота и ухоженность Вологодского Кремля и Прилуцкого монастыря производили на гостей города впечатление всеобщего процветания. Маховик безработицы и ухудшения жизни только набирал обороты, и в полной мере он ударил по простым гражданам, начиная с сентября 2009 года. Это стало ощутимо очень просто — большинство вологжан перестали заходить в дорогие магазины, почти перестали покупать мясо и совсем перестали покупать себе новую одежду. Хорошо еще, что нашим областным и городским властям пришла в голову счастливая мысль проводить по выходным дням продовольственные ярмарки, на которых местные производители могли продавать свою продукцию, минуя перекупщиков, а мы могли эту продукцию покупать дешевле, чем в магазинах и на рынке.

1991 год начался для меня с того, что моя зарплата, как и зарплата большинства людей, обесценилась. Накоплений у меня, как оказалось, к счастью, не было, поэтому я сделала то, что мне казалось тогда самым разумным: ушла из института, туда, где за работу платили деньги, и начала новую жизнь. И мой город и моя страна начали эту новую жизнь растерянно, подавленно, не понимая, что происходит и что нужно делать дальше. А раз началась, какая бы то ни было, новая жизнь, значит, старая кончилась навсегда и без возврата. Вот поэтому новый век начался для меня с 1991 года. Однако же сейчас я понимаю, что мой двадцатый век совсем уйдет только вместе со мной и с теми, кто в нем родился и вырос. Не могу сказать, что мне жаль старой жизни, нет. В новом веке у меня все сложилось. И все, что произошло со мной, и с теми, о ком я писала в этой книге, и с новыми знакомыми, коллегами и друзьями, могло бы составить захватывающее повествование о том, как можно жить в совершенно новых условиях, как жизненные вызовы мобилизуют все силы людей. (Вот, только время для этого повествования еще не пришло). И в зависимости от того, к чему тяготеет человек, к добру или к злу, эти условия проявят все хорошее или плохое, что в нем есть. Пройдя сквозь большие испытания последних лет, испытания бедностью, «огнем, водой и медными трубами», я поняла, что граница между добром и злом проходит через сердце человека, и его задача — выбрать то или другое. И, слава Богу, сама я сознательно всегда выбирала добро. Не стоит, однако, думать, что в моей жизни не происходило ничего плохого, так не бывает. В человеке всего поровну: радости и горя, счастья и несчастья, любви и ненависти, красоты и безобразия, удачи и неудачи, добра и зла и так далее. И это живет в человеке и сопровождает его всю жизнь, поэтому, прочитав мои записки, нужно понимать, что за все хорошее в моей жизни я заплатила и продолжаю платить сполна. И не только я, но и все люди. Здесь, правда, есть одна закономерность — чем меньше зла исходит от человека, тем больше с ним случается прекрасного и доброго, тем выше, одухотвореннее, полнее его жизнь.

Время перемен очень сложное время, оно испытывает человека, показывает ему, на что он способен. Оказалось, что это мое время, что я люблю сопротивляться, бороться, побеждать, искать и находить новое. Жаль, что мне не тридцать или хотя бы сорок, да даже пятьдесят лет. Я бы сейчас построила свое собственное дело.

Родившись в средине двадцатого века, я ощущаю себя временным мостиком между двумя веками и между несколькими эпохами, средством передачи впечатлений и мыслей, возникавших у меня в течение жизни, как у среднестатистической женщины. Я не великая и не гениальная, но, может, кто-то найдет во всем написанном отражение своих мыслей и чувств, своих жизненных впечатлений, и в нем поднимется теплая волна воспоминаний о своей далекой юности и не очень далекой зрелости. Может быть, этот виртуальный человек поймет и оценит то, что происходило в его жизни по-новому, и увидит, что жизнь, какая бы она ни была, прекрасна, нужно только хорошенько присмотреться. Нужно любить, быть благодарным за все и очаровываться людьми и самой жизнью. Однажды, много лет назад я пожаловалась Володе Шваркову, что разочаровалась в одном человеке, и он сказал мне: «Не очаровывайся — и не будешь разочаровываться!» Тогда я подумала, что он, наверное, прав. Сейчас я точно знаю, что это не так. Я всегда очаровывалась людьми и, конечно, иногда разочаровывалась. Но лучше влюбляться в людей, подчас ошибаясь, чем оставаться равнодушной и лишать себя и других ярких красок жизни, буйных фантазий, нежных чувств, полета мысли, радости и слез, счастья и горького похмелья. Да здравствуют разочарованья, ведь за ними следуют новые очарованья!

А как прекрасно великое чувство благодарности! В молодые годы мы не можем полностью оценить то добро, которое нам делают другие люди, часто принимая его как должное. Мы не можем осознать ценность дружбы и любви, которые нам дарят другие. И только в зрелом возрасте понимаем, что доброта и дружеское участие того или иного человека оставили в нашей душе неизгладимый след, отозвавшийся во всей нашей последующей жизни, и какое счастье, если мы успеем это понять, оценить и сказать спасибо! Это повествование и было задумано, как рассказ обо всем хорошем, что было в моей жизни в моем двадцатом веке, и как благодарность всем тем, о ком здесь написано. Благодарность и низкий поклон, потому что они сделали мою жизнь такой полной и интересной.

