Annotation

Осень 44-го! Все отчетливее неизбежность поражения нацистской Германии, но фюрер не хочет смириться с этим! В его кабинете, подогреваемые фанатиками из «Аненербе», зреют замыслы один чудовищнее другого. Фашисты готовятся к тому, чтобы успеть утащить с собою в могилу весь мир.

Сведения о месте хранения сверхсекретного оружия попадают в руки советской разведке. Правда это или вымысел еще только предстоит узнать, но оставлять без внимания подобную информацию, особенно накануне большого наступления, нельзя. В ближний тыл немецких войск отправляется группа диверсантов «Призрак». Задача группы: «Найти и уничтожить!» Любой ценой!..

Степан Кулик

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Вместо эпилога

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Степан Кулик
ОПЕРАЦИЯ «ПРИКРЫТИЕ»

Что пожелать тебе сегодня перед боем?
Ведь мы в огонь и дым идём не для наград.
Давай с тобою поменяемся судьбою.
Махнём, не глядя, как на фронте говорят.

М. Матусовский

Глава первая

Фронт опять отгремел, отвыл, отгрохотал и привычно покатился дальше на запад, вместе с войсками, мертвой хваткой вцепившимися в глотку торопливо отступающего врага. Армии шагнули вперед, подтягивая к передовой живую силу и технику, оставляя в тылу лишь оторопелую землю, обильно истыканную оспинами окопов, исполосованную траншеями и ходами сообщений, — исковерканную вскрытыми фурункулами и язвами неисчислимых воронок.

Опаленные, изломанные, вывороченные на корню рощи и перелески с упреком качали вслед обеим армиям покореженными ветками с ошметками черных от копоти листьев. Но больше всего досталось наливающимся плодами садам!.. Как будто сыплющаяся с небес, беспощадная огненная смерть особенно ненавидела все взращенное и созданное человеческими руками и хотела уничтожить не только людей, но и любой след, оставленный ими на земле.

Обезумевший, немилосердный вихрь разрушения срывал с домов крыши, вырывал из стен огромные куски кладки, а то и обрушивал все здание целиком, до основания, заваливая перекопанные улицы баррикадами из битого кирпича, черепицы и бетонного крошева. Глумливо украшая уродливые руины ярко посверкивающими в лучах солнца осколками битого стекла.

За прошедшие после боев несколько суток на главных улицах и площадях городка уже успели немного убрать или раздвинуть по бокам мусор, освобождая дорогу для проезда транспорта, но как только капитан Корнеев сунулся в переулок, желая сократить путь к центру, то сразу понял, что поступил опрометчиво. Этим завалам еще предстояла долгая жизнь…

Чертыхнувшись, Корнеев вернулся на расчищенную улицу и, вызвав в памяти схему прифронтового городка, уверенно зашагал в направлении виднеющейся вдали верхушки чудом уцелевшего храма. Костела или кирхи…

В тонкостях богословских конфессий офицер был не слишком силен. Да и крест с навершия снесло шальным снарядом, так что прямой он был или перечеркнутый, с посрамленным полумесяцем или без, теперь уж только одному Богу известно. Да уж, прибавилось ему работенки по нынешним-то временам. Небось, целые колонны и шеренги из одних только героев и мучеников толпятся у врат любого рая. А уж скольких сволочей предстоит перенаправить на вечное поселение в ад?..

Наверняка пару следующих десятилетий черти будут разговаривать исключительно на немецком языке.

К назначенному часу капитан успевал с изрядным запасом. Поэтому шел неторопливо, наслаждаясь теплым днем и с презрительным, чуточку брезгливым любопытством рассматривая уцелевшие обрывки картинок из непривычной для обычного советского человека иностранной жизни.

Это был не первый населенный пункт, который Корнееву довелось увидеть, после того как фашистов выбили за пределы Советского Союза, но только сегодня у капитана образовалось что-то вроде личного времени, которое можно было использовать по собственному усмотрению. Скажем, для философского осмысления разрозненных фактов общего плана и не связанных с рекогносцировкой умозаключений.

Особенно удивляли и возмущали боевого офицера стоявшие во всех уцелевших… — даже не домах, после массированных артподготовок таких Корнееву почти не попадалось… — оконных проемах отдельных квартир горшки с цветами. Вокруг смерть, разрушение, хаос. К примеру, бои за освобождение вот этого населенного пункта шли почти неделю. В домах зияют наспех заткнутые мешками с землей дыры от бронебойных снарядов, стены иссечены следами от пуль и осколков, а на окнах колышутся, будто в знак всеобщей капитуляции, белые кружевные занавесочки, а главное — красуется цветущая (значит, не забывали поливать!) герань! И выстроились фарфоровые статуэтки разнокалиберных розовых слоников и кошечек-копилок!

Корнеев прошел всю долгую войну от стен древнего Киева до смертельной мясорубки Ржевского плацдарма, каким-то чудом сумел уцелеть там, а потом — тем же путем обратно на запад. Иной раз капитану-разведчику доводилось повидать такое, что никакому — ни здоровому, ни больному — воображению неподвластно, но вот это — возведенное в ранг незыблемой традиции мещанство возмущало до зубовного скрежета.

Фашистские захватчики пятый год топчут подло захваченные земли, тысячами вешают, расстреливают и сжигают в концлагерях непокорных, инакомыслящих граждан, а прочие обыватели как ни в чем не бывало выращивают в вазонах цветочки и выставляют их на подоконники, угодливо демонстрируя врагу символы собственной зажиточности и благополучия! Как рабы Рима устилали лепестками роз путь поработившего их триумфатора.

Конечно, можно сколь угодно долго убеждать себя, что горожане — эти обыватели, эти моральные уроды далеко не все население страны. Что есть еще и угнетенное крестьянство. Пролетариат, наконец!.. Ведь кто-то же шел в подполье, в партизанские отряды! Но в том и закавыка, что точно такие горшки с геранью Корнееву доводилось видеть и на подоконниках сельских домов, и даже в оконных проемах производственных зданий. Более того — живыми цветами были разукрашены почти все уцелевшие балконы. И тошнотворный аромат, отпугивающий даже мух, забивал все остальные запахи, вызывая в воображении тлен кладбищенского склепа. Словно вся буржуазная Европа, еще задолго до прихода Гитлера, превратилась в одно большое уютное, тщательно ухоженное… смиренное кладбище. Кстати, приходилось капитану видеть и такие. А поскольку мертвецам нет дела до ныне живущих людей, то даже преступления фашизма не смогли ни всколыхнуть, ни изменить их привычный способ существования.

Была бы воля Корнеева, или — если бы Верховного Главнокомандующего интересовало мнение капитана-разведчика, он бы остановил железным заслоном победоносные войска на рубежах Родины и предоставил европейцам самим расхлебывать кашу, заваренную собственным же безразличием и надуманной демократией. А так, сколько еще молодых, сильных и умных парней погибнет, прежде чем Рабоче-крестьянская Красная армия самостоятельно вколотит последний гвоздь в гроб гитлеризма. Ведь от этих боровов, обещающих Второй фронт, ни поддержки, ни понимания. Более того, многие искренне считают, будто для них ничего не изменилось. Что на смену одним оккупантам пришли другие. И что алая звезда ничем не лучше буро-коричневой свастики!.. Небось и сейчас недобро зыркают в спину проходящего по улице одинокого советского офицера. Осмелели крысы, поняв, что никто их не собирается расстреливать.

Корнеев зло сплюнул под ноги и непроизвольно оглянулся. Улица была безлюдна, и в него никто не целился.

Странно, но смерти капитан давно не боялся. Свыкся, наверно?.. Еще там, под Ржевом. Когда смерть ежедневно забирала тысячи и тысячи жизней. Друзей, просто товарищей и тех бойцов, с кем лейтенант Корнеев даже словом перемолвиться не успел. Умирать, конечно, не торопился, но осознание того факта, что он в любой момент может погибнуть, больше не казалось ему чем-то значительным и не отвлекало… Что ж поделать, коль такова цена победы? Неприятно, жаль, но не более. Хотя, если честно, умереть во имя того, чтобы мир навсегда избавился от коричневой чумы, двадцатишестилетнему Корнееву было совсем не жаль. Вот только Дашенька, наверное, огорчится…

Вспомнив о любимой девушке, капитан сбился с шага и еще раз окинул цепким взглядом чердачные окна близлежащих домов, откуда так удобно стрелять в спину. Ради того, чтобы еще раз увидеть ее улыбку, сияние радостных глаз — стоило и поберечься.

Вообще-то городок был подозрительно пуст.

Как правило, после того как безносая старуха с кровавой косой, собрав щедрую жатву, уходила вслед за армиями, из всех щелей и укрытий — на свободу, на воздух, к солнцу выбирались уцелевшие жители. А грохот взрывов и треск выстрелов сменялся нестройным и растерянным гулом голосов и, главное — пусть еще совсем неуверенным и негромким, — смехом. Быстрее всех привыкающие к новым обстоятельствам дети выменивали или выпрашивали у проходивших солдат еду. Старики и женщины разбирали завалы в поисках пропавших родных или пытаясь достать присыпанное имущество. Как робкий подснежник проталкивается сквозь сугроб и полураскрытым бутоном тянется к теплу, выжившие люди смывали с осунувшихся лиц копоть войны, отряхивали с одежды воняющую пироксилином пыль, перевязывали раны и приходили в себя. Скорбя о погибших и радуясь продолжению собственной жизни.

Но здесь, в этом небольшом городке, население словно вымерло или, что вполне возможно, было заранее, по каким-то неведомым причинам, вывезено отступающими гитлеровцами. Впрочем, эта тайна уже проходила по ведомству контрразведки и прочих служб тылового обеспечения, а не Управления разведки фронта.

Тихо и ровно гудя моторами, высоко в небе проплыли на запад тяжелые туши ТБ-3. Много, не меньше полка. Эскадрилья «яков», едва различимая в вышине, осуществляя прикрытие неуклюжих и тихоходных машин, из-за существенной разницы в скоростях, разбившись на четыре пары, выписывала вокруг бомбардировщиков затейливые хороводы. О столь печальном для Красной армии господстве в небе фашистских асов, что сложилось в начале войны, фрицы давно уже позабыли, но все еще могли показать зубы…

* * *

Перед одним из немногих в центре города почти не искалеченных домов, двухэтажным особняком, не помеченным не только временной табличкой, но даже наклеенным на массивную дверь бумажным листком, капитан одернул форму, зазвенев медалями, и вошел внутрь. Буквально в двух метрах от входа, холл перегораживал длинный и массивный стол.

Корнеев козырнул бдительно направившему на него ствол автомата часовому, после чего предъявил шагнувшему навстречу дежурному офицерскую книжку и предписание. Дождался, пока молоденький лейтенант, но с медалями «За оборону Москвы», «За отвагу», орденом Красной Звезды и двумя золотистыми нашивками, свидетельствующими о перенесенных тяжелых ранениях, скрупулезно сверит документы со своим списком, и только после этого произнес:

— Капитан Корнеев, командир отдельной разведывательно-диверсионной группы при отделении разведки штаба фронта. К полковнику Стеклову.

— Да-да, товарищ капитан… — скороговоркой подтвердил дежурный офицер, уважительно взглянул на Звезду Героя, орден «Ленина», такую же, как и у самого, медаль «За оборону Москвы» и другие награды и протянул Корнееву документы. Потом откозырял и продолжил:

— Все в порядке. Можете подняться. Второй этаж, третья дверь налево. Входите без доклада. Михаил Иванович ждет вас.

Корнеев, козырнул и быстро зашагал вверх широкими деревянными ступенями, застланными толстой ковровой дорожкой, полностью поглощающей звуки.

Точно такая же дорожка укрывала и дощатый пол на втором этаже. Похоже, прежние жильцы дома более всего ценили тишину и покой. Что для нынешних постояльцев пришлось как нельзя кстати. Ведь, несмотря на форму, знаки различия и прочую военную атрибутику, большинство из них наверняка ни разу не ходило в атаку и, скорее всего, с трудом умели обращаться с собственным табельным оружием. Здесь, в ближнем тылу, куда едва долетали, словно эхо далекой грозы, слабые отголоски боев местного значения, обозначающие линию соприкосновения с врагом, размещался мозг отделения разведки фронта, его аналитический отдел.

Дежурный офицер, похоже, все-таки успел предупредить о прибытии Корнеева по внутренней связи раньше, поскольку бравый усатый старшина, занимавший пост на площадке нужного этажа, всего лишь козырнул капитану и скосил глаза в нужном направлении.

Дверь в указанную лейтенантом комнату открылась почти бесшумно.

Высокие, стрельчатые окна были плотно задернуты толстыми шторами, а в довольно просторном помещении царил уютный полумрак, невзирая на старания двух керосиновых ламп, пытающихся пролить свет сквозь плотные зеленые абажуры. Хотя из-за невообразимого количества сизого табачного дыма, захватившего комнату, этот полумрак не смог бы развеять и самый яркий солнечный день.

Весьма пожилой, полностью седой, с глубокими залысинами полковник, в мешковато сидевшем на нем кителе с эмблемами бронетанковых войск на петлицах и погонах, оглянулся на открывающуюся дверь и приветливо улыбнулся входящему офицеру.

— Ну наконец-то…

— Товарищ полковник, — бросил ладонь к козырьку фуражки Корнеев. — Капитан…

— Да что ты, Николай, как не родной… — нетерпеливо прервал доклад тот резким взмахом руки. — Заходи, не стой в дверях. Я и сам вижу, что прибыл. Давно жду тебя! Со вчерашнего дня, можно сказать.

— Согласно предписанию…

— Вот горе с кадровыми военными, — вздохнул полковник, подходя ближе и протягивая для приветствия руку. — Каждое слово понимают буквально. Я же фигурально выражаюсь. Знаю, что ты прямо из госпиталя. Сам с вашим начмедом ругался… Никак выписывать тебя не хотели. Мол, последствия контузии могут быть совершенно непредсказуемые… Пришлось на его врачебную заумь своей латынью ответить… Сам-то ты как считаешь: здоров или не помешало бы еще пару деньков на койке поваляться?

Корнеев осторожно и уважительно пожал мягкую ладонь полковника.

— Здоров!

Капитану уже приходилось несколько десятков раз претворять в жизнь разработанные отделом Стеклова операции, и Корнеев отлично знал, что, несмотря на все свои неискореняемые гражданские привычки, бывший преподаватель академии и профессор математики был практически непогрешим в расчетах. Благодаря чему разведгруппы, уходившие в тыл врага на подготовленные им задания, какими бы абсурдными или сумасбродными те ни казались, за редким исключением, всегда возвращались в полном составе.

— Ну и славно… Важно, Николай, не то, что о нас говорят врачи, а как мы сами себя чувствуем. Один мой знакомый академик, светило, любил шутить: «Дайте мне пациента, а уж диагноз, будьте уверены, я ему обеспечу». Присаживайся к столу.

Придерживая Корнеева за талию, словно тот был барышней, полковник направил офицера в указанном направлении, а сам шагнул к двери.

— То-то я чувствую, в глазах щиплет. А когда смотришь от окна, так почти и незаметно… — невнятно объяснил он свои действия. — А как оглянулся, матерь божья, топор подвесить можно. Счастье, что моя Галина Петровна не видит этого безобразия. Засиделся я чуток, задумался… и — вот результат. Срочно, прямо немедленно надо проветрить помещение! — наконец-то завершил полковник свою мысль и распахнул дверь настежь. — А ты, Николай, кури-кури, не стесняйся… — тут же прибавил он не вполне логично. — Хуже не станет…

— Товарищ пол…

— Михаил Иванович… Николай, голубчик, мы же с вами, кажется, уже однажды договаривались. Вы прекрасно знаете, что когда ко мне обращаются по званию, я непроизвольно начинаю искать взглядом рядом с собой еще одного человека и сбиваюсь с мысли. Уважьте старика. Я понимаю: мои причуды вам, молодым, кажутся смешными, как и это многословие, но мы это обсудим подробнее, когда вы доживете до моих седин…

Тут профессор осознал, сколь бестактно и двусмысленно прозвучали его слова, произнесенные в адрес фронтового диверсанта-разведчика. Из-за этого он смутился еще больше и умолк…

Неприятную паузу прервало тактичное покашливание. Оба офицера посмотрели на дверь и увидели в ее проеме дневального по этажу.

— Извините, товарищ полковник, но держать двери открытыми не положено. Вы нарушаете режим секретности.

— Но как же мне тогда проветривать помещение? — удивился тот.

— Не могу знать, товарищ полковник! — вытянулся в струнку старшина, потом осмотрелся и добавил полушепотом: — Но только дверь, Михайло Иванович, закройте. Особист заметит, неприятностей не оберешься. Вам — сойдет, а с меня майор семь шкур сдерет. Если в штрафную роту не загонит…

— Ладно, — недовольно проворчал Стеклов. — Сам и закрой тогда… Все равно в дверях стоишь. А как насчет чаю? Это режимом не запрещено, надеюсь?

— Так дежурному позвоните, товарищ полковник. Он все и организует. Тем более вы сегодня еще и не обедали…

— Секретность, секретность… — проворчал тот, недовольно косясь на закрытую дверь. За столь короткое время концентрация дыма в комнате совершенно не изменилась. — А ты, Николай, обедал?

— Нет, — честно ответил тот. — Но не стоит беспокоиться, Михаил Иванович. Я же разведчик, дело привычное. Позже и пообедаю, и поужинаю. Придется — и позавтракаю заодно…

— Возможно, возможно, — пробормотал тот уже в такт совершенно иным своим мыслям. — Так на чем мы с вами остановились?

— На ваших сединах, — не задумываясь, отчеканил Корнеев и, наткнувшись на виноватый взгляд полковника, пожалел о невольной неделикатности. Но привычка мыслить и изъясняться предельно точно была неотъемлемой чертой его характера. Въевшейся в плоть и кровь привычкой, свойственной Корнееву, как цвет глаз или, к примеру, некая мальчишеская лопоухость.

— М-да, голубчик… Похоже, ни куревом, ни обедом неприятный разговор не отложишь. Тем более, насколько я припоминаю, Николай, вы не страдаете этой пагубной тягой к никотину. Верно?

— Так точно, то… Михаил Иванович. Занятия спортом и табакокурение — вещи совершенно несовместимые… — в привычной манере доложил Корнеев и неожиданно для самого себя прибавил слова, которые при иных обстоятельствах капитан никогда в жизни не произнес бы, обращаясь к старшему по званию: — Да не томитесь вы так, Михаил Иванович. Что, очень трудное задание предстоит?

— Задание, Николай, как раз, для разведчика с вашим опытом, совершенно пустяшное… — устало потирая лоб, ответил полковник Стеклов. — Я бы даже сказал: чрезвычайно легкое. Хотя — как повернется…

— Тем более, — улыбнулся Корнеев и пошутил: — Выкладывайте. Может, я тогда еще до ужина успею к фрицам смотаться по-быстрому? Пока не особенно проголодался…

Но полковник не принял шутки.

— Смотаться, как вы изящно выразились, молодой человек, увы, не получится…

— Михаил Иванович, не скромничайте, — сделал еще одну попытку приободрить старика капитан. — Всему фронту известно, что ваши расчеты неизменно точны. И если кто из бойцов гибнет в рейде, то исключительно по собственной оплошности или из-за неизбежных на войне случайностей.

— Вы совершенно правы, Николай, — кивнул головой тот, отводя взгляд. — Именно поэтому мне так трудно сейчас с вами говорить, что впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией.

— Каков шанс вернуться? — напрямик спросил Корнеев, наконец-то осознав суть нервического состояния профессора.

— Для группы, которую поведете лично вы, возможность уцелеть, после выполнения задания, варьируется в пределах пяти-шести процентов, — тускло и как-то отстраненно отчеканил Стеклов.

Немного помолчал, вышагивая по комнате и давая Корнееву осознать суть сказанного, полковник Стеклов, тяжело и скупо роняя беспощадные слова, продолжил:

— Для всех иных составов, доступных для анализа, — вероятность возвращения стабильно отрицательная…

Глава вторая

В комнату негромко постучали.

— Да. Войдите!

Дверь открылась, и порог перешагнул солдат с подносом в руках.

— Ваш чай, товарищ полковник.

— Чай? — удивился Стеклов, находясь мыслями вместе с отправляющимися в смертельно опасный рейд диверсантами. — Какой еще чай? Почему чай? Кто распорядился?

— Старшина Ковальчук сменился и передал дежурному офицеру ваше пожелание, товарищ полковник, — четко доложил солдат. — Заносить?

— Конечно… — чуть растерянно засуетился тот. — Чего же зря бегать?.. Спасибо, голубчик. Поставьте на стол… Ковальчуку благодарность передайте, — прибавил еще вслед выходящему из комнаты солдату. — Впрочем… я сам… при случае… обязательно. Вот ведь как, Николай. Ты погляди: и бутерброды соорудили… Теперь уж придется чаевничать.

— Любят вас подчиненные, Михаил Иванович, — улыбнулся Корнеев. — А знаете почему?

— Уж будьте любезны, просветите старика, — насупился тот. — Чего во мне такого особенного?

— Жизни солдатские вы, Михаил Иванович, оберегаете, как можете… А бойцы это чувствуют.

— Да бросьте, Николай!.. — искренне возмутился Стеклов, чуть покраснев. — Дорожить солдатом еще Александр Васильевич завещал. Разве вы сами или другие офицеры поступают иначе? Но мы на войне. Возможно, самой беспощадной и жестокой за всю историю человечества. И наше с вами мнение ей совершенно неинтересно…

Корнеев вспомнил самый популярный приказ прошлых лет «Стоять насмерть! Ни шагу назад!», безумные штыковые атаки сорок первого, но промолчал. Профессор прав — война не тетка… Особенно когда враг бесчинствует на твоей земле.

— Разливайте чай, берите бутерброд… И, пожалуйста, напомните: на чем нас с вами прервали в этот раз?

— Что шанс уцелеть для моей группы не превышает шести процентов, — ровным голосом доложил Корнеев.

— Совершенно верно… — кивнул Стеклов. — И ваше поведение, Николай, только подтверждает мои выкладки. Другой — либо стал бы доказывать, что он ничем не лучше других, или принялся заранее прикидывать: как увеличить шанс выжить, а вы — просто констатируете факт. Для вас это уже стало одним из непреложных условий задачи. И решать вы ее будете также скрупулезно, шаг за шагом, не отвлекаясь на эмоции и прочие мелочи.

Давая возможность профессору выговориться и наконец-то приступить к изложению задания, Корнеев сделал вид, что изрядно проголодался, и охотно воспользовался гостеприимностью хозяина кабинета. Откусив огромный кусок хлеба с колбасой, он стал тщательно пережевывать пищу, всем видом изображая почтительное внимание и молчаливое согласие.

Полковник еще раз удовлетворительно хмыкнул и кивнул.

— Вот-вот!.. Пока неизвестны все переменные, вам, Николай, даже в голову не придет попытаться строить версии и предположения. Жаль, что мы не были знакомы в довоенное время. С удовольствием принял бы вас к себе на кафедру, в аспирантуру… Эх, какие прекрасные были годы!.. Галина Петровна утверждает, что мои благостные воспоминания суть настроения и самоощущения от более молодых лет. Что ж, возможно, она в чем-то и права, но не во всем, доложу я вам… Не во всем!

Капитан громко отхлебнул из кружки и взял второй бутерброд.

— О чем то бишь я? — механически потянулся за чаем и Стеклов, конфузясь и понимая, что вновь отвлекся.

— О сложном задании, после выполнения которого имеет шанс вернуться только та диверсионно-разведывательная группа, которую возглавлю я лично… — привычно напомнил Корнеев.

— Вот именно… — полковник поставил кружку обратно, так и не донеся ее до рта.

Стеклов внимательно посмотрел на высокий лепной потолок, словно в переплетении виноградных гроздьев и листвы была зашифрована некая подсказка, а потом посуровел лицом и заговорил совершенно другим тоном, в котором больше не осталось и следа от прежнего, опереточно-балаганного профессора. С отчетливыми металлическими интонациями, как нельзя более подобающими старшему офицеру. Ну или лектору-докладчику.

— Сейчас я вкратце изложу суть. Без привязки к местности. Точные координаты получите перед выходом…

Полковник проверил, внимательно ли слушает его Корнеев, и продолжил:

— Итак. После того как Гитлер понял, что обычными средствами нашу армию уже не остановить и война им фактически проиграна, лучшие умы фашистской Германии были брошены на создание так называемого Оружия Возмездия. Должен отметить, что с испугу придумано ими многое, в том числе и совершенно фантастическое. Но дальше всего гитлеровцы продвинулись в создании сверхбомбы. Одно такое изделие заменяет по разрушительному воздействию сотни обычных авиабомб. Мне страшно даже предположить, что могут сотворить с миром озлобленные фанатики, имея в своем распоряжении оружие подобной мощи и, к примеру, японские камикадзе…

В общем, Корнееву несколько раз уже приходилось краем уха слышать от пленных немцев о чем-то подобном. Но если раньше все это так и оставалось ничем не подтвержденным лепетом деморализованных фрицев, готовых в обмен на жизнь поклясться в чем угодно и что угодно придумать, то в изложении полковника Стеклова подобная информация звучала угрожающе.

— К счастью, фашисты не смогли предвидеть столь стремительного наступления наших войск и частично расположили заводы по изготовлению сверхбомбы не только в Норвегии, но и на территории Восточной Европы. В частности, одно из предприятий, которое производит основу взрывчатого вещества. Так называемую «тяжелую воду». Кстати, у тебя, Николай, какие отношения с химией?

— В пределах программы средней школы… — Корнеев если и удивился неожиданному вопросу полковника, то виду не подал. — Плюс спецкурсы по работе со взрывчаткой, а также — боевыми отравляющими веществами и газами.

— Понятно… — хмыкнул профессор, возвращаясь в привычный облик. — С физикой, молодой человек, как я понимаю, дело обстоит так же. Плюс спецкурс по электромеханике. Верно?

— Так точно.

— Ладно, тогда я не буду излагать лишних научных данных, тем более что они тебе совершенно ни к чему. Продолжим. По донесению нашей разведки, не слишком далеко от передовой оказался склад с тритием и дейтерием. То есть с этим самым, практически готовым для изготовления начинки сверхбомбы, сырьем. Немцы не успели подготовить его к эвакуации. Или все еще не верят, что наши войска смогут продвинуться так далеко.

— Понятно, — кивнул Корнеев. В общем, нечто подобное он и ожидал услышать. Не зря девизом разведывательно-диверсионных групп были слова «Найти и уничтожить». А что именно — разница не существенная. Как и порядок выполнения…

— Не спеши с выводами, — осадил его Стеклов. — Все гораздо сложнее, товарищ капитан.

Только одного этого официального обращения из уст начальника аналитической службы Отделения разведки при Штабе фронта было достаточно, чтобы Корнеев мгновенно позабыл о бутербродах и непроизвольно напрягся.

— Вопрос об уничтожении склада встанет только в том случае, если в ближайшие две недели не начнется общее наступление. Поэтому перед твоей группой пока ставится только первая часть задачи — найти этот склад!.. А радиус поиска порядка восьми километров. Что, при здешней скученности хуторов, фольварков и прочих объектов, которые можно использовать для внешней маскировки, существенно осложнит обнаружение искомого. Но и это не самое неприятное, Николай. Вчера не менее достоверный источник предупредил, что немецкой контрразведке тоже известно о том, что нами получена информация о наличии сверхсекретного склада и груза.

— И фашисты готовят диверсантам «сухую одежду, горячий чай и свое искреннее радушие…», — насмешливо процитировал капитан обычный текст агитационного обращения гитлеровцев к тем, кому предлагали сдаться в плен. — Михаил Иванович, первый раз, что ли? Тем более, если минировать не придется. Уйдем, как призраки. Авиация сработает?

— Да, — полковник вновь виновато отвел глаза. — Вторая часть задания группе: дождаться налета и обозначить точку бомбометания ракетами.

Капитан внимательно посмотрел на Стеклова.

Определенно за столь нервным поведением профессора скрывалось нечто гораздо более неприятное, нежели можно судить по полученной информации. И это было самое странное. Ведь пока поставленная задача ничем особенным не отличалась от многих подобных. Подумаешь, немцы знают о готовящейся операции!.. На объектах такой важности всегда усиленный режим охраны. И потом, любой рейд в тыл врага чреват смертельными опасностями. Каким бы ни было моральное превосходство советского солдата, фашист воевать умеет. И если б не огромные потери, которые гитлеровцы наспех восполняют необстрелянными пацанами и стариками, наступать пришлось бы гораздо большей ценой.

Уловив его вопросительный взгляд, полковник все же решил позволить себе глоток чая. Но и в этот раз не завершил начатое движение — полный стакан взлетел, замер и… вернулся на стол.

— Нет, я так не могу… — Стеклов глубоко втянул воздух, словно собираясь нырять, и закашлялся. Концентрация табачного дыма в комнате и в самом деле превосходила все разумные нормы. — Да пропадите вы пропадом со своим режимом!

Полковник быстро подошел к двери и рывком распахнул ее настежь.

— Ни самому закурить, ни человека угостить! При чем тут секретность, если выполнение задачи в первую очередь зависит от точности и полноты изложения исходных условий? Если уж я отвечаю за проведение операции, то и мне решать: какую информацию, в каком объеме, кому доверять. И закрывать при этом двери или держать их распахнутыми. Нынче же доложу генералу!

Вряд ли его слова предназначались дневальному, но по крайней мере старшина, услышав часть возмущенной тирады старшего офицера, не стал соваться к нему с замечаниями по поводу вопиющего нарушения. Зато сообразил доложить дежурному. Поскольку тот самый молодой лейтенант, проверявший документы Корнеева, возник в дверном проеме довольно быстро.

— Михаил Иванович, — обратился дежурный офицер почтительно к Стеклову. — Если хотите, можете пройти с товарищем капитаном в кабинет генерала. Игорь Валентинович будет только к вечеру. Там вам никто не помешает, а я пока распоряжусь проветрить помещение.

— Спасибо, Сергей. Но, не стоило беспокоиться. Если уж так необходимо, то выставь пост у моего кабинета. А мы с капитаном Корнеевым пока перекурим у крылечка.

— Извините, но этого никак нельзя… — смутился лейтенант. — Не положено.

— А пройтись взад-вперед по улице можно?

— Только в сопровождении охраны…

— Голубчик, но ведь этим самым вы только укажете возможным врагам особую важность наших персон. А так кто обратит внимание на двух офицеров, дымящих сигаретами? Мало, что ли, их в городке? Нет уж, увольте нас от охраны! Считайте это прямым приказом. Могу дать письменное распоряжение. Кстати, скольких людей вы хотели выделить? Роту, взвод?

— Двоих… — слегка растерялся от такого напора лейтенант.

— И считаете, что двое рядовых в случае чего сумеют справиться с врагом лучше специально обученного офицера-диверсанта?

— Ну зачем вы так, Михаил Иванович, — окончательно смутился дежурный. — Ладно, только не дольше пяти минут. Очень вас прошу… И от дома не отходить.

— Договорились, — покладисто кивнул Стеклов. — А успеете проветрить?

— Так точно, товарищ полковник, успеем. Шинелями дым разгоним.

— Вот и славно. Капитан, следуйте за мной… — И, не слушая больше никаких замечаний или возражений от подчиненных, полковник Стеклов неожиданно резво для своего возраста затопотал вниз по ступеням.

Выйдя на улицу, он как бы невзначай, но вполне профессионально огляделся, похоже, новая служба успела наложить отпечаток на бывшего профессора математики, и, вытащив из кармана кителя пачку папирос, протянул ее Корнееву.

— Угощайся, Николай. Надеюсь, ты понимаешь: что такое утечка оперативной информации? В отличие от лейтенанта, я уверен, что за нами наблюдают, в том числе и из собственной контрразведки. Поэтому времени у нас как раз на перекур. Пусть все будет натурально. А о твоих привычках вряд ли кто знает. Кстати, все хотел спросить: откуда такая странная манера: разрешать себе курить только за линией фронта? Убиваешь врагов даже никотином?

— Все проще, — улыбнулся Корнеев. — Ничто так не ободряет бойцов, как вид беззаботно дымящего папиросой командира.

— Вот как? — пристально взглянул на молодого офицера Стеклов. — Интересное наблюдение. Сам придумал?

— Услышал как-то, еще там… — Корнеев мотнул головой на восток. — Под Ржевом. Запомнилось…

— Понятно. Тогда тем более. Считай себя уже на задании…

И, подождав, пока капитан взял папиросу, дал ему прикурить, а потом и сам с видимым наслаждением затянулся крепким дымком.

— Слушай и запоминай, в чем главная и совершенно тайная часть твоего задания. Решением командования засекреченная даже от тебя. Но я считаю, что если командира группы не ввести в курс дела, задача станет вообще невыполнимой. А посылать людей на убой не в моих правилах…

Затяжка, и пара искусно выдутых колец улетает ввысь.

— Так вот, мы предполагаем, где искать секретный склад, и готовим акцию по его уничтожению. Немцы тоже об этом знают и подготовили нам встречу. Но вся проблема в том, что имеющиеся у нас данные — это чистой воды дезинформация. А настоящий склад расположен в другом месте. К счастью, тоже нам известном. И единственная возможность убедить немцев не ускорять эвакуацию сырья — сделать вид, что мы клюнули на приманку. Включиться в игру по предложенным ими правилам. Но для того чтоб исключить любое подозрение, операция «Прикрытие» должна походить на настоящую диверсию во всех мелочах. Сейчас я нарушаю десятки мыслимых и немыслимых инструкций, посвящая тебя в суть событий, но иначе не могу. Не зная подробностей, ты останешься там вместе со всей группой.

— А кто займется настоящей целью?

— Генерал лично помчался к соседям за помощью. Мы рассчитываем, что немцы не смогут связать в единую цепь нас и диверсантов другого фронта. Но начнут они эвакуацию раньше или погодят, рассчитывая отсидеться в глухой обороне, — зависит только от того, как ты, Коля, разыграешь свою карту… Понимаешь? Только от тебя и действий твоих бойцов!

Входная дверь предательски скрипнула, предупреждая о том, что срок истек, и в образовавшейся щели возникло виноватое лицо дежурного лейтенанта.

— Михаил Иванович… Товарищ полковник…

— Уже идем, Сережа… — проворчал Стеклов и деловито прикрикнул: — Капитан, заканчивай дымить. Дружба дружбой, а служба службой. Не будем подставлять своими капризами младших по званию под взыскание. Пошли в кабинет. Обсудим состав и количество группы.

* * *

К их возвращению в кабинете отчетливо посветлело и посвежело. Даже прибавился едва уловимый аромат хвои. Словно сигаретный дым из помещения изгоняли не шинелями, а еловыми лапами.

— Совсем остыл… — немного удивленно заметил Стеклов, наконец-то донеся стакан с чаем к губам. Сделал большой глоток и, продолжая прерванный на улице разговор, спросил:

— Доложи свои соображения…

— Учитывая важность задания и то обстоятельство, что враг вполне возможно готовит ловушку, считаю необходимым подготовить группу усиленного состава. Не пять-шесть человек, как обычно, а — отряд из десяти-двенадцати бойцов. Сформирую из них две группы, с радисткой в каждой…

— Подстраховка со связью мне понятна, но почему именно радисток? — удивленно переспросил полковник. — Ведь ты, Николай, всегда категорически отказывался брать в рейд женщин, считая, что их присутствие отвлекает личный состав от выполнения задания.

— Я и сейчас думаю так же, товарищ полковник… — подобрался Корнеев. — Извините… Михаил Иванович. Но иные условия — иные критерии отбора. Поскольку само задание не слишком сложное, а труднее всего будет сохранить жизни бойцов, то как раз в этом мне и поможет наличие в отряде девушек. Оберегать женщину от опасности характерно для мужчин. Это их мобилизует лучше любого приказа.

— Возможно, иной психолог и поспорил бы, но я отмечу наличие логики. Ладно, будут тебе радистки. Попрошу тетю Иру подобрать в группу самых симпатичных. Чтоб гены сработали с гарантией. Продолжай…

— За линию фронта пойдем в немецком камуфляже, а девушки — в гражданской одежде.

— Лучше пусть возьмут ее с собой. А то после преодоления передовой их платья превратятся в лохмотья.

— Согласен… — кивнул Корнеев. — И, если не возражаете, из своих ребят возьму только старших групп. Остальных хочу набрать из штрафников. Мало ли как сложится. А оставлять разведотдел штаба без подготовленных бойцов не дело. Не подумайте, что я заранее себя хороню, но всего не предвидишь.

— Что ж, — кивнул полковник, — примерно так я себе и представлял. Рад, что не ошибся. И все же не вполне понятно, Николай, как ты совместил заботу о товарищах с желанием взять в немецкий тыл девушек?

— От войны не спрячешься, товарищ полковник, — пожал плечами тот. — А в случае провала группы у девушек шанс выжить больше, чем у других бойцов. Им проще затеряться среди гражданского населения. Здесь много наших женщин и девушек, угнанных гитлеровцами на работы.

— Вполне возможно, вполне возможно… — насупился тот.

Стеклов поставил на стол пустой стакан и поднял трубку внутреннего телефона. Выслушал доклад и спросил:

— Документы на Корнеева передали?.. Несите.

Если капитан и удивился, то не подал виду.

— Разрешите? — буквально спустя минуту в дверном проеме возник незнакомый старший лейтенант государственной безопасности. Подтянутый, хоть и не молодой, лет сорока. Окинул Корнеева цепким взглядом и неожиданно кивнул, как старому знакомому.

— Вы знакомы? — заметил этот жест Стеклов.

— Не имею чести, — пожал плечами Корнеев.

— Только заочно, — вполне серьезно ответил старший лейтенант и повторил: — Разрешите войти?

— Естественно… — ворчливо ответил Стеклов, как всегда недовольный проявлением излишней уставности и некоторой непонятностью ситуации. — Я же сам вам звонил. Давайте уже…

Молодцеватый чекист ловко проскользнул в комнату, открыл кожаную папку, выложил на стол большой конверт из плотной бумаги, а саму папку, с вложенным в нее разграфленным листком, протянул полковнику.

— Прошу расписаться в получении.

— Бюрократия, — пробормотал тот, пробежал взглядом страничку отчета и размашисто подписался. Подумал и добавил число и время.

Старший лейтенант тут же посмотрел на циферблат своих часов. Потом забрал папку и козырнул:

— Разрешите идти?

— Транспорт и пропуск подготовлены?

— Так точно.

— Спасибо. Идите…

Офицер еще раз козырнул и скрылся за дверью.

— Вот тебе, Николай, новые документы… — Стеклов вскрыл пакет и достал оттуда какое-то удостоверение.

Глава третья

Корнеев взял чуть затертую, но достаточно новую книжицу в руки и с удивлением прочитал на обложке: «Контрразведка „Смерш“». Раскрыл и увидел собственную фотографию, но перед фамилией, именем и отчеством стояло офицерское звание «майор». А главное — на вклеенной фотографии он красовался в кителе с соответствующими погонами.

— Погоны в конверте… — полковник протянул пакет Николаю.

В общем-то, за все те годы, что его отправляли в тыл, кем только ни приходилось бывать Корнееву. Один раз даже целым оберстом. Но фальшивым контрразведчиком, да еще на своей территории — впервые. А главное, непонятно зачем? Но приказы обсуждать не принято. Все, что ему положено знать, будет разъяснено. Не раньше и не позже, чем это необходимо. А пока приведем форму в соответствие с документами.

Глядя, как Корнеев сноровисто меняет на плечах прямоугольники с четырьмя маленькими звездочками на погоны с двумя просветами и одной звездочкой, но большего размера, Стеклов продолжил:

— Тут еще командировочное предписание, продовольственный аттестат, медицинская справка и все остальное. Пока ты добирался из госпиталя, я подумал, что майору из «Смерша» будет проще договариваться с командиром штрафбата, чем артиллерийскому капитану. Тем более, Николай, что все это не маскарад и не понарошку. Приказ о твоем повышении уже подписан. Ну а ведомство… Считай, предвидение. Кому же еще, после войны, ловить всякую недобитую сволочь как не бывшему диверсанту-разведчику? В общем, поздравляю…

— Служу трудовому народу!

— Вот именно… И, от лица командования, позволю себе заметить — хорошо служишь, просто отлично. А теперь вернемся к вопросу о штрафниках. Они тут неподалеку, километрах в пятнадцати. Поезжай, погляди… Может, и подберешь себе кого-то. Только, учти — времени на подготовку нет. Совсем! Завтра вечером и выдвигаетесь… Увидишь, что не тот контингент, понапрасну не рискуй. Пойдешь с проверенными бойцами.

— Как завтра?! — впервые за весь разговор изумился Корнеев. — Товарищ полковник, но ведь так нельзя. Да перед любой мало-мальски важной операцией дается на подготовку не менее трех суток!

— Поэтому я и говорю: хорошенько гляди. В общем-то, ты правильно мыслишь, выучка бывших офицеров не чета солдатской. И штрафникам к мысли о гибели не привыкать. И все же хорошо выбирай, с умом. Ты, Николай, знаешь: я не ханжа, но народец там разный попадается. Не прозевай врага настоящего… — полковник поднял ладонь, обрывая в зародыше любую возможную дискуссию на эту тему. — Транспорт у входа. Так что более не задерживаю. И не удивляйся конвою. Ты, в сложившейся ситуации, слишком важная персона, чтобы я мог оставить место хоть для какой-то случайности!.. Поедешь с охраной.

— На броневике?

— Броневик генерала увез… — не принял шутки Стеклов. — Вернешься, сразу же ко мне, расскажешь, как съездил. А я тем временем девушками займусь. М-да, озадачил старика. И как я не сообразил заранее? В общем, с Богом.

— Разрешите идти? — взял под козырек новоиспеченный майор, непроизвольно косясь на собственные раздобревшие звездочки. Как ни скромничай, повышение всегда приятно.

— А я что сейчас сказал? — насупился Стеклов. — Или тебя обязательно посылать прямым текстом? Достали уже, служаки. Хоть ты, Николай, из себя кирзовый сапог не изображай. Ну все, иди, иди. Удачи!

На этот раз профессор и в самом деле не шутил. Просчитав мысли разведчика, он не только заблаговременно подготовил нужные документы, но еще и распорядился выделить ему для поездки в штрафбат транспорт и охрану. Прямо у входа Корнеева поджидал тяжелый немецкий мотоцикл «БМВ» с коляской и два наших, двухколесных М-72. У мотоциклов курили пятеро автоматчиков и здоровенный детина, опирающийся на ручной пулемет системы Дегтярева, или попросту «дегтярь».

Заметив выходящего из здания офицера, бойцы поспешно выбросили окурки и подтянулись. Вперед шагнул молодцеватый сержант.

— Товарищ майор, выделенная вам группа сопровождения присутствует в полном составе. Старший группы — сержант Ефимкин.

— Вольно, — кивнул Корнеев, входя в образ большого начальника. — Маршрут известен?

— Так точно. Но если вы…

— Отставить. Выдвигаемся в район дислокации штрафбата. Где мое место?

— Вообще-то… в коляске.

— Отставить, сержант. Если что, из корыта выбираться долго. В коляску сядет пулеметчик… — Николай внимательнее присмотрелся к монументальной фигуре солдата и с интересом спросил: — Техника сдюжит такого богатыря? Не развалится?

— Никак нет. Мощная машина, добротная. Полтонны тянет и не сопит… — похвалил сержант трофейный мотоцикл, но вспомнил, что перед ним не простой офицер, а из «Смерша», на всякий случай прибавил: — Наши «семьдесят вторые» тоже ничего ход имеют. На бездорожье даже обгоняют фрицев. И с топливом они не такие капризные, как немецкая машина…

— Вот и хорошо, — кивнул Корнеев, не уточняя: что именно «хорошо». — А теперь по седлам, братцы. Время поджимает. Было бы отлично успеть засветло воротиться.

— Бог не выдаст, немецкая свинья не съест, товарищ майор… — отшутился сержант Ефимкин. — Кони справные, заминки не будет.

* * *

На выезде из города группу Корнеева задерживать не стали.

Нет, плотную, не развороченную ни снарядами, ни гусеницами танков брусчатку, как и положено, перегораживал шлагбаум, а по бокам, за поясными брустверам из мешков, стояли пятеро бойцов. Трое по левую сторону дороги. Двое — на правой обочине. Сюда же вынесли большой обеденный стол, на затейливо выгнутых ножках, напоминающий о семейных трапезах, но с ящиком полевого телефона вместо пузатого самовара.

Разговаривающий по телефону офицер привстал, посмотрел на мотоциклы, приближающиеся на малом ходу, и дал отмашку солдатам. Те службу знали — и самодельный шлагбаум, сооруженный из какой-то тележной оглобли с привязанным к толстой части вещмешком, для утяжеления набитым песком, рванулся вверх, освобождая дорогу раньше, чем те подъехали. Сержант Ефимкин даже газ не сбросил.

Подобные действия могли иметь два объяснения.

Либо полковник Стеклов и тут проявил заботу: позвонил на КП, экономя время Корнеева. Либо службу здесь несла комендантская рота, и офицер знал в лицо и сопровождающих Корнеева бойцов и… средства передвижения. Второе менее вероятно, хотя — с каждым победным месяцем в тылу все больше крепло некое благодушие, совершенно немыслимое в те недавние, первые военные годы. Армейские заградительные отряды и те упразднили.

Что, в общем-то, и понятно. Моральный дух наступающей армии ни в какое сравнение не идет с настроениями бойцов разбитых частей, отступающих перед превосходящими силами противника. Да и у драпающих обратно в фатерлянд фрицев все меньше времени и сил для обеспечения диверсионных действий в тылах Красной армии. Не то что в сорок первом или сорок втором. Вот и расслабились бойцы и командиры. Ветераны — кто дожил до сегодняшнего дня — приобрели такой опыт и чутье на врага, что впору служебным псам завидовать. А молодежь — попросту не знает: как это было, вот и не опасается.

Не терпящий ни малейшего разгильдяйства Корнеев хотел было остановиться и хорошенько пропесочить командира поста, тем более что с новыми документами у него были для этого все права и возможности, но в последний момент передумал. Нет у него времени на подтягивание каждого раздолбая. Да и отъехали уже изрядно, пока собирался да настраивался.

«Вот потому и падает дисциплина, — подумал уже чуть отстраненно. — Что одни этого не замечают, а другим — некогда порядок наводить».

После чего принял решение вернуться к этому вопросу на обратном пути, крепче обнял за талию ведущего мотоцикл бойца, спрятал лицо от ветра за его спиной и… уснул.

Полученная контузия уже не давала о себе знать ни тошнотой, ни головными болями, но полностью силы все еще не восстановились. И, несмотря на двухнедельное валяние в койке, Корнееву постоянно хотелось спать. Особенно когда майор садился или мог прилечь. Разговаривая со Стекловым, Корнеев титаническими усилиями прогонял сонливость, зато теперь, когда смог расслабиться и ни о чем не думать — провалился в сон мгновенно.

Он боялся этого момента, отлично зная, что именно увидит за закрытыми глазами, но совсем не спать было гораздо хуже. Боец, у которого слипаются веки, всего лишь половина бойца. А сонный офицер — отнимает половину боеспособности всего вверенного ему личного состава. Поэтому кошмар кошмаром, но выспаться перед уходом во вражеский тыл было крайне важно.

…Пахло подгорелым хлебом. Сотнями, забытых в печи и сожженных на антрацит хлебов, пирогов, булочек. Ветер, что время от времени проносился над почерневшим от адского огня полем, с ненавистью швырял в лица людей пепел, насквозь пропитанный смертью, яростью и… ароматом свежей сдобы. Люди ежились в глубоких канавах, густо изрывших поле, втягивали в плечи головы в металлических касках, ища защиты за брустверами. А отовсюду в них летел уже холодный жупел и обжигающий свинец.

А когда неумолимый сплав металла и ненависти с ревом сыпался с неоднократно проклятого посеревшими устами неба, люди падали ниц, на дно траншей и в отчаянии так призывали Творца, что и глухой уже даровал бы им спасение… Но у того были другие планы, ибо неумолимая Смерть умело, на полное лезвие, снимала свой урожай.

Бледное от тошноты, которую вызвал вонючий дым незатухающего пожарища, солнце раздраженно проглядывало вниз сквозь щели, которые оставляли на небе густые разрывы зенитных снарядов и крылья тяжелых бомбовозов. И не в состоянии выдержать отвратительное зрелище оголтелого надругательства над землей и людьми, в отчаянье скрывалось за клубами поднятого в воздух бездушной силой убитой почвы. Некогда плодородного, благодатного чернозема, предназначенного даровать жизнь, а вместо этого — обреченного принимать в свои объятия людей. Большей частью мертвыми и по частям, но зачастую и живых, еще теплых, но — чтобы уже не отпустить вовек. Будто кто-то могущественный и безумный решил засеять ниву такими адскими семенами.

И сеял! Щедро!

А чего жалеть? Их здесь нагнали не одну тысячу. А закончатся — подвезут еще. И он шел сквозь освобожденное от хлебов поле, когда зернышками, а когда и полными горстями отправлял солдат в вечность…

Две дивизии столкнулись на этом клочке пространства, не в силах ни продвинуться вперед, ни отступить без приказа, вот уже вторые сутки перемалывали друг друга, словно два бульдога, вцепившихся в поединке друг другу в глотку. Не в силах расцепить сведенные судорогой челюсти, способные лишь миллиметр за миллиметром продвигаться к горлу врага, ни на минуту не выпуская его из своих зубов.

Те, кто имел право посылать людей на смерть, сначала подбрасывали и подбрасывали резервы в ненасытное горнило боя, но подкрепления сгорали в нем, как сухая береза, добавляя лишь жара, и их смерть всего лишь не позволяла чашам весов склониться на чью-либо сторону. И на исходе четвертых суток подкрепления перестали поступать. Зато небо заполнили десятки, сотни самолетов.

Вообще-то летчики должны бомбить врага, но когда окопы разделяет не более пары сотен метров, а поле боя затянуто густым дымом, смертоносный груз валится на головы совсем не тех, кому предназначен. А уж тем более не выбирал, куда падать, убитый пилот за штурвалом подбитого бомбовоза…

Жаль, что пророкам и святошам, которые облысели от потуг придумать ужасы ада, не пришлось увидеть последствий бомбардировки нескольких авиаполков, произведенных в дополнение к получасовой артподготовке.

К счастью для чудом уцелевших солдат, командиры, с легкостью бессмертных богов посылающие в бой дивизии, столкнулись в других местах. И там кто-то брал верх, требуя постоянного контроля над ситуацией. Ведь надо было то развивать успех, то защищаться изо всех сил, не давая возможности врагу закрепиться на взятом рубеже. А сил на весь фронт не хватало. А потому под вечер бомбовозы в последний раз уронили на головы пехотинцев свой груз, при этом некоторые чадными кометами сопроводили собственные бомбы до самых окопов и освободили небо. А на смертельно израненное поле наложила целебные повязки тишина. Сплошная, могильная…

Пейзаж, достойный любого Апокалипсиса…

В голове звенело и гудело, как у звонаря на Пасху. С той лишь существенной разницей, что не было веселящего, пьянящего ощущения праздника. А вот облегчение, что весь этот ужас наконец-то закончился, а он все-таки выжил — осталось. Вертелось где-то рядом с сознанием, не давая отгородиться от жизни спасительной пеленой безумия, хотя радости не приносило. Да и кто мог бы по-настоящему радоваться жизни, когда смерть унесла жизни десятков товарищей, а кроме них — полегли сотни и сотни, пусть и незнакомых парней, но в такой же защитной форме.

Солдат грузно прислонился спиной к прохладной стенке окопа и закрыл глаза. Был весь перемазан землей, глиной, чужой кровью и еще чем-то липким и вонючим, а чувствовал себя как наковальня, по которой не меньше суток бил молотом сумасшедший кузнец. Болела каждая мышца измученного тела, разрывались в спазматическом кашле отравленные дымом и запахом окалины, легкие. Совершенно неподъемной, чужой стала зачумленная от невыносимого чада голова, но — он уцелел. А на десяток мелких ранений, контузию и синяки — даже внимания обращать не хотелось. Непонятно как, но совершенно бесследно исчез правый рукав гимнастерки. Словно кто-то аккуратно отпорол его по плечевому шву…

Веки, что казались тяжелее связки противотанковых гранат, сомкнулись на пересохших, воспаленных глазах, не способных, для облегчения, добыть хоть слезинку. Тишина действовала благотворно, но была такой необычной, что не позволяла полностью расслабиться. И даже погружаясь в короткое забытье сна, впервые за последние четыре дня, солдат все еще невольно прислушивался: не шуршит ли под локтями и коленями ползущих врагов сухая земля. Это было страшнее, чем рев моторов и вой снарядов. Но тишину не нарушало даже жужжание мух. Видимо, их повелитель был занят в этот момент, щедро раздавая советы офицерам главных штабов.

И сон, на правах младшего брата безносой старухи, все-таки сморил воина. Ибо когда он снова разомкнул глаза — уже светало.

Отдых сделал свое целебное дело, и теперь солдат смог осмотреться более осмысленно. И хотя он никогда не причислял себя к верующим, неумело перекрестился.

Его отделение, взвод, рота, батальон, полк… больше не существовали. Фортификационная полоса, бережно подготовленная заранее для их дивизии саперными частями, титаническим усилиям врага превратилась в беспорядочную смесь земли, дерева, металла и… человеческих останков. Небрежно разбросанные или сваленные в кучу, как списанные в отходы, бракованные игрушки (ему как-то давно приходилось видеть нечто подобное на складе бракованной продукции, во время школьной экскурсии на фабрику детских игрушек).

И от этого зрелища солдата жестоко вырвало.

Он воевал уже третий год. Один раз был ранен тяжело и еще пять так, что хватило собственного перевязочного пакета, но к виду убитых друзей привыкнуть не мог. Ведь все они еще сутки, час назад — говорили, шутили, мечтали и писали письма.

Сосед по траншее справа, здоровяк и лентяй, руки которого так и не выпустили винтовку, по ночам громогласно храпел. Того, что слева, худощавого очкарика, балагура и любителя скабрезных анекдотов, смерть настигла за бруствером. То ли он, не выдержав нервного напряжения, бросился в свою персональную последнюю атаку, или тело выбросило туда ударной волной, но лежал боец именно там — навзничь, устремив в пустое небо укоризненный взгляд, равнодушный ко всему на свете. А очков даже видно не было…

Воин осторожно выглянул из-за бруствера в сторону неприятеля, присмотрелся и удивленно сморгнул. Не усеянная трупами полоса земли или тлеющие остовы танков удивили его, и не вид линии вражеских окопов, преобразованных в такое же месиво уже своей артиллерией и авиацией. А то, что посреди этой вакханалии огня и смерти, на выгоревшем дотла, до антрацитового блеска, поле, буквально в десяти шагах перед ним, рос ячменный колос.

Большой, полный, он тяжело клонил вниз усатую голову. Контуженый или раненый стебель не смог удержать его вес, но колосок жил. Вопреки огню, смерти, судьбе и еще черт знает чему, этот колосок выстоял и собирался бросить зерно в землю, чтобы жизнь не оборвалась на нем.

Солдат отцепил от пояса одного из однополчан, того, что храпел, флягу и жадно напился. Его собственная оказалась пробита пулей или осколком, который позванивал теперь внутри металлической емкости. Жажда — это то, что больше всего донимает при любой тяжелой работе. Следом за жаждой пришло чувство голода. В последний раз он ел еще перед налетом. Вытащил из подсумка для гранат оставленный именно на такой случай сухарь и жадно впился в него зубами. Сухарь, конечно, не полноценная еда, но именно сейчас вставать и начинать искать что-то другое не хотелось. Потом, когда окончательно отпустит, он осмотрит убитых офицеров… и, может, найдет у кого-то из них спирт или шоколад. Но это все потом. А сейчас солдат осознавал только одно — бой закончился.

Боец выбрался на изрытый пулями и осколками бруствер и уселся поудобнее, лицом к полю. Так, как любил это делать прежде, по завершении жатвы или сенокоса. Оставаясь наедине с опустевшей нивой или покосами. Понимая, что эта обнаженная и вроде обиженная земля, на самом деле довольна, что освободилась от чрезмерного бремени, как радуется человек, перед праздниками остригая чересчур отросшую шевелюру. Или — как веселятся весной овцы, избавляясь от постылого за долгую зиму тяжелого кожуха. И что стерне этой недолго торчать ежом. Еще задолго до осени земля снова зазеленеет травами или ростками озимых хлебов. И сейчас солдат хрустел сухарем, глядел на колосок и радовался, что хотя бы этот кусок земли уцелел. И что достаточно пролиться на нее нескольким дождям, как мертвый струп растает, сползет и освободит место живому телу.

Воин медленно поднялся, собрал в заплечный мешок свое нехитрое имущество и, поклонившись мертвым товарищам, двинулся было вслед за солнцем, но в последний момент вернулся. Неспешно перебрался через траншею на противоположную сторону и вышел на поле боя. Подошел к одинокому ячменному колоску, щедро полил его из фляги убитого товарища и прикрыл лежавшей неподалеку дырявой каской…

Пахло подгорелыми лепешками. Сотней забытых в печи и сожженных на антрацит хлебов, пирогов, булочек…

Свист и разрывы снарядов ворвались в тягостное сновидение Корнеева одновременно с криком сержанта Ефимкина:

— Все с дороги! В поле!

Майор рывком вынырнул из сна, спрыгнул с притормозившего для поворота мотоцикла и плюхнулся ничком, прямо на дорогу. Потом чуть приподнял голову и удивленно огляделся, не понимая, зачем немцам понадобилось утюжить тяжелыми снарядами совершенно пустое поле? Вернее, не само поле, а прилегающую к нему рощицу. Кучно, кстати… Много дровишек наломают…

— Товарищ майор, давайте к нам, на эту сторону! — не уверенный, что удастся перекричать довольно близкие взрывы, сержант Ефимкин приподнялся и махнул рукой. — Здесь траншея глубже.

Корнеев одним броском преодолел дорогу и упал в канаву. Вовремя. Один из последних снарядов лег совсем рядом, щедро сыпанув вслед майору комьями земли. Просвистело еще раз, громыхнуло и… затихло. Всего, как автоматически насчитал Корнеев, было произведено шесть залпов, примерно по пятнадцать снарядов каждый. А, исходя из силы взрыва и расстояния до передовой, накрыл рощу дивизион 150-миллиметровых гаубиц.

— Что за ерунда? — Корнеев спросил так, чисто механически. Ну откуда бойцам комендантской роты знать планы гитлеровского командования.

Но сержант знал. Вернее — догадался.

— Там, в роще, до вчерашнего дня полк тяжелых танков ремонтировался, после последних боев приказа дожидался. Видимо, фрицы тоже это разведали. Вот и решили вдарить. Опоздали только…

— Откуда такие сведения? И почему мне об этом рассказываешь? А если я шпион?

— Скажете тоже, — усмехнулся сержант. — Кто ж из старослужащих капитана Корнеева не знает. Извиняюсь, товарища майора.

— И все-таки.

— Ну, во-первых, номера части я не назвал. Куда гвардейцы ушли — тоже не ведаю, так что невелик секрет. А если бы вы, товарищ майор, пригляделись к полю, то и сами все увидели бы. От ИС-2 такая колея, что ни с чем не спутаешь. А откуда знаю, что танкисты были здесь именно вчера? Так я им пакет возил. Может, с этим самым приказом на марш?..

— И все же лишнего болтать не следует, — все еще пребывая под впечатлением тяжелого сна и разгильдяйства на КПП, недовольно проворчал Корнеев. — Ладно, кажется, фрицы закончили. Продолжить движение.

— Есть!

Бойцы вывели мотоциклы на дорогу и быстро осмотрели технику. Обошлось. Все машины были в порядке. Можно было ехать дальше.

На этот раз Корнеев не успел задремать. Всего через пару километров произошло событие, совершенно незначительное, но пролившее целительный бальзам на негодующую душу разведчика.

Неподалеку какого-то хутора на проезжую часть вышел старший лейтенант с красной повязкой и властно поднял руку. Увидев на одном из мотоциклов старшего по званию, он откозырял и представился:

— Старший лейтенант Щебень. Дорожно-комендантский патруль. Кто такие? Куда следуете? Ваши документы.

— Майор Корнеев. «Смерш».

Корнеев вынул из нагрудного кармана кителя удостоверение и продемонстрировал его офицеру.

«По виду, лет тридцать. А всего три звездочки. И из наград — только медаль „За отвагу“. В штабе просидел всю войну, что ли?» — привычно фиксировал непонятные мелочи разведчик. Но, как и в случае с КП, время терять не стал. Мало ли как у кого судьба сложилась? Война и не так перекорежить умеет.

— Еще вопросы будут?

— Никак нет, товарищ майор, — бросил руку к козырьку старлей. — Можете следовать дальше.

— А почему один? — не удержался от вопроса Корнеев, недоуменно поглядывая по сторонам.

Вместо ответа Щебень свистнул, и справа от дороги поднялись шестеро автоматчиков.

— У солдат приказ открывать огонь на поражение, — объяснил старлей. — Если бы я бросился на землю, вас бы тут же изрешетили.

— Добро, старшой. Вижу, службу знаешь. Скажи, далеко до Бжега?

— К штрафникам, значит?.. — вопросительно посмотрел на Корнеева Щебень, но ответа не дождался. — Нет. Рядом. Километра четыре осталось. Если б не роща, уже и увидели бы. Дорога вон там поворачивает. Только срезать не советую. Саперы еще не все мины сняли.

— Спасибо, старшой. Бывай, — пожал руку офицеру Корнеев.

— И вам счастливого пути, товарищ майор, — козырнул тот и посторонился, пропуская мотоциклистов.

Глава четвертая

Командир 54-го штрафбата майор Дегтяренко, невысокий крепыш с красными, воспаленными глазами, внимательно изучив документы Корнеева, понимающе кивнул.

— Чайку с дороги или чего покрепче?

— Можно и покрепче… — не стал отказываться Корнеев.

Предвечерняя поездка на мотоцикле в одном кителе, несмотря на выданное в госпитале раньше сезона теплое белье, не доставила разведчику особого удовольствия. Дни, последнюю неделю, стоят хоть и довольно теплые, а все-таки не июль-август…

— Кстати, если предложишь пожевать, тоже не откажусь.

— Сейчас все организуем, а пока… — комбат достал из тумбочки початую бутылку армянского коньяка, щедро плеснул в две алюминиевые кружки и вышел из-за стола. — Ну за победу!

Офицеры со стуком сдвинули посуду и залпом выпили.

— И чем же мои люди заинтересовали «Смерш»? Насколько я понимаю, тут в основном трусы, нарушители воинской дисциплины и разгильдяи. Предателей или шпионов особисты сразу в расход пускают. И вдруг — Главное управление контрразведки?

— Задание у меня, комбат, не шутейное, так что ходить вокруг да около некогда. Спрашиваю в лоб — у тебя есть люди, которым гораздо важнее умереть… правильно, чем дожить до победы?

— Ну ты и спросил, — мотнул головой Дегтяренко. — Вообще-то они все здесь вину кровью искупают. После каждого боя… на половину состава либо представление пишу, либо похоронку…

— Да знаю я, — досадливо отмахнулся разведчик. — Знаю… Не первый день на фронте. Но даже в самой страшной атаке шанс выжить и уйти по ранению остается у каждого…

— Вот как? — комбат внимательно посмотрел на Корнеева. — Тогда ты не по адресу.

— Не понял тебя, майор? — Корнеев прищурил глаза, выискивая на лице собеседника неодобрение или нечто похожее. Вообще-то армейские офицеры, мягко говоря, частенько недолюбливали особистов. На войне всякое случается, в том числе и невыполнение приказа по независящим от солдат причинам. И тут уж как отрапортовать. Можно срыв боевого задания представить роковой случайностью, стечением непредвиденных обстоятельств, а можно и вражеский умысел в действиях командира обнаружить. Результат понятен. Но чтоб подобное отношение было у командира штрафбата?

— Да не ершись ты… майор. Ишь вспетушился! Думаешь, упрекаю за то, что смертников ищешь? Брось!.. Не маленькие дети. Тут другое. Просто я на батальоне всего ничего. Прежний комбат погиб шесть дней назад. И мой начштаба тоже всего две недели как вступил в должность. Дела полистали, конечно, но ведь бумага и человек не одно и то же, верно? Я и рад бы помочь, но ситуацией не владею… Впрочем… Гм, за Хохлом послать, что ли… — неожиданно оживился Дегтяренко. — Эй, кто там! — рявкнул громче.

На его зов в дверях показалась голова вестового.

— Каптенармуса Хохлова из второй позови, боец, — велел комбат.

Солдат совсем не по уставу кивнул и скрылся с глаз.

— Сержант Хохлов у нас старожил… — объяснил свои действия Дегтяренко. — Он-то уж точно все и обо всех знает.

— Что, такой везучий? — среагировал на «старожила» Корнеев.

— Это с какого боку посмотреть… — пожал плечами Дегтяренко. — Я думаю, чем такое везение, лучше быстрое ранение… Один бой, одна атака — и… уплачено. А потом — пока отлежался в госпитале, подоспело и восстановление в звании, и все такое прочее. А то отбегаешь целехоньким полные девяносто дней, а на девяносто первый, пока рапорт рассмотрят и подпишут, — на пулю нарвешься и ага…

— Тоже верно.

— Р-разрешите в-войти?

В дверях образовалась нескладная личность в солдатской пилотке и линялой гимнастерке размера на три больше необходимого, хоть рукава закатывай. Полноту картины завершали нелепые докторские очочки, висевшие на самом кончике толстого, мясистого носа.

— Разрешаю…

Одновременно с этими словами комбат встал с табурета. Одернул гимнастерку, надел фуражку и махнул рукой.

— Садись сюда, майор. Мой кабинет в твоем распоряжении. Работай. А я, если не возражаешь, присутствовать не буду, пойду. Толку из меня чуть, а в батальоне дел — за гланды. Заодно распоряжусь насчет ужина. Ну а ты, Сергей Фомич, помоги человеку. У майора из «Смерша» к тебе вопросы есть. И не виляй, отвечай как на духу. Сам знаешь, проверю потом…

— Отч-чего же не п-помочь х-хорошему ч-человеку, — сговорчиво кивнул тот и чуть развязно прибавил: — Н-небось, гражданин майор, не огород вскопать з-зовет…

— Присаживайся, сержант, — не поддержал предложенного шутейного тона Корнеев. — Когда узнаешь, что мне требуется — охота балагурить пропадет.

Комбат коротко кивнул и вышел. Тем временем Хохлов осмотрелся и занял ближайшую к выходу табуретку. Потом поправил очки и выжидающе уставился на майора. Его лицо больше не улыбалось.

Корнеев немного подумал, еще раз оценил гражданский облик штрафника и решил вести разговор в более привычном для него ключе.

— Я уже говорил комбату, а теперь повторю для вас. Мне нужны люди, для которых умереть героически важнее, чем остаться в живых. Есть у тебя, Сергей Фомич, на примете такие бойцы?

— В-в штрафбате, как в Ноевом к-ковчеге — всякой твари п-по паре, — неопределенно пожал плечами тот. — Одним с-словом, гражданин майор, я так понимаю, что вам н-нужны добровольцы в с-смертники? В-верно? Тогда объясните: а какой р-резон хлопцам ш-шило на м-мыло менять? Тут каждый с-свою п-пулю ждет. И п-просит об одном: чтоб не насмерть.

— Не совсем… — остановил Хохлова Корнеев. — С голой грудью на амбразуру или с гранатой под танк бросаться не придется. Не сорок первый, воевать научились… Наоборот, я очень надеюсь, что все мы уцелеем… Но для этого мне как раз и нужны люди, которым умирать не страшно, которым — смерть во благо. Старуха капризна и порою обходит именно тех, которые перед ней не кланяются.

— Мы?! — с ударением переспросил сержант, вычленив из слов офицера самое важное.

— Да… — подтвердил Корнеев. — Я тоже пойду с ними. Надеюсь, Сергей Фомич, ты не собираешься спрашивать: куда?

— 3-зачем с-спрашивать, — пожал плечами тот, но под безразмерной гимнастеркой это было почти незаметно. — У нас у всех одно н-направление — н-на Берлин. Так, д-дайте п-подумать… И м-много н-народу надо?

— Шестеро. Но я не каждого возьму. Так что с десяток добровольцев будет в сам раз…

— К-Купченко В-Василий, это раз. Д-даже не сомневайтесь. Б-бывший старлей. Б-боксер. Чемпион округа в п-полутяже. Дома жена и дите м-малое. Без пособия семьям военнослужащих туго п-приходится… Да и отношение у властей, с-сам п-понимаешь, тоже с-соответственное… Муж — враг, она оставалась на ок-купированной т-территории. Он родом из Харькова…

— А сюда за что попал?

— Орден «Красного Знамени» ему в феврале д-дали. И к нему пять суток отпуска. А н-на третий день он в-в драку ввязался. Какие-то пацаны к его соседке прямо в парадном п-пристали. Ограбить хотели, или что иное. А у Василия удар б-будь здоров. Да и злость ф-фронтовая. М-маленько не рассчитал. Одного — н-насмерть пришиб, двое — в больнице. И все бы ничего, но у одного у-уродца отец оказался из… особо з-заслуженных…

— Понятно. Но вряд ли он мне подойдет. Ребенок, любимая жена… Ему непременно уцелеть надо.

— Т-так-то оно так, — потер скуластый подбородок сержант, потом снял очки, подышал на них, вытер о гимнастерку и вновь нацепил.

— Но ты же с-сам, майор, сказал: что н-нужны такие, к-которые б и смерти не боялись и в-выжить хотели. Не с-сомневайся… Вася К-Купченко пулям не кланялся, сам видел. Но и п-по минному п-полю д-дуриком не пер. Зато, если п-после выполнения т-твоего задания ему и звездочка, и еще одна награда упадет, то он п-после войны того… заслуженного п-под лавку загонит. А не судьба, так ж-жену г-героя обидеть побоятся. В-верно к-кумекаю?

— Согласен, — вынужден был признать правоту ротного каптенармуса Корнеев. — Годится. Кто второй?

— В-второй? Т-ты не сомневайся, майор, если В-Василий тебе подходит, т-то я вот т-таких же еще десяток к-кликну, а д-дальше уж ты сам с-смотри. Ч-чего попусту языком м-молоть. Как говорится: л-лучше один раз у-у…

— И опять ты прав, Фомич, — согласился Корнеев. — Давай, сержант, собирай своих протеже. По душам после говорить будем…

— Да, ч-чуть не забыл. Вчера к нам разведчика п-прислали. Кажись, к-капитан… Этот уж т-точно по твоей ч-части будет. И в-во второй старший л-лейтенант имеется. Из п-полковой…

— Зови всех, сержант. Поглядим… Кстати, не обижайся, сам ты из каких родов войск сюда загремел?

— Н-не обижаюсь. Я — в-военврач, хирург…

— Аборт, что ли, чьей-то ППЖ делал? — припомнил самую «ходовую» статью нарушений для фронтовых медиков Корнеев.

— Н-не угадал, м-майор. Г-генерала я зарезал… — как-то ссутулился тот, зябко поведя плечами.

— Иди ты, — не поверил Корнеев. — В самом деле?

— Д-да, — кивнул сержант. — Из-за самонадеянности. Двен-надцатая операция з-за день. Мне бы п-полчасика отдохнуть, в-воздухом подышать. А я на нашатырь п-понадеялся. Г-глупо вышло! С-сам-то л-ладно, а жизнь человеческую п-почем зря з-загубил. Так-то вот…

* * *

Выстроившиеся у командного блиндажа добровольцы, отобранные сержантом Хохловым, и в самом деле походили друг на друга, как братья. В меру рослые, широкоплечие, а отличную офицерскую выправку и спортивное телосложение не портило даже не подогнанное по фигуре, мешковатое солдатское обмундирование. Но на все это Корнеев обратил внимание гораздо позже. Сейчас он смотрел только на стоявшего в конце шеренги штрафника и не верил собственным глазам.

— Андрей?! — спросил неуверенно. — Малышев, ты?

— Так точно, гражданин кап… виноват, майор.

— Да иди ты в жопу со своими извинениями… — Корнеев шагнул ближе и сграбастал в объятия бывшего заместителя. — Здорово, братуха. Что за бредятина? Ты-то каким макаром здесь очутился?

— Виноват, гражданин майор. Оступился. Теперь вот искупаю кровью. Родина оказала мне доверие…

Малышев не ответил на объятия друга и даже как-то чуток отстранился.

— Слышишь, Андрюха, ты чего, особо умным хочешь казаться? — нахмурился Корнеев. — Или тебя еще разок в задницу послать? А могу и куда подальше…

Льдинки в глазах Малышева немного растаяли, и лишнюю влагу пришлось удалить резким поворотом головы. Аж позвонки хрустнули.

— Товарищи офицеры, — не по-уставному обратился Корнеев к остальным штрафникам, продолжая удерживать Малышева в объятиях. — Обождите чуток. Вот неожиданно своего боевого друга встретил. Поговорить нам надо. Вольно, можно курить…

Потом схватил бывшего заместителя за рукав и оттащил на пару шагов в сторону.

— Ну Андрюха, рассказывай, что случилось?! Меня ж всего десять дней не было… Уму непостижимо!

— А тебя разве еще не проинформировали? — немного удивился Малышев. — Должны были.

— Я что, по-твоему, спектакль разыгрываю? — вызверился Корнеев. — Андрей, лучше не зли меня. Дам в морду!

— Не имеешь права, гражданин майор… — штрафник оттаял еще немного, но только самую малость. И голос, и взгляд весельчака Андрюхи Малышева казался безжизненным и пустым. — Расстрелять, это сколько угодно — твоя власть, а бить штрафников — уставом запрещено…

— Да ты пойми, чудак человек, — ткнул его в бок кулаком Корнеев. Вроде не сильно, но чувствительно. — Я еще в расположении роты не был. Из госпиталя прямо к аналитикам. А от Стеклова — сюда. Ну же, не томи? Что произошло? Ведь должна быть причина, не тридцать седьмой…

— Маша погибла…

Слова прозвучали сухо, как пистолетный выстрел, и почти так же убийственно.

— Маша?.. Она же… Я ж ее в тыл… Нет, этого не может… — потерянно забормотал Корнеев. — О господи!.. Как это случилось?

— «Вервольф». Снайпер. Прямо в живот…

Малышев не говорил, а ронял слова. Тяжелые, как пудовые гири.

— С-сука! Он же не мог не видеть, что она беременна. Не понимаю… — пытался хоть что-то объяснить себе Корнеев. — Зачем снайперу обычный ефрейтор медслужбы?

— Она в моем кителе была.

Корнеев потер пальцами переносицу, как делал только в моменты наибольшего волнения.

— Дай закурить.

Андрей молча протянул товарищу мятую пачку дешевых сигарет и запоздало удивился:

— Ты же не куришь? Или решил отменить свой зарок?

— Что? — словно приходя в сознание, переспросил Корнеев.

— Я говорю, что ты раньше курил только за линией фронта…

— Да, верно… — майор неумело вернул уже вытащенную сигарету в полупустую пачку. Рука его заметно дрожала, и сигарета легла в обойму только с третьей попытки.

— Это ужасно, Андрей…

— Да, Николай, — это ужасно, — повторил Малышев, играя желваками. — Только не говори мне о войне… О том, что на ней гибнут, и что гибнут самые лучшие…

— Зачем, ты и сам все это знаешь. Не первый год воюешь… Но при чем здесь штрафбат?

— Я пленного застрелил, командир, — помутнел взглядом Малышев. — Понимаешь, как затмение нашло. Держу в руках ее тело… еще мягкое, теплое, — поднимаю глаза и вижу перед собой фрица… Немецкого офицера. Вот тут мне башню и снесло. Выхватил пистолет и всадил в него всю обойму. А потом еще и конвоиров помял чуток, когда те меня вязать кинулись…

— Что ж Веселовский не вступился? Ведь о тебе и Маше даже командиру фронта было известно. На свадебку не приходил, но поздравление с адъютантом передавал. Я же помню.

— Если б генерал не заступился, меня б уже давно шлепнули… — поморщился Малышев и сам потащил из пачки сигарету. Прикурил, пустил дым и только потом продолжил нехотя: — Немец какой-то слишком уж важный был. Его в Москву отправлять хотели. Мне особый отдел такую статью шил, что лучше самому застрелиться… — вздохнул Малышев.

— Да, брат… Твоего горя и врагу не пожелаешь. Я даже не знаю, что тебе и сказать. И любимую потерял, и дров наломал…

— А ничего и не говори, Коля. Маши не вернуть, а я уж как-нибудь вывернусь, если пуля не приголубит.

— Ну тут-то я тебя не брошу, в штрафбате, в смысле. Раз судьба так все повернула, не использовать ее злой подарок я не имею права. На кону, Андрей, жизни многих тысяч людей. А то и больше. Пойдешь со мной?

— Да хоть в ад…

— Остановимся пока на вражеском тылу…

Корнеев повернулся лицом к курившим штрафникам, делавшим вид, что к разговору не прислушиваются. Хохлов, заметив это движение, скомандовал:

— Группа, смирно! Гражданин майор…

— Отставить. Товарищи офицеры, прежде чем начать разговор о предстоящем задании, я хочу убедиться в вашей хорошей физической подготовке. Доходяги мне не нужны. Отжимайтесь, кто сколько хочет, но не менее двадцати раз. Задача ясна? Выполнять! Упор лежа принять! К тебе, Андрей, это не относится, — остановил Корнеев бывшего заместителя.

— Это почему еще?! — дернул щекой тот. — Никогда в любимчиках не ходил…

— Отставить пререкаться! При чем здесь блат? Я просто хорошо знаю твои возможности, Леший… — назвал он боевого товарища его обычным позывным. — А с новичками еще только предстоит познакомиться. Кроме того, ты же хочешь отомстить за Машу? Вот я и дам тебе эту возможность, даже ценой твоей жизни… Можешь не сомневаться. Обещаю!

— Спасибо, командир. Я больше не сорвусь, не подведу, веришь?

— Не верил бы, так и разговора бы этого не затевал.

Корнеев повернулся к штрафникам.

Все, кроме Хохлова, продолжали ритмично отжиматься. Бывшие офицеры и в самом деле находились в отличной физической форме. А так как сержант успел им шепнуть парочку слов о чрезвычайной важности задания и сопутствующие этому возможности, штрафники старались показать будущему командиру все, на что способны.

Сперва Корнеев подумал, что Хохлов вообще не отжимался, но взглянув пристальнее, заметил и сбитое дыхание, и более яркую красноту щек и носа сержанта. Стекла очков и те запотели.

— Выдохлись? — спросил участливо. — Оно и понятно. Доктора все больше за чужим здоровьем следят. А на свое обращают внимание, только когда очень уж прижмет.

— Никак нет, гражданин майор. Разрешите доложить, сержант Хохлов поставленную задачу выполнил.

— Не понял?

— Была поставлена задача: отжаться сколько кому хочется, но не менее двадцати раз. Двадцать раз я отжался, а больше — не имею желания. Прикажете продолжить?

— Зачем вам это, Хохлов? — не удержался от усмешки Корнеев. — Вы же военврач?.. Да и в штрафбате свое практически отбыли? Не сегодня-завтра комбат представление подаст, я сам слышал. За проявленную сообразительность хвалю, но и только. Нет и еще раз нет. Боец вы так себе, а хирург во вражеском тылу мне без надобности. Легкораненые своим ходом вернутся. Тяжелые — отход товарищам прикроют. Да и врачам вскоре работы прибавится. Фашисты теперь не просто оборону держать будут, они — жизни свои поганые защищать станут. А загнанная крыса самая опасная.

— Но…

— Все, сержант, возражения не принимаются, — отрезал Корнеев, пресекая на корню любые пререкания. — Вы свободны, товарищ доктор. Если хотите, могу походатайствовать перед комдивом о скорейшем пересмотре вашего дела. Хотя более чем уверен, что это произойдет само собой в самые ближайшие дни.

— Я…

— Благодарю за оказанную помощь, Сергей Фомич. Извините, сержант, но дальнейшая информация только для бойцов, отобранных для выполнения задания. Кругом! В расположение шагом марш!

И подождав, пока негодующий Хохлов отошел на некоторое расстояние, скомандовал остальным:

— Прекратить упражнение. Вольно… Что ж, товарищи, я вижу, вы все в отличной физической форме. Но вас восемь, а мне нужны только пятеро. Кто из вас служил в разведке?

Вперед шагнул белобрысый крепыш с усеянным веснушками лицом.

— Звание, фамилия, последняя должность?

— Старший лейтенант Гусев. Командир взвода полковой разведки.

— Сколько служишь?

— Призыв сорок третьего.

— Награды?

— Орден Красной Звезды и орден Красного Знамени. Медаль «За отвагу», медаль «За боевые заслуги».

— За что оказались в штрафбате?

— Невыполнение поставленного задания. Потеря личного состава.

— Здесь подробнее. И прошу учесть, что мы с капитаном Малышевым в разведке почти с начала войны. Фальшь учуем сразу.

— Да мне перед вами, гражданин майор, финтить ни к чему, не особисты… — пожал плечами Гусев. — Все предельно просто, глупо и обидно. Получил задание. Отправился с группой на передовую. А когда преодолевали нейтралку, немец неожиданно открыл шквальный минометный огонь. Заметил что-то или просто пристреливался, попробуй теперь угадай. Залпов пять сделал, но нам хватило. Бойцов моих всех насмерть уложили, а меня контузило. Как оклемался, пополз обратно. Что одному за линией фронта делать? А дальше — сами знаете. Особый отдел, трибунал и штрафбат.

— Понятно. А готовилось наступление, разбираться не стали. Потом и вовсе не до того стало. Так?

— Начальник разведки погиб при наступлении. А новый меня не знал и заступиться не смог.

— Бывает, — кивнул Корнеев. — Годишься. Становись рядом с Андреем. Звать-то тебя как?

— Иван.

— Позывной, небось, Гусь?

— Так точно.

— Да, с фантазией у начальства, как всегда, негусто. Вопрос к остальным: кто владеет приемами рукопашного боя? Шаг вперед.