Отражением в чистом пруду (рецензия с сайта «Проза.Ру»)

Заголовок повести Татьяны Андреевой «Прощай, XX век» не вызвал у меня большого энтузиазма. Кто же не знает, что XX век кончился?

Но с первых же строчек осторожность сменилась удивлением. Очень грамотный, интеллигентный стиль — я бы сказала, «серебряного века». Так писали дворяне, русское зарубежье. Вот, например:

«О чудо, память! Это — осуществленная мечта человека о путешествии во времени.

Я хочу, чтобы мой читатель ощутил, что жизнь прекрасна всегда и что это одновременно дар Божий и испытание. Стоит только попробовать вспомнить хоть что-нибудь из самого далекого прошлого, и воспоминания потянутся одно за другим, и вспомнятся события, впечатления, краски и запахи, которые, казалось бы, пролетели мимо и канули в забвение…»

Или вот такое:

«Мне всегда везло на друзей. Одни появлялись и вставали рядом со мной, переплетая свою жизнь с моей, становясь частью меня, иногда становясь ближе родственников. Другие проходили рядом, по касательной линии, как космические тела, выходящие на мою орбиту, но потом, притянутые более крупными планетами, отрывались и удалялись от меня в иные миры. Дружба — это любовь без страсти, чистое пламя, в котором не сгорают и не коптят, а дарят друг другу свет и тепло».

И это в наше-то, как говорится, «мультимедийное» время!

Не случайно, наверное, считается, что в провинции, в тишине, люди умеют «остановиться, оглянуться» и, как отражение в чистом пруду, узреть главное.

Повесть Андреевой читается легко. События набегают ненавязчиво, как волна на речной песок, ими можно любоваться:

«Я где-то слышала, что человек начинает помнить себя с трех лет. Мое первое воспоминание приобрело форму зрительного образа. Там, где я была, мерцал неяркий темно-красный свет. Через много лет я рассказала об этом маме, и она вспомнила, что… в Польше, где я родилась после войны и росла первые полтора-два года, в доме, где мы жили, на окнах висели вишневые шторы из тяжелого шелкового бархата. Их задергивали днем, чтобы свет не мешал мне спать».

Очень наблюдательно, «вкусно» описывает автор самые прозаические вещи, десятилетиями сохраняя свежесть восприятия:

«…Молоко на рынке было цельное, неснятое (значит, с него не были сняты перед продажей сливки) и по этой причине необыкновенно густое, жирное и желтоватое на вид. Молочницы наливали его в вашу трехлитровую банку похожим на высокий стакан старым алюминиевым литровым ковшиком на длинной изогнутой ручке. Они доставали молоко прямо из бидонов (круглых высоких канистр) с потертыми и неровными от постоянной перевозки боками, тоже сделанных из алюминия. Молоко часто было еще теплое, и бидоны отпотевали чистыми капельками воды сверху донизу… Был там удивительно вкусный сладковатый, чуть розовый творог из томленого в русской печи молока. В густой без примесей сметане ложка стояла, и этим определялось ее качество».

А как прелестны описания Тарногского деревенского языка!

«Лони ходила под угор губину сбирать, да ницево не насбирала». Поняли? Я — нет. А Татьяна Андреева вам объяснит: слово «лони» означает прошлым летом, «угор» — холм, а «губина» — грибы для засолки (волнушки, путники, грузди). И в самом деле, край волнушки или груздя похож на вывернутую губу!

Проходят перед мысленным взором её спутники жизни, друзья, жизнь вологодских вузов второй половины XX века. Трогательно-психологичен образ отца — военного человека, командира, привыкшего к послушанию, уважению и вдруг оказавшегося не у дел. И семье-то он вроде уже в тягость… А умер — и, оказывается, огромная часть жизни близких оборвалась вместе с ним.

Недостатком мне кажутся некоторые длинноты, а также — когда автор переходит на специфический язык, например: «Слева от нас была женская комната, самыми яркими ее представительницами мне казались…» С другой стороны, повествование ведётся от имени научного работника, и такой стиль здесь естественен. Опытный профессионал мог бы намеренно его использовать, чтобы ввести читателя в нужную атмосферу.

Нередко, особенно во второй половине текста, страницы начинают напоминать справочник по туризму. Порой — впечатление схематичности как от описания людей, так и событий.

И всё-таки несправедливо было бы упрекнуть Татьяну Андрееву в «альбомности». На лучших страницах это именно художественное произведение. И если уж совсем честно, то я читала это с большим удовольствием, чем иные произведения современных авторов, отмеченные престижными наградами.

С повестью «Прощай, XX век» я проживала и свою жизнь. Вы не потеряете зря время, если захотите поближе познакомиться с замечательным человеком, интеллигентным автором.

Татьяна Сопина