Вперед шагнуло сразу пятеро.

Корнеев оглядел последнюю пару штрафников и развел руками.

— Извините, парни, не судьба. В нашем деле одной храбрости мало, надобно еще и умение. Надеюсь, свидимся еще… в Берлине. Кругом! В расположение шагом марш… — и прибавил, не слишком громко, но отчетливо: — Легкого вам ранения, парни.

Потом повернулся к оставшимся добровольцам.

— Ты и ты, — указал пальцем, начиная с правофлангового. — Учебный бой с капитаном Малышевым. Кто из вас Василий Купченко? Ты отработаешь спарринг с лейтенантом Гусевым. Вы двое — попробуйте завалить меня. Работаем в полную силу, но предельно аккуратно. Не стоит калечить друг друга, для этого фашист имеется. Ну разобрались. На все про все — три минуты. Время пошло…

Бросившихся в атаку офицеров-штрафников рукопашниками можно было назвать только с большой натяжкой. В общем, кое-какая подготовка в рамках военного училища просматривалась, но в таком запущенном состоянии, что наставники, глядя на них, прослезились бы…

Хотя вряд ли кто в училище предполагал, что им придется схлестнуться с немцами один на один, да еще и без оружия. Вот и готовили будущих взводных командиров через пень-колоду. Ну ничего. Учитывая физические особенности каждого, по одному убойному приему еще будет время поставить.

Корнеев быстро уложил обоих своих соперников. Лишь в самом начале схватки едва не пропустил резкий тычок в печень и удачно увернулся от удара подъемом стопы под ухо. Повезло, что штрафник, проведший эту серию, был либо слишком вял, либо хотел покрасоваться. Второго шанса Корнеев ему не предоставил.

Взглянул на хронометр: схватка заняла меньше двух минут. Довольно отметил, что и Малышев не слишком от него отстал. С Гусевым было хуже, но и лейтенант уложился в отведенное время. Не помогла Купченко даже подготовка боксера. Рукопашный бой не спорт, тут другие правила. Хотя, возможно, решающую роль сыграло как раз то обстоятельство, что чемпион-полутяж был ограничен запретом наносить сопернику жесткие, нокаутирующие удары.

— В целом достаточно хорошо, — подвел итог майор. — Конечно, можно и лучше, но так тоже годится. Школа видна, а боевого применения не было. Верно? — И дождавшись утвердительных кивков, продолжил: — А теперь самое главное. Я не знаю, что каждому из вас шепнул Хохлов, поэтому говорю прямо: пойдем в тыл врага. Шанс вернуться живыми ничтожно мал. Я бы даже сказал — исчезающе мал.

Небольшая шеренга не шелохнулась.

— Для непонятливых повторяю…

— Не стоит, командир… — перебил Корнеева Малышев. — Это ж не сосунки восторженные. Боевые офицеры. Не удивлюсь, если некоторые и званиями повыше нас с тобой были.

— Да, Андрей. Наверняка ты прав, — согласился Корнеев. — Но мне не нужны герои на час! И потому прошу всех еще раз подумать и принять взвешенное решение. После того как я объясню группе предстоящую задачу, отказ будет приравниваться к дезертирству. Я жду ровно три минуты.

Корнеев посмотрел на часы. Потом вынул из планшетки лист бумаги и стал писать рапорт на имя майора Дегтяренко. Все необходимые документы потом оформит канцелярия, но хоть что-то взамен отобранных бойцов комбату он должен был оставить.

И хоть, судя по лицам, у штрафников имелся целый список вопросов, Корнеев почти не сомневался, что отказников не будет. Впрочем, все верно. Эти люди выбрали свои награды и знали цену, которую предстояло заплатить. Все остальное значения не имело. Но момент второго принятия решения имеет важный психологический фактор. Как утверждает медицина, самоубийцы, если их остановить в последний момент, за редким исключением предпринимают вторую попытку покончить с собой. Вот Корнеев и пытался таким нехитрым способом заранее отсеять из группы контингент «смертников». Тех, кто хочет не победить, а красиво умереть.

Три минуты истекли.

— Что ж, смирно! Товарищи офицеры, поздравляю! С этой минуты вы все можете считать себя снова в строю.

Переждал короткое оживление и продолжил:

— Отставить эмоции. Я сейчас договорюсь с комбатом по поводу документов и транспорта. Капитан Малышев, принимайте группу под свое командование и везите к нам. Извините, товарищи, времени в обрез. Ближе знакомиться будем в ходе подготовки к операции.

— А ты к профессору? — уточнил Малышев.

— Зачем спрашиваешь… — пожал плечами Корнеев. — Как обычно. Все, если не успею к вечеру, утром увидимся. А то и ночью подниму. Да, попутно объясните вместе с Гусевым пополнению нашу специфику. Ну и… вообще, Андрей, первый раз замужем, что ли? Ценных указаний ждешь? Работай уже. Удачи, зам…

— Удачи, командир. И это… спасибо.

— Пошел в… сам знаешь куда.

— Знаю, — улыбнулся Малышев. — Поэтому и благодарю.

И офицеры быстро, словно стесняясь, крепко обнялись.

Глава пятая

Полковник Стеклов ужинал. Просторная комната на первом этаже особняка была отведена под столовую еще хозяевами. И если б не заклеенные газетами окна, видимые сквозь неплотно затянутые шторы, профессора вполне можно было представить за этим столом в теплом семейном кругу. И не наворачивающего кашу ложкой из металлической миски, а чинно вкушающим, за столом, застеленным накрахмаленной скатертью, с ножом и вилкой, какую-то замысловатую трапезу, поданную на фарфоровом сервизе на двенадцать персон.

Вот только не было у полковника Стеклова никого. «Ленинград…» — отвечал полковник, если кто-то спрашивал его о семье. И больше ничего не добавлял. Да и зачем? Разве нашелся бы хоть один человек, который не знал о трагедии и мужестве мирных жителей города на Неве? О блокаде! О подвиге ленинградцев, которые тысячами умирали в голодном кольце, но так и не сдались на милость врага. Родные Стеклова тоже остались там навсегда…

Увидев Корнеева, полковник сделал приглашающий жест.

— Садись, Николай. Война войной, а обед, то бишь ужин, пропускать негоже. Небось так весь день голодный и пробегал?

— Никак нет, у штрафников подзаправился.

— Неважно. В твоем возрасте мужчина обязан испытывать постоянное чувство голода.

— Есть такое чувство, Михаил Иванович… — криво усмехнулся Корнеев, присаживаясь напротив.

Опытный солдат, если не идет в бой, никогда не отказывается от еды, тем более что ему уже несли тарелку с аппетитно парующей гречневой кашей, щедро политой разогретой свиной тушенкой.

— Я, правда, не совсем уверен, что это именно тот голод, который утоляется пищей…

— Вижу, ты в хорошем настроении? — пристально взглянул на него Стеклов. — Как съездил? Удалось подобрать хороших бойцов.

— Нет, Михаил Иванович, настроение у меня как раз самое препаскудное. Злой я, как черт… Уж извините. И к вам, кстати, у меня тоже претензии имеются. Что ж вы все так легко Андрея сдали? От кого, от кого, а от вас такого я уж точно не ожидал.

— Не понял тебя? — удивленно взглянул на Корнеева полковник, откладывая ложку. — Объяснись, будь добр. О каком Андрее ты говоришь?

— Капитане Малышеве.

— А что с ним такое?

Если Корнеев хоть чуточку понимал в людях, жестах и мимике, то Стеклов не притворялся.

— Хотите сказать, товарищ полковник, будто не знаете, что в отделении разведки происходит? Моего заместителя в штрафбат отправляют, а руководство ни сном ни духом?

— Погоди, погоди, Николай… — словно защищаясь, поднял руки Стеклов. — О том, что Малышева арестовали, я и в самом деле от тебя первого слышу. Но что в этом странного? Я же не кадровик… или как там, по Уставу? Да и вообще последние пять дней я только секретным складом и занимался. А что, собственно, произошло? Ты сказал: Андрей арестован? За что?

— Теперь уже не важно, — в последний момент Корнеев решил не сообщать полковнику подробности дела. Знал, как близко к сердцу Стеклов воспринимает потери родных. Он, конечно же, сам все разузнает, но по крайней мере не от него. — Все равно я Андрея с собой заберу…

— Гм… — Стеклов опять взялся за ложку. — Ну, значит, нет худа без добра. Там, за линией фронта, от капитана Малышева пользы больше, чем от целого отделения будет. Погоди, но у него, помнится, жена беременная? Может, не стоит Андрею так рисковать?

— Убили Машу… — беспощадные слова упали раньше, чем Корнеев осознал, что так и не сумел промолчать.

— Ах ты, господи… — Стеклов как-то невнятно повел рукой, словно положил крестное знамение. — Доколе ж?.. Проклятая война!

Он закрыл глаза и какое-то время сидел неподвижно, будто и не дыша. Только грудь вздымалась при глубоких вдохах. Потом глянул на Корнеева.

— У тебя есть?

Николай не стал уточнять. Кивнул, сунул руку в правый карман кителя и вынул оттуда плоскую металлическую фляжку и протянул ее Стеклову.

Тот взял, отвинтил крышечку, чуть недоуменно посмотрел на узенькое горлышко, потом в два глотка допил из стакана чай, а вместо него набулькал коньяка. Немного, на палец.

— Тогда да. Тогда ему обязательно нужно с тобой идти. Если кто и сможет обуздать характер Андрея в этих обстоятельствах, то только ты, Коля. Очень уж взрывной парень.

Потом поднял стакан, поглядел на него и залпом выпил.

— Вечная память…

Кого именно полковник Стеклов имел в виду, он не уточнил. Да и какая, в сущности, разница?

— Вечная память, — повторил Корнеев, но сам пить не стал. Глотком коньяка мертвым не поможешь, а он и так уже выпил. Завинтил фляжку и спрятал.

— Но ты не ответил на поставленный вопрос, — вернулся через минуту к прерванному разговору Стеклов. — Что с пополнением?

— Отобрал шестерых, не считая Малышева. Один из наших, полковая разведка. Остальные — диверсионного опыта не имеют, но все офицеры и в отличной физической форме. Асов диверсантов-разведчиков я из них за сутки не сделаю, но для одного рейда вполне пригодны.

— Малышев, как я понимаю, возглавит одну группу, а кого поставишь на вторую?

— Сам пойду. Теперь, когда со мной Андрей, вопрос общего руководства группами снимается. Будем работать параллельно.

— Командиру виднее… — кивнул полковник Стеклов. — Радисток тебе тоже уже отобрали. Зайдешь к майору Дюжевой. Ирина Игоревна в курсе. Но тут вот какое дело… Ты кушай, кушай. Я буду вслух рассуждать, а ты, Николай, слушай и запоминай. Возможно, пригодится информация.

Михаил Иванович умолк на пару минут, с силой растирая виски, потом нашел глазами какой-то заметный только ему ориентир на противоположной, чисто выбеленной стене, впился в него взглядом и негромко заговорил. Неспешно выбирая нужные слова из обилия тревожных мыслей.

— Чем дольше я размышляю над этой ситуацией, тем больше она мне не нравится. По нашим сведениям, эвакуация спецгруза поручена некоему оберштурмбанфюреру Штейнглицу. Известная личность. Выученик самого Канариса. После разгрома Абвера перешел в Военное управление. Вот я и думаю: уж не захотел ли бывший офицер Абвера поиграть с нами в парадоксы? Когда-то адмирал был большой любитель подобных затей. Шелленберг не слишком одобряет такие реверансы, но всякое возможно. Особенно если Штейнглиц решил рискнуть, и, чтоб окончательно себя реабилитировать, поставит все на карту. Понимаешь, о чем я?

— Не совсем…

— Ну смотри. Если ты узнаешь о враге нечто важное, к примеру, где находится его самое уязвимое место, то преимущество у тебя, верно? — Полковник чуть приподнял правую руку над столом.

— Естественно.

— Но если врагу об этом тоже известно, то преимущество возвращается к нему. Эта ситуация называется парадоксом первого уровня.

Теперь вверх пошла левая рука и поднималась, пока не оказалась чуть выше правой.

— Никакого парадокса нет, — не согласился Корнеев. — Все логично. Владея секретной информацией, любой грамотный командир устроит врагу в этом месте ловушку. Приманит видимой слабостью и ударит из засады.

— О терминологии спорить не будем. Надо ж психологам от какого-то этапа начинать отсчет. Усложним ситуацию и перейдем на второй уровень… Тебе тоже известно, что враг знает, что ты знаешь. У кого преимущество?

Полковник выровнял руки и перевернул их ладонями вверх.

— У меня, — пожал плечами Корнеев. — Это же элементарно. Зная, что группу могут ждать, я смогу просчитать возможность ловушки и не попаду в засаду.

— Верно. А теперь еще больше запутаем задачу. Уровень третий! Враг знает, что ты знаешь, что враг знает, что ты знаешь!.. Чье преимущество? — Руки упали на стол.

— Трудно сказать, — призадумался Корнеев, все еще не понимая, куда клонит полковник. — Зная, что я не пойду в ловушку, он может не прикрывать свое слабое место, а устроить засаду где-то еще. Но с другой стороны, а вдруг я не настолько умен, и все-таки полезу именно туда? Или, наоборот — думая, что он знает, что я не пойду в засаду, и не станет устраивать ловушки, как раз туда и пойду?

— И опять ты прав, Николай. В парадоксе третьего уровня уже появляются варианты. Но их пока еще немного, и можно даже пытаться просчитывать ход событий. А что будет, когда командир или аналитик столкнется с парадоксом четвертого уровня и выше?

— Кошмар и сумасшествие, — помотал головой Корнеев.

— Нет, Николай. Психология в таких случаях рекомендует отбросить логику и обратиться к интуиции. А что такое интуиция командира? Это его собственный боевой опыт.

Корнеев потер лоб и уточнил:

— Разрешите спросить, Михаил Иванович, какое конкретно отношение все вышеизложенное имеет к нашему конкретному случаю? Или вторая информация о том, что обнаруженный склад подставной, на самом деле дезинформация, и сырье для сверхбомбы все-таки находится именно там, куда мы идем, делая вид, что поверили в обман?

— Я вижу, Николай, ты уловил суть. А теперь давай разберем ситуацию по шагам. Вот как, по моему теперешнему мнению, разворачивались события.

Он загнул все пальцы, кроме указательного, а его нацелил на собеседника.

— Первое — в ближнем немецком тылу застряло невероятно важное для создания сверхбомбы сырье. Немцы не успевают вывезти его в тыл и, чтобы выиграть время, предпринимают попытку направить нашу разведку на ложный след.

Полковник добавил к указательному средний палец, превратив перст в двустволку.

— Второе — с этой целью, под видом подставного объекта, оберштурмбанфюрер Штейнглиц указывает нам на место расположения настоящего склада. Рассчитывая, что мы примем его правила игры и отправим к ложной цели заведомо слабую, отвлекающую группу. А все силы направим в тот район поиска, который посчитаем настоящим. И очень надеясь, что, пока будет длиться вся эта «угадайка», мы не станем бомбить неразведанные цели. Что ему, собственно, и нужно. Выиграть время для эвакуации.

— Как-то слишком замысловато, — хмыкнул Корнеев. — А если и в самом деле, не решать все эти немецкие ребусы, а разбомбить обе цели к чертовой матери? Как считаете, товарищ полковник?

— Считаю… — угрюмо проворчал полковник, отводя взгляд. — Вот именно, другие воюют, жизнью рискуют, а я только считаю. После войны, наверно, не смогу притронуться к логарифмической линейке.

— Ну это вы зря. Благодаря вам, Михаил Иванович, мы малой кровью обходимся.

— Но все же кровью. Я вот думаю иногда: а какова цена моей ошибки? Сколько смертей можно было бы избежать, если б считал не профессор Стеклов, а, к примеру, академик Павловский?

— А сколько людей смогло бы вернуться из рейда, если б их повел не я, а Малышев? Бросьте, профессор. Это война, и каждый делает все, что может, и именно там, куда его направила Родина. Но это вы лучше меня знаете, а под прикрытием притворной истерики просто ушли от ответа.

— Нельзя бомбить… — насупился полковник. — Получен приказ — попытаться захватить стратегически важное сырье. И уничтожить его разрешается только в самом крайнем случае…

— Понятно, — Корнеев дернул плечом. — Собственно, ничего нового вы мне не сказали. Все, как обычно. Живем, как в сказке: «Пойди туда — сам знаешь куда, найди то — сам знаешь что…» Разрешите выполнять?

— Подожди. Возможно, мы зря усложняем, и никакой бывший абверовец с нами не играет. Но если я не ошибся, Николай, то к объекту вы пройдете, как по ковровой дорожке. Оберштурмбанфюреру очень надо, чтобы группа дошла до подставного объекта. Уж чем он там будет тебя убеждать, что цель ложная, я не знаю, но что до места назначения проведет разведчиков без сучка и задоринки — и к гадалке не ходи. Это и будет знак, что мы их прокачали верно.

— Я понял.

— Не факт, но я почти уверен… Нет, не так. С девяностопроцентной уверенностью я могу предположить, что пока ты не выйдешь в эфир и не доложишь о результатах разведки, вас не тронут. Зато потом, майор Корнеев, за вами начнется настоящая охота…

— Ну нам не впервой с егерями в догонялки играть.

— Это так. А еще, Николай, я придумал, как дать тебе фору. — Впервые за весь разговор на лице полковника появилась тень улыбки.

— Получив сообщение, штаб потребует от командира группы подтвердить сведения лично, через сорок минут… Естественно, никакого подтверждения не надо. Это твой шанс!

— Спасибо! — Корнеев мгновенно оценил царский подарок главного аналитика.

— Лишь бы сработало, — отмахнулся тот. — И еще, так сказать авансом… документы оформят позже… Тем более что на всех отобранных тобой штрафников комбат уже пишет представление. Поэтому, не думаю, что будет слишком большим нарушением, если до рейда они походят в прежних званиях. Генерал вернется, попрошу, чтоб позвонил в кадры.

— Спасибо, Михаил Иванович, — Корнеев искренне обрадовался за своих бойцов. — Бодрость духа — это половина успеха…

— Не надо банальностей, Коля, — остановил его профессор. — Мы сами все про себя хорошо знаем. Вот, заболтался я и чуть не забыл… Во избежание утечки информации, а также для пущего правдоподобия об истинной цели вашей группы знает очень ограниченный круг лиц. Подчеркиваю: очень ограниченный! Но все службы фронта получили приказ о содействии без лишних вопросов. Ну а если кто-то станет особо интересоваться: куда идете да зачем, — такого, независимо от чина и звания, немедленно бери на заметку и направляй за ответами к генералу. Игорь Валентинович оч-чень внимателен к излишне любопытным.

— Хорошо, и все же я не понимаю: почему фрицы тянут? Ведь, вместо всей этой катавасии, они уже сто раз могли перевезти важный груз куда угодно.

— Там, где в логику и матанализ вмешивается политика, Николай, не ищи разумных объяснений… — наставительно произнес Стеклов. — Наверняка оберштурмбанфюрер Штейнглиц, помня о судьбе адмирала Канариса, побоялся, что если начнет эвакуацию заблаговременно, то его обвинят в трусости и паникерстве. А потом, когда гром грянул, решил перестраховаться. Мало ли, вдруг русские уже что-то проведали и готовят операцию? Вот и решил сбить нас со следа. И — перемудрил… Он ведь штабист, аналитик, а тут личное руководство. Знаешь, если мы с тобой его правильно прокачали, то тебя ждет либо увеселительная прогулка, либо все круги ада. Так что: не кажи гоп, пока не перескочишь… Еще вопросы есть, майор? Вопросов нет… Ну тогда удачи вам, Николай.

* * *

Несмотря на единый Устав, армейский порядок и дисциплина — понятия довольно относительные. И напрямую зависят исключительно от конкретного подразделения. Одно дело — боевая часть, находящаяся непосредственно на передовой, в окопах, и совсем иное — хозяйство какого-нибудь Нечипорука или Савельева. Стрелковое подразделение тут стоит, саперная часть или, к примеру — расположилась хозяйственно-интендантская служба… А уж если неподалеку имеется серьезный штаб, где полковников и генерал-майоров больше, чем самих майоров, то непривычному к армейской жизни человеку может показаться, что он либо стал свидетелем конца света, либо присутствует при срочной эвакуации Содома и Гоморры, умноженной на последний день Помпеи.

Порученцы, вестовые и ординарцы либо куда-то бегут с приказом, либо уже возвращаются с докладом. Сонные, угрюмые и не в меру суетливые связисты постоянно налаживают связь, и в обязательном порядке непрерывно вполголоса матерят погодные условия, которые непостижимым образом всегда ухудшают слышимость, даже проводного телефона.

Высокие чины, так и не изжив за минувшее двадцатилетие привычки Гражданской войны, как в молодости, вдруг срываются с места и несутся на передовую, чтоб самолично удостовериться в правдивости полученной по телефону информации. При этом увлекая за собой и многочисленную свиту, чем вызывают непреходящую головную боль у начальника охраны, делающего титанические усилия, чтобы хоть как-то обеспечить безопасность командования. От них не отстают и заместители всех уровней. Но делают это уже не так заметно…

А также во всю эту бурлящую кашу вносят свою посильную лепту и службы тылового обеспечения, согласно имеющейся задачи и в меру возможностей пытающиеся создать хоть какой-то минимальный комфорт в месте временного нахождения командующего и Штаба, а также — организовать обязательное по Уставу трехразовое питание личного состава.

Но эта, на первый взгляд, бессмысленная «суета сует, всяческая суета и томление духа» только обманчивая видимость. На самом деле здесь царит такая же идеальная логика поступков и перемещений, как в огромном муравейнике, где любой из тысяч обитателей занят доверенным только ему одному конкретным делом. И не имеет значения, что везет на телеге угрюмый ездовой — снаряды на передовую, из-за того что грузовики не могут подъехать ближе, или — грязное белье в прачечную. Все знания, силы и умения этих людей направлены на достижение одной-единственной цели — победы над врагом!..

Вполне разумно предположив, что как только он объявится в отделении разведки, то никакого личного времени до конца операции у него больше не будет, майор Корнеев решил сначала заглянуть на продсклад. При этом вполне естественно, что Николая интересовало не столько хранящееся там имущество, сколько один кладовщик, с погонами ефрейтора на туго перетянутой ремнем в осиной талии гимнастерке. И изумительными васильковыми глазками. Вот именно — глазками! Обращать более пристальное внимание на все остальные «достопримечательности» девушки Корнеев категорически запретил себе до конца войны.

Но и не зайти к ней не мог. Тем более, проезжал рядом.

У огромной, защитного цвета брезентовой палатки бурлил небольшой, но очень оживленный водоворот из лиц сержантского состава, вооруженного флягами, баклагами, термосами и даже бидонами. Которыми они бойко жестикулировали — то ли предлагая в подарок, то ли угрожая забросать, как гранатами, невозмутимую женскую фигурку, непреклонно перекрывшую вход на склад, отодвинув в сторону растерявшегося часового.

Судя по всему, Корнеев поспел скорее к завершению действия, нежели к началу, поскольку за поднятым шумом никто из военнослужащих не обратил внимания на тарахтение остановившихся позади оживленной толпы мотоциклов. Майору самому едва удалось расслышать прорезающий общий гул звонкий девичий голосок:

— Товарищи, повторяю, сегодня выдачи не будет! Не будет. Приходите за разнарядкой завтра с обеда!

— Специально ждете, пока солнце пригреет?! — выкрикнул кто-то из старшин, обремененный глубокими познаниями в бытовой химии. — Сейчас выдавай. По холодку!..

— Здорово, славяне! — громко поприветствовал не на шутку разбушевавшихся бойцов Корнеев. — Что за шум, а драки нет? Может, перед штурмом небольшую артподготовку проведем? Или авиацию попросим неподдающийся объект проутюжить? Как считаете?

Среди сержантов и старшин дураков не имелось — не выживают. Они уж и сами понимали, что хватили лишку, поэтому шутейного окрика старшего офицера вполне хватило, чтоб прекратить этот стихийно возникший митинг. И утоптанная площадка перед хозяйственной палаткой опустела быстрее, чем по команде «Воздух!».

— Спасибо, сержант, — обратился Корнеев к старшему своей охраны. — Можете быть свободны. Дальше я сам… Пешком.

— Виноват, товарищ майор. Приказано доставить до…

— Слышь, брат Ефимкин, — понизил голос Николай и ткнул рукой на северо-восток. — Да вон он, штаб… Не заблужусь.

— Не положено, товарищ майор, — так же негромко ответил сержант. — Не обижайтесь, но не приведи Господь, случится что, с нас…

— Не бухти, Петрович, — загудел здоровяк-пулеметчик. — Слепой ты, что ли? Дай человеку с девушкой проститься. Сам ведь не столь давно за линию ползал и знаешь, что разведка одним днем живет.

— Ладно, — махнул рукой сержант. — Бывай, майор. И удачи тебе, — он скосил глаз на ладную фигурку и весело добавил: — Во всем…

— Спасибо. И вот что думаю: не стоит упоминать в рапорте, что я вышел поразмять ноги чуть раньше. Как считаешь, сержант?

— Совершенно с вами согласен, товарищ майор. У начальства и так хлопот полон рот, чего им всякими мелочами зря голову морочить.

— Бывайте, братцы. Живите долго! — козырнул бойцам Корнеев, потом повернулся к мотоциклам спиной и бодро зашагал к складской палатке. Но, не дойдя пары шагов, остановился, откровенно любуясь красотой девушки. Тоже заметившей его появление, успевшей даже что-то поправить в обмундировании и прическе, и теперь нетерпеливо поджидающей любимого.

Дольше всего взгляд Корнеева непроизвольно задержался на вызывающе топорщащейся медали «За оборону Одессы». От чего голубоглазая ефрейтор немедленно заалела щечками.

— Что-то новое увидели, товарищ капитан?

— Просто любуюсь.

— Я же не икона и не музейный экспонат, чтоб издали разглядывать, — чуть насмешливо фыркнула девушка. — Меня и руками потрогать можно. Рискните, авось не рассыплюсь?..

— Здравствуй, Дашенька, — сделал вид, будто не расслышал вполне прозрачного намека Корнеев. — Что у тебя тут случилось? Давненько мне не доводилось наблюдать такого плотного сосредоточения денщиков, каптенармусов, старшин и медбратов на одном квадратном метре.

— Здравствуй, Коля… — лукаво стрельнула глазками девушка, но продолжила все тем же шутейным тоном: — Заглядывали б к нам почаще, так и не удивлялись бы. Порой мне кажется, что в армии нет иных чинов и должностей, кроме сержантов и старшин. А нынешнее столпотворение — это пустяк, утечка секретной информации. Ночью спирт подвезли, так во всех подразделениях сразу обнаружилась срочная необходимость в пополнении НЗ. А как от них утаишь — одни разведчики кругом? Верно, товарищ кап… Ой! Извините, товарищ майор! Разрешите вас поздравить с присвоением очередного звания?

Не дожидаясь ответа, девушка подошла ближе, привстала на носочки, опираясь ладошками на новые звездочки, и жарко поцеловала Корнеева в губы. Замерла на мгновение, с закрытыми глазами, плотно прижимаясь к молодому мужчине всем телом, но, так и не дождавшись ответного поцелуя, со вздохом шагнула назад.

— Глупый ты, Коля. Большой и глупый. Я же люблю тебя…

— Я тоже очень-очень люблю тебя, Дашенька… — унимая дрожь в теле, пробормотал майор. — Но ведь ты знаешь о моем зароке? Вот доживем до победы, я в тот же миг тебя в загс потащу. Или — сперва на какой-нибудь ближайший сеновал, а потом уже в загс…

— А если убьют тебя или меня раньше? — увлажнились глаза у девушки. — Ты о Машеньке слышал? Бедный Андрюшка Малышев… Жену и ребенка в одночасье потерял…

— Отставить сопли, ефрейтор Синичкина! — притворно грозно рявкнул Корнеев, уже совладав с основным инстинктом. — Вот поэтому я и не хочу, чтоб у нас с тобой, как у Малышева… И вообще, что за преждевременная панихида?! Мы доживем, Дашутка. Обязательно доживем. Вот увидишь, верь мне.

— Верю, Коля… Верю… — Даша взяла своими маленькими и теплыми пальчиками тяжелую, заскорузлую ладонь разведчика и как бы невзначай стала ее поглаживать. — Одно хорошо, ревновать тебя не надо. В госпитале, небось, не одна медсестричка не прочь была бы повнимательнее и подольше поухаживать за таким молодцем?.. — и, не дождавшись ответа, вздохнула. — Глупый мы народ, бабы, правда? Вечно о какой-то ерунде думаем… Нет, чтоб о здоровье справиться.

— Не знаю. Никогда не был женщиной, — отшутился майор. При этом чуть-чуть приобнимая девушку за гибкий стан и жадно вдыхая легкий цветочный аромат ее волос, упорно пробивающийся сквозь все складские запахи.

— Все шутишь… — притворно попыталась освободиться Даша.

— Лучше, чем плакать. Знаешь, — вздохнул Корнеев, — иной раз, когда я слишком долго смотрю на тебя, солнышко, то и в самом деле начинаю чувствовать себя полным идиотом…

— Ничего, потерпим… — прильнула обратно девушка. — Раз ты так решил, значит, так тому и быть.

— Потерпим, — подтвердил Николай. — Зато наши с тобой детишки вырастут невероятно счастливыми и удачливыми. И вообще, мне кажется, что все будущее поколение, которое родится после войны, должно стать неимоверно везучим. Представляешь, Дашутка, какой мощный запас везения люди, уцелевшие в этой бойне, передадут своим потомкам?

— Философ… — чуть грустно улыбнулась девушка. — Странные вы, городские… Словно и не из этой жизни. О счастье для всего человечества мечтаете, а о том, что перед глазами… Ой, у тебя китель лопнул!.. Прямо под мышкой. Огромная прореха… — И чисто по-бабьи захлопотала: — Зайди внутрь, зашью быстренько… Не гоже офицеру как оборванцу расхаживать.

— Спасибо, Дашенька, — взглянул на часы Корнеев. — Не стоит время терять. Я же только на одну минутку к тебе заглянул. Вопреки всем инструкциям… Соскучился в госпитале. Каждую ночь ты мне снилась. Будто речка, утренняя зорька и мы с тобой на бережку, с удочками. А на тебе… — Корнеев смущенно замолчал, не решаясь пересказывать главные детали сновидения, — венок огромный. Из этих — синенькие такие, словно одуванчик, только крупный. В поле растут.

— Васильки, — усмехнулась девушка. — Волошки по-украински… Надеюсь, рыбу мы не выудили? А то я ведь не Дева Мария.

— Рыбу? А при чем здесь…

— Вытаскивать рыбу — к скорой беременности… — немного смущенно, скороговоркой, как маленькому объяснила Даша и сменила тему: — Скорее бы уж война закончилась. А может, я зашью все-таки, Коля?

— Под левой не видно. А завтра все равно переоденусь…

— Опять уходишь? — встревоженно вскинулась Даша. — В тыл?

— Интересно, — насупился Корнеев, — а если бы я был летчиком, ты бы каждый раз переспрашивала: «Снова вылет?»

— Может быть… — вздохнула девушка. — Не ершись, Коленька. Конечно, война, от нее не уйдешь и не спрячешься… И убить могут каждого из нас в любую минуту. Даже прямо сейчас. Я все это знаю, но разве к этому можно привыкнуть?

Даша еще раз вздохнула и прибавила нарочито весело:

— Потерпи, Коля, сердцу ведь не прикажешь, тревожится оно. Зато я клятвенно обещаю, что после войны никогда не буду брюзжать, если ты на выходные с товарищами станешь собираться на рыбалку или на футбол.

Глава шестая

Увидев шалашно-палаточный городок штаба фронта, даже римские легионеры, прославившиеся сквозь века умением оборудовать временные лагеря, почувствовали бы себя посрамленными. А желающий угодить великой Екатерине светлый князь Потемкин укатал бы в Сибирь все плотницкие артели, возводившие на пути следования императрицы потешные села. Саперы капитана Костромина постарались, угодили командующему, порой ценившему порядок превыше иной воинской доблести. Улочки и переулки вытянулись как под линейку, строения — на одинаковом расстоянии. И при этом все идеально замаскировано. Ни одна дотошная «рама» не сможет обнаружить в не столь уж и густом лесу возникший, словно по волшебству, штабной городок.

Простившись с любимой девушкой коротким объятием и мимолетным поцелуем в потерявшую румянец щечку и клятвенно пообещав опечаленной Дашеньке заглянуть к ней сразу после возвращения, майор Корнеев, нигде больше не задерживаясь, прямиком отправился в район расположения разведроты. На всякий случай по пути сверяясь с дорожными указателями. Мало ли что могло измениться за неделю отсутствия.

На бравого майора со звездой Героя на кителе, слишком безмятежно насвистывающего «На сопках Маньчжурии», подозрительно косились и часовые на перекрестках, и маршрутные патрули, но остановили для проверки документов только один раз. Хмурый, с опухшей щекой, капитан недовольно попросил Корнеева соблюдать тишину. Николай мог возразить, что его посвистывание не перекрывает даже птичьего гомона, но решив, что у старшего патруля могут попросту болеть зубы, а потому он зол на весь мир, и не стал вступать в пререкания. Дружелюбно отдал честь и, ответив: «Есть соблюдать тишину», продолжил движение. Тем более что с этого места ему уже была видна группа бойцов, отрабатывающая приемы рукопашного боя. Еще человек пятнадцать, из старого состава роты, с любопытством наблюдали за ними, вполголоса комментируя ход тренировки.

«Молодец, Андрейка, — подумал Корнеев. — Не теряет времени. Только зря он их по всему комплексу гоняет. Один удар надо ставить… Большего никак не успеть, если завтра ночью выходить. Ах да, Андрей же этого еще не знает, вот и работает, как привык…»

— Смирно! — подал команду капитан Малышев, заметив приближающегося командира.

— Вольно. Занимайтесь… — махнул рукой майор. — Андрей, подойди ко мне.

Корнеев не хотел делать своему заместителю замечание при подчиненных. Тот и так еще неловко чувствовал себя после штрафбата.

— Слушаю, товарищ майор, — подбежал тот, застегивая на ходу пуговицы воротника.

— Приказано: завтра вечером выходить, Андрюха. Так что не распыляйся… Сосредоточь парней на одном приеме… — коротко обозначил Корнеев. Малышев не первый год в разведке, сам сделает нужные выводы. — Я сейчас к связистам, а ты продолжай. С утра прогоним пополнение на предел выносливости, а пока пусть разминаются. Вернусь, договорим.

— Понял тебя… командир, — кивнул тот.

— И вот еще что, — вспомнил важное Корнеев. — Всех вас восстановили в прежних званиях. Документы и награды получите после возвращения. Сейчас уже не успеете привести себя в порядок, но чтобы к утру, товарищ капитан, все были одеты по форме.

— Товарищ кап… майор! — радостно вопя, бросился к нему командир первого взвода, стройный словно девушка, ловкий и гибкий старший лейтенант Коте Руставели. Как крыльями, размахивая длинными руками, то ли распахивая объятия, то ли собираясь отдать честь обеими сразу. — Ну как, подлечили?!

— Товарищ майор, разрешите доложить… — катился вслед за ним коренастый лейтенант Семен Рыжов, командир второго взвода. — За время вашего отсутствия в роте…

Он был дома. И это оказалось даже приятнее недавнего свидания с любимой. Хоть и не столь щемяще-сладко, зато тепло и уютно. В гостях у Дашеньки был душистый мед, а здесь — краюха свежеиспеченного хрустящего хлеба.

— А то я сам не вижу, товарищи офицеры… — проворчал Корнеев, но не смог спрятать предательскую улыбку. — Распустились без командира. Витязь, Рыжик, у вас двадцать минут. Потом пройдусь, проверю, чем занят личный состав, внешний вид, состояние оружия… В общем, вы меня поняли.

— Конечно, понял, генацвале! — Коте все же решил, что дружеские объятия более соответствуют текущему моменту и заорал прямо в ухо Николаю: — Как не понять! Живой, здоровый! Гамарджоба, батоно!

В порыве радостного веселья он так разошелся, что едва не поцеловал Корнеева, но вовремя опомнился и, привстав на цыпочки, потанцевал в расположение, мелко перебирая ногами, резко взмахивая руками и гортанно вскрикивая:

— Асса! Рота! Общий смотр! Асса! Командир вернулся!

— Есть подготовиться к встрече командира! — улыбаясь во все тридцать два зуба, как всегда с минутной задержкой, необходимой для тщательного обдумывания, откозырял и Рыжов.

— Дурдом «Ромашка» на прогулке, — неодобрительно покачал головой Корнеев. — Самый натуральный. А теперь я еще собственноручно приведу к этим буйно помешанным двух милых девушек. Настоящий «коктейль Молотова». Хорошо хоть не надолго…

— Сказать Степанычу, чтоб кофейку сварил? — поинтересовался Рыжов.

Все-таки в неторопливости есть свои преимущества.

— Почему бы и нет? — согласился Корнеев, хотя мог поклясться чем угодно, что в воздухе явно витает аромат молотого кофе.

Его ординарец Степаныч, сорокавосьмилетний ефрейтор Семеняк, тащился за Николаем Корнеевым, как нитка за иголкой, по всем фронтам, еще с тех пор, когда Николай был желторотым и безусым лейтенантом. Потеряв в самые первые дни войны на Белостокском выступе единственного сына, кадрового офицера-артиллериста, Игорь Степанович опекал Корнеева, как настоящий боевой товарищ, а порою — как нянька. Доводилось ефрейтору и вытаскивать из боя раненого офицера, за что медаль получил и дорожил ею больше чем орденами.

Но между ними это в зачет не шло, поскольку и Корнееву как-то пришлось нести на себе через линию фронта контуженого ординарца.

Злой и бесстрашный в бою, хмурый и нелюдимый мужик, за проявленную храбрость и мужество награжденный орденами «Славы» третьей и второй степени, орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», он побывал со своим офицером в таких переделках, откуда им по одному ни за что не удалось бы выбраться.

А вот в тылу, во времена затишья, ефрейтор Семеняк превращался в Степаныча. Эдакую помесь денщика Шельменко и хитрюгу Швейка советского розлива, брюзжащего по поводу и без оного, зато чрезвычайно добродушного. У которого всегда можно было разжиться махоркой, глотком спирта, иголкой с ниткой или какой иной мелочью, необходимой бойцу на привале или постое.

А для любимого Коли Степаныч еще ежедневно варил густой ароматный кофе. Каждое утро. Где он добывал зерна, куда прятал — не знал никто. Но еще и не брезжило, а Семеняк уже колдовал над спиртовкой с неизменной медной «туркой». Распространяя по близлежащей территории одуряющий аромат. И кто бы из начальства ни заглянул на аппетитный запах, хоть полковник, хоть генерал, это всегда была последняя порция, которую, как известно, «и милиция не забирает»…

И только однажды Степаныч сделал исключение и, с неприсущей ему почтительностью, угостил напитком своего приготовления заглянувшего к Корнееву полковника Стеклова.

* * *

Отвернув полог и шагнув внутрь, Корнеев попал из вечерних сумерек укладывающегося на отдых леса, в ярко освещенное электрическим светом пространство, огражденное от внешнего мира лишь тонкими перегородками туго натянутого брезента.

Внутри палатки связи за радиоаппаратами сидели полтора десятка девушек-радисток. Одни девушки молча, не воспринимая никаких звуков, кроме своего абонента, принимали радиограммы, записывая на бумаге длинные столбцы букв и цифр. Другие — громко и четко переспрашивая, уточняли данные. А у них за спинами, нервно прохаживаясь между столами, дожидались окончания приема офицеры.

— Вас поняла «Полста седьмой»! — звенел один голосок.

— Закрепитесь на высоте! Как поняли меня «Полста третий», как поняли меня? «Десятка» требует закрепиться, — требовательно выкрикивала другая связистка слегка осиплым голосом, удерживая чистоту звучания только за счет громкости.

— Двадцать шесть в квадрате «Карась» четыре. Тридцать три в квадрате «Карась» восемь. «Ручей», я «Река», прошу подтвердить.

— «Сто второй», «Сто второй»! «Огурцы» привезли! Повторяю: «огурцы» привезли!

— «Лютик», «Лютик», не рыскай волной! Проверь контакт! Прибавь усиление! «Лютик»! «Лютик»! Как слышишь меня? Прием!

И поверх всего этого рабочего гомона длинным стоном, на одной дребезжащей ноте:

— «Звезда», «Звезда», я «Земля». Ответьте «Земле». «Звезда», «Звезда», я «Земля»… Ребята, не молчите!.. «Звезда», «Звезда»…

Несмотря на занятость, девушки заметили появление известного при штабе фронта офицера и украдкой бросали на него любопытные взгляды. История неправдоподобных взаимоотношений Корнеева с Дашей давно не давала покоя женским умам и сердцам. Вызывая как недоуменные сплетни, так и добрую зависть к людям, сумевшим поднять свои чувства выше минутного желания. Вопреки войне, вопреки смерти…

Майор Дюжева просматривала какие-то бумаги и негромко разговаривала по телефону, плотно прижимая трубку к уху. Увидев Корнеева, она подняла вверх палец, давая понять, что ей нужна одна минута, чтоб закончить, и просит не отвлекать, а потом им же указала на стул, стоящий рядом со столом.

Николай с удовольствием присел.

Только на фронте начинаешь по-настоящему ценить житейские мелочи. Неожиданно представившийся случай умыться теплой водой. Удобные сапоги, горячую пищу, сухое белье… Возможность поспать пару лишних минут, таких коротких, что и пары затяжек не сделать — но именно благодаря этому ты потом успеешь проползти, пройти, пробежать несколько лишних метров и убраться с того места, где в следующее мгновение просвистит осколок или пуля. Табурет, на который можно присесть, давая роздых чугунным ногам…

Воспользовавшись заминкой, Корнеев вынул из планшета листок бумаги и стал быстро писать рапорт на имя начальника Отделения разведки при штабе фронта.

Корнееву не хотелось, чтобы в случае его гибели на роту поставили «варяга». Старший лейтенант Коте Руставели вполне заслуживал повышения. Боевого опыта у него хватало. Да и Рыжов не слишком отставал от комвзвода-«один». И если б не настырность Стеклова, Корнеев не задумываясь отправил бы в поиск одного из своих взводных. При этом оставаясь совершенно спокойным за исход дела, как если бы сам возглавлял группу. Все это можно было сказать Стеклову и лично, но упоминать вслух о возможности собственной гибели всегда считалось плохой приметой. Особенно среди разведчиков… Очень плохой! Хуже, чем написать письмо прямо перед выходом в поиск.

— Полковник Стеклов приказал выделить двух самых пригожих девушек… — словно продолжая телефонный разговор, обратилась к Корнееву майор Дюжева. Надавленное трубкой ухо жарко алело, придавая суровой женщине вид нашкодившего и уже наказанного подростка. — Не похоже на тебя, Корнеев. Объяснить ничего не хочешь?

— Молодых, симпатичных… да, но красивых — ни в коем случае, — отрицательно мотнул головой Корнеев. — Ирина, ты же отлично знаешь, что красавице не смешаться с толпой. Она будет отсвечивать там, как тополь посреди степи. Куда мне с ними?

— Сами разбирайтесь с полковником со своими причудами, — устало махнула рукой Дюжева. — Я приказ выполнила. Красивые и симпатичные… Знаешь, тут и без объявления конкурса на приз первой красавицы батальона связи проблем хватает. Группа Травкина вторые сутки молчит. Доложили о передислокации танковой дивизии «Викинг» и пропали. Так-то вот, Коля. А ты говоришь…

Корнеев промолчал, не давая Дюжевой продолжить разговор. Чтоб она сгоряча не сказала что-то лишнее ему, уходящему в тыл врага. Война коварна. А любого человек можно ввести в состояние умопомрачения, причем не только пытками, когда он, словно сомнамбула, расскажет все, что знает. Совершенно не отдавая себе в этом отчета.

А если обиду нечаянно нанесет, случись непоправимое, потом сама же и каяться будет. У мертвого ведь прощения не попросишь.

Майор Дюжева, наверно, подумала так же, потому что спохватилась, оборвала себя на полуслове и чуть растерянно потерла пылающее ухо.

— Сержант Авдеев! — позвала ординарца. — Митрич, проводи майора Корнеева в расположение. Передашь мой приказ: младшие сержанты Мамедова и Гордеева поступают в распоряжение разведчиков. Все, Николай, чем смогла… Дежурную частоту и позывные для вашей группы радистки получили. Необходимое снаряжение и гражданскую одежду тоже. Знаю, слова лишние, и все же — береги моих девчонок, майор. И это, как говаривали партизаны в соединении Ковпака: «Не будь дураком, не дай себя убить…» Одним словом — удачи, разведка…

Николай легонько пожал горячую руку начальника связи, потом кинул ладонь к виску и вышел наружу. Торопясь покинуть сжатое пространство палатки, как воздушный шар распираемое изнутри тревожным ожиданием и неугасаемой надеждой.

С трудом поспевая за широко шагающим ординарцем Дюжевой, Корнеев думал о пропавшей группе Травкина. Он лично не был знаком с этим расторопным и, по слухам, весьма удачливым разведчиком. Кажется, из дивизии Сербиченко. Жаль ребят. Но переданная ими информация стоила гораздо больше нескольких жизней. Ведь накануне наступления на противоположной чаше весов тоже человеческие судьбы, только там счет идет не единицами, а ротами, батальонами, а то и полками…

Слишком долго поразмышлять над превратностями судьбы ему не удалось, так как уже буквально через минуту Корнеев вошел в небольшой, человек на десять, шалашик, оборудованный под временное жилье. Которое едва приметными мелочами указывало наметанному глазу, что здесь расположились женщины.

В шалаше было чуть чище, чуть опрятнее, не так густо накурено, витал какой-то след от аромата полузабытых духов и земляничного мыла. А главное — не было одуряющего, резкого запаха застарелого мужского пота. Конечно, и женщины, и девушки тоже потеют, их портянки не благоухают «Рижской сиренью» после суточного марша или дежурства, но это совсем другой запах. Более мягкий и чуть сладковато-пряный…

В данный момент шалаш пустовал, и только две девчушки, сидя на одних нарах и прижимаясь друг к дружке, тихонько напевали какую-то грустную песню. Причем, как показалось майору, на двух разных языках.

— Смирно! — рявкнул сержант.

Не видя ни лиц, ни званий вошедших, девчонки испуганно вскочили.

— Отставить, вольно… — придержал рукой слишком ретивого ординарца Корнеев. — Можете быть свободны, Авдеев. Дальше я сам.

— Есть, — козырнул сержант, повернулся кругом и умчался обратно. Похоже, в хозяйстве Дюжевой все делалось бегом.

Корнеев шагнул ближе к замершим у нар по стойке смирно девушкам и повторил:

— Вольно, сержанты, вольно. Садитесь. Будем знакомиться.

— Младший сержант Мамедова, — бойко отрапортовала смуглявая, чуть худощавая девушка, чем-то неуловимо напоминающая Николаю красавицу Дашу. Хотя общих черт между ними не нашла бы и самая богатая фантазия художника-портретиста.

— Младший сержант Гордеева, — доложила вторая. Румяная и русоволосая. Николай удовлетворенно отметил, что обе девушки не подстрижены, а имеют довольно длинные косы.

— Майор Корнеев, командир…

— А мы знаем вас, — смущенно улыбаясь, промолвила Гордеева. — Поздравляем с присвоением очередного звания, товарищ майор.

— И с выздоровлением, — прибавила вторая.

— В мирное время был бы польщен, — насупился Корнеев, недовольный, что его перебили, и не решаясь сразу же одернуть девушек. — Диверсанту-разведчику подобная известность не делает чести.

— А жениху Даши Синичкиной это вредит или не очень, товарищ майор? — лукаво стрельнула взглядом бойкая смуглянка.

— В таком аспекте пускай, — кивнул Корнеев.

«Эх, зря я все-таки нарушил собственное правило. Похоже, хлопот не оберешься. С мужчинами куда проще…»

— Мне Ирина Игоревна сказала, что вас уже снабдили всем необходимым?

— Так точно, товарищ майор, — хором ответили радистки.

— Вот и славно. Тогда пойдемте знакомиться с остальными бойцами нашей группы. Там я всем сразу и доложу предстоящую задачу. Кстати, меня, если вдруг кто не знает, Николаем зовут. Для общения вне служебной обстановки. А вас?

— Лейла… Только наши все меня Лялей или Лилей зовут. Выбирайте любое из трех, товарищ… Николай. Я уже привыкла.

— Ольга, — приосанившись, чуть нараспев произнесла Гордеева, а потом сделала серьезное лицо и прибавила строго: — Можно попросту, Ольга Максимовна, — но не выдержала взятого тона и смешливо прыснула, пряча еще более разрумянившееся лицо в ладони.

— Договорились, — с самым серьезным видом кивнул Корнеев. — Ляля-Лиля и Ольга Максимовна. Так вас обеих и представлю.

* * *

Догуливающий последние теплые деньки лес продолжал благоухать ароматами прошедшего лета. Трава и листья все еще хранили жирную зелень, перелетные птицы не спешили собираться в стаи, и только ранние сумерки уже напоминали о затаившемся неподалеку перед решительным штурмом осеннем ненастье. О приближении еще одной фронтовой осени Николая Корнеева. А вместе с ней близилось беспощадное всеобщее наступление сезона затяжных дождей, промозглой слякоти, бездорожья и распутицы. То ужасное время, когда смертельно измученные на марше, высасывающей последние силы вязкой грязью войска, как спасения, будут ждать снегопадов и мороза.

Вечер уже полностью вступил в свои права, но Корнеева ждали и углядели издали. Плотная коренастая фигура вынырнула из сумерек и отстранила в сторону еще даже не успевшего открыть рот часового.

— Товарищ майор, вверенная вам отдельная разведывательно-диверсионная рота отдыхает согласно распорядку… — громким шепотом доложил ротный старшина Телегин. — Прикажете объявить «Подъем»?

— Охолонь, Кузьмич… Здорово, служивый, — Корнеев пожал руку ротному старшине. — Пусть отдыхают. Завтра погляжу на них. Капитан Малышев с пополнением где расположился? К ним проводи…

— Так туточки они все… — повернул голову влево и назад старшина. — Вон вас дожидаются, вместе со взводными. Просто у меня слух лучше… Таежный. И Степаныч уже с полчаса как непрерывно зудит, что кофе стынет, а разогревать нельзя. Чем помои пить, лучше вылить.

— Скажи Степанычу, пусть сюда вынесет. Некогда рассиживаться. Он поймет, — распорядился Корнеев и повернулся к радисткам: — Не отставайте, девчонки. Потеряетесь…

— Девки в расположении роты?.. Ночью?! — разинул рот старшина, привычно отшагнув в темень. — Настоящее светопреставление!.. М-да, пойду обрадую Степаныча. Что же это с нашим командиром в госпитале такое приключилось, что он с собой баб приволок? Либо войне конец близится, либо с Дашенькой…

У старого охотника-промысловика слух и в самом деле был отменный, но и остальные разведчики на тугоухость не жаловались и, заслышав их разговор, подтянулись ближе.

В темноте можно было не скрывать эмоций, и Корнеев крепко обнялся с офицерами.

— Рад, что вы живы, парни.

— Мы тоже рады твоему возвращению, командир… — чуть коверкая от волнения слова, прочувственно ответил Коте. — Едва угомонили бойцов. Без приказа отказывались ложиться спать. Все хотели тебя дождаться.

— За Андрюху отдельное спасибо, командир… — негромко шепнул Рыжов. — Я знал, что ты его вытащишь. Даже номер штрафбата разузнал, куда его отправили, чтоб сразу доложить… А ты и сам уже позаботился обо всем… Спасибо, Николай…

— А ну, посторонитесь чуток, сынки. Дайте мне на Колю взглянуть! — вмешался в разговор окающий голос. — Отощал небось на казенных харчах. Подумать только, десять дней без кофе!..

Степаныч бесцеремонно отодвинул в сторону молодых офицеров и протянул Корнееву большую, испускающую неимоверные ароматы фарфоровую кружку, которую ординарец непостижимым образом тоже умудрялся беречь все эти годы. Только ухо отбилось.

— А вы не зыркайте, не зыркайте, — тут же завел прижимистый ординарец привычную песню. — Самые последние зернышки смолол. Даже на утро ничего не осталось… — и тут же, без перехода, ворчливо прибавил, косясь на две скромно замершие, но хорошо различимые в свете выползшей на небо луны стройные женские фигурки. — Баб-то, Коля, зачем к нам притащил? Не дело это…

— Отставить, товарищ ефрейтор, — делая огромный глоток уже едва теплого, но еще окончательно не остывшего кофе, назидательно промолвил Корнеев. — Это не бабы, как вы соизволили выразиться, а приданные нам радистки… — и протянул кружку стоявшей ближе Мамедовой. — Угощайтесь, девушки. Извините, что из одной посуды, но у Степаныча имеется только этот сервиз. На одну персону. И не обращайте внимания на его ворчание. На самом деле Игорь Степанович добрейшей души человек. А хамит он незнакомым людям исключительно из врожденной застенчивости. Чтоб самого не обидели.

— Девок в поиск берешь?! — ахнул Степаныч. — И впрямь что-то неладное случилось с нашим ротным… Прав Кузьмич.

— Ну все, хватит глупить! — построжел голосом Корнеев. — Распустили языки. Прямо правление колхоза, а не боевое подразделение… Общее собрание объявляю закрытым. Кто сейчас занимает командирскую палатку?

— Ну ты и спросил, командир, — коротко хохотнул Рыжов. — Пустил бы в нее Степаныч хоть кого-то званием ниже генеральского. Да и то сомнительно. Так и стоит порожняком. Вас с Андреем дожидаясь.

— Это хорошо, — рассеянно заметил Корнеев, уже погружаясь в более важные мысли. — Андрей, веди всех к нам. Я через минуту буду… — и, понизив голос, прибавил только для взводных: — Слушайте сюда, парни. Дело предстоит секретное и чрезвычайной важности… Вам я доверяю, как себе, поэтому не приказываю, а прошу лично: походите вокруг, присмотрите, чтоб на деревьях лишние уши не выросли. Да сами тоже особенно не прислушивайтесь.

Глава седьмая

Командно-штабная палатка освещалась подвешенной к центральной распорке керосиновой «летучей мышью» с сильно прикрученным фитилем, но и этого тусклого света вполне хватило, чтобы Корнеев смог увидеть, как на лицах личного состава формирующейся разведывательно-диверсионной группы возникает, с поправкой на черты лица, одно и то же удивленное выражение.

Капитан Малышев, прослуживший вместе с Николаем последние полтора года, никак не ожидал увидеть рядом с командиром двух радисток. Остальные бойцы, хоть и не знали о принципиальной позиции майора Корнеева в этом вопросе, поотвыкнув в штрафбате от женщин, тоже не были готовы к обществу двух красавиц.

А младшие сержанты, одним лишь появлением посеявшие смятение в рядах мужчин, тоже не ожидали такого обилия офицеров и, теряясь под их восторженными взглядами, мило краснели и растерянно хлопали длинными ресницами.

Да и сам Корнеев, признаться, наверное, выглядел не менее удивленным, чем подчиненные. Всего час, как он оставил на попечении заместителя шестерых штрафников, а сейчас видел перед собой чисто выбритых, подтянутых боевых офицеров. Словно выпускники училища, готовящиеся к параду, все присутствующие отсвечивали форменными, почти новенькими погонами на аккуратно отутюженных солдатских гимнастерках.

Два старших лейтенанта и четыре капитана.

Да и заместитель его буквально преобразился за этот промежуток времени. А постную печать угрюмости на лице Малышева сменило выражение предельной собранности и решительности.

— Это где ж вы успели так припарадиться, Андрюха? Я думал, химическим карандашом звездочки нарисуете и все. Военторговский ларек ограбили, что ли?

— Степаныч твой помог разжиться, — объяснил тот. — Сказал: «Пользуйтесь, славяне. Нам с Николаем теперича однопросветное барахло без надобности. Да и маленькие звездочки тоже».

— Молодец Степаныч, сообразил… — похвалил ординарца Корнеев. — А я б и не догадался.

— А то у тебя, Коля, своих забот мало… — негромко произнес за его спиной ефрейтор Семеняк.

Ординарец ловко протиснулся мимо загораживающего вход Корнеева и вошел внутрь палатки, привнося с собой запах кофе и жареного хлеба.

— Вот. — Он поставил на стол два дышащих горьким ароматом котелка и миску, наполненную поджаристыми хлебцами. — Наскреб по сусекам. Пейте… Мой Степка говаривал, кофе думать помогает.

— Ты как сюда вошел, Степаныч? Я же взводных в караул поставил и приказал никого за периметр не пропускать?

— Это лейтенантов-то? — хмыкнул ординарец, делая уставной разворот и шагнув к выходу. — Мало каши съели еще… Если прикажете, товарищ майор, я лучше сам покараулю. А вы пейте, пейте кофе, пока опять не остыло.

— Ладно, — махнул рукой Корнеев. — Еще одна пара глаз и ушей лишней не будет. — Потом повернулся к Малышеву и прибавил: — Угощай гостей, капитан. Где тут у нас кружки были? — и продолжил совсем другим, почти официальным тоном: — Товарищи офицеры и сержанты, прежде чем довести задание, давайте познакомимся поближе. С этой минуты мы с вами одна диверсионно-разведывательная единица. И теперь от каждого будет зависеть не только жизнь остальных, но и боеспособность группы в целом. Предлагаю начать представление с младших по званию…

Смуглянка Мамедова, которой показалось, что строгий майор со звездой Героя смотрит именно на нее, сунула котелок в руки одному из капитанов и сделала попытку вскочить с лежанки.

— Сиди, Лейла, — остановил девушку Корнеев и поднял руку, привлекая общее внимание. — Объясняю всем сразу, чтобы больше не повторяться. У разведчиков свои правила. На маскхалате нет погон, поэтому звания не имеют такого значения, как в обычных войсках. Есть просто старший группы, его заместитель и все остальные. Ценится исключительно и только личный боевой опыт. В общем, чувствуйте себя так, словно оказались на вечеринке в еще незнакомой, но очень хорошей и дружелюбной компании. Со старшеклассниками…

— Я думаю, командир, — подал голос капитан с большим резаным шрамом через левую щеку, начинающимся у крыла носа и уходя наискось под подбородок, — что лучше начать исповедь с наших историй. Какая там биография у девчушек? Средняя школа да курсы радисток?.. И по этикету в культурном обществе мужчин представляют дамам, а не наоборот… — вроде как шуткой смягчил он собственный безапелляционный тон.

— Не вопрос, — пожал плечами Корнеев. — А уж, коли назвался груздем, так и полезай… Только погоди чуток. Кофе — это здорово, но и по глотку, за знакомство, так сказать, тоже лишним не будет. Тем более что почти у всех нас сегодня для этого имеется весьма важный повод. Возражения есть? Возражений нет. Держи, капитан, флягу. Обойдемся без мерной тары. Душа меру знает… Ну а для тех, кто захочет ее обмануть, на всякий случай сразу уточняю: на задание выходим завтра вечером. Но и до этого отдыхать не придется.

— Понятно… — кивнул капитан, но глотнул все-таки основательно, занюхал рукавом и отрекомендовался: — Будем знакомы. Петров Виктор. Командир саперного батальона. Осужден за невыполнение боевой задачи… — немного помолчал и объяснил: — Мост к назначенному часу не успели отремонтировать. Сорвали сроки наступления полка.

При слове «осужден» радистки недоуменно-встревоженно переглянулись промеж собой, а потом вопросительно уставились на Корнеева.

— Да, девчонки, все эти парни вчерашние штрафники. Но тем не менее люди достойные и надежные… — объяснил он. — Продолжай, Виктор. Извини, что перебил. А что так, с мостом?

— Вообще-то мы успели с ремонтом, но за полчаса до «Ч» немец его повторно разбомбил. А разбираться в суматохе не стали… Начштаба писал, что за первый мост меня к награде представили, — криво усмехнулся капитан. — Ну а за второй таким вот макаром… Значит, все по справедливости. Без обид.

— Бывает, — согласился Корнеев.

— Бывает… — кивнул Петров. — Курить можно?

— Вы как, девчонки? По упомянутому ранее этикету вопрос больше относится к вам, — усмехнулся Корнеев. — Хотя лично я разрешил бы. Палатку и проветрить можно, зато комаров поубавится…

— Ой, ну что вы, товарищи офицеры, в самом деле? Вот еще придумали буржуйские условности? Терпеть не могу разные цирлих-манирлих… Дамы, сэры, господа… — возмущенно зарделась Гордеева, принимая от Петрова баклагу и делая совсем маленький, осторожный глоточек, но все равно закашлялась и замахала перед разинутым ртом ладошкой. — Ф-фу, это же спирт! Жжет, зараза. Ой, забыла… Ольга Гордеева.

— Ольга Максимовна, — не забыл уточнить Корнеев, чем вызвал еще один приступ румянца у девушки, но поправлять командира она не стала. Сама напросилась.

— Лейла Мамедова, — улыбнулась вторая радистка. — Можно Ляля или Лиля. — Забрала у подруги баклагу и тоже чуть-чуть надпила. Но более умело, вовремя задержав дыхание. — Со знакомством, товарищи офицеры.

— Боюсь, что табачный дым мало поможет, больно злющие гады… Как эсэсовцы… Олег Пивоваренко, — представился сидевший рядом с ней капитан, перенимая у девушек эстафетную посуду. — Ну за победу!

Он пил спирт не спеша, как воду. Только кадык ходил. Потом перевел дыхание и передал баклагу соседу слева.

— Не волнуйся, командир, — прямо посмотрел в глаза Корнееву. — Я вообще горькую не пью. Но сегодня можно. Командир парашютного батальона. Во время высадки не справился с парашютом. Сильным боковым ветром отнесло далеко в сторону. При выполнении поставленной задачи мой батальон понес очень большие потери. В штабе воздушно-десантной бригады решили, что из-за отсутствия в бою командира…

— Десантник? — обрадовался и тут же возмутился Корнеев. — То-то я едва от удара твоего ушел. Почему дальше в полную силу не работал? Ленился или побоялся уронить достоинство командира?

— Сам же сказал — аккуратно, без травм. А у меня, Николай, удар поставлен так, что если бить от души — непременно покалечу, а как начну соизмерять движение — сразу темп теряется.

— Вартан Ованесян, — вклинился третий из капитанского состава, сидящий на нарах напротив. — Я, как и Виктор, тоже сапер. А промашку дал другую… Мои ребята не тот участок заминировали. Сориентировались, правда, вовремя: пехота не пострадала. Но оргвыводы в штабе дивизии, а что хуже — в особом отделе — все же сделать успели.

— Причина? — профессионально поинтересовался Петров.

— Я работал согласно карте. Где отметили, там и минировал.

— И что, это не приняли во внимание?

— Карта сгорела… — махнул рукой Вартан. — Вместе с планшетом… Но это долгая история. Чего уж теперь… С того дня, считай, целая вечность прошла. В штрафбате я второй месяц разменял.

— Два собственных сапера в группе — это же замечательно, — ткнул в бок Малышева Николай. — Разведчик, десантник. Прямо как на заказ… Вот уж не знаешь, где подфартит.

— За победу, — решительно приложился к спиртному четвертый капитан. — Сергей Колесников. Пилот, командир эскадрильи тяжелых бомбардировщиков ИЛ-4… Тварь одну пристрелил… — И, не дожидаясь вопросов, сам уточнил, глядя в сторону от девчат: — Он жену моего бортстрелка… — капитан вздохнул и глотнул еще раз. — Нет, не потому. Может, у них и любовь была, как знать? Но, понимаете, Саню Белкина… В последнем вылете… Я шел и думал, как сказать, что его больше нет, что он… А она, стервоза, в койке с… Ну меня и накрыло. Глупо. Саню не вернуть, а я — отличный летчик, вместо того чтоб бомбить фрицев, с винтовкой бегаю.

Капитан дернул щекой, внимательно посмотрел на баклагу и передал ее сидевшему рядом старшему лейтенанту.

— Василий Купченко… — хмуро промолвил тот, поводя лобастой головой так, словно тугой воротник больно натирал его крепкую шею. — Бывший начальник штаба пехотного батальона. Убил и покалечил троих гражданских во время отпуска… У меня все.

— Троих подонков, — уточнил Корнеев специально для девушек. — Защищая жизнь и достоинство женщины. Ты, Василий, либо пей, либо передавай дальше. Видишь, мы с капитаном Малышевым заждались уже своей очереди.

— Андрей Малышев, — представился тот, принимая эстафету, и очень нехотя добавил: — Бывший заместитель командира отдельной разведывательно-диверсионной роты. Застрелил пленного… — и без более подробных объяснений приложился к фляге.

— История у Андрея слишком свежа, поэтому не будем торопить капитана с исповедью, — продолжил вместо товарища Корнеев в ответ на молчаливые взгляды остальных. — Оттает, сам расскажет. Но мы с ним второй год вместе. Отвечаю, как за себя.

— Спасибо, командир, — Малышев отдал ему флягу. — Я скажу. А то нечестно получается, — он расстегнул пуговичку под горлом. — Жену мою, беременную, снайпер… А фриц под руку подвернулся…

— Ну а я — Николай Корнеев. Командир той самой разведывательно-диверсионной роты. Теперь и ваш командир. Расчет окончен… — привнес майор еще одну ноту непринужденности в разговор, отбирая флягу у Андрея и завинчивая пробку. Главное Малышев сказал, а смысла бередить рану Николай не видел. — А теперь предлагаю от более личных тем воздержаться и перейти к общим вопросам. Впереди еще целый день подготовки, с обязательными перекурами. Успеете наговориться. У меня вопрос к вам, девчонки. Ирина Игоревна сказала, что позывные вы получили. Я верно понял?

— Так точно, товарищ майор! — все же Лейла не удержалась и вскочила, громко рапортуя.

— Тихо, тихо, егоза… — досадливо дернув щекой, усадил девушку Корнеев. — Вышколила же вас тетя Ира на мою голову… Ладно, еще пообвыкнете. Вы поймите, товарищи, что это не моя прихоть и не любовь к панибратству. Так что строевой устав пока забудьте. В тылу врага любое лишнее движение опасно, а уж произнесенные в полный голос слова, когда успех операции и наши жизни напрямую зависят от тишины и скрытности, смерти подобен…

— Извините, товарищ майор… — смутилась девушка. — Мой позывной «Призрак-один».

— «Призрак-два», — почти шепотом доложила Гордеева, вызвав улыбки на лицах офицеров.

— Принято, — подтвердил Корнеев.

Группа внимательно ожидала.

— Итак, считаю, что для максимально эффективного выполнения поставленной перед нами задачи отряду лучше действовать двумя независимыми друг от друга группами. Командиром группы «Призрак-два» назначаю капитана Малышева, группу «Призрак-один» возглавлю лично. В состав первой группы войдут капитан Петров, капитан Колесников, старший лейтенант Купченко, младший сержант Мамедова. Остальные товарищи поступают под команду капитана Малышева. Поскольку существенная часть личного состава обеих групп почти не имеет разведывательно-диверсионного опыта, считаю необходимым усилить их еще двумя бойцами. Как думаешь, Андрей, кого из наших ребят взять?

— Думает он, — проворчал у входа знакомый голос. — А чего тут думать, коли и так все ясно? Ребятня одна собралась. Бриться еще толком не умея. Я пойду с вами. И старшина…

— Ефрейтор Семеняк! Что вы себе позволяете?! — возмутился Корнеев, хотя как раз именно о своих ветеранах и подумал. — Для вас что, особый Устав написан?

— Ты погоди лаяться, командир, — примирительно поднимая руки, шагнул ближе ординарец. — Я ведь почти сразу сообразил, зачем ты девиц в поиск взять решился. Вот и мы с Кузьмичом как раз под эту самую гребенку и подходим. Лучше других. Тютелька в тютельку… — Но до конца Степаныч тон не выдержал и не преминул проворчать: — И потом, кто только что предлагал забыть об Уставе. А для меня приказ командира — закон!

И пока сбитый с толку Корнеев и остальные обменивались недоуменными взглядами, не в силах понять, по каким таким критериям можно сравнить пожилого ефрейтора и красавиц радисток, ординарец стал объяснять.

— Я ж тебя, Николай, с сорок первого года знаю. И ты сейчас не о том думаешь, как ловчее к немцам пробраться да рвануть там что-то, а как обратно целым выскользнуть. Вот и девчушек потому взял, что им, если в гражданскую одежку переодеться, больше шансов уцелеть выпадет. Верно?

— Ох, и пронырливый ты, Игорь Степанович, — вынужденно уступая такому напору и соглашаясь с догадливым ординарцем, развел руками Корнеев. — И как только Михаил Иванович до сих пор тебя к себе, в аналитики, не сманил? Все как есть подметил. Но я так и не понял, с какого боку ты со старшиной к этому прислониться можешь?

— Это все потому, командир, что для тебя боец — существо без возраста. Оно и понятно, под пилоткой ни седины, ни лысины не видать. Особливо в противогазе. А ведь нам с Кузьмичом вскорости сто лет на двоих, может статься, будет. Так-то, детишки… И в гражданке, да с плотницким инструментом за поясом, вполне девчонок обратно к своим вывести сможем. Или спрятать надежнее…

Ординарец перевел дух и продолжил не менее настойчиво:

— Ведь они, пичуги, если, не приведи Господь, сами в тылу у немцев останутся — пропадут. Без опыта. И еще тебе скажу, Коля, когда ты в поиск с нашими парнями хаживал — это одно дело, там я вам только обузой стал бы. Да и Кузьмич, хоть и охотник, а за молодыми не поспевал бы. А потому, хоть и просилась душа в дело, с фрицами за сына посчитаться, разумение имел и с глупостями к тебе не совался. Нынче ж, когда скорость группы в девичьих ножках, я от вас не отстану. Ну а сгинуть доведется — знаешь: обо мне рыдать некому. Не откажи, командир. Возьми на задание. Как друга прошу.

— Да ладно, ладно… — опешил от неожиданного натиска Корнеев. — Логика в твоих словах присутствует. И да, я согласен. Только не пойму, с чего ты за Кузьмича распинаешься? А ну как старшина не захочет к немцам?

— Еще как захочет! — усмехнулся Семеняк и бросил себе за спину: — Заходи, Телегин. Я ж тебе говорил: берут нас…

И почти тут же в приоткрытый полог сунулось смущенное усатое лицо ротного старшины.

— Разрешите присутствовать, товарищ майор?

— Заходи, Кузьмич, — хмыкнул Корнеев. — Надеюсь, там больше никого в очереди нет? Или пойти самому поглядеть? Для надежности?

— Только взводные по периметру бродят, — доложил Кузьмич. — Не волнуйтесь, товарищ майор. Мимо них и муха не пролетит, бедовые хлопцы. А за нас с ефрейтором вы на них не серчайте. Мы бы и мимо вас прошли, если бы довелось… кхе-кхе… — сконфузился он окончательно. — Я в том смысле, что… вы офицеры, конечно, опытные и… хоть и не вышли еще годами…

— Тихни, Кузьмич, — остановил старшину боевой побратим. — Знаешь пословицу «Язык мой — враг мой»? Вот и ты помолчи. Разрешите представиться, товарищи, ефрейтор Семеняк Игорь Степанович, ординарец майора Корнеева. Надеюсь, Коля, я буду в первом «Призраке»?

— Куда же мне от тебя деться… — приобнял его за плечи Корнеев. — Проходи, садись.

— Ротный старшина Телегин Михаил Кузьмич, — звякнул медалями, расправляя грудь, старшина. — Таежный охотник-промысловик.

— Ну что ж, — подвел итог майор Корнеев. — Значит, весь «Призрак» в сборе. Отряд, слушай боевую задачу!

Глава восьмая

Облачаясь в маскировочный халат, разведчик и диверсант отрешается от всего мира. С этой минуты боец уже больше не принадлежит ни родным, ни близким, ни начальству. Точно так же, как воины прошлого обращались перед смертельным поединком в молитвах к Господу Богу, вверяя свои души Его воле, принимая обет и послушание, после дарованной Всевышнем победы над супостатом, — он отдает старшине документы, письма, награды и прочие личные вещи. Теперь у разведчика нет ни прошлого, ни будущего, ни имени, ни звания, а все естество бойца подчинено одному императиву — выполнению поставленной задачи. Достижению намеченной цели любой ценой. В том числе — собственной жизни.

Но все это будет ближе к вечеру, а сейчас майор Корнеев, раздевшись до пояса, тщательно умывался над ведром ключевой воды, довольно пофыркивая от бодрящей тело ледяной свежести.

Утро выдалось ярким, солнечным, щедро обещая погожий день, и лесные птицы соглашались в этом предположении с человеком, добавляя в свою обычную перекличку какие-то особенно веселые ноты. Все это предвещало удачу и вселяло задорный оптимизм. Кураж…

Корнеев от полноты нахлынувших чувств даже принялся, отчаянно фальшивя, напевать незатейливую песенку из любимого довоенного фильма:

Под каждым окошком поют соловьи.
Любовь никогда не бывает без грусти,
Но это приятней, чем грусть без любви…

Вообще-то для обеспечения скрытности туман, дождь и прочее ненастье гораздо предпочтительнее, но сегодня разведчик почему-то радовался именно хорошей погоде.

— Товарищ майор, вас тут какой-то капитан спрашивает!

Корнеев оглянулся на голос солдата и увидел, как от часового в его сторону бодрым шагом направляется невысокий, коренастый офицер.

Он спешно вытер лицо и потянулся за гимнастеркой.

— Майор Корнеев? — уточнил незнакомый пехотный капитан, вскидывая ладонь к пилотке.

— Он самый, — застегивая пуговицы гимнастерки, ответил Николай. — Слушаю вас, товарищ?..

— Капитан Басов. Начальник разведотдела дивизии. Мне доверено общее обеспечение вашей операции. А также поручено передать лично в руки кодированную карту. Переходить линию фронта ваша группа будет через позиции батальона Гусейнова. А это как раз мое хозяйство, — и чуть хвастливо прибавил: — Каждый метр нейтралки вдоль и поперек исползан.

— Николай… — майор подал руку офицеру.

— Вадим, — капитан снял с плеча ремешок планшетки. — Пройдемте к столу, я отдам вам карту и покажу разработанный маршрут?

— Э-э, нет, — Корнеев отрицательно помотал головой, принимая планшетку. — Ты же, капитан, сам разведчик, значит, должен понимать: карта это хорошо, но чем сто раз услышать, лучше один раз на местности посмотреть. Времени достаточно, как считаешь? Управимся к обеду обернуться?

— Не вопрос, майор. Прошу в «виллис».

— Так ты на машине? Тем лучше. Одну минуту… Я быстро.

Корнеев заправил гимнастерку под ремень, надел пилотку и шагнул к шалашу, в котором расположилась на отдых его группа.

— Малышев, Андрей… — позвал негромко, а когда заместитель выглянул наружу, продолжил: — Остаешься за старшего. Я подскочу на передовую. Посмотрю место перехода. Буду часика через три. Знаешь, я тут ночью подумал: группу гонять не надо, пусть ребята отдохнут после штрафбата. Уж всяко молодые мужчины выносливее девушек да наших дядек будут. Да и не до Берлина нам сейчас топать, выдержат.

— Хорошо.

— Кстати, обязательно проследи, чтобы Кузьмич получил паек, НЗ и все, что положено… — И, заметив удивление, объяснил: — Я в том смысле, что лишнего не дай старшине набрать. Он будет по привычке запасаться, а нам потом его жадность на себе тащить. Ребятам из обмундирования, может, чего сменить надо? Белье чистое пусть получат. Особенное внимание удели обуви. Не думаю, что штрафникам новые вещи выдавали… В общем, чего я тебя учу, сам знаешь. Не первый поиск.

— Само собой, — кивнул Малышев, окончательно прогоняя сон. — А, может, Николай, я с тобой смотаюсь? Кузьмич и сам справится, а за старшиной Степаныч приглядит.

— Был бы другой состав группы, так бы и сделали. Не уверен, Андрей, что для наших капитанов старшина будет достаточно авторитетен. Не пообтерлись они еще в разведке. Если задержусь дольше, готовь наших «призраков» к выходу в семнадцать тридцать. Ну а если серьезное что случится — свяжись со Стекловым. Только с ним. Ты меня понял?

— Да.

— Ну и лады. Все, я уехал…

Начальник отдела разведки дивизии капитан Басов, профессионально пиная шины, ждал Корнеева у существенно потрепанной, но еще вполне пригодной для передвижения машины. Которую он почему-то оставил на перекрестке главной просеки и переулка, ведущего в расположение разведчиков.

— Задний ход заедает… Не хотел рисковать, вдруг не развернусь в тупике, — объяснил, садясь за руль. — Как шутят мои орлы: не зная броду, не кажи «гоп»!

— Обходишься без водителя?

— Только в дневное время. Особенно если поговорить с кем надо. Запрыгивай, Николай.

«Виллис» ровно загудел и плавно тронулся. Капитан водил аккуратно, как в мирное время, без военного дерганого лихачества, вырабатывающегося у шоферов после артобстрелов и бомбежек. Корнеев даже поручень отпустил. А Басов тем временем неспешно обрисовывал ситуацию.

— Во все детали операции «Призрак», Николай, я не посвящен. Мне только приказано обеспечить проход твоей группы и огневое прикрытие, на случай непредвиденного отхода. А кроме того, полковник Стеклов приказал передать на словах следующее: «На связь группе разрешается выходить только в том случае, если ты со стопроцентной уверенностью сможешь доложить, что именно обнаружил: оригинал или фальшивку». Товарищ майор, обратите внимание, в тексте радиограммы обязательно должно присутствовать одно из этих двух слов: «оригинал» или «фальшивка». Но, найдя оригинал, вы доложите по рации, что обнаружена фальшивка, и — наоборот. После получения штабом радиограммы, как и оговорено, через час-полтора ждите авиацию. Но если вами будет найдено то, что надо — вместо бомбардировщиков в район обнаружения перебросят подкрепление. Поэтому загодя ищите место, где сможете принять транспортный борт.

«Похоже, Михаил Иванович окончательно решил, что принятые под крыло СС контрразведчики Абвера затеяли с нами многоходовую игру, и я с группой все-таки выйду именно на настоящий склад стратегического сырья… — подумал Корнеев. — Вот только зачем высылать подкрепление? Какая разница немцам: отделение у них в тылу или батальон? Если всерьез возьмутся, подтянут к егерям тяжелую технику, минометы и задавят в полчаса… Нет, тут хитрее надо действовать».

— Повторить? — по-своему расценил его молчание Басов.

— Отставить, капитан, я все понял. «Оригинал» или «фальшивка». Доложить — наоборот. Подготовить аэродром. Ты бы прибавил газу, Вадим, а то мы так и до вечера не доберемся.

— Не волнуйтесь, товарищ майор. Успеем. Я здесь лучше, чем в собственной квартире, ориентируюсь. Коротким путем едем. А вот если застрянем, с разгону, на какой-то неучтенной колдобине или пне, тогда можем и задержаться.

— Добро, — кивнул Корнеев. — И вот еще что, Вадим, я к полковнику Стеклову уже не успею, а по телефону не хочу лишнего говорить. Михаил Иванович поймет, но не все в его власти. Операция наверняка на контроле у Ставки. Но ты, Вадим, все равно передай: подкрепление пусть не спешат отправлять. Пока я сам не попрошу о помощи. В донесении использую следующие кодовые слова: искомое — «огурцы», люди — «крышки», а бомбы — «банки». Запомнил?

— Да, доложу слово в слово… С отправкой не торопиться. Искомое — «огурцы», люди — «крышки», а бомбы — «банки».

Машина свернула с наезженной колеи в малозаметную прогалину и ловко запетляла между высокими и толстыми деревьями. Они росли друг от друга так далеко, что их гладкие, серебристо-белесые стволы, черные там, где скопилась влага, казались колоннами, удерживающими свод какого-то огромного здания.

Детство и юность Корнеева прошли на городских улицах, а школьных познаний майору не хватало, чтоб опознать гладкокожих представителей растительного мира, но то величие, с каким вековые деревья взирали на копошащихся внизу людей, он ощутил в полной мере. И зябко поежился.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил, не отрывая глаз от заметной лишь ему тропки, капитан.

— Что именно? — на всякий случай переспросил Корнеев.

— Как буки на нас смотрят?.. Словно взрослые на расшалившихся в храме детишек. Осуждающе и одновременно с чувством осознания собственной вины. Что не сумели воспитать как следует, не объяснили вовремя чего-то очень важного… Обязательного в этом мире. Правда?

— Вадим, а ты стихов не пишешь или рассказов? — хмыкнул удивленно Корнеев.

— Нет, а что…

— Сравнения уж больно у тебя лирическо-поэтические, товарищ капитан. Храмы, детишки… Разумные, мыслящие деревья… «Аэлита» прямо… Толстой обзавидуется.

— Н-ну, извините, товарищ майор. Как чувствую, так и говорю. Сам-то ты, Николай, небось, городской?

— И что?

— В общем, ничего особенного. Просто я заметил, что люди, выросшие на асфальте, как правило, более беспощадны ко всему живому. Такой боец и в цветущий сад, без какой-либо на то надобности, танком въехать может… ломая деревья. И поле, засеянное пшеницей, испоганить. И старинную церковь без зазрения совести разрушить.

— Эко ты повернул, капитан. Считай, пристыдил… Война ведь, не забыл, нет? Тысячи людей ежедневно гибнут, в том числе и мирных граждан — женщин, детей, а ты о деревьях печалишься. Самим бы выжить. И фашизм победить, который не только природу, само человечество истребить удумал.

— Обязательно выживем, майор… И победим, тоже — обязательно. Нет в том сомнения… — негромко промолвил Басов. — Люди крепко за жизнь цепляются. Вот только как после победы жить станем? В какой мир детей приведем, если уже и сами до кровавых мозолей истерли души?

Корнеев задумался, пытаясь подобрать слова для достойного ответа, но «виллис» как раз выскочил на небольшую полянку. Басов лихо развернул машину, поскрежетав коробкой передач, сдал задним ходом пару метров в лес и остановился.

— Все, станция «Конечная». Дальше, майор, только пехом.

Корнеев внимательно огляделся. Местность резко изменилась. Лесной храм остался позади. Здесь начинался небольшой подъем, и величавые буки поменялись местами с более привычными дебрями. Сплетенной из веток, витых, словно скрученных подагрой, стволов кустистых грабов и стрельчатого орешника.

— Прямо пятьсот метров вверх. На высотке уже передовая, наши траншеи. Давай за мной. Не обгонять. Местами мины натыканы. Тут рядом НП артиллеристов оборудован, оттуда поглядишь и на нейтралку, и на немецкую линию обороны. В стереоскоп…

Вадим ловко выпрыгнул из машины прямо через борт, не открывая дверцы. Привычно одернул гимнастерку, поправил пилотку и, убедившись, что Корнеев следует за ним, плавно заскользил между деревьями. Глядя, как ловко и непринужденно капитан двигается лесом, Николай вспомнил старшину Кузьмича и понял, что Басов тоже из потомственных охотников. Видимо, отсюда у парня и ностальгическая любовь к дикой природе. И особенно к той ее части, что за себя постоять не может…

Наблюдательный пункт артиллеристов расположился на самой опушке, под прикрытием низко нависающего сплетения веток колючего терновника, густо усеянного уже синими, но еще очень твердыми, недоспелыми плодами. Вся нейтральная полоса — чистое, испещренное воронками поле, шириной в полтора, а местами расширяющееся и до двух километров, зажатое между лесными массивами — отлично просматривалась в обе стороны, до самого горизонта. Ветер дул от немцев и, вместе с запахами сырой, потревоженной войной земли, доносил отзвуки какого-то столь любимого тевтонцами бравурного марша.

На их шаги из окопа сначала показалось дуло автомата, а следом настороженно выглянул седоусый сержант.

— Здорово, боги войны! — окликнул их Басов. — Не пульните в своих ненароком. Я к вам с гостем. Пустите в окоп?

— А не тесно будет, царица? — высунулась вторая голова, принадлежащая молодому лейтенанту, но увидев двоих старших по званию офицеров, поспешно прибавил: — Здравия желаю.

— Мы ненадолго… — успокоил наблюдателя Корнеев. — Мешать не будем. Полюбуемся чуток на фрицев и уйдем.

Он спрыгнул вслед за капитаном в окопчик и вынужден был признать, что опасения лейтенанта оказались не напрасны. Тут и в самом деле с трудом удавалось разместиться пятерым мужчинам. Кроме двух наблюдателей-артиллеристов, в окопе, на перевернутом снарядном ящике, вместе с коробкой полевого телефона, расположился еще и солдат с эмблемами связиста. От попытки встать смирно при виде офицеров, свалившихся ему на голову, солдата удержали все вместе.

— Сиди, сиди, боец…

— М-да, и в самом деле тесновато тут у вас, хозяева… Не по-божественному как-то… Поленились, громовержцы, шире ямку отрыть? — укорил лейтенанта Басов. — Гм, а скажи-ка мне, товарищ сержант, у тебя нет никаких срочных дел в расположении? Минут на сорок? Все бы нам легче дышать стало.

— Вообще-то не положено покидать НП, — засомневался тот, поглаживая приклад автомата. — Но если товарищ лейтенант не возражает, могу за завтраком смотаться. До смены еще далеко, а зачем ждать, если такой случай подвернулся? Чего, в самом деле, друг дружке сапоги оттаптывать?

— Верно смекаешь, отец, — одобрил с усмешкой Басов. — А лейтенант твой, я уверен, возражать не будет. Мы с майором его об этом очень попросим. В плане бережного отношения к казенному имуществу.

Молоденький лейтенант совсем смутился от такого напора, и, чтоб облегчить ему принятие сложного, непредвиденного уставом решения, Корнеев вынул новое удостоверение.

— С этого бы и начинали, товарищи офицеры, — укоризненно произнес лейтенант, уважительно поглядывая на золотистую надпись. — Раз такое дело, разве мы не понимаем.

— Давно на фронте?

— С месяц… После училища. А до ранения, — он повернулся так, чтоб была заметна красная нашивка, — почти полгода в окопах провел… Мне ведь полных двадцать лет стукнуло… Зимой. Я только выгляжу не слишком представительно. К медали представлен…

— Нормально выглядишь, — успокоил его Басов. — А молодость не срамная болезнь, со временем сама проходит… Ладно, лейтенант, ты нас пока вперед пропусти и не отвлекай. Добро?

— Есть не отвлекать, — козырнул тот и отодвинулся, насколько позволяли размеры окопа.

— Товарищ майор, — официально обратился к Корнееву Басов. — Я не превышу свои полномочия, если сначала спрошу о количестве вашей группы?

— Двенадцать… А что?

— А вот, погляди сам… Видишь, озерцо слева блещет? Мелкое. Собственно, и не озерцо — так, раскисшее утиное болото. На карте точкой отмечено. Но эта грязь практически непроходима. И если б ты брал в поиск обычную группу из пяти-шести бойцов, лучше места для перехода линии фронта и не придумаешь. У немцев там охранения почти нет. Всего один пост, да и тот на сухом берегу, на приличном отдалении. За ночь мои орлы замостили бы вам тропку и… добро пожаловать к фрицам в гости. Но двенадцать это много. Без шума не обойдетесь. А накроют из пулемета, даже не дернетесь, так и поляжете гуськом…

— Согласен. Болото не годится. Да и бегать по немецкому тылу в мокром обмундировании это, Вадим, не совсем то, о чем я мечтал.

— Ясно, тогда отработаем резервный вариант. Гляди правее, майор. Первый ориентир — вон тот здоровый валун в двухстах метрах на десять часов. Я выведу группу прямо на него. Под прикрытием камня пройдете этот отрезок даже не пригибаясь.

— Вижу. Принято… — одобрил Николай.

— От него вправо пятьдесят пять метров, на два часа… Обрати внимание — бугристая поверхность. Это старая траншея. Отсюда ее толком не видно, но она прорыта почти перпендикулярно к передовой. По ней пройдете еще триста метров… Мои хлопцы ее вчера разминировали.

— Годится. Дальше.

— Дальше будет немного сложнее. Взгляни в трубу. Видишь группу сожженных немецких танков? Три «тигра» в ряд и «пантера» чуть сбоку?

— Вижу.

— Траншея не доходит до этого металлолома метров двести. Придется пробираться ползком… Зато от них до линии немецких проволочных заграждений меньше ста метров. Под прикрытием фашистского зверинца соберете группу и передохнете для последнего рывка. Проход открыт и разминирован строго напротив отдельно стоящей «пантеры». Там же и припрятали загодя парочку досок для преодоления речки.

— Не понял? — чуть недоуменно спросил Корнеев, внимательно осматривая зелено-бурую, как маскхалат, равнину. — Какой еще речки?

— Из того гиблого болотца, что мы забраковали, вытекает и аккурат поперек всей нейтралки журчит. Ее, в общем-то, и речушкой не назовешь, так себе — канава. Даже в самом широком месте всего на полтора-два шага будет, но берега глинистые. Скользкие, как намыленные… Если упадет кто, шуму поднимет столько, что проще вернуться, чем пережидать, пока немцы успокоятся.

— Принято. Дельное замечание. Спасибо, капитан.

— Когда будете выдвигаться?

— Смена караула у немцев в темное время, начиная с двадцати двух тридцати, производится каждые два часа. Мы пойдем так, чтобы проскользнуть их посты между десятой и пятнадцатой минутами любого парного часа. В здешних местах темнеет позже. — Корнеев замолчал, делая в уме прикидку. — Значит, в двадцать три. Но это мы еще уточним. Группа прибудет в расположение батальона Гусейнова в двадцать тридцать.

— А как с шумовыми эффектами? Будем фрица тревожить? Мои орлы в прошлую вылазку один интересный блиндаж неподалеку приметили. В полутора километрах правее места перехода. Очень он похож на склад боеприпасов. Если боги войны не промахнутся, вполне приличная кашица может завариться. А вы тем временем, под шумок, вглубь и проскользнете.

— Заманчиво, — задумался Корнеев. — И часто вы так здешнюю немчуру беспокоите?

— В общем, нет. С недельку уже даем фрицам успокоиться. С пулеметов постреливаем периодически, чтоб уж совсем гады не расслаблялись. Когда парочку мин забросим. А из орудий пока не палили. Верно, лейтенант?

— Так точно. Был приказ огня не открывать.

— Тогда и сегодня не лишайте их покоя… — решил Корнеев. — Для толкового контрразведчика незапланированный шум вернее красной ракеты сигнал подаст. Передовую легко проскочим, а в тылу — частям СС, жандармерии и войскам охраны тревогу объявят. Пусть себе спят спокойно. Авось, они именно этого отвлекающего маневра и ждут от нас? А мы — тихонько, на мягких лапках пойдем.

— Умно, — согласился Басов, с уважением поглядев на Николая. — Тогда у меня все, товарищ майор. Будут еще вопросы, уточнения, замечания?

— Нет, спасибо, капитан. Я увидел достаточно, — и, сменив тон, закончил: — Поехали обратно, Вадим. Буду готовиться к выходу.

* * *

В расположении разведывательно-диверсионной роты Корнеева поджидал сюрприз. В облике мешковатого каптенармуса второй роты штрафбата — сержанта Хохлова. Тот сидел на поставленном набок ящике, ковырялся в земле обломанной веткой и насвистывал какой-то затейливый мотивчик.

— Здравия ж-желаю, товарищ м-майор! Р-разрешите обратиться? — увидев Корнеева, медик изобразил попытку соответствовать уставу.

— Здоров, Сергей Фомич, — протянул руку для пожатия Корнеев. — Тебя каким ветром к нам надуло?

— А в-вот, — Хохлов протянул Корнееву аккуратно сложенный вчетверо, до размера спичечного коробка, страничку из походного блокнота. — П-приказано: лично в руки.

Корнеев развернул послание и увидел вверху листка выведенное бисерным почерком полковника Стеклова одно только слово: «Пригодится».

Полковник, как всегда, был предельно лаконичен, поскольку считал, что умный все поймет с полунамека, а глупцу — сколько ни объясняй, все без толку.

Видимо, Корнеев на какое-то время тоже перешел в разряд последних. Он прочитал послание еще раз, тщательно оглядел бумажку с обеих сторон и вопросительно взглянул на Хохлова. Тот глядел себе под ноги.

— Ну?

— Ч-что? — встрепенулся сержант.

— Где?

— Ч-что?

— То, о чем в письме сказано.

Хохлов пожал плечами.

— Н-ничего больше мне н-не поручали.

— Понятно, — с умным видом произнес Корнеев, которому как раз было совершенно ничего не понятно. — Давай начнем сначала.

— К-как п-прикажете.

— Ты как к полковнику Стеклову попал, Сергей Фомич?

— К М-михаилу Иванычу?

— К-к нему, — непонятно почему, Корнеев тоже начал заикаться. — Извини.

— Н-ничего. Т-так бывает, — кивнул Хохлов. — Особенности ч-человеческой п-психики. А к М-михаилу Иванычу меня к-комбат направил. Ч-часа через три, как вы уехали, вызвал, в-вручил пакет и отправил. П-путь неблизкий. Я т-только к утру добрался. Трижды останавливали. Д-документы проверяли. Н-не думал, что у нас т-так много п-патрулей.

Корнеев представил себе бредущую проселочными дорогами мешковатую фигуру Хохлова и хмыкнул. Странно, что только три раза. Если существует какой-то собирательный образ дезертира, то именно он и стоит сейчас перед ним. Личностей, более несовместимых с армией, майору до сих пор встречать не доводилось.

— Дальше.

— М-михаил Иванович п-пакет взял. Чаем напоил. П-потом спросил, з-знаю ли я н-немецкий.

— И что? — Корнеев начал понимать. Ведь он, по старинке, готовясь к диверсионному рейду, подбирал офицеров физически крепких, выносливых. А о знании языка как-то не задумывался. Это для разведчика важный фактор, а для «призрака», которого и увидеть-то никому нельзя, не столь существенно. Но, видимо, полковник Стеклов считал иначе. Вот и решил одним выстрелом, так сказать. И от человека, случайно узнавшего слишком много, избавиться, а заодно усилить группу и в этом вопросе. — Я не о языке. Почему Стеклов вам поверил? Чем зацепили старика?

— Так я же не в-всю жизнь в Запорожье п-прожил. Родители мои из Гросслибенталя.

— Немецкие колонисты? — удивленно переспросил Корнеев, который сам был родом из Одессы. — Так ведь…

— Д-да, все к тому шло, — кивнул Хохлов. — Вот мой отец и увез н-нас на Днепрогэс. С-сразу, как только п-первый клич бросили. Тогда еще НКВД н-не так щепетильно кандидатов отбирало, н-не то что докторов — р-рабочих рук не хватало. А м-моя матушка н-немецкий в школе п-преподавала…

И немедленно, чтобы сменить тему и окончательно снять подозрение, забормотал скороговоркой:

Ich weiß nicht, was soil es bedeuten,
Daß ich so traurig bin,
Ein Märchen aus uralten Zeiten,
Das kommt mir nicht aus dem Sinn…[1]

Что удивительно, Хохлов даже заикаться перестал.

— Верю, верю… — остановил его Корнеев. — Полковник никогда ничего не делает, не перепроверив. Уверен, что и ему вы Гейне читали.

— Гёте.

— «Фауста»? — проявил заинтересованность Корнеев.

— «Страдания юного Вертера».

— А-а, ну тогда да. Тогда, конечно. И даже — скорее всего. Я не читал вашего личного дела, поскольку оно, как я понимаю, вместе со всеми остальными делами бойцов нашей группы в штабе осталось, но на один вопрос прошу ответить сразу. Фамилию давно сменили?

— Еще при П-петлюре. Дедушка р-раздобыл по случаю д-документы… — не стал скрытничать Хохлов. — А к-как вы догадались?

— Это неважно, Степан Фомич. Это совершенно неважно.

— Отправите об-братно… — кивнул штрафник. — Я п-понимаю.

— Не угадали, доктор. Полковник Стеклов не ошибается в людях, — отрицательно мотнул головой Корнеев. — И если он вам доверяет, то и мне сомневаться нет смысла. Кстати, а что за мотивчик вы тут насвистывали? Судя по мелодии, явно не из немецкой классики.

Вместо ответа Хохлов, счастливо улыбаясь, запел:

Шаланды, полные кефали,
В Одессу Костя приводил.
И все биндюжники вставали,
Когда в пивную он входил.
Синеет море за бульваром,
Каштан над городом цветёт.
Наш Константин берёт гитару
И тихим голосом поёт.
Я вам не скажу за всю Одессу,
Вся Одесса очень велика,
Но и Молдаванка и Пересыпь
Обожают Костю-моряка.
Но и Молдаванка и Пересыпь
Обожают Костю-моряка…

— Занятная песенка! — Корнеев, как и всякий одессит, о любимом городе мог говорить и слушать до бесконечности, но именно сейчас он не мог позволить себе такой роскоши. — Где слышали?

— Что вы, т-товарищ майор. Это же из нового фильма «Два бойца». Там Андреев играет! А Бернес еще и поет! Нет, я п-понимаю, что с Леонидом Осиповичем ему не равняться, но т-тоже за душу берет.

— Ладно, — Корнеев невольно улыбнулся. — Об Одессе, кино, музыке и поэзии мы в другой раз договорим, товарищ Хохлов… — и прибавил, не повышая голоса, но глядя в сторону: — Кузьмич! Выходи уже, не прячься.

Как можно оставаться незамеченным на открытом пространстве, Хохлов не мог понять. Но еще мгновение тому назад он готов был поклясться, что в пределах видимости нет никого и — вдруг оказалось, что всего лишь в каких-то десяти шагах от них как ни в чем не бывало стоит усатый старшина. Доктор мотнул головой, стащил с носа очки и стал протирать стекла.

— Я здесь, командир, — ответил призрак.

— Все слышал?

— Виноват, командир. Старею. Вижу хорошо, а на ухо туговат стал. Бу-бу-бу, да бу-бу-бу… Или это от той мины, когда и тебя контузило?

— Проехали, — усмехнулся Корнеев. — В общем, ты вот что, Кузьмич, хватай доктора. Тащи его на склад. И чтоб через полчаса он выглядел более штатским, чем я могу вообразить. А уж немцы и подавно.

— Понял, — оценивающе поглядел на Хохлова старшина Телегин. — Сделаем. Крестьянин, городской?

— Что-то среднее. Ветеринар. Ну и добери там что он, как врач, скажет.

— Все сделаю, командир. Не сомневайся… — Кузьмич козырнул, потом подхватил Хохлова под локоть и потащил в сторону. — Пойдемте, товарищ военврач. Я вот что хотел спросить… — голос Кузьмича стал задушевно-вкрадчивым, и дальнейший разговор затих, удалился вместе с ними.

Глава девятая

Осветительная ракета взмывала в небо каждые десять минут и на тридцать бесконечно длинных секунд ослепляла мир призрачным белым светом. А потом все снова проваливалось в непроглядную тьму, как будто на глаза падали бронированные шторки. Тьму такую густую, что собственной руки не разглядеть, даже прикоснувшись кончиком пальца к носу. Единственная возможность быстро восстанавливать зрение — плотно зажмурить глаза и укладываться лицом вниз, как только заслышишь шелест взмывающего над ничейной полосой фашистского фейерверка.

Лежишь, плотно вжимаясь в землю, слепой, беспомощный, и кажется, что все до единого фрицы, притаившиеся в траншее, смотрят сейчас на твою голову и плечи сквозь прицелы автоматов и пулеметов. И вот-вот нажмут на спусковые крючки. Но проходит секунда, другая, десятая… Спасительная тьма возвращается, и снова можно двигаться вперед. Осторожно, но быстро, не тратя ни единого драгоценного мгновения. Ведь противник сейчас тоже слеп, как выползший из норы крот. Вперед, только вперед… До насмешливого шороха очередной рукотворной звездочки, нахально затмевающей все иные — настоящие, но такие далекие и равнодушные к человеческим судьбам вообще и конкретно.

Глядя, как оба сапера аккуратно проверяют разминированный накануне проход, Корнеев в который раз мысленно поблагодарил капитана Басова за отлично проделанную работу. И особенно — за припасенные у ручья доски. Без них преодоление осклизлых, глинистых берегов могло и в самом деле превратиться в нешуточное препятствие. Не вспоминая о том, что грязные и мокрые разведчики непременно наследили бы в немецких траншеях, и вся скрытность операции растаяла бы с восходом солнца, как предрассветная дымка. Какой из тебя, к такой-то матери, «призрак», если маскировочный костюм изгваздан с ног до головы? А каждый твой сделанный шаг оставляет четкий отпечаток на мокрой глине? Отпечаток — умноженный на дюжину пар солдатских сапог. Чтоб обнаружить такую тропу, фашистам не понадобилось бы умение Дерсу Узала или Соколиного Глаза.

Ползли двумя цепочками. Впереди саперы, Петров и Ованесян, за ними умудренные опытом и осторожные «старики», потом «штрафники» с рациями, девушки и — замыкали группу, заметая следы, Корнеев с Малышевым.

Пока все шло, как брехня по деревне. Споро, ловко да гладко.

Немец периодически подсвечивал себе ракетами, несколько раз прочесал нейтралку из пулемета, чередуя обычные пули с трассирующими, но и только. Разведчиков здесь не ждали… Или — наоборот?

Корнеев вспомнил слова полковника Стеклова, сказанные накануне.

«Если я не ошибся, Николай, то к объекту вы пройдете, как по ковровой дорожке. Штейнглицу очень надо, чтобы группа дошла до объекта. Уж чем он там будет тебя убеждать, что цель ложная, я не знаю, но что до места назначения проведет разведчиков без сучка и задоринки — и к гадалке не ходи. Это и будет знак, что мы их прокачали верно…»

Вот и думай, майор, шевели мозгами. Ищи нестандартные решения. На это тебе, товарищ Корнеев, голова и дадена, а не токмо для ношения фуражки или другого форменного головного убора. Подмечай мелочи, анализируй… Хотя, с другой стороны, до тех пор, пока цель и метод выполнения группой поставленной задачи совпадают с вражескими планами, можно с гитлеровцами и в поддавки поиграть. Готовясь к тому, чтобы в любой момент изменить правила, и пока враг очухается — уйти, вывернуться из-под удара.

Ракета опять хищно полыхнула, и все замерли, вжимаясь в землю.

Первая линия окопов была уже совсем рядом, метрах в пятнадцати.

Левее, где немцы оборудовали пулеметное гнездо, слышался негромкий разговор. Какой-то Ганс рассказывал какому-то Дитриху о последнем, полученном из дома письме. И жаловался, что давно не был в отпуске. Мол, соскучился, сил нет… А товарищ участливо советовал ему отвести душу, постреляв по русским. Видимо, Ганс согласился, потому что пулемет быстро затарахтел, выплевывая в ночь рой пуль и ссыпая в кучку, под ноги, излишне говорливым пулеметчикам пустые, дымящиеся гильзы.

Пользуясь поднятым шумом, разведчики ссыпались в траншею и, пробежав с десяток шагов, за спинами увлеченных стрельбой немцев, свернули в ближайший ход сообщения. Здесь замерли, сбившись плотной кучкой, ощетинившись автоматными стволами, напоминая настороженного ежа. Еще не свернувшегося клубочком, но уже сжавшегося, готового атаковать или убегать. Как раз вовремя… У пулеметчика Ганса закончилась лента, и траншею накрыла вязкая тишина. А еще мгновение спустя, разбрызгивая искры, рассерженно зашипел, взмывая в небо, светящийся сгусток. Одновременно из приоткрытой двери блиндажа вырвался луч фонарика, к счастью, шарящий по противоположной от группы стенке траншеи.

— Schießen zu aufheben! — заорал кто-то нервно. — Daß darbot sich?[2]

— Schuldiger, Herr Hauptmann! Zeigte sich![3]

— Donnerwetter! Verfluchter Hund… — все еще раздраженным тоном, но уже гораздо тише проворчал разбуженный стрельбой офицер. — Dummkopf!..[4]

Гауптман потоптался еще немного на пороге, а потом шагнул обратно и плотно закрыл за собой дверь блиндажа.

Корнеев тут же ринулся в ту сторону, давая знак остальным следовать за ним.

Стараясь производить как можно меньше шума, группа гуськом пробежала мимо офицерского блиндажа и свернула в крытый ход сообщения, ведущий во вторую линию окопов. А еще минуту спустя «призраки», подсадив девушек, выметнулись из дальней траншеи, подходившей почти впритык к опушке и, пригибаясь к земле, бросились под защиту леса.

Успели! Ракета взмыла в тот миг, когда Малышев уже привычно придерживал руками слишком раскачавшиеся ветки.

Присели, переводя дыхание. Самое трудное и опасное осталось позади, но расслабляться было рано. Чужой, неисследованный лес мог прятать врагов не хуже, чем разведчиков. А единственной защитой для группы была непроглядная темень, которая в любой миг могла предать, осветившись вспыхнувшей спичкой или сполохом карманного фонаря. Еще хуже — неожиданным снопом света от вспыхнувших фар, укрытого ветками или маскировочной сетью автомобиля.

Опасно. Но и рассиживаться некогда, — летом светает быстро. Корнеев поманил к себе старшину Телегина. И условленными знаками приказал продвинуться вперед на пятьдесят шагов. Кузьмич кивнул и бесшумно исчез во тьме.

«Вот из кого надо было формировать группу, — запоздало подумал Николай. — Хотя, если вдуматься, умение двигаться бесшумно еще не делает из охотника настоящего разведчика-диверсанта. Зато уж если совпадает с остальными навыками…»

Корнеев ткнул пальцем в Гусева и указал направление, в котором выдвинулся старшина. Через пять секунд следом за ними пошел Пивоваренко. От десантника шуму было больше, чем от первых двоих, но лес по-прежнему молчал. Зато, когда пришла очередь выдвигаться саперам, у Николая даже сердце екнуло. Вот где сказалось отсутствие хоть какого-то мало-мальски приличного времени, необходимого для подготовки. Ползали оба капитана отменно, а вот ходить по ночному лесу не умели совершенно. Удирающее от опасности стадо диких кабанов подняло бы меньше треску и шороху. Но и им Корнеев еще смог бы скрепя сердце поставить зачет. Особенно на фоне подарка от полковника Стеклова. Военврач Хохлов — вот кто был настоящим слепцом и неумехой. Этот, наверно, умудрился бы наделать шума и на что-нибудь наткнуться, переходя улицу на зеленый свет.

К счастью, противника поблизости все же не оказалось, и Корнеев поспешил переместить вперед одним броском всю группу. При этом с некоторым удивлением отметил, что в движениях младшего сержанта Гордеевой нет той заполошной суетливости, присущей многим остальным. Девушка передвигалась уверенной поступью бывалого лесника. Но в целом общая, неутешительная картина от этого не менялась. Уповать на везение и ротозейство врага и в дальнейшем не стоило. К сожалению, у этого фактора, столь желаемого, особенно на войне, постоянства и надежности не больше, чем у неразорвавшихся после выстрела артиллерийских боеприпасов.

Николай быстро все взвесил и подозвал к себе Гусева, Малышева, старшину и Степаныча.

— Кузьмич, ты пойдешь впереди группы. Останавливайся примерно через каждые пятьдесят шагов у хорошего укрытия. Жди Степаныча и только после этого двигайся дальше. Если ничего не случится — привал через полкилометра. Там затаись и жди всю группу. Андрей, ты прикрываешь нас слева. Ты, Иван, — справа. Думаю, двадцати, максимум — тридцати шагов хватит. Я сопровождаю основную группу. Сигнал тревоги — крик филина. Отбой тревоги — двойной крик. Тройной крик — «все ко мне»! Движемся максимально быстро. До рассвета необходимо уйти от передовой не меньше чем на три-четыре километра. Задача ясна?.. Выполнять.

«Вот уж никогда не думал, что безалаберность противника будет меня настораживать больше, чем усиленная бдительность… — думал майор, поднимая разведчиков. — Вот запутал мозги полковник, краев не найдешь…»

— Держитесь свободнее, товарищи, не напрягайтесь. Лишний шум производит как раз тот, кто пытается не шуметь и слишком суетится. Ничего, скоро посветлеет и сразу станет легче. А через день-два так ходить наловчитесь, что вас даже заяц не услышит, пока вы ему уши не оттопчете. Двигайтесь парами и поддерживайте друг друга. А если уж упадете, то ни в коем случае не пытайтесь сразу вскочить на ноги. Не торопитесь, полежите пару секунд… Восстановите дыхание, осмотритесь. Вас прикрывают с трех сторон опытные разведчики. В случае непосредственной опасности успеют предупредить… Как кричит филин, все запомнили? Повторяю: услышите птицу — замрите, пока она не подаст голос еще дважды кряду. Если кому-то покажется, что он потерялся или отстал от группы — не волнуйтесь и не шумите, я лично замыкаю движение, подберу всех… И еще — пока не привыкнете, советую свободную руку держать полусогнутой, на уровне лица. Поможет сберечь глаза от веток и сучков. Ну все, вперед.

Произнесенный добродушным, дружеским тоном совет помог. Почувствовав себя увереннее, бойцы успокоились и стали передвигаться гораздо тише. Даже Хохлов перестал сопеть и топать. Они понемногу приноравливались к лесу, а он переставал воспринимать людей как неуклюжих чужаков.

И с каждым шагом группа «Призрак», уподобляясь своему позывному, все больше углублялась в сонно дремлющий тыл вражеских войск.

* * *

Следующие пятьсот метров преодолели довольно споро. Не бегом, но и не замирая при каждом шорохе. Лес по-прежнему молчал, — и у Корнеева опять возникло ощущение, что их ведут. Уж больно гладко все удавалось. Ну не бывает так. Немцы — фашисты, нелюди, сволочи, но воевать умеют. Иначе как бы им удалось пройти аж до Москвы?

— Слышь, командир, — приблизился к нему старшина. — Неладное что-то чудится вокруг. Такое впечатление, словно из чащи на просеку выскочил. Ночью всего подробно не разглядишь, но следов тут уж слишком много оставлено. Свежих. Не успевшие пожелтеть окурки, шуршащие обрывки газет, пахнущие едой консервные банки. Как рассветет, скажу точнее, хотя тогда ты уже и сам увидишь, а пока — думаю, что день-два тому назад в здешнем лесу немцев больше, чем грибов и ягод было. А сейчас — ни души. Хоть свищи… Странно это.

— Согласен, старшина. И мне на душе неспокойно. Посмотри-ка ты, Кузьмич, внимательнее, что вокруг нас деется. До километра — больше не отдаляйся. Только будь начеку. Чувствую: там, дальше, вот так, запросто, погулять леском не получится. И еще: пришли ко мне Малышева…

Старшина понимающе кивнул, поправил ремень автомата, поднял руку к голове и неслышно шагнул в ночь.

— Группа, привал, — приказал Корнеев. — Всем отдыхать… — и не удержался от вопроса: — Оля, ты где так лес чувствовать научилась? Или ты ночью, как днем, видишь?

Спрашивал майор вполне серьезно, без тени насмешки. Приходилось Корнееву слыхивать о людях, которые обладали таким редким свойством. Причем сами они не придавали этому никакого значения, считая, что они — как все. И потом, что тут странного? Если существует «куриная слепота», то почему не появиться какому-то «кошачьему глазу»? Пусть это улучшение зрения не настолько сильное, как, к примеру, у совы, но все-таки…

— Я же родом из-под Брянска, товарищ командир, — шепотом ответила девушка. Дышала она ровно, совершенно не запыхавшись. — Сызмальства за грибами-ягодами хаживала. Мне в лесу сподручнее, чем на тротуаре…

— Тогда понятно, — чуть разочарованно пробормотал Корнеев. — Тогда конечно… И даже — скорее всего.

— Что случилось, Николай? — первым делом спросил подоспевший Малышев, не дав Ольге уточнить, что командир имел в виду. — У меня все тихо. Враг в пределах видимости и слышимости не замечен…

— То-то и оно, Андрей. То-то и оно… — пробормотал Корнеев. — Слишком тихо. Боюсь, как бы Михаил Иванович опять не оказался прав в своих расчетах, и мы не стали пешками в чужой игре. А что хуже всего — на чужой доске.

— А яснее?

— Подождем на доклад Телегина. Вот тогда я и пойму весь расклад окончательно. Надеюсь… Подсвети на карту.

Малышев присел рядом с Корнеевым, накрывая его и себя полами маскхалата, а потом чиркнул зажигалкой.

— Гляди: мы сейчас должны быть где-то здесь. В полутора километрах на запад дорога. За ней — длинный овражек, подходящий почти вплотную к песчаному карьеру. Вокруг оврага рощица. Там остановимся на дневку и помозгуем, как быть дальше. Бери, Андрей, Степаныча и выдвигайтесь вперед. Приготовьте нам местечко поуютнее. Сейчас четыре ноль пять, солнце взойдет в пять восемнадцать. Должны успеть.

— Разреши старшину подождать.

— Нет, Андрей. Не теряй время. Еще успеем поговорить. Целый световой день впереди. Один час ничего не решает. Могу лишь сказать: я почти уверен: мы в заранее приготовленной ловушке. Но немец еще не знает, что мы уже в нее вошли. И в этом наше главное преимущество.

— Но ведь узнает. Не сегодня, так завтра обязательно узнает. Наследила группа изрядно. «Призраки» итить-колотить…

— Завтра это уже будет не столь важно. Есть одна мыслишка, поможет выскользнуть… Как говорится: «Бог не выдаст, свинья не съест». Нет, это глупая поговорка. К нашей ситуации больше применимы слова из гайдаровского «Мальчиша-Кибальчиша». Помнишь?

— «Нам бы день простоять да ночь продержаться…» — хмыкнул Малышев.

— Именно, именно, Андрюха. Врешь, обер-штурмбанфюрерская твоя морда, одессита не возьмешь за рубль, за двадцать. Нашел фраера с Фонтанки…

— Кто б сомневался, Корнеев, — насмешливо хмыкнул заместитель, отлично зная, что коль уж Корнеев начал балагурить и вспоминать родной город, значит, придумал какой-то хитрый ход. — Небось, когда ты из Одессы в военное училище поступать уехал, все торговки с Привоза благодарственный молебен в Преображенском соборе заказали?

— Это ты, типа, пошутил сейчас, да? — проворчал тот. — Потом скажешь, в каком месте надо было смеяться. Иди уже, Филиппов недоделанный. Рассвет ждать не будет. И Гусева пришли ко мне…

— Не волнуйся, командир. E2-E4 — и шашка прыгнет в дамки, — Малышев лихо козырнул, поправил пояс и ушел.

Похоже, переход за линию фронта на капитана подействовал благотворно. Ощутив опасность, подчинив все мысли выполнению задания, офицер смог на время избавиться от жгучей, всепоглощающей боли. Потом наверняка все вернется, но уже не так разительно и остро. К счастью, даже самые страшные раны, если не смертельные, заживают и рубцуются. А шрамы — это уже только память.

— Что-то идет не так, майор? — поинтересовался Колесников. Привычный к среде боевых летчиков, у которых личное мастерство ценится выше просветов и фасона звездочек на погонах, он легче других усвоил специфику взаимоотношений, принятую среди разведчиков. — Вижу, ты чем-то обеспокоен?

— Да как тебе сказать, Сергей. Понимаешь, мы в немецком тылу, а фрицев — почему-то нет? Как думаешь, летун, это достаточно странно или не очень? Лично мне не верится, что все гансы драпанули без оглядки аж до самого Берлина.

Капитан ответить не успел, — чуть шурша листвой, к группе вышел Гусев, а буквально через несколько секунд у него за плечами материализовался старшина Телегин.

— Ну что там, докладывай! — нетерпеливо обратился к нему Корнеев. Жестом приказывая всем остальным молчать.

— Все, как ты и подозревал, командир, — кивнул Кузьмич, доставая флягу и делая небольшой глоток. — Метрах в трехстах левее и до полукилометра правее от нас — немцев гуще, чем пчел в улье во время роения. Если б они не храпели так громко да не воняли своей противоблошиной присыпкой, точно наступил бы которому фрицу на голову. Так и спят покатом, в траве… строем, — потом помолчал и уверенно добавил: — Коридор это, командир. Как пить дать — коридор. А завтра, когда егеря прочешут лес, к ныне гостеприимно откупоренному горлышку бутылки пробку обратно приставят.

— Не журись, Кузьмич… — похлопал его по плечу Корнеев. — Что будет завтра, только Господу Богу и вышестоящим начальникам ведомо. Мы же воспользуемся затеянной фрицами игрой и попытаемся их переиграть. Хоть и на чужом поле, зато — по нашим правилам. Группа, подъем. Держать дистанцию. Не отставать. Старшина Телегин, замыкающий. Скрытность минимальная. За мной бегом марш…

* * *

К лесной дороге вышли с рассветом и едва успели перебежать на другую сторону, как слева, из-за поворота выскочила мотоциклетка и протарахтела в противоположную сторону, откуда отчетливо доносился гул работающего на холостых оборотах танкового мотора.

Казавшийся ночью таким мирным и уютным, притихший на время отдыха лес просыпался с приходом нового дня не звонким и благостным щебетаньем птиц, а едва сдерживаемым рычанием затаившихся в засаде «пантер», «тигров» и прочей бронированной, смертоносной «живности». Готовой растерзать, раздавить, уничтожить все живое и не немецкое… Но пока разведгруппа не обнаружена, совершенно бессильной. Словно медведь, яростно размахивающий лапами, в тщетной попытке отбиться от роя наседающих и жалящих лесных пчел.

Дождавшись благоприятного момента и перебежав на другую сторону дороги, разведчики вполне комфортно расположились на дневку в узком лесистом овраге. Укрывшись в неприметной пещерке, образовавшейся осыпавшимся грунтом из-под старого граба. Дерево росло на самом краю обрыва и, только благодаря мощным корням, глубоко и крепко вцепившимся в почву, удерживалось от падения.

— Разрешаю оправиться и позавтракать. Отдыхаем три часа. Телегин, Гусев — в боевое охранение. Кому невтерпеж, можно курить, — распорядился Корнеев и, увидев, как все штрафники дружно потянулись к карманам, специально для них уточнил: — Не толпитесь, парни. Курить по очереди или одну по кругу… Вряд ли нас сегодня до обеда кто потревожит, но наглеть не стоит. Фортуна благоволит смелым — но как истинная женщина презирает развязность и хамство.

Майор уселся на вещмешок, прислонился спиной к барельефному плетению корней и распустил шнуровку маскхалата, но капюшон снимать не стал. Свод пещерки от любого неловкого движения щедро осыпал людей легким песочно-земляным дождиком, а нет на марше хуже напасти, чем заполучить за шиворот горсть песка. Который потом будет натирать в самых неподходящих местах, а в лучшем случае переместится в сапоги.

— Держи, Коля. Подкрепись, — протянул Степаныч располовиненную банку тушенки.

— У меня же свой паек.

— Свой карман не тянет, — проворчал ординарец. — Ты командир, работаешь не только ногами, но и головой. Значит, и есть должен больше. И мне, старому, облегчение. А то, как мы с Андреем ни следили, Кузьмич все равно так расстарался, что, наверное, половину НЗ роты нам в вещмешки запихнул.

— Ох, и хитрый ты, Степаныч, — добродушно усмехнулся Корнеев. — Так и норовишь на чужом горбу выехать.

— Так ведь на чужом-то завсегда сподручнее было. Учись, пока я жив, тьфу-тьфу-тьфу…

— Тьфу… — эхом повторил за ним майор.

— Вы что, суеверны, товарищ майор? — возмутилась Гордеева. — Пожилому человеку я не удивляюсь, но вы же коммунист! А потакаете разному мракобесию, пережиткам царского режима. Поповским выдумкам, которые не что иное, как опиум для народа.

— Совершенно с тобой согласен, — серьезно кивнул Корнеев, украдкой подмигивая Степанычу. — Абсолютная отсталость и полуда на глазах прогрессивного человечества. Но если старательно отделить зерна от плевел, то среди примет можно обнаружить и крупицы практичной народной мудрости.

— К примеру? — ехидно поинтересовалась девушка, почувствовав себя в привычной обстановке.

В школе комсорг старших классов Ольга Гордеева охотно принимала участие во всех диспутах, начиная от «Есть ли жизнь на Марсе?» до «Что было раньше — курица или яйцо?» и прославилась умением ловко загонять в тупик своими едкими вопросами любого оппонента. Даже из учительского состава.

Корнеев взглянул на оживленно раскрасневшееся личико девушки, которая в предчувствии увлекательного спора совершенно позабыла о том, что находится во вражеском тылу, и решил ей подыграть.

— Легко… Вы же, милая Оленька, не станете оспаривать… — Корнеев сделал таинственное лицо и продолжил почти шепотом: — Что очень плохая примета: переходить улицу на красный свет?

— А еще хуже, — сделал зловещее лицо Малышев, присаживаясь рядом с командиром, — засовывать в розетку оголенные металлические предметы… — но не выдержал и рассмеялся. — По непроверенным мной лично, но упорно распространяемым несознательными монтерами слухам, очевидно с целью запугать гражданское население грядущей всесоюзной электрификацией, — может ударить током.

— Да ну вас, товарищи офицеры, — обиженно надулась девушка. — Я же серьезно…

— А если серьезно, — произнес Корнеев, придавая голосу командные нотки и прекращая смех, — приказываю всем отдыхать. Семеняк, Пивоваренко, через час смените дозорных.

— Есть, есть…

— Хохлов? Вы как?

— Не скажу, что это самый спокойный день в моей жизни, но вы не беспокойтесь… — военврач смотрелся среди разведчиков, как белая ворона в стае. Стараниями старшины Телегина он полностью преобразился. И выглядел как самый настоящий сельский интеллигент. Причем именно военного розлива. — Я только с виду такой нелепый, а чтоб оперировать пару суток кряду, тоже выносливость нужна.

— Это хорошо… — Корнеев машинально зарыл в землю пустую банку, прижал каблуком образовавшийся холмик и разровнял грунт, а потом разложил на коленях карту. — Андрей, гляди сюда. Склад стратегического сырья, который приказано разыскать нашей группе, находится где-то в этом квадрате. Считаю, что для его размещения и маскировки немцы могли использовать одно из трех строений, стоящих отдельно от поселка городского типа. На кодированной карте обозначенного литерой «Д». Вот они — католический монастырь, свечной заводик и сторожевая башня. Ближайший объект расположен в двадцати трех километрах отсюда.

— Почему именно там? Откуда такое предположение?

— Воздушная разведка и аэрофотосъемка показали, что к сторожевой башне немцами проложена и содержится в отличном состоянии асфальтовая дорога. К католическому монастырю через лесной массив зачем-то подведена узкоколейка, соединяющая духовную обитель с узловой станцией, расположенной в пятнадцати километрах на север. А деревянная пристань, у свечного заводика, была совсем недавно расширена и усилена. На снимках отчетливо видны дополнительно установленные мощные металлические конструкции. Речка здесь хоть и не слишком широкая, но достаточно глубокая для прохода небольших барж. Впрочем, все эти работы могли производиться по иным причинам, когда считались глубоким тылом, но других мест, обеспеченных возможностью быстрой переброски грузов, я не наблюдаю…

— Получается классическое уравнение с тремя неизвестными?

— Увы, все гораздо сложнее, — накрыл карту ладонью Корнеев. — Ждут нас здесь, Андрей, понимаешь?

— Понимаю, командир, — кивнул тот. — Но особого повода для чрезмерного треволнения не вижу. Ждут или нет — разница несущественная. Фрицы нам всегда не рады и обязательно пытаются поймать или уничтожить.

— Отличие в том, Андрей, что обычно враг не знает ни места, ни времени нашего появления в своем тылу. И так как охрана физически не может находиться везде и в боевой готовности, мы имеем шанс нащупать слабое место в их защите. Внезапность — главное преимущество диверсанта-разведчика.

— Николай, а ты, вообще, сейчас со мной разговариваешь, размышляешь вслух или исподволь читаешь лекцию личному составу группы, который усиленно делает вид, что крепко спит? Если со мной, то опусти прописные истины и перестань пугать, а если со всем «Призраком» — то говори чуть громче, а то они даже дышать перестали, боясь пропустить нечто важное.

— Тебя испугаешь, — проворчал Корнеев, окидывая взглядом усердно засопевших носами разведчиков. — Ладно, кому не спится, слушайте… За линией фронта гриф «Совершенно секретно» недействителен. Операция «Прикрытие», в которой мы с вами главные действующие лица, на самом деле разработана немецкой контрразведкой. И, если верить информации, добытой нашими разведчиками, мы идем к замаскированному складу стратегического сырья, необходимого для создания сверхмощного оружия. Но, по предположению наших же аналитиков, вполне вероятно, что это специально подсунутая обманка. В надежде, что мы лопухнемся, поверим в подставу — разбомбим ее и успокоимся. А если и разоблачим подлог, то время все равно будет упущено. Спецгруз уже эвакуируют.

— Хитры, гады. Но ведь наши тоже не сидят сложа руки?

— Естественно. Собственно, в этом и состоит одна из задач группы. Своим появлением в ожидаемом районе мы должны подтвердить, что поверили полученной дезинформации. Тем самым давая возможность немцам успокоиться и приступить к транспортировке сырья. Потому что только так они раскроют настоящее место его хранения.

— В общем, ничего нового. Они дурят нас, мы — делаем вид, что поверили в сказку, и пытаемся обвести вокруг пальца их, — кивнул Малышев. — Тогда я вообще не понимаю, в чем проблема, командир? Давай посмотрим на фашистскую бутафорию и быстро обратно, пока те не очухались. Не выходя в эфир. А еще лучше — уводи всех «лишних», пока коридор открыт, обратно за линию фронта, а я со «старой» гвардией пойду дальше. Пощупаю, так сказать, предложенный товар руками. Можно незаметно, а можно, если прикажешь — с шумом, гамом, пением и плясками, нагло топоча сапогами и наяривая на гармони…

— Увы, Андрей, все не столь прямолинейно. Стеклов считает, что фрицы под видом ложного объекта, именно потому что ожидают от нас подобных действий, вполне могли специально указать расположение настоящего склада. А в этом случае группе предстоит не только обнаружить, но и захватить стратегически важный груз. Причем есть прямой приказ Ставки: уничтожить сверхсекретное сырье только в самом крайнем случае.

— Провести захват одним отделением? — недоверчиво хмыкнул Малышев. — Как они себе это представляют? Николай, ты же не хуже меня знаешь, что охрану объектов подобного уровня осуществляет как минимум рота автоматчиков. И то, если там всего лишь склад, а не производство или перевалочная база. Вполне можем столкнуться с целым батальоном СС и егерей.

— Обещают подкрепление.

— Парашютный десант? — удивленно присвистнул Пивоваренко. — Сколько? Роту, две?.. Да любое подразделение ниже полка после выполнения задания обратно за линию фронта не прорвется. Да и то… Тридцать километров до переднего края! Полягут все, до единого бойца. Что же в этом складе такого важного, оцененного Верховным командованием в сотни солдатских жизней? Что за сверхмощное оружие?

— Возможность для советских ученых спасти многие и многие тысячи жизней других людей!.. — веско ответил Корнеев. — Заметь, не только солдатских… Все, дискуссию прекратить. В любом случае дать более точный ответ я не имею права. Да и не знаю подробностей, если честно.

— Подробнее и не надо, — потемнел лицом капитан-десантник. — И так все понятно: гитлеровцы опять какое-то изуверство задумали. Никак не уймется бесноватый фюрер. Так и норовит вместе с собой весь мир в могилу утащить…

— Чему же тут удивляться? — пожал плечами Корнеев. — Такова звериная сущность фашизма. Но лично для нас хуже другое… Несмотря на то что мы знаем о подготовленной нам ловушке — группе все равно предстоит в нее войти. И не прокрасться, а громко уведомить врага о своем прибытии. Иначе никакой игры не получится. Немецкая контрразведка непременно должна узнать, что советская разведка клюнула на ее наживку. И фрицам ни в коем случае нельзя догадаться, что «Призрак» совсем не улов, а живец для более крупной дичи. Да такой живец, который сам кого угодно слопать может.

— Лично мне нравится подобный подход. Как в боксе, — одобрительно проговорил Купченко. — Раскрыться, выманить противника на атаку и самому нанести упреждающий удар. В окопе что за война? Пиф-паф… Попал, не попал… Ты убил, тебя убили… Случай, лотерея. А тут можно с костлявой пофинтить. И еще неизвестно, кто кого нокаутирует… Верно, командир?

— Верно, Василий. Поэтому, учитывая изменение условий и физические особенности каждого, я решил изменить прежний план действий. Двигаемся, как и раньше, двумя группами, но шуметь и оставлять следы будет только «Призрак-один». Со мной остаются Купченко, Петров, Ованесян, Колесников, Пивоваренко, Лейла и Хохлов. Остальные бойцы поступают в распоряжение капитана Малышева и составят группу «Призрак-два». Андрей, именно вам придется стать настоящими «Призраками». Исчезнуть, раствориться. Вас здесь нет, и никогда не было. Обнаружив наш след, немцы поспешат захлопнуть капкан, а вы к этому времени должны оказаться снаружи кольца.

— Положим, это не столь сложная задача, — кивнул Малышев и угрюмо поинтересовался: — А что дальше? Прикажешь наблюдать из укрытия, как вас уничтожат, и доложить командованию о выполнении задачи? Чтобы группа «Призрак» не числилась среди без вести пропавших?

— Охолонь, Андрейка… — неожиданно отозвался старшина Телегин. — Тебе ли, капитан, не знать, как важна для родных солдата, особенно бывшего осужденного, смерть на виду? Хотя я уверен, командир подразумевал нечто иное.

— Верно, Кузьмич. Пока мы, «Призрак-один», неуклюже будем играть с немецкими егерями в прятки да поддавки, вам предстоит изучить всю округу. Просчитать возможные пути отхода. Гляньте, вот здесь и здесь на карте отмечены лесные поляны. Оцените их с точки пригодности использования для посадки самолета. А главное, ни при каких обстоятельствах не обнаруживайте себя. Только в этом случае у всех остается возможность выполнить задание и уцелеть.

— Извини, Николай, погорячился, — повинился Малышев. — Уж больно не хотелось после штрафбата без дела сидеть. Но в таком разе попрошу придать моей группе Колесникова вместо Гусева. У тебя летчику заняться нечем, а у меня он главным экспертом будет. Кому, как не пилоту, лучше знать: годится поляна для взлета-посадки или нет?

— Согласен. А Гусева почему отдаешь?

— Командир, пять человек — это группа, шесть — уже толпа. Да и тебе чуток полегче будет. Парень хоть и не из нашей роты, а все-таки разведчик. Имеет не просто боевой опыт.

— Ладно, убедил. Махнем не глядя. Еще вопросы есть?

— Связь как будем поддерживать?

— Включайте рацию на прием каждый непарный час. Младший сержант Гордеева!

— Я.

— Выходить в эфир запрещаю категорически! Отмена приказа — трижды повторенное слово «Закат». Только после этого группе разрешается использовать режим передачи.

— Есть.

— Капитан Малышев! — Корнеев сделал паузу и менее официально продолжил: — Андрей, я подчеркиваю: к выполнению основной задачи «Призрак-два» может приступить исключительно в случае подтвержденного уничтожения группы «Призрак-один».

— Принято, командир.

— Вот и хорошо. Я очень на вас рассчитываю. Пока фрицы ничего не знают о существовании второй группы, есть шанс оставить их с носом.

— Николай, ну а если нас раньше обнаружат? — продолжал настаивать Малышев. — Мало ли что, на войне всякое случается… Как предупредить основную группу о постигшей нас участи?

— Вот об этом как раз беспокоиться не нужно. Спящими егеря вас не вырежут, — а звук боя и без рации далеко слышен. Хотя это уже не столь важно… Пойми, Андрей, задание будет выполнено любой ценой, но только вы сможете вытащить нас из расставленного немцами капкана. И гибель твоей группы почти равнозначна смерти всех. Теперь от вашей ловкости, скрытности, умения стать невидимыми, хитрости, изворотливости и ума зависит и наша жизнь. Наш билет домой. Не подведите, братцы, а то я обещал Дашеньке жениться на ней после войны… Поэтому придется постараться. Нехорошо обманывать тех, кого любишь.

— Понятное дело, — вполне серьезно кивнул Малышев. — И все же? Мало ли какую информацию надо будет сообщить.

— В самом крайнем случае пришлешь гонца. Для особо непонятливых диверсантов повторяю приказ: «В эфир не выходить!»

— Ладно, Корнеев, ты командир — тебе виднее, — сдался Малышев. — Давай уточним маршрут…

— Резонно. Гляди. Мы начнем со сторожевой башни. Из всех интересующих нас объектов она одна находится на восточном берегу реки. Обследуем ее, и если мимо — еще нынешней ночью переправимся на ту сторону. Потом проберемся к свечному заводу. Из-за новенького причала именно он кажется мне наиболее перспективным. Это займет все вторые сутки. Ну и напоследок — если опять не то, осмотрим монастырь.

— Не слишком ли долго? Фрицы могут не дать нам столько времени.

— Вообще-то, время работает на них. Чем дольше мы возимся, тем больше у них возможностей перебросить груз в другое место. Приглядывать за нами будут, но торопить не станут. Хотя ты прав, Андрей, возиться нельзя. А вдруг все это и в самом деле липа? Что предлагаешь?

— Позволь мне двигаться вам навстречу и осмотреть монастырь.

— Не успеете. Маршрут длинный. Начнешь торопиться — наследите, шум поднимете.

— Мы аккуратненько. Разреши, командир. Обещаю на рожон не лезть. Если успею — целые сутки выиграем. Ну а нет — тогда там и встретимся.

— Ладно, действуй. Только прошу тебя…

— Не надо лишних слов, Николай… — остановил его Малышев. — Лучше покурим и будем разбегаться. Как там в песне: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на Гражданскую войну…»

Глава десятая

Путешествуя пешком, обычный человек шагает со средней скоростью четыре-пять километров в час. Особенно если туфли не жмут, руки и плечи не оттягивает кладь, а небо над головой чистое и прозрачное аж до самого донышка. А если солнце прикрылось от летнего зноя облачным флером, и совсем не жарко, двигать можно еще быстрее. Дышится легко, привольно. Закроешь глаза и будто плывешь над землей в легком мареве дурманящих запахов, стрекотанья кузнечиков и высокого перезвона простодушных жаворонков. Благостно на душе, и в радость такая дорога… Даже не скатертью стелется она, а самодвижущимся эскалатором. Ноги сами выбирают шаг, и уже никакое расстояние не страшит путника, тем более что идти-то ему всего ничего — вот он, горизонт, рукой подать.

Разведгруппа могла бы двигаться гораздо быстрее обычного путника, но не получается. И не потому, что на ногах у диверсантов вместо удобных туфель тяжелые сапоги, или у бойцов плохая физическая подготовка. Они вынуждены таиться, выбирать самые неприметные, а значит — непроторенные тропки. Молниеносные броски и перебежки чередуются с длительной, порой — многочасовой неподвижностью. А время поджимает! За спиной непрерывно грохочет, словно там растянулась на многие километры переполненная товарняками железная дорога, и в небе, вместо беззаботного щебетанья птиц, слышится нарастающий гул авиационных двигателей.

Наши… «пешки». Идут неторопливо, уверенно, целеустремленно. Но вот к их ровному гудению примешивается другой, более хриплый и хищный рев. Со стороны солнца на стайку бомбардировщиков бросаются четыре сухопарые, быстрокрылые тени. Надсадно кашляют авиационные пушки, захлебываются скороговоркой пулеметы. Мимо!..

«Худые» проскакивают вниз и начинают спешно разворачиваться, пытаясь зайти ставшим вдруг такими неповоротливыми и медлительными «пешкам» в хвост. Но им навстречу скользит чуть отставшая шестерка «мигов» из группы прикрытия. Это уже не беззащитная добыча. Эти остроклювые «птички» и сами готовы выдрать хвост зазевавшемуся стервятнику.

Героям люфтваффе возможности краснозвездных истребителей очень хорошо известны, и четверка «мессеров» торопливо, ревя моторами на форсаже, уходит прочь, уклоняясь от неравного боя, бессильно ругаясь в эфир и скрипя зубами. Наверняка вспоминая свою былую безнаказанность и полное господство в небе первых лет войны. Но сейчас не сорок первый. Улетай, ощипанное воронье, недолго вам каркать осталось. Уж недалече треклятое гнездовье…

И словно нет больше тяжести вещмешка и автомата за спиной, словно не сапоги, а балетки на ногах. Шаг у разведчиков становится упругим, широким, по-волчьи скользящим. Хотя куда там серому. Нет, так идет не зверь, а охотник за волчьей шкурой. Ловкий, бесстрашный и удачливый.

Большой поселок или маленький городок Дубовицы возник перед группой ближе к вечеру.

Поднимающийся на поросшую молодыми елками возвышенность, в ста шагах впереди основной группы, капитан Пивоваренко, взобравшись на вершину, раздвинул ветки и тут же резко присел. Потом развернулся лицом к остальным и просигналил жестами: «Внимание! Всем стоп! Командир ко мне!»

Десантник не поднимал тревоги, поэтому Корнеев, не теряя времени на предосторожность, быстро взбежал на холм.

Низкорослые, вровень с человеком, пушистые зеленые деревца давали отличное прикрытие, и в то же время не загораживали обзор. Поселок в низине, распоротой по диагонали неширокой речкой, лежал перед глазами, как тренировочный макет. Отличаясь от учебного ящика исключительно самодвижущимися фигурками людей, животных и жилым гомоном. Среди которого больше всего выделялся сварливый гогот плещущихся в реке множества гусиных стаек.

«Если хозяева их не загоняют на ночь, скрытно форсировать речку будет очень затруднительно. Эта сволочная птица не только римлян охранять берется…» — мимолетом подумал Корнеев, но задерживаться на этой мысли не стал. Прежде предстояло решать другие проблемы. И майор продолжил осмотр поселка.

Немногим больше двух сотен добротных, выбеленных известью одно- и полутораэтажных домов под черепицей, просторные дворы с хозяйственными строениями и пристройками. С южной стороны к подворьям, в обязательном порядке огражденные низким штакетником, примыкали сады в дюжину-полторы стволов и небольшие виноградники.

Две главные улицы, достаточно широкие, чтоб разминуться груженым машинам или телегам, пересекались на противоположной стороне реки, образуя в месте скрещения небольшую площадь с обязательным памятником. И только одна улица, добравшись до воды, длинным щупальцем перекидывалась через каменный мост на восточный берег, превращаясь в широкую магистраль, пересекающую поселок с востока на запад. Не забыв прихватить с собой еще полсотни домов и построек. Растыкав их главным образом вдоль подножья нависающей над дорогой скалы. Той самой, на вершине которой вечным часовым застыла каменная сторожевая башня. «Объект № 1»…

У моста из мешков с песком оборудованы пулеметные гнезда, а чуть в стороне указательными пальцами целились в небо замаскированные под кусты ивняка 37-миллиметровые спаренные зенитные пушки. По две с каждой стороны. Вдоль полотна моста, поглаживая рукой высокие перила и сплевывая в воду, лениво прохаживался часовой.

Прожекторных установок Корнеев не заметил, но если были зенитки, то и без освещения мост немцы не могли оставить. «Ordnung über Alles!»[5]

От того холма, куда вышла разведгруппа, до башни оставалось примерно около двух километров. И при еще по-летнему ярком солнечном свете старинное блекло-серое здание можно было разглядывать в мельчайших подробностях, даже без бинокля. Особенно хорошо выделялась на фоне зеленовато-желтых холмов ведущая к ней новая дорога. Черная, как не запылившийся эсэсовский мундир. Она показывалась из-за противоположного склона, в половине высоты холма, охватывала его пологим полукольцом и исчезала под створкой закрытых наглухо ворот каменной ограды. Более всего напоминая сейчас Корнееву жирного ужа, выползающего из трещины в боку разбитого кувшина.

— Словно в сказке о прекрасной принцессе и злом драконе, — хмыкнул Пивоваренко. — Плачет красна девица у окошка, доброго молодца дожидаясь. И стережет ее…

— Охраны-то как раз и не видать совсем… — проворчал Корнеев. — Странно это… Олег, распорядись: всем отдыхать. А сюда давай наших саперов. Пусть поглядят капитаны… Авось присоветуют что дельное? Надеюсь, они не только ломать, но и строить умеют.

Пивоваренко улыбнулся, давая понять, что оценил командирскую шутку, и стал спускаться вниз. Корнеев тем временем продолжил разглядывать поселок.

Даже если б он специально выбирал место для рекогносцировки, то более удачную позицию для скрытного наблюдения отыскать было бы затруднительно. Странно, что здешний комендант оставил близлежащую к поселку возвышенность без присмотра. Что это? Бездарность старшего офицера, тыловое легкомыслие или очередной штрих в сложной игре, затеянной немецкой контрразведкой? М-да, товарищ майор, верно говорят: «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи…»

— Товарищ командир, по вашему приказанию…

— Тихо, — приложил палец к губам Корнеев. — В предвечернее время звуки далеко слышны… — потом протянул бинокль Петрову. — Ну-ка, товарищи саперы, взгляните на эту башенку со всей внимательностью, пока окончательно не стемнело. Может, что интересное заметите? Меня интересуют ваши соображения как специалистов-строителей.

— Извини, командир, — не принял бинокль Петров. — Я в саперы после Ленинградского химико-технологического института попал. Если что взорвать или разминировать надо, сделаю. Не будет чем, из навоза взрывчатку сооружу. А по строительной части — это не ко мне.

— Зато ко мне… — протянул руку Вартан. — Давай полюбопытствуем, что тут у нас образовалось? Так-так-так… Интересно. Очень интересно.

— А точнее? — напомнил саперу о своем присутствии Корнеев.

Ованесян опустил бинокль и повернулся к командиру.

— Сторожевая башня, примерно шестнадцатый век. Длительное время использовалась как водонапорная башня. С недавних пор она переоборудована под хранилище либо ядохимикатов, либо взрывчатых веществ.

— Из чего сие умозаключение следует? — усомнился Корнеев.

— Прошлое — из местоположения башни и куска обрезанной трубы. Вон она, блестит… — объяснил Вартан. — Нынешнее — я предполагаю, глядя на новенькие решетки в бойницах, расширенных для лучшего освещения. Плюс — реставрированная каменная ограда. А еще — специально перестроенный, с целью усиления вентиляции, дымоход.

— Неужели склад? — потер переносицу Николай. — Вот так, сразу, прямиком на него вышли?

— Сомневаюсь… — отрицательно помотал головой сапер. — Гляди сам, командир. Стена вокруг башни мощная, но невысокая. Ее не то что перелезть — перепрыгнуть можно, а фрицы поверху даже проволоку протянуть не озаботились. Асфальт не вчера уложили, а он все еще чернее антрацита. Значит, пользуются этой дорогой очень редко. Пыль колесами не взбита. Но даже не это главное — почему после проведения ремонтных работ и всех реконструкций арка ворот старинная осталась? А у нее же высота специально рассчитана средневековыми зодчими на то, чтобы всаднику пригибаться приходилось. По одной теории: волей-неволей склоняя голову перед хозяевами, по другой — чтоб защитникам удобнее врага по шее рубить было. Впрочем, важен не исторический ракурс, а то, что под ней грузовая машина во двор никак не проедет.

— Выходит, что никаких габаритных грузов фрицы здесь хранить не планировали? Так, по-твоему, что ли?

— Я могу только предполагать… — пожал плечами сапер. — Но так складываются факты.

— Интересно, — задумчиво потер подбородок Корнеев. — Думаешь, что и дорога, и все прочее лишь бутафория? Обманка?

— Уверенности стопроцентной нет, но опираясь на логику… — еще раз пожал плечами Вартан. — И даже если бы не эти мелочи, все равно ни один грамотный строитель не стал бы использовать здание средневековой башни в каких-либо действительно важных целях.

— Не понял? — заинтересовался Николай.

— Условия эксплуатации изменились. В давние времена какая главная задача ставилась перед фортификационными сооружениями? Господство над местностью. Хоть на песке, но повыше… А почему? — И не дожидаясь ответа, объяснил: — Мощной взрывчатки не было. А сегодня любая бомбежка, даже не слишком прицельная, уничтожит такое сооружение в пух и прах. Вон пусть Виктор скажет, сколько ему понадобится зарядов, чтоб все это средневековое великолепие с горки спустить?

— Разрушить или сохранить в целости? — деловито уточнил Петров, приставляя к глазам бинокль.

— Чтоб камня на камне не осталось.

— Ерунда. Два заряда. Горка сплошь известняк да сланец. Там, кстати, уже и трещина подходящая виднеется. Кувыркнется башня как миленькая. Никто и выскочить не успеет.

— Годится, — одобрил Корнеев. — Как окончательно стемнеет, заложите заряды. На всякий пожарный случай. Возможно, перед уходом нам понадобится громко дверью хлопнуть. И все-таки странно, что в башне совсем никакой охраны не видно.

— Может, солдаты внутри сидят? И за периметром из окон наблюдают. Чего зря по двору мотаться, коль у них вся округа как на ладони. Любого проверяющего издали заметят. Башня не зря сторожевой названа. Да и не опасаются особо. Здешние тыловики о партизанах, наверно, только из рассказов побывавших на Восточном фронте знают. Ага, а вот и подтверждение.

— Возможно, возможно… — не дал себя окончательно убедить Корнеев, хотя именно в это время на одном из верхних окон башни уютно замерцал желтоватый свет керосиновой лампы. Потом хитро ухмыляясь, взглянул на саперов. — Говоришь, проверяющего издалека заметят?.. Ну ну.

— Задумали что-то, товарищ майор? — загорелись глаза у Петрова. — Разрешите и мне с вами.

— Не торопись, подождем первой ночной смены караула, — охладил его пыл Корнеев. — А там и поглядим. Есть кое-какая мыслишка. Зря мы, что ли, в немецкие мундиры вырядились? Только, чтоб затея удалась, нужна ваша помощь.

— Что именно? — подались оба сапера к командиру.

— Как думаете, между башней и комендатурой связь поддерживается?

— Скорее всего.

— А надо, чтоб ее не было. Как только время смены караулов минует, так и оборвать. Сможете найти провод в темноте?

— Чего его искать, — хмыкнул Ованесян. — Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая линия. В нашем случае — это труба водопровода. Не зря же ее хозяйственные немцы обрезать обрезали, а демонтировать не стали. Замкну провод на металл трубы и всего делов. Связь останется, но с такими жуткими помехами, что говорящий сам себя не поймет. И все как бы случайно.

— Отлично, — одобрил предложение сапера Корнеев. — Так даже лучше… Действуйте. Заодно и фугасы установите. Только не взорвите преждевременно. Хотя, если задуматься: ворваться во вражеский населенный пункт верхом на средневековой башне — в этом, товарищи офицеры, есть что-то оригинальное…

* * *

Проводив взглядами спины удаляющихся товарищей, вошедших в состав «Призрака-один», группа Малышева спустилась по крутому склону в овраг и по его дну, старательно заметая следы, щедро посыпая землю махоркой, чтоб отбить нюх немецким овчаркам, отвернула на север. Южнее и западнее, там, куда отправились их товарищи, начинались просторные, чуть холмистые нивы, — и между колосящимися на них, невысокими, спелыми хлебами могли укрыться только зайцы и перепелки. Зато севернее песчаного карьера — жирные торфяные болота примыкали вплотную к большому лесному массиву.

Правее, примерно в полукилометре от места дневки группы, деловито перекликалась множеством голосов, гудела моторами, лязгала железом траков и стучала деревянными бортами грузовиков прифронтовая дорога. А еще дальше, за лесом, степенно, как уходящая гроза, выводила басовитые ноты персональной партитуры передовая. Там, у горизонта, что-то непрерывно ухало, взрывалось, полыхало, — но без надрывного свиста и воя, слышимого вблизи, казалось совсем не страшным и даже привычным. Тогда как редкие, короткие периоды затишья вызывали в душе фронтовиков неосознанную тревогу. Так машинист локомотива, передав управление помощнику, безмятежно спит под перестук колес и ворчание двигателя, но мгновенно просыпается при каждом торможении или остановке поезда.

Преодолев быстрыми перебежками открытое пространство торфяников, благо между небольшими болотцами местными жителями было протоптано множество тропок, — группа Малышева нырнула в тень деревьев.

— Я что-то не пойму, это лес или парк? — не удержалась от вопроса Оля Гордеева, удивленно поглядывая вокруг.

Лес и в самом деле мало походил на более привычные взгляду родные русские чащи. В иных колхозах кукуруза или подсолнух росли не так ровно и равномерно, как здешние деревья. Ни кустарника, ни подлеска, ни хворосту. Только аккуратно очищенные от старых веток, на высоту человеческого роста, словно под линейку высаженные дубы, грабы, липы и редкие березы.

Девушка даже внимательнее поглядела под ноги, ожидая увидеть вместо травы и опавшей листвы — песок и толченый кирпич.

— Лес, младший сержант, лес… — чуть строже, чем требовалось, подтвердил капитан Малышев.

Радистка была так соблазнительно женственна, что офицер не решался перейти с ней на дружеский тон. Опасаясь незаметно для самого себя перешагнуть тот едва заметный рубеж, где заканчивается фронтовое приятельство и начинается банальное ухаживание. Тем более что подобная фамильярность стала бы прямым оскорблением погибшей жене и их так и не родившемуся ребенку.

— А что же он тогда такой… — Ольга замялась, подбирая нужное слово. — Не настоящий.

— Ты хотела сказать: слишком ухоженный?

— Ну да. Это ж сколько труда приложено, чтоб такой порядок навести? А главное — зачем? Грибов больше вырастет, что ли? Заняться фрицам нечем, или… — Она помолчала чуток, а потом продолжила скороговоркой, потемнев глазами и задыхаясь от возмущения: — Я поняла, товарищи! Это проклятые фашисты над нашими пленными так издевались, верно? Заставляли людей выполнять совершенно бесполезную работу.

— Нет, дочка, — успокоил ее Степаныч. — Все гораздо проще и жестче. Иные края — иные порядки. Я немного пожил возле западной границы, успел понять. Деловая древесина здесь очень дорогая. Поэтому каждый хозяин ухаживает за своим участком, как за садом. Ни одного деревца зря не срубит…

— У них что, и лес у каждого свой?

— Не лес, нет, — усмехнулся Семеняк. — Только небольшой участок. Пара-тройка моргов… Морг — это не покойницкая, — поспешил объяснить, видя возрастающее недоумение на лице девушки. — Мера площади такая. Чуть меньше половины нашего гектара. Общее здесь только небо над головой. А все остальное — порознь. Каждый на себя тащит, в свою норку. Хотя какой-нибудь настоящий пан наверняка гораздо большим куском лесных угодий владеет. Но там такого порядка уже не увидишь. Пану хворост без надобности. В его каминах уж точно цельными поленьями топят.

— И одного собранного хворосту на весь год хватает? — пуще прежнего удивилась Ольга, хорошо зная, какая уйма дров нужна, чтоб на семью еду приготовить. А тем более в зимнюю стужу — избу обогреть.

— Нет, хворост только на растопку. А так они торф заготавливают, — продолжил походный ликбез старшина. — Вот мы болотца проходили. Небось заприметила: кучки из земляных кирпичиков вдоль тропок навалены? Это и есть здешнее главное топливо. Вроде сушеного кизяка…

— Ужас, — поморщилась девушка. — До чего проклятый капитализм людей довел: землю жечь в очаге приходится…

— Разговорчики! — шикнул на обоих Малышев. — Лучше ближе к деревьям прижимайтесь да по сторонам поглядывайте. А то мы в этих аллеях видны, как на плацу. На километры во все стороны простреливается…

— Куда дальше путь держим, командир? — задал вопрос Телегин, шедший впереди группы. — Продолжаем уходить из зоны возможного охвата или уже можем поворачивать на запад?

— Думаю, можно. Поскольку немцы не знают о нас, то и искать не будут. На северо-западе, примерно в двух километрах отсюда, — Малышев открыл планшет и бросил взгляд на карту, — отмечена продолговатая плешь. Надо проверить ее пригодность.

— Под аэродром? Не далековато от главной цели? — усомнился Кузьмич, тоже посматривая на карту. — Двадцать километров до точки «Д». В случае чего ни десант к нам на помощь вовремя не поспеет, ни мы сами к самолетам не добежим.

— Это, извини, как вопрос встанет, — не согласился с товарищем ефрейтор Семеняк. — Вот помню, у нас в колхозе, аккурат перед самой войной, случай был. Племенной бык отвязался. Хороший бугай, тонну двести с гаком весил. И что важно: к себе только зоотехника Василия подпускал, — тот его с теленка вырастил. Ну так вот… Воскресный день. Рядом с фермой, на выгоне, футбольный матч. Все, как обычно: шум, гам, свист… Очевидно, и быку стало любопытно. А команды играли, как сейчас помню: наш «Вымпел» — синие трусы и красные майки, а команда гостей «Заря» — белые майки и красные трусы. Сам понимаешь, что такого безобразия ни один порядочный бык безнаказанно оставить не мог. И, не обращая внимания на зрителей, эта гора мышц, вооруженная парой рогов, бросилась гонять игроков по всему стадиону. Благо спортсменов было слишком много, и он не мог сосредоточиться на ком-то конкретном… — под сдерживаемые смешки товарищей Степаныч мечтательно улыбнулся, припоминая веселые моменты прошлой, мирной жизни.

— К чему я, собственно… — закруглился Семеняк. — Рядом с футбольным полем речка протекала. Не слишком широкая, метра четыре. Так многие, не только спортсмены, но и болельщики, перепрыгивали ее с ходу, даже не заметив. Тем, кстати, и спаслись, — не захотел бык в прохладную водицу лезть. А чуть позже и зоотехник подоспел, увел в хлев разбушевавшуюся скотину.

— Подмечено верно, хоть и слишком многословно, — поддержал ефрейтора Малышев. — Наша задача осмотреть все подходящие места, а уж какое из них использовать, позже решим. Группа, слушай мою команду! Двигаемся в прежнем порядке. Дистанция — пять метров. Шагом марш. Я — замыкающий… Отставить!

Последнюю команду Андрей отдал таким свистящим шепотом, что вся группа буквально замерла, спешно шагнув в сторону, под защиту деревьев и настороженно оборачивая лица к командиру.

— Собаки лают… — объяснил кратко Малышев, указывая рукой примерное направление. — Всем слушать.

Мгновения тревожного ожидания, казалось, потянулись в бесконечность. Где-то вдалеке ухали взрывы авиационных бомб. Сзади, едва различимый из-за расстояния, захлебываясь строчил немецкий «машингвер». Но все эти привычные звуки войны не интересовали разведчиков. И вот сквозь ставший невыносимо громким гомон прифронтовой дороги до слуха донесся отчетливый, двухголосый лай. И не какой-нибудь случайный пустобрех разбуженного пинком пса, а задорный, яростный лай ищеек, идущих по свежему следу.

Вроде бы все стало понятно и надо уходить, но разведчики даже не пошевелились.

Самая неопытная среди них младший сержант Гордеева непонимающе переводила взгляд с одного напряженного лица на другое, хотела что-то спросить, но заметивший движение ее губ ефрейтор Телегин строго поднес палец ко рту, и девушка послушно промолчала. Она еще не знала, что важен не столько сам лай (мало ли из-за чего вражеские сторожевые псы могли поднять тревогу), сколько динамика его развития. Вектор перемещения.

И вот притихшие собаки опять залаяли. Нетерпеливо, раздраженно, обиженно и… как будто на том же отдалении.

— Овчарки? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Малышев.

— Определенно сказать затрудняюсь, — ответил старшина Телегин. — Но что не лайки — точно.

— Это хорошо, это, прямо скажем, дорогие товарищи, просто здорово… — облегченно переведя дыхание, произнес капитан. — А ведь прав наш командир, прав!.. И полковник Стеклов, похоже, опять угадал. Впрочем, как и всегда. Играют с нами фрицы. Ну ну, гансики, балуйте. Вот теперь поглядим, чей туз последним козырнет. Группа, продолжать движение.

— Я совершенно ничего не понимаю, — Оля оглянулась на несущего следом за ней рацию капитана Колесникова. Но летчик на ее вопросительный взгляд только плечами пожал. Как и девушка, воздушный ас был совершенно несведущ в тайнах и хитростях диверсантов. Тогда Гордеева чуть прибавила шагу и приблизилась к идущему впереди нее ефрейтору Семеняку, на расстояние, достаточное для тихого разговора.

— Игорь Степанович, хоть ты объясни.

— Что именно? — не оборачиваясь и не сбиваясь с шага, уточнил ефрейтор.

— С чего капитан взял, что фрицы с нами играют? И почему это хорошо?

— Лай не приближается. Собак придержали. А зачем преследователям останавливаться, если б они по-настоящему диверсантов ловили? Значит, так задумано. Немцы дают группе работать, но при этом торопят, подгоняют.

— Для чего?

— Психология, дочка. Хотят напугать, чтобы мы занервничали, заторопились. Чтоб особенно не приглядывались. Чтобы второпях что-то важное для них не приметили или не успели толком рассмотреть. Вот и вся их фрицевская хитрость и подлость. Одним словом, слабину ищут, на нервы действуют…

— А чем хорошо, что по следу группы идут овчарки, а не лайки? — не унималась Гордеева.

— Любая овчарка — отличный сторож и охранник. Но эта порода веками обучена противостоять противнику крупному, тяжелому, оставляющему четкие следы, — и идет она за ним преимущественно по земле. А охотничьи собаки больше работают верхним чутьем. К примеру, нашу сибирскую лайку, натасканную выставлять под выстрел белок, никакая махорка не сбила бы со следа. Тогда как овчарку может. Значит, фрицы не поймут, что мы разделились, и в их ловушке оказалась только часть группы. Собственно, чего наши отцы-командиры и добивались. Теперь поняла, любопытная Варвара?

Ответить Оля не успела.

— Ефрейтор Семеняк, младший сержант Гордеева, прекратить разговоры! Соблюдать интервал. Группа, дистанция полтора километра. Бегом марш…

Глава одиннадцатая

Судя по тому, что освещенным по-прежнему оставалось только одно окно на четвертом, предпоследнем этаже, — охрана объекта № 1 осуществлялась крайне небрежно. А это, в свою очередь, свидетельствовало либо об отсутствии в карауле офицера, либо — о малочисленной охране. Либо — о том и другом одновременно…

И Корнеев решил рискнуть.

К сожалению, его опасение подтвердилось — часть гусиных стай осталась ночевать на воде. А столь чуткая «стража» могла существенно осложнить разведчикам ночную переправу. Поэтому имело смысл разделить, уменьшить группу. А лучшего места для укрытия остающейся части отряда, чем сторожевая башня, даже придумать сложно. Кроме того, умозаключения Вартана тоже стоило проверить более тщательно. Обертка далеко не всегда соответствует начинке. Коль пошла такая хитрая игра, то не факт, что оберштурмбанфюрер Штейнглиц не придумал еще какую-то уловку.

— Василий, ты у нас в каких чинах ходишь? — поинтересовался Корнеев у Купченко, чем вызвал слегка недоуменный взгляд старшего лейтенанта. — Я имею в виду под маскировочным костюмом.

— А-а… Шарфюрер СС. Сержант, типа…

— В личном деле указано, что ты в совершенстве владеешь немецким языком.

— Чего?.. — только теперь по-настоящему удивился Купченко. — В общем-то, изучал и в школе, и в училище. Пятерка в аттестате… Но, кому пришло в голову обозвать такое знание иностранного языка совершенным?

— Вот как? Жаль. Ну да ладно? Берлинского произношения от тебя точно не потребуется. Говорить буду я. Важно, чтобы ты понимал отданные мною приказы. А если что, притворись заикой и ограничься односложными ответами. Впрочем, успех нашей операции напрямую зависит от ее скоротечности и внезапности. Лясы с фрицами точить не придется… Но, как говорится, на всякий пожарный случай клювом не щелкай.

— Jawohl, Herr Oberst…[6]

— Я тебе дам полковника! — пригрозил Корнеев, расстегивая и снимая маскировочный костюм. — Знаки различия войск СС знаешь? Что у меня на петлицах и погонах обозначено?

— Оберштурмфюрер.

— Верно. То есть старший лейтенант. Смотри, Василий, между фрицами не обмолвись. Они такой шутки хоть и не поймут, зато оценят адекватно. Ну чего застыл? Давай разоблачайся. В гости пойдем…

— А, может, я? — отозвался Хохлов. — Уж в моем-то владении немецким языком вы имели возможность убедиться.

— Погоди, Сергей Фомич, — остановил его порыв Корнеев. — И для тебя дело найдется. Дай срок. Но не сейчас. Я и так не уверен, что охрана нас впустит. А уж с гражданским… И потом, ты же врач, хоть и хирург, и к скальпелю привычен. Но там — не лечить, там убивать придется. Уверен, что рука не дрогнет?

— Уверен…

В этот момент послышался негромкий шорох, и в овражек сползли оба сапера.

— Товарищ командир, — доложил Петров, — взрывчатка под объект заложена.

— Связь обнаружена и испорчена… — продолжил доклад Ованесян. — Движения не наблюдается.

— Отлично. Тогда…

— Николай. Товарищ командир, разрешите обратиться, — неожиданно отозвался Олег Пивоваренко. — В таком объеме, как Купченко, и я фашистский брех знаю. Возьмите с собой. Еще один ефрейтор лишним не будет, наоборот — солидности офицеру придаст. А шуму меньше поднимем. Втроем-то всяко нам ловчее будет. В плане рукопашной схватки…

— Согласен, — после минутного раздумья кивнул Корнеев. — Остальным затаиться и ждать. За меня остается Гусев.

— Но, товарищ командир, я же…

— Хочешь сказать, что тебе, как старлею, не по чину капитанами командовать?

Гусев неопределенно пожал плечами.

— Иван, ты сколько раз за линию фронта ходил?

— Де… Восемь, девятый не считается.

— У кого-то есть еще вопросы? — многозначительно поинтересовался Корнеев.

Никто из группы не отозвался.

— Видишь, вопросов нет. Иван, если вдруг что-то пойдет не так, вмешиваться запрещаю. Объект номер один взорвать. Потом свяжетесь с Малышевым. Передадите «Закат», а сами действуйте по его приказу и сообразно создавшейся обстановке. Все, прощаться не будем. Пивоваренко, Купченко — за мной.

— Яволь, господин оберштурмфюрер! — щелкнули каблуками оба новоиспеченных эсэсовца. В сгустившейся тьме их лица казались неестественно бледными на фоне зловеще черных мундиров.

* * *

Стараясь держаться низин, чтоб их силуэты не мелькнули на фоне более светлого, чем мундиры, неба, разведчики обогнули башню по вытянутой дуге и, только выйдя на асфальтированную дорогу, зашагали совершенно открыто, как и полагается хозяевам жизни. Дружно закурили вонючие трофейные папиросы. Пивоваренко стал насвистывать популярный мотивчик «Ach, mein lieben Augustin…», хоть и отчаянно фальшивя, зато достаточно громко и беззаботно.

Но, несмотря на все их старание, железные ворота по-прежнему оставались закрытыми, а на громкий стук никто не выглянул и не поинтересовался: мол, что за нежданные гости пожаловали среди ночи в башню? Что значит: либо охрана объекта усиленно блюла предписанный режим секретности, либо — совершенно и полностью завалила службу.

— Они там уснули, что ли?! — непритворно возмутился Корнеев, входя в роль, и громко заорал по-немецки: — Эй, часовой! Немедленно открывай ворота! Завтра же всех на Восточный фронт отправлю! Ганс, ты только погляди — у этих тыловых крыс даже петли на створках заржавели!

— Так точно, господин оберштурмфюрер! — как можно громче ответил Пивоваренко.

— Зажрались, свиньи! — бушевал во всю силу легких Корнеев, входя в роль то ли контуженого, то ли подвыпившего офицера-фронтовика, которому нет ничего слаще, чем излить праведный гнев на тыловиков. — В окопах сгною! Шарфюрер Больц! Всех арестовать! Завтра же доложу оберштурмбанфюреру Штейнглицу о том, как несут службу охранные части в этом заср*ном городке!

Двойное упоминание довольно высоких в масштабах района, да и не только, эсэсовских чинов, в сочетании с возможной отправкой на Восточный фронт, похоже, произвело должное впечатление на охрану. Во всяком случае, где-то наверху хлопнула дверь. Послышалось спешное топотание, а еще спустя несколько мгновений из-за железной створки неуверенный, как бы детский голос спросил:

— Кто там?..

— Ты как несешь службу, скотина?! — не выбирая выражений, тут же рявкнул Корнеев. — Молчать! Смирно, когда к тебе офицер обращается! Сейчас же открывай ворота, идиот! Расстреляю!..

— Пароль?..

— Я тебе покажу «пароль», болван! Ты где должен находиться? У входа на объект или на чердаке вашей голубятни?! Совсем опухли от сна?! Всех на фронт отправлю!.. — разорялся Корнеев. — Немедленно открывай, скотина!

— Я не… Нам не… — еще более неуверенно заблеяли с той стороны ворот, и Купченко поспешил помочь командиру нарастить психологическое преимущество.

— Прикажете взорвать ворота, господин оберштурмфюрер?! — скороговоркой произнес он, громко и отчетливо выкрикивая только звание.

— Не надо взрывать, господин офицер, — окончательно сорвался на фальцет испуганный голосок, даже не сопоставляя столь несовместимые вещи, как взрывчатка и проверяющие. — Пожалуйста, подождите… Я сейчас за ключом сбегаю! Я мигом! Один момент!

— Кажись, сработало… — показывая большой палец, едва слышно прошептал Пивоваренко.

— Как знать, как знать, — пожал плечами Корнеев. — Молокососа из «Гитлерюгенда» мы, конечно, изрядно припугнули. Да только вряд ли он тут что-то решает. Подождем кого-нибудь из более опытных солдат. Вот тогда и увидим.

Словно в подтверждение его слов входная дверь в башню еще раз натужно заскрипела. Похоже, Корнеев был не так уж и неправ, укоряя охрану заржавевшими петлями.

— Ну мне долго еще ждать, пока вы проснетесь?! — не дожидаясь вопроса о пароле, сразу же перешел в наступление майор, он же — оберштурмфюрер. — Соизвольте наконец протереть глаза и открыть ворота!

— Виноват, господин офицер, не вижу вашего звания… — донесся в ответ более уверенный голос. — Но приказом коменданта на территорию объекта «С» вход категорически воспрещен! Особенно в ночное время.

— Это ты кому говоришь, скотина?! — вполне натурально осатанел Корнеев, чувствуя, что удача ускользает. — Мне? Заместителю начальника районного отделения гестапо?! Хочешь убедить, что исправно несешь службу?! А я располагаю сведениями, что вы здесь, спрятавшись от начальства, беспробудно пьянствуете! Да я даже отсюда ощущаю запах перегара в твоем дыхании! Шарфюрер!

— Что прикажете, господин оберштурмфюрер?

— Вы чувствуете этот запах?

— Так точно, господин оберштурмфюрер! — уверенным тоном подтвердил Пивоваренко. — Спутать невозможно… Шнапс.

— Немедленно открыть ворота! — стукнул прикладом автомата в железную створку Купченко. — Это приказ!

— Виноват, господин оберштурмфюрер, — уже не столь уверенно ответил голос. — Но у меня строгий приказ, я обязан доложить господину гауптману… Разрешите?

— Валяй!.. Звони хоть самому Господу Богу… — сменил гнев на милость Корнеев.

Как офицер, он не мог не одобрить точное исполнение солдатом предписаний Устава караульной службы.

— Что ж, возможно, вы и в самом деле не так безнадежны. Только не испытывай мое терпение чрезмерно. Одна нога здесь, а другая — у телефона. Бегом! Время пошло!

Судя по заполошному топоту, этот приказ охранник бросился выполнять со всем надлежащим рвением.

— Поторопись! Господин оберштурмфюрер не любит ждать! — крикнул ему вдогонку Пивоваренко, едва удерживаясь от смеха.

— Похоже, что и второй раунд наш, — подытожил Купченко. — Интересно, засчитают нам победу в связи с явным преимуществом или только по очкам?

— Если саперы все сделали как надо, то охранник прибежит, размахивая белым полотенцем, — хмыкнул Корнеев.

* * *

Караульный вернулся минут через пять. Но ожидаемого скрежета в замочной скважине так и не последовало.

— Чего замер, доложил? — вполне добродушно осведомился Корнеев. — Давай открывай…

— Виноват, господин оберштурмфюрер, — все так же неуверенно ответил немец. — Но связи нет.

— Значит, вот как вы тут службу несете… — зловеще повысил голос майор. — Если бы не я, то вы здесь даже связь не удосужились бы проверить. Кто у вас старший? Немедленно ко мне начальника караула!

— Я здесь, господин оберштурмфюрер! — ответил тот же голос. — Старший солдат Шульц.

— Что?! — Корнеев от удивления едва не перешел на родную речь. Но вовремя опомнился. — Ты хочешь сказать, что охрану такого важного объекта доверили всего лишь паре каких-то полуцивильных недоумков?

— Никак нет, господин…

— Послушай меня, солдат… — нетерпеливо прервал его майор. — Во-первых, я сам знаю, в каком звании нахожусь. Во-вторых, мне надоело разговаривать, глядя на ворота. А в-третьих, если ты сейчас же мне не откроешь, я прикажу своим парням перепрыгнуть ваш глупый заборчик и лично выбью тебе пару зубов. Надеюсь, ты поверишь на слово обещанию офицера СС?

— Но, господин…

— И не хочу слушать больше никаких объяснений. Шарфюрер Больц, считайте до пяти. А если, по истечении этого времени ворота все еще будут закрытыми, вы знаете, как действовать.

— Айн… — громко начал Пивоваренко. — Цвай…

Дальше считать не понадобилось. Ключ в замке провернулся едва ли не раньше, чем Корнеев перевел дыхание после гневной тирады, и «неприступные» железные створки, возмущенно визжа всеми петлями, приоткрылись достаточно широко, чтобы в них мог пройти человек.

Пивоваренко тут же проскользнул во внутренний двор и замахнулся для удара. Корнеев едва успел остановить его руку.

— Хальт! Отставить, шарфюрер!

Увидев перед собой офицера и двоих солдат в эсэсовских мундирах, прекрасно осознавая, что вот этот оберштурмфюрер сейчас стоит рядом, а все, кто мог бы заступиться за честно исполнявшего обязанности караульного, находятся отчаянно далеко, пожилой солдат, вместо того чтобы отдать честь, испуганно вытянулся в нацистском приветствии.

— Хайль, Гитлер!

— Хайль, — вялым взмахом кисти ответил Корнеев. И чуть удивленно поинтересовался: — Член партии? С какого года? Почему до сих пор рядовой? Разжаловали? За что?

— Никак нет, господин оберштурмфюрер. Я и в тридцать третьем уже был слишком стар для политики… Но я всегда поддерживал нашего фюрера и национал-социалистическое движение. А в армию меня только этой весной призвали.

— Фольксштурм, — хмыкнул Корнеев. — Понятно… Молодец. Впрочем, здесь нет твоей заслуги. Все те, кто был против нас, давно сгнили в исправительно-трудовых лагерях. Лучше объясни, как так могло случиться, что вас здесь только двое? И, кстати, куда подевался твой напарник?

— Рядовой Витольд пытается связаться с командиром. Он там, наверху. У аппарата…

— Ропенфюрер, посмотрите, — распорядился Корнеев.

— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!

Купченко щелкнул каблуками, кивнул и вошел внутрь башни.

Видимо почувствовав что-то, пожилой солдат проводил его спину напряженным взглядом, но на большее не осмелился.

— Так я жду ответа на поставленный вопрос. Почему, как раз в то время, когда ожидается появление красных диверсантов, стратегически важный объект оставлен практически без охраны?

— Страте… странтеги… — неуверенно попытался повторить сложное слово солдат, но Корнеев нетерпеливо оборвал его:

— Отвечать!

— Не могу знать, господин оберштурмфюрер! — на одном дыхании выпалил тот. — После обеда господин гауптман позвонил и приказал гауптшарфюреру Аксу оставить здесь двух людей, а все отделение привести в поселок.

— Разве сегодня банный день? — изобразил удивление Корнеев.

— Никак нет, — чуть пообвыкнув, солдат позволил себе некую вольность, опуская в ответе обращение к офицеру по званию.

— Так в чем же дело?

— Не могу знать, господин оберштурмфюрер. Подробности мне неизвестны…

Сухой хлопок, более всего напоминающий треск ломающейся ветки, не дал завершить разговор. И Корнеев, и солдат одновременно поняли, что должен означать этот звук. Причем, к стыду увлекшегося разговором майора, пожилой немец сообразил даже чуточку быстрее и успел схватиться за автомат. Видимо, сказалась так и не покидавшая его общая неуверенность, настороженность и страх.

Но, к счастью для всех, не терявший бдительности Пивоваренко быстро шагнул вперед и коротко, без замаха, точно выверенным движением резко ударил фрица ребром ладони в кадык, сминая хрящ гортани.

Удар был таким молниеносным, что быстроте движений капитана мог бы позавидовать даже непревзойденный убийца кобр — мангуст. Пожилой солдат только захрипел, выпучивая глаза. Схватился обеими руками за горло и тяжело осел наземь. А уже в следующее мгновение разведчики неслись вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени…

В комнате связи, возле телефонного аппарата, сидя на полу и сжимая в руке офицерский «вальтер», спиной к столу привалился молоденький парнишка в немецкой форме. С неестественно запрокинутой головой, непонятно как удерживающейся на худющей, словно у неоперившегося гусенка, сломанной шее. А рядом с ним, зажимая руками рану на груди, пуская ртом розовые пузырьки, — отходил Купченко. Глаза у старшего лейтенанта уже подернулись смертной поволокой, но услыхав шаги товарищей, он сделал последнее усилие и слабо произнес:

— Пацаненок… пожалел… а он… за пистолет… откуда только… не успел. Извини, командир… подвел я вас…

Василий закрыл глаза, и большая, сильная кисть его руки бессильно ударилась об пол, открывая на груди чуть темнее ткани мундира совершенно крохотное пятнышко. Как раз напротив сердца.

— Как же ты так, старший лейтенант?.. — дернул щекой Корнеев, опускаясь рядом с убитым. — Как же ты так неосторожно, парень?..

Но Купченко уже держал ответ за совершенные им проступки перед более строгим судьей, и упреки живых больше его не задевали.

— Уходить надо, командир… — притронулся к плечу Корнеева Пивоваренко. — Ловушка это. Сейчас сюда фрицы со всей округи сбегутся.

— Вряд ли.

— Да точно тебе говорю. Иначе зачем бы они с объекта охрану снимали? Специально внутрь заманивают, чтоб всех вместе прихлопнуть.

— Прощай, Василий… — Корнеев закрыл веки погибшему товарищу и выпрямился. — Не горячись, капитан. Я понимаю, ты к другой боевой обстановке привык.

— Это ты к чему клонишь, майор? — насупился Пивоваренко.

— К тому, что когда с тобой ведет свою игру вражеская контрразведка, многое становится совсем не тем, чем кажется на первый взгляд. Вспомни: зачем немцы всю эту бодягу затеяли? Чтобы нам что-то важное показать! И не просто показать, а так — чтоб диверсанты обязательно, обо всем увиденном доложили командованию. Ну и что мы здесь обнаружили? Пустую водонапорную башню?

Корнеев развел руками.

— Нет, Олег, поверь моему чутью и опыту: пока фрицы нас не ткнут носом в нужный им объект, никакой стрельбы не будет. Смерть Василия — глупая, прости, товарищ, случайность. По логике контрразведки фрицев, русские диверсанты должны были без каких-либо усилий снять эту, с позволения сказать, охрану, состоящую из школьника и пенсионера, и продвигаться дальше. Кто же мог знать, что у советского офицера не поднимется рука на сопливого пацаненка, а тот — в свою очередь — настолько запуган антибольшевистской пропагандой, что решил стоять насмерть. Так что зови наших, капитан. С Василием по-людски простимся. Осмотримся, подумаем.

— Есть, командир! — Пивоваренко развернулся к лестнице.

— И это, — произнес ему в спину Корнеев. — Спасибо тебе, парашютист. Я ведь тоже… заболтался. Вполне мог на пулю нарваться.

— Проехали, командир, — посветлел лицом Пивоваренко. — Это вряд ли… Старик за автомат просто так ухватился, а стрелять в эсэсовского офицера все равно б не осмелился. Он ведь его даже с предохранителя не снял.

* * *

Старшина Телегин остановился первым, подавая знак остальным.

— Группа, стой!.. — приказал Малышев, переходя на шаг. — Привал десять минут…

Чутью опытного таежного охотника капитан доверял безоговорочно, так как хорошо помнил его цену, проиграв однажды старшине на спор, с подначки Корнеева, свой недельный офицерский доппаек. Трижды, в плане тренировок, Телегин бегал с группой диверсантов на различные расстояния, от полутора до семи километров, и ошибался при этом максимум на десяток шагов. Проверяли дотошно… С рулеткой в руках. Зазря отдавать шоколад и печенье, которые он относил беременной жене, капитану не хотелось.

Вспомнив о покойнице, Андрей потемнел лицом и непроизвольно скрипнул зубами…

Потом бойцы шутили: мол, когда петух будильник склевывал, Кузьмич — спидометром закусывал. А старшина, оглаживая усы, степенно объяснял, что ничего особенного в этом нет. Потому как человека, не умеющего чувствовать расстояние и направление, хозяйка уссурийской тайги забирает к себе навсегда. Особенно — охотника-промысловика.

— Командир, разреши пройти вперед, — обратился к Малышеву ефрейтор Семеняк. — А то ведь не поспеем к монастырю раньше Коли.

— Действуй, Игорь Степаныч, — согласился капитан. — Только назад с докладом не спеши. Дождись нас на месте. Сам тоже передохни чуток… Если все спокойно, мы минут через пятнадцать подтянемся, — и объяснил свое распоряжение более конкретно: — Следующий, интересующий нас объект находится примерно в двенадцати километрах отсюда. Хотелось бы к вечеру уже там быть. Значит, придется еще побегать.

— Не волнуйся, командир, — понимающе кивнул Семеняк. — На марше не отстану. С моим Колей не больно зажиреешь… Всяко доводилось, — и, не удержавшись, озабоченно вздохнул. — Как ему там сейчас, Андрюха?.. В самой пасти-то?..

— Выскользнет, — ободряюще похлопал ефрейтора по плечу Малышев. — А то ты, Игорь Степаныч, Николая не знаешь?.. Это ж Корнеев… Да и мы не лыком шиты, подсобим, как сумеем. Короче, держи хвост пистолетом. Не пропадет твой одессит, продефилирует еще по Привозу.

Чем дальше группа углублялась в лес, тем больше стиралась его парковая ухоженность, и возвращала свои права природа. Теперь разведчикам не было нужды жаться к стволам, — густой подлесок надежно скрывал их от чужого взгляда. Зато передвигаться стало гораздо тяжелее. Кусты цеплялись за рукава и полы одежды, а прячущиеся в высокой траве хваткие сяжки ежевики становились истинным наказанием. И чтоб не выпутываться из их цепкого плена, оставляя на крючках клочки ткани, приходилось высматривать побеги вредного растения, так же внимательно, как гранатные растяжки. А в таких условиях много не набегаешь.

Труднее всего приходилось единственному в группе летчику и городскому парню Сергею Колесникову. Просто хорошей физической подготовки для лесной чащи оказалось явно недостаточно. Тут была нужна особая сноровка. И непривычному к подобным марш-броскам пилоту приходилось тратить огромные усилия там, где те же Кузьмич или Семеняк проходили не только не вспотев, но даже не зашелестев ветками. Соотнеся расходуемую летчиком энергию с тем расстоянием, которое группе еще предстояло пройти, Малышев решительно отобрал у него рацию.

— Не тушуйся, Серега, — приободрил он пилота. — В небе всем нам, думаю, пришлось бы гораздо сложнее, чем тебе на земле. Верно, Кузьмич?

— А то… — глубокомысленно поддержал командира старшина. — В мире все разделено по справедливости. Одному ноги дадены, другому — крылья.

— «Рожденный ползать — летать не может…» — с улыбкой процитировала любимого поэта Оля Гордеева, завершая непредвиденный диспут. — У нас, правда, все с точностью до наоборот, но…

— Ладно, насмехайтесь над городским парнем… — незлобиво проворчал тот. — Эх, мне б только до штурвала добраться. Хоть какого самолета, хоть самого завалящего, даже «уточки». Я бы вам показал, на что способен капитан Колесников. Рожденный ползать…

— Вот и береги силы, пилот… — вполне серьезно произнес Малышев. — Можешь считать это прямым приказом. Я не первый день Корнеева знаю. И уж коль майор взял с собой в рейд летчика и приказал искать в лесу полевой аэродром — даже не сомневайся: полетать тебе еще придется. Степаныч подтвердит… Верно? — спросил капитан ефрейтора Семеняка, как раз вынырнувшего им навстречу из густых зарослей молодого ельника.

— Абсолютная и истинная правда, — охотно подтвердил тот. — А вот на ту поляну ходить бессмысленно. Вырубка там, — лаконично доложил Семеняк. — Я хоть и не летчик, но уверяю вас, можно не смотреть. Сплошные пеньки. Как надолбы… Танком не проехать, а не то что самолетом рулить.

— Понятно. — Малышев открыл планшет и крест-накрест жирно зачеркнул разведанную поляну. — Вычеркиваю…

Потом достал сигарету и с удовольствием затянулся крепким дымом.

— Ух, хорошо продирает… Значит, так, товарищи разведчики, теперь наш маршрут строго на запад. В двенадцати километрах отсюда отмечено какое-то скопление строений. Для сторожки лесника, даже с амбаром, овином и хлевом, — слишком большое. Скорее всего, нечто вроде пилорамы. Но более важно другое: рядом расположено широкое, расчищенное от леса пространство. Типа — поле-огород. И дорога к этому странному лесному хозяйству из самих Дубовиц проложена. Надо присмотреться… — капитан бросил взгляд на часы. — Сейчас шестнадцать тридцать пять. Движемся мы в среднем со скоростью три километра в час. Темнеет в двадцать один сорок пять. Должны успеть. Предлагаю быстро перекусить и оправиться. Полчаса… отставить, двадцать минут на все про все. Потом останавливаться не будем до самого объекта.

Глава двенадцатая

Скупо попрощались с погибшим товарищем. Только Лейла всхлипнула и уткнулась в плечо Хохлову. Постояли у тела, пустили по кругу баклагу с самогоном и закурили. Здесь, в башне, не было нужды соблюдать маскировку. Даже если бы неожиданно Пивоваренко оказался прав и ловушка захлопнулась, а группе оставалось только принять последний бой. И в этом случае толстые средневековые стены были предпочтительнее чистого поля. А если командир не ошибался в своих расчетах, и все только начиналось, то почему не воспользоваться возможностью перевести дух?

— Теперь, после того как группа уменьшилась, разделяться нет смысла, — начал Корнеев.

Все задумчиво курили, время от времени посматривая на то место, где пятно крови напоминало о нелепой гибели Купченко.

— Сегодня фрицы нас не подгоняли, только обозначили, что вышли на след. Но с завтрашнего утра противодиверсионный отряд или как минимум полурота егерей обязательно пойдет по нашему следу. Кто бы ни планировал эту операцию, ни один здравомыслящий командир не согласится, чтобы группа вражеских разведчиков безнаказанно и без присмотра шныряла в его тылу. Сутки контрразведка, прикрываясь полномочиями СС, у вермахта еще могла как-то выторговать, но не более. Значит, еще этой ночью мы должны оказаться на противоположном берегу. И для этого есть два способа. Первый и самый простой — уйти подальше от Дубовиц и там спокойно преодолеть речку. Хотя совершенно не факт, что вдоль берега не понатыкано патрулей, и нас не засекут именно там, где мы их не будем ждать. Второй — переправиться самым бесцеремонным образом, практически на виду у немцев. Возле моста…

Корнеев раскурил потухшую папиросу, глубоко затянулся пару раз, умышленно выдерживая паузу. Опытный командир понимал, как удручающе действует на людей гибель товарища, и как мог пытался отвлечь их от неприятных мыслей. Заставляя думать над другой задачей. И продолжил только после того, как все разведчики, один за другим, с удивлением посмотрели на него.

— Не волнуйтесь, товарищи, я не сошел с ума. Объясняю преимущество второго варианта. Где нас с вами меньше всего ждут? Естественно, там, где самая плотная охрана. А возле моста не только круглосуточный пост, но и прожекторы установлены. Это раз! Заночевавшие на речке гуси обязательно поднимут гвалт, в каком бы месте мы ни вошли в воду. Немцы насторожатся и вышлют наряд, взглянуть на причину тревоги. Это два! Следующий вопрос: где дотошнее фрицы станут осматривать берега речки — в темноте, которая каждый кустик превращает в силуэт врага, или осветив их прожекторами?

— Понятное дело, — хмыкнул Гусев. — Где темнее — там и страшнее… Но ты не забывай, командир, что и прятаться в темени гораздо сподручнее, нежели при ярком свете.

— Верное замечание. Но только в том случае, если дать фашистам возможность глазеть по сторонам, — загадочно усмехнулся Корнеев. — Скажи мне, разведчик, ты до войны в цирке бывал?

— Доводилось.

— А выступление фокусника-иллюзиониста видел?

— Ну?

— Понравилось?

— Спрашиваешь…

— Так вот, большинство секретов их искусства скрывается не столько в ловкости рук, сколько в умении заставить публику смотреть только в нужном артисту направлении и не оглядываться по сторонам.

— Я понял тебя, командир… — довольно заулыбался Ованесян. — Так вот зачем мы башню минировали. Будем гансикам праздничный фейерверк показывать. Да? Ай, хорошо придумал! Мы с Виктором поглядели, там в подвалах много чего свалено. Детонирует будь здоров!

— Вообще-то, Вартан, это второй вариант. И весьма нежелательный. Мне не хотелось бы преждевременно указывать поисковым отрядам место нашего нахождения. Если немцы еще не взяли след группы, то пусть ищут. Не стоит им облегчать задачу.

— Так они уже это знают. Разве ты лай собак не слышал?

— Это еще ни о чем не говорит. Скорее всего, они только факт перехода засекли. А куда мы пойдем — совсем иной вопрос. Особенно если учитывать, что они опасаются нас спугнуть.

— Что же тогда? — капитан-сапер недоуменно переглянулся с товарищами. И только Иван Гусев посмотрел на младшего сержанта Мамедову. Очень быстро, почти мельком. Но даже этого мимолетного взгляда Лейле хватило, чтобы догадаться.

— Меня? — негромко и чуть растерянно переспросила девушка, недоверчиво глядя на командира. — Вы хотите показать фрицам меня?

— Только в том случае, если ты согласишься проделать этот трюк сама. Добровольно… — кивнул Корнеев. — Настаивать не буду. Но поверь, Лейла, — риск тут самый минимальный. Иначе я и предлагать бы не стал.

И видя, что в данный момент в его словах сомневаются почти все, стал подробно объяснять.

— Во-первых, то, что девушка решила искупаться под покровом ночной темноты, никому не покажется странным. Наоборот, только так можно не опасаться излишнего внимания со стороны солдат. И одновременно наилучшим способом объяснит поднятую птицами тревогу. Ну а во-вторых, то, что, увидев в свете прожекторов полуобнаженную красотку, солдаты кроме как на нее никуда больше смотреть не будут, думаю, понятно всем?

— А если фрицам захочется большего? — неуверенно выразил общее мнение группы Олег Пивоваренко.

— Стопроцентной гарантии, конечно, дать не могу, — замялся на секунду майор, все же как можно быть полностью уверенным в поступках фашистов. — Но очень сомневаюсь. На каком-нибудь отдаленном хуторе подобная ситуация ничем хорошим для девушки не окончилась бы. Это точно. Но здесь, в большом населенном пункте, в присутствии офицеров… Думаю, Лейла, все ограничится десятком-другим скабрезных шуточек и… непристойных предложений. Ну так как? — Корнеев обвел взглядом притихших разведчиков. — Предлагаю каждому высказать свое мнение. Начнем, как на флоте, с младшего по званию. Говори, Лейла, все, что думаешь, без утайки… Без стеснения. Мы все теперь не просто боевые товарищи, а как единый экипаж… Танка или подлодки. Либо все живы, либо… тьфу-тьфу-тьфу. И никак иначе. Поэтому твое слово имеет такой же вес, как и мое.

— Я считаю, командир, что можно попробовать… — Девушка раскраснелась при мысли, что ей предстоит обнажиться перед множеством не просто мужчин, а смертельных врагов. — Я не сомневаюсь в том, что вы все хорошо обдумали, и не боюсь… Вы же будете рядом. В обиду не дадите…

— Что ты, сестренка! — горячо воскликнул Вартан. — Я лично убью каждого, кто посмеет хотя бы попытаться приблизиться к тебе!

— Вообще-то, вполне может сработать, — кивнул Хохлов. — Это я как врач говорю, который не только резать умеет, но и психологию изучал немного. Ночь, скука, и тут такой приятный сюрприз… Солдаты обязательно клюнут. Уставятся как миленькие. Глаз не оторвут. Более того, считаю, что особо активному ухажеру можно смело предложить присоединиться. Все равно ни один часовой не покинет свой пост. За это полагается расстрел в любой армии. А лишних солдат ночью на мосту не будет…

— Хорошо подмечено, — одобрил Корнеев. — Молодец, доктор. Отличный штрих… Незадачливого донжуана товарищи поднимут на смех. А нам только этого и надо. Лейла, у тебя как с немецким языком?

— Никак. У нас в школе испанский преподавали.

— Жаль, но это пустяк. Заучишь одну-две фразы, и хватит с них…

— А если наоборот? — присоединился к обсуждению Гусев. — Не звать фрица к себе, а сразу послать подальше? Думаю, такой поворот скучающим солдатам скорее понравится… Как по мне, тут повода для зубоскальства гораздо больше.

— Гм, и в этом что-то есть. Надо подумать… Вот только не осерчали бы? А то полоснут очередью, и все… Рискованно.

— За беспричинную стрельбу поднятый по тревоге офицер может караульному и морду лица начистить, — не согласился Иван Гусев. — Нет, при таком поведении, скорее, Лейлу примут за одну из здешних… м-м-м, офицерских подружек. И отстанут наверняка.

— Согласен, — поддержал сапера Хохлов.

— Ты сама-то как считаешь? — поинтересовался у Лейлы Пивоваренко. — С точки зрения женской интуиции? Что лучше: подтрунивать или сразу хамить?

— Хамить, — убежденно ответила Мамедова.

— Вот как? — удивился Корнеев ее безапелляционному тону. — И откуда такие глубокие познания мужской психологии в столь юном возрасте?

Девушка покраснела еще больше и стала отвечать, глядя в пол, чуточку деревянным голосом:

— Это любой девушке известно… Заигрывание, охи и ахи — все мужчины воспринимают как слабость или готовность подчиниться. В общем, воспринимают как прелюдию. Поэтому дисциплина дисциплиной, но может отыскаться какой-то чересчур любвеобильный кобель, готовый на все ради флирта. А неприкрытое хамство со стороны женщины всегда отпугивает мужчин. Сбивает их с игривого тона. Так что обучайте меня похабным ругательствам, товарищ командир. И желательно позабористее… Кстати, вы можете совершенно не стесняться в выражениях. Если не переведете текст высказываний на русский, я все равно не пойму ни слова.

— М-да, — хмыкнул Корнеев. — Никогда еще не приходилось выступать в роли преподавателя ругательств…

— А вы не берите на себя эту ношу, командир… — ухмыльнулся Хохлов. — Доверьте процесс развращения молодежи мне. Результат гарантирую.

— А в глаз? — Корнеев сунул военврачу увесистый кулак под не менее увесистый нос. И, подождав, пока уляжется веселье, прибавил серьезнее:

— Вартан, Виктор, сделайте так, чтоб после того, как мы уйдем, у нашего Василия было достойное погребение. С салютом…

— Сделаем, командир, — заверил Петров. — И дверью хлопнем, и парню честь окажем. Надолго фрицы запомнят старшего лейтенанта Купченко, погибшего лишь потому, что пожалел их щенка…

* * *

К объекту, условно именуемому «Лесная сторожка», Малышев решил подойти с северо-запада.

Вроде и не было в таком маневре явной необходимости, но интуиция разведчика подсказывала капитану, что в данном конкретном случае излишняя предосторожность не повредит. И хоть для этого группе пришлось сделать двухкилометровый крюк, съевший вчистую весь планируемый запас времени, Малышев был уверен, что поступает правильно. И будь даже с ними Корнеев, он тоже не стал бы отмахиваться от предчувствия, посетившего Андрея. Близость врага, постоянное нахождение на лезвии смерти, максимальное нервное напряжение порою открывало в людях чрезвычайные способности, невероятные с точки зрения науки и невозможные в мирной жизни. К примеру, как летчики, выживающие при падении с сотен метров, или моряки, после кораблекрушения часами не замерзающие в северных водах? А сколько бойцов и командиров выжило, получив, по всем медицинским канонам, смертельные ранения или несовместимые с жизнью ожоги?

К поляне подошли в угасающих отблесках солнечных лучей, из последних сил пытающихся удержать на самом краешке неба крохотный багровый плацдарм света. Последний рубеж сопротивления тьме…

Идущий впереди группы Телегин поднял руку: «Внимание», и все замерли, припав на одно колено. И отдых, и стрелять, если что не так, удобнее. Несколько секунд спустя старшина просигналил «Вижу цель» и «Вызываю командира».

Малышев выдвинулся вперед.

С того места, куда вышла группа, все пространство, отведенное хозяевами под сенокос, поле или огород, просматривалось от края до края, но и только. Смутно виднеющиеся, почти в полукилометре от опушки и притаившихся с подветренной стороны разведчиков, несколько строений амбарного типа, к тому же визуально наползающих друг на дружку, идентифицировать не удалось. Может, сараи, а может — хлев и конюшня или — производственные постройки. А быстро надвигающиеся сумерки только ухудшали осмотр.

— Вот невезуха, Кузьмич!.. Чуть-чуть не успели. Теперь придется дожидаться утра… — раздосадованно буркнул Малышев, внимательно прислушиваясь к доносившемуся от строений негромкому разговору.

Беседовало сразу несколько мужчин. К сожалению, из-за расстояния голоса смешивались в сплошной гул, и это не позволяло разобрать даже самые внятные слова. Как и понять, на каком языке ведется беседа. То есть понять: кто тут, местные жители или немцы?

— Как минимум трое или четверо… — прикинул Малышев.

— Не меньше, — согласился Телегин.

— Ну что ж. Вариантов нет. Передай всем отойти в глубь леса. Метров на триста. Искать укрытие для ночевки. Будем ждать рассвета. Ничего не поделаешь, приказ мы получили однозначный: не раскрываться!

— Может, я погляжу тихонько, командир? — предложил старшина Телегин. — Один. Я же в лесу, как дома.

— В твоем умении ходить я не сомневаюсь, Кузьмич, — помотал головой Малышев. — Можешь не напоминать. Ну а если у них там собаки? Что тогда?

— Не слышно же.

— Вот именно. Возможно, псы хорошо обученные… — неуверенно промолвил тот. — Стоит ли рисковать, Кузьмич? Времени жаль, но засветить группу — гораздо хуже.

— Я аккуратно, командир, — попытался переубедить его старшина. — Пока их по головам посчитать можно да на форму поглядеть. А как стемнеет — в дом уйдут, вообще ничего не увидишь. К самим окнам я точно не полезу. Зато сейчас, вон с той точки, — Телегин указал Малышеву примерное место на опушке, — мне все как на ладони видно будет… Уж если я к соболю подбирался, то и фрицевского пса как-нибудь сдюжу обмануть… Послушаю, понюхаю… Кстати, командир, ты не чувствуешь? Здесь какой-то странный запах. Не то что не лесным духом, а я бы даже сказал не по-крестьянски, не землей, а чем-то чужим пахнет.

Малышев глубоко втянул воздух, но ничего примечательного не почувствовал. Вроде все как всегда, обычный лесной аромат — с отчетливо преобладающим запахом влажной прели от грибов да подгнивающей листвы.

— В конце концов, командир, «призраки» мы или кто? — настаивал на своем Телегин. — Хорошо, если мы наткнулись на то, что искали. А если — опять мимо? Целых восемь часов впустую расходуем!..

— Ладно, — неохотно сдался Малышев, прекрасно понимая, что потерянная возле пустых зданий ночь может сильно усложнить его группе выполнение поставленной задачи, да и вообще спутать все расчеты. И тут же мгновенно обернулся на хрустнувшую под чьей-то ногой сухую веточку.

— Решаете, как сподручнее фашистский аэродром уничтожить? — тихонько прошептал подошедший Колесников.

— Какой аэродром, Серега? — удивился Малышев. — Приснилось что-то, пилот?

— Я, товарищ командир, с детства при самолетах. Этот запах ни с чем не спутаешь… — Он с видимым удовольствием, полной грудью вдохнул вечерний воздух. — Чуешь, как прошибает? Тут тебе и мазут, и железная окалина, и перегретая резина и… само собой — совершенно неповторимый аромат авиационного бензина. Можете завязать мне глаза, но летное поле я всегда узнаю.

— Если честно, ничего не чувствую.

— Вообще-то выветрилось все порядком, не спорю, — кивнул летчик. — Но это как моряку близость моря. Оно еще в сотне километров, а он уже запах соли и крик чаек слышит.

— Значит, аэродром… Это очень-очень хорошо, — подытожил главное Малышев. — Ну-ка, парни, отошли от греха подальше… В укрытии пошушукаемся.

Нырнув в яму, оставшуюся от взрыва бомбы, — видимо, какой-то летчик не дотащил груза до цели и сбросил его в лесу, — капитан устало прислонился плечами к краю воронки.

— Заброшенный аэродром… — повторил он медленно, потирая в задумчивости лицо. — Всего в десяти километрах от Дубовиц, а значит — и от склада с сырьем. В пределах полуторачасового марш-броска. Очень заманчиво. И, судя по тому, что мы уже успели заметить — почти не охраняемый. А ведь это именно то, что нам нужно… Как считаешь, пилот: сможет здесь приземлиться транспортник с десантом? В другом-то месте, ближе к объектам, охрана наверняка серьезнее будет. С ходу в бой вступать придется.

— По размерам взлетно-посадочной полосы годится, да, — кивнул Колесников. — Но на покрытие надо ближе взглянуть. Без личного осмотра судить не берусь. Может, наши полотно так плотно разбомбили, что там колдобина на колдобине?.. Восстановлению не подлежит, вот и забросили фрицы аэродром. Отступают, возиться некогда.

— Гм, эту возможность я как-то упустил из виду… — чуть обескураженно произнес Малышев. — Что ж, значит, по-любому придется ждать рассвета. Степаныч, тебе первому в охранение. Сергей, через два часа сменишь ефрейтора. Остальным — отдыхать.

— Погодь, командир, — не отступился Телегин. — Ну чего время терять? Давай хоть немного определимся. Для того, чтоб колдобину найти, летный опыт не нужен. Чай, не молодуха. Это свою кралю с чужой на ощупь перепутать можно, а яма — везде яма. Разберусь как-нибудь.

— Даже не думай, Кузьмич. Охотник ты знатный, спору нет, и подкрадываться умеешь. Но в такой густой тьме и сова проводок от растяжки не заметит. И сам погибнешь по-глупому и всю округу всполошишь.

— Вот беда с городскими жителями, — вздохнул сибиряк. — Окстись, Андрей. Какие растяжки в лесу, и уж тем более — на опушке? Строениям не один год, значит, здешняя живность к человеку, технике и оставляемым запахам привычная, и на огород лесника, как на собственный выпас, ходит. Зайцы и так не особо умны, спросонья готовые в руки прыгнуть. Диким свиньям с проголодавшимся выводком вообще все до фонаря. А уж коль испугает их что-то, стадо не только по растяжкам побежит, — они танк с гусениц собьют и не заметят. Даже ежик, и тот, с грузом на колючках, взведенную чеку сшибет. Нет, командир, будь вдоль аэродрома хоть пара растяжек поставлена, здешняя охрана ни одной ночи не могла бы вздремнуть.

— Гм, логично рассуждаешь, старшина… Убедительно, — потер подбородок Малышев.

Капитану и рисковать не хотелось, и сидеть сложа руки сроки не позволяли. Корнеев наверняка уже успел подобраться к Дубовицам. И в любой момент можно ждать условного сигнала. Малышев взглянул на светящийся циферблат. Один час двенадцать минут.

— Оля, что «Призрак-один»? Выходили в эфир?

— Молчит, товарищ капитан, — тут же доложила радистка.

— Не опоздали с сеансом связи?

— Никак нет. Ждала от двадцати четырех пятидесяти пяти до часу ноль пять. Тишина в эфире.

— Принято. Пока отдыхайте, младший сержант. Не проспи следующий сеанс…

— Обижаете, товарищ капитан.

— Ни в коем случае, Оля. Это обычная подстраховка… Каждый из нас всего лишь человек. Всем нужна помощь и подстраховка. Для этого товарищи и существуют. Верно?

Радистка неуверенно кивнула.

— Вот и договорились. Степаныч, Сергей, будете сменяться, разбудите Гордееву… — и чуть помешкав, прибавил, все еще не до конца уверенный в правильности принятого решения: — Добро, старшина. Разрешаю поиск. Только предельно осторожно, Кузьмич. Душевно тебя прошу. Лучше вернись без разведданных, но не подними тревоги.

— Есть не поднимать тревоги, командир… — козырнул старшина и пошутил, приставляя автомат к вещмешку: — Я тут свое барахлишко оставлю на время. Присмотрите… Мало ли какой народец нынче по лесу шастает.

* * *

Хороша служба в тыловых подразделениях. Фронт громыхает черти где… А еще совсем недавно его вообще не было слышно. И если б не налеты краснозвездных бомбовозов и штурмовиков да не рассказы счастливчиков, которым после ранения повезло избежать передовой и остаться здесь, сама война казалась бы выдумкой газетчиков и агитаторов говорливого Доктора.

Дитрих поправил ремень карабина, привычно оттягивающего плечо, и неторопливо зашагал установленным маршрутом, по краю моста.

Странно, что на бетонном покрытии до сих пор не образовалась канавка, протоптанная сапогами часовых. Семьдесят шагов вперед, поворот кругом и семьдесят шагов назад. Мысленный салют отдыхающему в караульной будке напарнику, и все сначала. Семьдесят шагов по мосту в сторону темного силуэта нависающей над горизонтом старинной сторожевой башни. Четкий поворот кругом, а вдруг кто из офицеров или еще более вредных унтеров наблюдает, и… чуть более торопливая поступь обратно, на запад, к своим товарищам.

Фронт еще довольно далеко, но подсознание не обманешь. И как только поворачиваешься спиной к нему, невидимые мурашки тут же начинают оживать. А от этого хочется втянуть голову в плечи и не шагать — бежать обратно. Чтоб перестать ощущать себя огромной мишенью, в которую нацелены все стволы наступающей красной орды…

Дитрих мотнул головой, прогоняя жуть, и попытался настроиться на более позитивные мысли.

Снизу, от журчащей черноты, тянуло сыростью и прохладой. Кому-то, возможно, даже приятной и помогающей расслабиться после дневной жары. Но когда ты и так устал, как собака, и едва не валишься с ног, одно хорошо — влага бодрит и прогоняет сон.

Солдат зябко повел плечами, оглянулся, а потом поднял повыше воротник кителя.

Гауптман Бертгольтц, которого недавно назначили командиром в их часть, после Восточного фронта, где он был тяжело контужен и потерял левый глаз, решил, что в то время, когда настоящие солдаты гибнут на передовой за будущее фатерлянда и во славу фюрера, служба в охранных подразделениях непозволительно мягкая. «Курортная жизнь», как он сам высказался на последнем построении. Пообещав при этом лично позаботиться, чтобы солдаты вверенного ему батальона смогли в полной мере испытать на себе все тяготы воинской службы. Для начала увеличив в два раза количество караулов. И теперь отделение Дитриха заступало на пост не сутки через двое, как раньше, а сутки через сутки… А после дежурства, вместо полагающегося отдыха, сменившееся подразделение направлялось на хозяйственные работы. Выдумывать которые господин гауптман, по прозвищу Одноглазая Задница С Ослиными Ушами, тоже оказался большой мастак.

Дитрих широко и протяжно зевнул, потом скомкал языком набравшуюся слюну и зло сплюнул.

Спать хотелось отчаянно. Можно даже сказать, что это было самым главным, если не единственным желанием всех его товарищей последние три недели. С того самого дня, как в подразделении сменился командир. Прежнего командира — майора Вильгельма Веста, который, к слову, тоже не отличался особенной добротой и человеколюбием, солдаты вспоминали почти с нежностью, а установленные им в батальоне порядок и дисциплину как воскресный отдых.

Шарфюрер Мольтке ворчит, что еще неделька такой службы, и он подаст рапорт о переводе на Восточный фронт, а то от усталости уже не хватает сил даже подтереться. И если уж суждено сдохнуть, то хоть с толком. А не по прихоти контуженого болвана с офицерскими погонами.

Шутка, конечно, злая, но если вспомнить, что по вечерам в казарме давненько поутихли привычные разговоры о женщинах и всем таком, — Карл не так уж далек от истины.

Дитрих горько усмехнулся и вдруг вспомнил, что со вчерашнего дня носит в кармане письмо из дома, которое до сих пор не нашел времени прочитать. Похоже, мысль о переводе на фронт не столь глупа, как кажется на первый взгляд… Особенно если учесть, что этот самый фронт теперь всего лишь в нескольких десятках километров. И если все будет продолжаться по-прежнему, то и переводиться никуда не потребуется. Русские нагрянут сами.

И именно поэтому нечего ныть и возмущаться. Даже самая запредельная усталость пройдет, а смерть — это уже навсегда. Значит, чудом уцелев в аду сражений, оставив на поле боя друзей и подчиненных, гауптман Бертгольтц имеет полное право возмущаться здешней «синекурой» и закручивать гайки. А рядовому составу остается надеяться, что фронтовик офицер вскоре поостынет, успокоится, привыкнет, и жизнь гарнизона опять наладится, войдет в привычное русло.

Убедив самого себя в том, что терпеть муштру осталось недолго, солдат немного повеселел и даже согрелся. Он совсем уже было решил подойти ближе к горящему у въезда на мост фонарю и прочитать пришедшее из дома письмо, как на реке, выше по течению, загоготали потревоженные гуси.

Действуя по инструкции, он тут же бросился к перилам моста, стаскивая на ходу карабин.

— Хальт! Хальт!

В сплошной ночной тьме ничего нельзя было разглядеть, кроме небольшого темного пятна у противоположного берега. Правда, понять, что это, Дитрих не смог. То ли силуэт человека, то ли стая гусей, сбившись в кучу, закрывала на воде отражения звезд. Но уже в следующее мгновение точку возмущения спокойствия осветили мощные прожектора.

В ночном карауле ожидаешь всего, чего угодно. От вражеских парашютистов-диверсантов, посланных взорвать важный объект, до мифических партизан, о которых так много и с такой ненавистью рассказывают те, кто воевал на Востоке.

Бывают и курьезные случаи. Например, на позапрошлой неделе вылавливали из реки задремавшего и кувыркнувшегося с моста в воду курьера. Но увидеть на противоположном берегу речки полуобнаженную, темноволосую женскую фигурку, испуганно замершую в выхватившем ее из ночного мрака конусе яркого света, Дитрих никак не ожидал. А потому сперва не поверил собственным глазам.

Солдат удивленно сморгнул, даже протер глаза рукавом и ущипнул себя за нос. Опасаясь, что все-таки умудрился задремать на посту. Но видение не исчезало. А в следующее мгновение тишину ночи нарушил негромкий смех.

Сперва одинокий и неуверенный, но уже спустя пару секунд к нему присоединился еще один голос, и еще один, и еще…

Прошло меньше минуты с тех пор, как гуси на реке всполошились и подняли тревогу, а вся охрана моста уже заливалась хохотом. Солдат прямо корчило от вполне понятного недержания эмоций. Слишком резким оказался переход от ожидания опасности к пикантной комедийности. Вскочить ночью, по тревоге, готовясь к смертельному бою с вражескими диверсантами, а вместо них в свете прожекторов увидеть пригожую, полуобнаженную девицу, пожелавшую освежиться перед сном, — тут никакого самообладания не хватит.

Этот почти истерический хохот солдат позволил опомниться и девушке, от неожиданности застывшей, как пресловутая жена Лота.

Выйдя из ступора, она нагнулась и стала поспешно сгребать в охапку снятую одежду, так и не сообразив покинуть освещенный прожекторами круг, а всего лишь тревожно поглядывая в сторону моста.

— Hoh, Schulmann! — заорал вдруг, обращаясь к Дитриху, находившийся среди прожекторной обслуги шарфюрер Мольтке. — Du heran aller аn Schöne, auffordert sie zu finden sich zu wir![7]

Дитрих коротко хохотнул, поддаваясь общему веселью, забросил карабин за спину и, перегнувшись через перила, прокричал:

— Mädchen, euch zu aufhelfen?[8]

— Auskommt![9] — негромко, но вполне отчетливо ответила та, прижимая к груди скомканную в один узел одежду.

Акцент у девушки был ужасен настолько, что Дитрих даже не сразу понял ответ, оттого и замешкался. Зато шарфюреру, похоже, было совершенно все равно, на каком языке изъясняется незнакомка. И что именно она говорит.

— Anzieh zu uns! Nicht blamiere sich![10] — продолжал веселиться Мольтке.

— Geh in Arsch, Dummkopf![11]

Но чтобы шарфюрер услышал слова черноволосой девушки, — кстати, как удалось разглядеть Дитриху, довольно миленькой и совсем молоденькой, — ей надо было проорать свой ответ хотя бы раза в три громче.

— Und beliebt, ich absteigt zu dir?[12] — неожиданно для самого себя произнес осмелевший солдат, словно и в самом деле мог покинуть пост. Но магнетизм этой хрупкой, беззащитной фигурки, казавшейся в ярком электрическом свете еще тоньше, действовал на него ошеломляюще.

— Gehen sie bitte nach dem…! Du — Schweinehund![13] — вдруг громко заорала она изо всех сил срывающимся от злости голосом.

Опешив от подобной отповеди, Дитрих даже обидеться не успел, когда громогласный хохот товарищей заставил его и самого улыбнуться.

Да, здешние женщины совершенно не похожи на оставшихся дома волооких и сонных телушек. Задумчиво-мечтательных Клар, Гретхен и Март. Настоящий огонь, а не девка! Такую не удержишь в загоне из трех «К», выстроенном еще кайзером Вильгельмом Вторым… Киндер, кюхе, кирхе… Вон как отбрила шарфюрера, пичуга ночная! Сама вся побледнела, трясется от страха, а за словом в карман не лезет…

— Bursch, Besen![14] — независимое поведение бойкой незнакомки неожиданно для всех одобрил и шарфюрер Мольтке, быстрее других смекнувший, что вряд ли та была бы такой отважной, если бы не имела могущественного покровителя. Не иначе как спит с одним из офицеров, вот и не боится. — Nicht verarge, Schönheit. Soldaten… Sie ihr, Beleidigungen Schweine, ablöschen Licht!.. Es nichts zu anglotzen![15]

И когда прожектора потухли, Карл с некоторым сожалением, но все же весело и громко прокричал в ночную темень:

— Und zu Gästen doch hineingeh… Nicht beleidigen…[16] — И гораздо тише прибавил: — Kleine Lutscher ritz…[17]

— Bestimmt hingeht! — беззаботно пообещал солдатам мгновенно сгустившийся непроглядный мрак. — Erwartet…[18]

Дитриху показалось, что голос девушки немного погрубел, теряя этот ужасный акцент и приобретая мужские интонации, но хорошо зная, как шум реки может исказить звук, он не обратил на это никакого внимания.

Небольшая встряска минула, и усталость опять накатила на него со всей мощью, превращая мышцы в какой-то кисель, а в мозгу парня едва теплилась единственная мечта: немедленно упасть на постель, охапку соломы или просто на сухое место и уснуть. Хоть на часок!.. А хоть — и до Страшного суда. Без разницы…

Фронтовик гауптман Бертгольтц добился поставленной цели: его солдаты были так измучены, что даже вид полуобнаженной девушки не смог растормошить их на достаточно продолжительное время. И ничто больше не могло вырвать рядового Шульмана из этого полудремотного состояния. Даже неожиданное появление на шоссе русских танков.

И, естественно, никто не заметил, как несколько человек, придерживая над головой свертки с одеждой и оружием, неторопливо вошли в воду в том самом месте, где только что ругалась с солдатами храбрая темноволосая девушка.

Река не возражала против вторжения… А на недовольных гусей больше никто не обращал внимания.

Глава тринадцатая

В любом лесу старшина Телегин ориентировался лучше, чем в незнакомом помещении или городе. Оно и понятно… Впервые Михаила Кузьмича, тогда еще Мишку, отец взял на охоту, когда хлопцу едва исполнилось шесть годков. Аккурат в одна тысяча восемьсот девяносто втором году. Цифры эти Мишка запомнил очень хорошо и, даже став усатым Кузьмичом, не позабыл первую в своей жизни и тогда единственную газету, по которой ссыльный поляк Тадеуш учил смышленого русского пацаненка читать и писать.

Конечно, здешнюю мешанину всевозможной растительности не сравнить с барственной чистотой кедровой тайги, но деревья и кусты, даже в самых густых дебрях, посреди самого страшного бурелома всегда подскажут человеку нужное направление, если тот понимает язык леса, умеет видеть и слышать. Если тот все еще ощущает себя частью природы.

Если б кто спросил у ротного старшины, почему тот вдруг остановился на полушаге, а потом, присев, стал осторожно шарить руками в траве впереди себя, он едва сумел бы объяснить, что именно его встревожило и предупредило об опасности.

Не столько вглядываясь в густую тьму, сколько прислушиваясь к собственным ощущениям, Телегин вдруг почувствовал какую-то неправильность в окружающем мире. Инстинктивно почуяв присутствие в лесу чего-то чужеродного, лишнего. Неживого… Не выросшего, а принесенного извне.

Глубоко и косо забитый в землю, толстый колышек, о который едва не запнулся старшина, был ответом на этот вопрос. Наверное, охотник, сроднившись душой с лесом, сумел распознать, почувствовать нечто мертвое среди живой растительности.

Ощупав траву в направлении, противоположном углу наклона, Кузьмич наткнулся пальцами на достаточно толстую веревку, почти канат!..

Слово «канат» плохо монтировалось со словом «чека». Даже если, вопреки любой логике, немцы все же соорудили несколько смертоносных ловушек, то для установки растяжек обычно используют тонкую стальную проволоку или бечевку. А канат больше подходит для палатки или… маскировочной сетки. Это опять-таки вызывало в уме целый ряд еще более интересных ассоциаций.

«Вопрос на засыпку для непутевого разведчика-второгодника. Что обычно принято маскировать на опушке леса, в непосредственной близости от странного „поля-огорода“, пахнущего авиационным бензином, совсем как полевой аэродром? Да в общем-то много чего… Начиная от склада боеприпасов и горючего, потом — всевозможного груза медикаментов, обмундирования, продуктов, перевозимых транспортной авиацией, аж до самих самолетов… И к этому стоит приглядеться внимательнее. Похоже, тут у них не простая заимка, а самое настоящее лежбище. Логово!..»

Но, сделав такой вывод, Кузьмич еще и выпрямиться толком не успел, как чуть дальше, метрах в десяти, впереди и где-то сверху, что-то сухо лязгнуло, как будто хлопнула форточка. И послышались четкие чужие голоса. И отличить немецкую речь от многих других Телегин смог сразу. Для этого опыта четырех лет войны разведчику вполне хватало.

Фашисты разговаривали не таясь, громко, уверенно и неспешно, даже посмеиваясь, считая, что подслушивать их здесь некому. В чем несильно ошибались.

Какой толк в том, что с такого расстояния Телегин мог разобрать каждый произносимый звук, если не понимал из сказанного ни одного слова. Ну не встречались во времена его учебы в Уссурийском крае немцы. Поляки — были, китайцы — захаживали, а обучиться немецкому языку не представилась возможность. И кроме необходимого для разведчика минимума, состоящего из «Хальт!» или «Хенде хох!», — весь разговор старшина воспринимал как сплошную тарабарщину.

Единственный плюс, который Кузьмич мог записать в актив — это то, что обнаружил немцев. А если охрану заброшенного лесного аэродрома несут фашистские части, значит — он для них по-прежнему важный объект, не пустышка.

Тем временем фрицы закончили импульсивное обсуждение, пробубнили по очереди что-то похожее на «Гутбабенд», — наверно, попрощались. А еще мгновение спустя пара сапог гулко простучала по твердому и, судя по звуку — металлическому настилу. Словно кто-то прошелся мостом или крышей. Потом — послышался шум прыжка, и один из немцев, негромко насвистывая что-то бравурное, удалился в направлении необследованных еще построек. Тогда как второй, что-то невнятно бормоча, пару раз чиркнул спичкой, добыл огонь и закурил.

Чуть пульсирующий, багрово-оранжевый светлячок возник в воздухе примерно на высоте трех метров и шагах в пятнадцати от Кузьмича, мгновенно превратив и без того густую ночную темень вокруг в совершенно непроглядный мрак.

Телегин досадливо поморщился и стал наблюдать за огоньком из-под прищуренных век. Пока старшина не понимал, что тут происходит. Сторожевая вышка посреди лесных зарослей? Но какой в ней смысл? Что происходит внизу, караульному не видно из-за сплетения ветвей, а за небом наблюдать с высокого дерева намного удобнее. Кроме «гнезда», ничего строить не надо, зато подняться можно значительно выше. При этом совершенно не нарушая маскировку.

Курил фриц недолго. Всего несколько глубоких затяжек, но не бросил окурок беззаботно наземь, а аккуратно затушил. Значит, соблюдал правила пожарной безопасности. Впрочем, как посмотреть. Если б действительно соблюдал, так и вовсе бы не закуривал. Потом опять послышался давнишний странный щелчок, будто закрыли форточку, и в лес вернулась прежняя тишина.

«Что ж вы, сучьи дети, тут стережете? Притом, что обычные караулы по периметру почему-то не выставлены…» — думал старшина, медленно, шаг за шагом, продвигаясь в сторону, указанную туго натянутым канатом.

Когда ты чего-то не понимаешь, жди любых сюрпризов, — гласит одна из заповедей разведчика, и потому Телегин не торопился, осторожно ощупывая пальцами каждый сантиметр почвы.

Ответ пришел гораздо раньше, чем старшина рассчитывал, и совершенно с неожиданной стороны. То есть не спереди, не сбоку, а — сверху. В какой-то миг Телегин поднял взгляд к небу и не увидел над головой звезд. Кузьмич в недоумении замер, а потом аккуратно потянулся к уплотнившейся тьме руками. Как Фома Неверующий… И, как тот же самый библейский герой, убедился, что зрение не обманывает его. Всего лишь в нескольких сантиметрах над головой кончиками пальцев старшина прикоснулся к хладу металла.

«Навес?.. — мелькнуло в голове Кузьмича. Но уже следующий шажок окончательно прояснил разведчику сущность находки. Перед лицом старшины Телегина возникла широкая лопасть пропеллера. — Самолет?.. Черт возьми! Это же самолет!»

Старшина постоял несколько мгновений неподвижно, додумывая при этом важную мысль и даже не опуская рук, чтоб не потерять контакт с крылом самолета. Словно опасался, как бы его находка не превратилась в мираж.

«Самолет. И судя по размеру, явно не истребитель. В таком случае говорливые фрицы наверху — это не часовые, а дежурящие в кабине летчики… Интересно узнать: чего или кого они в таком стартовом режиме дожидаются, что даже спят здесь посменно? Вот так-так… Похоже, дольше бродить мне нет резона. Надо возвращаться и доложить командиру… Пусть Малышев сам решает, что делать дальше? Это серьезная находка. Поэтому в любом случае с такими новостями группе и до утра подождать не грех. Не пустышку тянем… Торопиться не следует».

Еще осторожнее, чем несколько минут тому назад, он продвигался вперед, буквально превратившись в бесплотный дух — старшина Телегин стал отступать в глубь леса. Обнаруженный им «след» мог принадлежать крупной дичи, и опытный охотник-промысловик очень беспокоился, чтобы не спугнуть зверя с лежки преждевременно.

* * *

— Молодец, Лейла… — прошептал Корнеев, заботливо укутывая дрожащую не столько от холода, сколько от избытка волнения девушку в свою куртку и протягивая ей баклагу со спиртом. — Хлебни чуток… Вмиг согреешься.

Теперь, когда водный рубеж остался позади, можно было перевести дыхание. Одеться в сухое, глотнуть согревающего. Вода в реке хоть и не холодная, но все же не баня в Сандунах и не Черноморский курорт. А в совокупности с ночной прохладой и опасностью — свое сделала. Большинство разведчиков с трудом унимало дрожь в теле. А уж о девушке, принявшей на себя главный удар, и говорить нечего.

— Д-да я и н-не з-замерзла с-совсем… — выступала морзянку зубами по горлышку Лейла.

Сведенное судорогой горло девушки не пропускало алкоголь, хотя она совершенно не чувствовала крепости предложенного напитка. Младшего сержанта Мамедову лихорадило не столько от пережитой опасности, сколько от воспоминаний о ней. Те несколько минут, что девушка простояла на берегу реки, словно на рампе, вырванная из остального мира беспощадным светом прожекторов, один на один с врагами, словно входящий в клетку с хищниками дрессировщик, показались Лейле целыми часами. Она не боялась, нет!.. Там, на противоположном берегу, страха не было, он пришел только теперь. Страх, что в хитрость не поверят, и группа будет уничтожена! И этот ужас покидал сейчас ее застывшую, замерзшую душу с такой же острой болью, как холод выходит из прохваченного морозом тела.

— Ну все, все… — прижат ее к себе покрепче Корнеев. — Успокойся, Ляля. Теперь уже все позади. Благодаря твоей силе воли и выдержке, мы все на этой стороне… Прошли под самым носом у врага и без потерь. Младший сержант Мамедова, за проявленное мужество объявляю вам благодарность…

— Служу трудовому…

Девчонка запнулась на полуслове и, уткнувшись лицом в плечо майора, громко шмыгнула носом.

— Отставить сопли и рыдания, — погладил ее по спине Корнеев. — Группа, слушай меня! Выдвигаемся в направлении заводской пристани. Соблюдать предельную осторожность… В случае крайней необходимости — действовать ножами. Гусев — первый, остальные следуют в установленном ранее порядке! — потом чуть смягчил тон и прибавил более душевно: — Вперед, товарищи. Некогда засиживаться. У нас еще слишком много дел… А до рассвета не так уж и далече.

Жители Дубовиц спали крепким и спокойным сном.

Война еще не дотянулась до здешних мест, и пока никому не было дела до отголосков грозно громыхающей бури, которая неуклонно надвигалась с востока, но все-таки остановилась в нескольких десятках километров от их хозяйств. Даже бомбовозы обеих армий ни разу не вываливали свой смертоносный груз на городок, видимо, считая его слишком ничтожной целью. А потому настоящая гроза или ливень сейчас, когда хлеба созрели и поклонились колосьями к земле, казалась крестьянам куда большей бедой.

И если б не охранный батальон, занявший под казарму несколько домов, выселив из них прежних хозяев-евреев, да не гудящие, с каждым днем все чаще, в небе самолеты, — возможно, недоверчивые крестьяне еще и до сей поры сомневались бы в том, что кто-то где-то с кем-то воюет. Считая всё специально задуманной правительством хитростью, имеющей единственную цель: увеличить и без того большие налоги. Даже сторожевые псы и те, устав лаять на непомерно расплодившихся чужаков в форме, теперь обращали на солдат внимания не больше, чем на соседскую живность: пусть себе бродят по улице, лишь бы на подворье не лезли.

Десяток похоронок, четверо калек, вернувшихся с войны, и приходившие с фронта письма не смогли сколь-нибудь существенно повлиять на их мнение. Ведь во всем этом не было ничего необычного. Люди умирали всегда. Неосторожного человека беда поджидает даже на мягком ложе. Ну а уж написать можно все, что угодно — бумага стерпит. Увы, такова натура людская, и только переживший наводнение понимает, какой это ужас, и всегда готов потрудиться на строительстве дамбы. Даже если всем остальным его работа кажется бессмысленной тратой сил и времени…

Отведя группу от моста на более-менее безопасное расстояние, Корнеев приказал остановиться, укрывшись в дополнительной тени от какого-то палисадника. Здешний свечной заводик построили в километре от Дубовиц, вниз по течению. Пройти к нему можно было либо берегом, либо селом. Но протоптанная вдоль реки тропинка вела верхом по насыпи, а скрадываться рядом, практически на ощупь, не зная местности, пришлось бы до утра. И Корнеев решил идти открыто. Шансов наткнуться на вражеский патруль был гораздо меньше, чем риска, что кто-нибудь заметит странные силуэты на фоне посверкивающего звездами неба. К тому же, если караульная служба организована грамотным офицером, вдоль реки он тоже должен был выставить посты. Да и время поджимало все ощутимее. Выигранная ими фора таяла, как последний весенний снег.

Майор ни минуты не сомневался, что всего лишь через несколько часов, как только рассветет, по следу «Призрака» пойдут егеря и специально обученные антидиверсионные группы. Сюрприз, поджидающий фрицев в сторожевой башне, предупредит разведчиков и наверняка вызовет некоторую заминку в преследовании, но заодно и подтвердит, обнаружит их присутствие. Подскажет оберштурмбанфюреру Штейнглицу, что дичь попалась и капкан можно защелкивать. Поступить по-другому: не минировать башню, оставить тело товарища на поругание фрицам, не пытаться отомстить за его смерть, возможно, было логичнее, но неправильно. Не по-людски…

Поэтому разведгруппе надо поторопиться, чтобы к тому времени, как громыхнет, успеть и задание выполнить, и оказаться вне досягаемости смертельного кольца. Решение напрашивалось само.

— Маскировочные костюмы снять. Привести себя в надлежащий вид. Пойдем через деревню. Все, как с башней. Со встречными немцами в разговор не вступать. Радистку и Хохлова внутрь кольца… Если кто-то увидит, пусть сам строит предположения: кого и куда мы ведем? Двигаться уверенно, быстро, но без суеты. Напоминаю: огня не открывать ни при каких обстоятельствах. В случае боевого контакта работать только ножами. О готовности доложить через три минуты…

Корнеев все рассчитал верно. Небольшая группа эсэсовцев, во главе с офицером, конвоирующая гражданскую пару за пределы поселка, только при самом плохом раскладе могла кого-то удивить и насторожить. Но в данном случае судьба оказалась целиком на стороне разведчиков. Они не только удачно разминулись с армейским патрулем, но и ни один любопытный взгляд не проводил маленькую колонну из-за приподнятой занавески.

Выйдя на околицу мирно спящего селения достаточно далеко, чтоб их не было видно из окон крайних домов, но еще не слишком близко к объекту, так чтоб движение не заметила охрана заводика, майор опять остановил группу.

— Ну что, братцы биндюжники? Вон, впереди темнеет забор и крыша Объекта номер два. И нам до рассвета надо попасть внутрь, не поднимая тревоги. Какие у кого будут соображения?

— Может, с пристани зайдем? — неуверенно предложил Гусев. — По воде?

— Стал бы я фрицам представление у моста устраивать и рисковать жизнью Лейлы, если б мы могли здесь переправиться… — проворчал Корнеев. — Тут бы сразу и перешли реку вброд, безо всяких фокусов, — и объяснил понятнее: — На пристани постоянный караул. Я его еще сверху, от башни, заприметил.

— А если часовому тоже интересный фокус с девушкой показать? — как бы размышляя вслух, произнес Пивоваренко. — Если те, на мосту, нашу переправу проморгали, то здесь уж и подавно ничего не заметят…

— Я не хочу больше обнажаться перед фрицами! — насупилась радистка. — Второй раз я не выдержу.

— Никто и не говорит о раздевании, — успокоительно дотронулся до плеча девушки десантник. — Я вообразил себе погоню двоих солдат за селянкой, происходящую в поле зрения часового. Девушка убегает, немцы пытаются ее догнать, ругаются… Любой отвлечется. Главное — к посту не приближаться.

— Мысль, сама по себе вовсе не глупая, — кивнул Корнеев. — Но жизнь, Олег, не «мизер» в преферансе, повторения не любит. Обязательно какую-то подлянку подсунет. Чтобы не расслаблялись…

— К примеру? — не хотел отказываться от придуманной затеи Пивоваренко.

— Легко: шум хоть и небольшой, а поднять придется, верно? А как мы можем быть уверены, что кроме нужного нам часового, этот спектакль больше никто не захочет посмотреть? Ты знаешь график и маршруты передвижения остальных патрулей? А сколько человек в охране завода? Отделение? Больше? Где они сейчас? Вдруг скучают неподалеку? И в самый неподходящий момент вся эта толпа ринется на помощь?

— Я тут вот о чем подумал, командир… — почесал затылок старший лейтенант Гусев.

— Говори, не мнись…

— С одного боку, ты, безусловно, прав, а с другого — почему именно скрытно? У нас какая цель? Разузнать и доложить. Осталось всего два объекта проверить. До рассвета — часов шесть. Вполне выполнимо. В полночь снимаем часовых у завода, быстро осматриваем склад и, при необходимости продолжать поиск, выдвигаемся к монастырю. До того времени, как новая смена поднимет гарнизон в Дубовицах по тревоге, у нас часа два форы будет. Путь до святой обители займет не больше часа. Легко успеваем проверить и с полученным результатом выйти в эфир. Все — поставленная задача выполнена.

— Лихо, — вроде одобрительно кивнул Корнеев. — Прямо как кавалерийский наскок в гражданскую. Считаешь, что наглость — второе счастье диверсанта?

— Кто не рискует… — развел руками Гусев.

— Ваня, Ваня… Я так понимаю, что ничему тебя жизнь не научила. Да — задание мы выполним, а дальше? Как выбираться станем, если фрицы на нас со всех сторон насядут? Или тебе лично героически умереть не терпится? Тогда о товарищах подумай. Ты же офицер, привыкай о людях заботиться. А то так и будешь в одиночестве из рейдов возвращаться!

— Зачем ты так, майор? — обиделся тот. — Я же…

— Извини, Иван, — похлопал его по плечу Корнеев. — Это больно. Но для твоей же пользы стараюсь… Крепче запомнишь. Выполнение задания — самое важное и необходимое условие, но и вернуться живыми совсем не лишнее. И даже не из-за человеколюбия, а по тактическим соображениям. Чтоб предоставить в распоряжение командования отряд опытных разведчиков. Задание-то у штаба фронта не последнее. А с кем прикажешь воевать дальше, если каждый раз по группе в землю укладывать? То-то же… Еще во времена Суворова знали, что побеждают не числом, а умением. Поэтому приказываю думать… Всем думать! Время пошло.

* * *

— Кузьмич, это ты, что ли, там лазаешь? — окликнул старшину едва слышный шепот. — Двигай сюда.

— Я… — удивился Телегин, подходя ближе, и прибавил уважительно: — Ну у тебя, Степаныч, и слух. Лучше, чем у соболя.

— Зачем прислушиваться, если от тебя махоркой за версту несет, как от табачной фабрики. Ты ж по ветру шел…

— Ну да… — согласился старшина. — Чего мне от своих товарищей таиться?.. Но за намек спасибо, надо запомнить. Вдруг среди фашистов тоже какой-нибудь некурящий фриц попадется. Совсем я на войне охотничий навык подрастерял. И ведь курить только на фронте начал. М-да, обязательно надо бросать. А то, когда война закончится, все таежное зверье мне кукиш издали показывать станет. Как тогда план по пушнине выполнять?

— Это еще не страшно… — хмыкнул ефрейтор Семеняк. — Как-нибудь обойдется. Другое важно. Чтобы фронтовики в мирное время, прогуливаясь под ручку с барышней и выйдя на простреливаемое пространство, по привычке окапываться не начинали.

— Не знаю, как насчет окопчика, а при звуке авиационного мотора, думаю, многие долго еще на пузо плюхаться станут.

Оба тихонько и грустно рассмеялись, представив себе такую картину.

Грустно, потому что оба понимали, как покалечила, покорежила война человеческую психику. И все же смешно. Потому что происходить эти курьезы будут с теми, кто доживет до победы. Доживет!..

— А ты чего так быстро воротился? И часа не прошло… Или прав командир по поводу собак?

— Нет, тут другое. Я, кажется, нашел именно то, что мы искали. Андрей где?

— Рядом с остальными, — мотнул головой за спину Семеняк. — Только-только уснул. Может, не стоит будить? Пусть отдохнет чуток.

— Это не нам решать, Степаныч… Обязан доложить. А там пусть себе хоть и до утра дрыхнет…

— Ну чего разжужжались, шмели старые? — подошел к ним, позевывая, Малышев. — Забыли, что ночью шепот дальше обычного говора слышен? Докладывай, Кузьмич, раз все равно разбудили. Что интересного разведал?

— Судя по всему, летчик наш не ошибается, аэродром у них тут, командир. А вон в том направлении, на опушке, в кустах самолет спрятан.

— Точно?

— Врать не буду, целиком машину я не видел. А только крыло руками пощупал и в пропеллер, считай, собственным лбом упирался. Но вот что важно, командир: летчики в кабине посменно дежурят…

— Вот так даже? Интересно… Степаныч, буди летуна, — распорядился Малышев и, дождавшись, когда Колесников приблизится, произнес задумчиво: — Скажи, Серега, в каких случаях летчики несут дежурство прямо в кабине самолета?

— Когда объявлена готовность номер один. А что? — не вполне проснувшись, поежился от ночной прохлады тот. — Мы уже куда-то летим? Вы нашли в лесу ступу с метлой, брошенную Бабусей Ягусей при отступлении? Комплектацию проверили? Прутья из метлы никто не повыдергивал? Сбоить не будет? — Но так как шутки никто не поддержал, летчик оживился еще больше: — Вы серьезно? Тут что, и в самом деле самолет есть?! Какой тип?

— Старшина утверждает, что нашел. Кузьмич, опиши, что тебе конкретно разглядеть удалось?.. Может, капитан опознает тип?

— Да там сейчас такая темень: самого себя не видать. Могу только сказать, что кабина расположена довольно высоко, метрах в трех. Под крылом я свободно прошел, не вбирая голову, значит — до двух метров. Лопасть у пропеллера сантиметров семьдесят. Крыло на ощупь железное… Вот, собственно, и все…

— По этому описанию, скорее всего на Ю-52 похоже, — задумчиво произнес Колесников. — Легкий транспортник… Ну и правильно, для более тяжелых машин полевые условия менее пригодны. Истребитель или штурмовик еще сядет, а тяжелый бомбардировщик и капотировать может… А пропеллеров у него сколько? Два, три, четыре?

— Я не считал… Но не четыре точно. На крыле, которое я ощупал, только один мотор был.

— Жаль, что не видел, потому что если три, то это «тетушка Ю», вне всяких сомнений.

— Ну и каково твое мнение, капитан? Зачем фрицы прячут транспортник в лесу, всего в десятке километров от обозначенной нам цели?

Пилот пристально взглянул на довольно ухмыляющегося капитана Малышева, подумал немного и убежденно кивнул.

— Точно, командир. Все сходится… Мы, типа, обнаруживаем секретный склад. Вызываем по рации бомбовозы… А фрицы тем временем, под шумок, тихонько сваливают.

— На грузовиках сюда полчаса ходу. С учетом погрузки — час… Бомбардировщики еще и до линии фронта долететь не успеют. И когда прилетят бомбить, то отработают уже по пустому месту… — продолжил Малышев. — Хитро задумано. Наши будут уверены, что стратегическое сырье уничтожено, а фрицы преспокойно переправят его в безопасное место или — прямо на производство… Молодец Корнеев! Вовремя сообразил разделить отряд… Теперь дудки! Уважаемая публика: факир был пьян и фокус не удался…

— Угу, только я так понимаю, Андрей, — хмуро отозвался ефрейтор Семеняк, — что доклада о результате бомбометания, как предполагалось раньше, немцы ждать не планируют. И никакого запаса времени у наших ребят нет. А совсем наоборот. Чтоб обман не раскрылся, группу будут брать сразу. После первого выхода в эфир.

— Черт! — стукнул кулаком об кулак капитан Малышев. — Точно! Об этом я не подумал. Немцы ни за что не допустят, чтобы Корнеев увидел выезд грузовиков. Ведь тогда теряется смысл затеянной операции. Надо предупредить Николая… Эх, зря он запретил связь по рации. А ну как не успеет? Увязнет где-то. Уйдет слишком глубоко в тыл… Понадеявшись на запас времени… Что же делать?

— Командир, давай я схожу к Коле… — предложил Семеняк, так невзначай, словно предлагал сбегать за пивом в ближайший ларек. — Предупрежу о сменившихся обстоятельствах. А вы тут пока все неторопливо разглядите да встречу на надлежащем уровне приготовите. Как считаешь? Вряд ли теперь у вас есть более важная задача.

Малышев внимательно посмотрел на ефрейтора и, как всегда в минуты глубочайшего сосредоточения, с хрустом поскреб заросший дневной щетиной подбородок, потом подергал себя за кончик носа, потянулся к мочке уха, но решение уже было принято.

— Хорошо, Степаныч… Это разумно. Отправляйся. Шанс поспеть вовремя у тебя есть. Скидывай обмундирование, будешь плотником-поденщиком, который возвращается домой, в Дубовицы, с заработков. Скажем… — капитан поглядел на карту. — А, вот… Выспа… Странное название, болезненное… на оспу похоже… Ничего, зато запомнить проще.

— Это означает «остров» по-польски, — объяснил Телегин.

— Да? Польский знаешь? Молодец. Что-то этот остров далековато от моря забрался. Ну пусть… Нам без разницы. Значит — из Выспы. Гляди сюда, Степаныч, — капитан развернул планшет так, чтоб Семеняку было удобнее сориентироваться на местности. — Мы здесь… Обогнешь «Сторожку» и пойдешь прямо по дороге. Заодно по сторонам посмотришь. Может, еще что интересное заметишь? Если мы с вами выскочили за кольцо, то между нами и Корнеевым обязательно должны быть выставлены посты, заслоны. По моим расчетам, «Призрак-один» утром выйдет к монастырю. Его увидишь издали. Такое здание с другими постройками трудно спутать.

— Я крещеный и знаю, как выглядят монастыри.

— Что? — сбился с мысли Малышев. — А, ну да… Не бери в голову. А теперь самое важное: Игорь Степанович, ты Корнееву передай не мои выводы, а все то, что слышал во время обсуждения. Пусть командир сам принимает решение. А мы будем действовать согласно его приказу. Это понятно?

— Так точно, товарищ капитан.

— Тогда удачи, Степаныч. На все про все у тебя в запасе чуть больше трех часов, так что двигайся с оглядкой, не спеши — управишься. Здешний немец не чета тем, которые зверствовали вместе с полицаями на нашей земле, но — все же не дурак. А у тебя даже задрипанного аусвайса нет…

— Ничего, командир, Бог не выдаст — свинья не съест. Справлюсь… Кузьмич, где там у тебя лучковая пила была? Давай неси сюда… С одним только топором за поясом я на плотника не очень похож. Скорее, на партизана, ненароком приблудившегося из белорусских лесов.

А старшина Телегин уже и сам протягивал товарищу инструмент, вместе с кисетом.

— Держи. Наверно, ты прав: мне и в самом деле лучше бросать эту глупую привычку, — объяснил просто. — А тебе, Степаныч, пригодится… Точно говорю. По военному времени некурящий мужик вызывает подозрение. И еще положи в котомку буханку хлеба, шмат сала и кольцо домашней колбасы. Командир сказал, что ты с заработков возвращаешься. А где оплата?

— Спасибо, старшина, что напомнил. Действительно, сглупили мы, — хлопнул себя по лбу Малышев. — М-да, за какие пустяки можно головой заплатить…

Глава четырнадцатая

Ожидая решения и приказа командира, разведчики расположились метрах в двадцати от дороги, ведущей из Дубовиц к свечному заводику. Отсюда было удобно наблюдать и за проходной, и за сонной околицей.

Керосиновый фонарь, висевший у ворот, достаточно ярко высвечивал одинокую, немного ссутулившуюся фигуру часового, стоящего прямо под ним, прислонясь к створке. Время от времени солдат отлипал от ворот и, не столько из-за проснувшейся бдительности, сколько для того, чтоб размять ноги, начинал бродить вдоль каменной ограды. Он неторопливо делал тридцать шагов по направлению к дальнему углу забора, замирал там секунд на десять, возвращался обратно и вышагивал еще тридцать шагов в сторону речки. Там, наверно, считая, что свет фонаря не достигает его, часовой, нагло нарушая устав караульной службы, присев и прикрываясь полой кителя, жадно курил. Выдыхая дым под мышку и пряча огонек папиросы в рукав.

Прохронометрировав трижды его нехитрый маршрут, Корнеев высчитал, что на полный круг с перекуром караульный тратит около восьми минут. Это существенно упрощало задачу проникновения на охраняемый объект.

«А вот интересно… — подумалось вдруг Николаю. — Удавались бы диверсионные вылазки, если бы солдаты не нарушали устав? Или их отменили бы из-за полнейшей нецелесообразности? Ведь что интересно: самому зеленому новобранцу наверняка раз сто было сказано, что караульному, заступив на пост, запрещено не только курить, но и естественные надобности справлять. Так нет же — хоть в чем-нибудь, но обязательно нарушают! При этом даже не задумываясь, что воинский устав написан кровью таких же разгильдяев…»

— Со мной пойдут Петров и Пивоваренко. Виктор, прихвати парочку зарядов. Олег, тебе предстоит помочь нам преодолеть забор и приглядывать за часовым. Если что-то пойдет не по плану, снимешь его. Оружие оставить здесь. С собой берем только ножи… Иван, Вартан! Головой отвечаете за радистку и рацию! Потеря связи равнозначна невыполнению группой задания… Приказ всем ясен?

— Так точно…

— Сергей Фомич, ты среди них самый ответственный. Не дай глупостей наделать. И вообще — прислушивайся.

— Это… Конечно… — растерянно пробормотал Хохлов.

Если честно, то последние несколько часов, особенно после смерти Купченко, военврач пребывал в полной уверенности, что его участие в рейде — ошибка. Потому что пользы он приносил ноль, несмотря на знание языка и прочие умения. И командир даже не берет его в расчет, когда планирует очередную задачу. Но оказалось, что Корнеев ничего не забыл.

— Кроме того — наблюдайте за обстановкой и отслеживайте перемещение часового у ворот. Если произойдет нечто непредвиденное и требующее нашего срочного ухода с объекта — подадите сигнал тревоги петушиным криком… — Майор секунду подумал и кивнул сам себе. — Надеюсь, что их еще не во всех дворах перерезали… Когда мы управимся и сами решим возвращаться, крикнем пугачом. Дважды… Если часовой в это время будет находиться на углу — ответите одним «пугу», если путь свободен — ухнете трижды. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Отлично. Гусев — старший. Что делать в случае нашей гибели, знаете. Повторяться не стану. Виктор, Олег — вы готовы?

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда за мной…

Подождав, когда часовой развернется спиной и зашагает в направлении реки, на очередной перекур, диверсанты быстро перебежали отделяющее от ограды расстояние. Потом, используя Пивоваренко как подкидной мостик, Корнеев буквально взлетел наверх, а секунду спустя уже мягко приземлился по ту сторону забора.

Беззаботность немцев переходила любые разумные пределы. На всей территории заводика тускло светилось только окошко на втором этаже административного здания и блеклый фонарь у дверей в один из двух складских помещений. Похоже, тутошние фрицы все еще не осознавали, что война уже давно ведется не на далеком востоке, а стоит у самого порога их домов. Или это тоже входит в замысел хитромудрого абверовского выкормыша, что затеял всю эту многоходовую игру в поддавки?..

Додумать эту мысль Николай не успел, так как в следующее мгновение рядом с ним на землю шлепнулась сверху небольшая котомка, а следом — тяжеловесно обрушился сапер.

— Тихо ты, медведь… — шикнул на него майор. — Взорвать нас решил? — А секундой позже, с разворота, нанес сокрушительный удар ногой по взметнувшейся к паху тени.

От ранения острыми собачьими клыками Корнеева спасла только отличная реакция, отточенная многочасовыми тренировками. И — огромное, невероятное везение…

Прежде чем атаковать, овчарка присела и угрожающе взрыкнула. Видимо, была тренирована не на задержание, а как сторож. Большего пес не успел. Твердый носок сапога угодил ему точно в подвздошную кость, и, утробно екнув, четвероногий сторож грузно отлетел в сторону.

Внутренности у животных, в отличие от человека, не защищены мышечным корсетом, и грамотно нанесенный удар может убить пса вернее ножа или пули. А уж серьезно покалечит, вне всякого сомнения… В данном случае, для диверсантов, это было даже выгоднее. Когда утром немцы хватятся, то хоть и обнаружат овчарку издыхающей, но без каких-либо внешних повреждений, указывающих на произошедшую ночью схватку с врагом. И не станут поднимать тревогу. Мало ли что могло с псом приключиться?..

Поединок человека с животным произошел столь молниеносно, что потерявший равновесие при прыжке и размахивающий руками Петров даже ничего не заметил. И пока сапер обрел устойчивость, все уже закончилось.

— Глупо… — попенял самому себе майор в третьем лице. — Поразительная некомпетентность и разгильдяйство! Вам следовало заранее подумать о собаках, товарищ Корнеев. Ведь все могло окончиться гораздо хуже… Хорошо, что пес на вас бросился, а не на этого увальня…

— Что ты говоришь? — шепотом поинтересовался сапер.

— Неважно… Не обращай внимания. Дурная привычка. Словесный понос. Никак избавиться не могу. Как какое серьезное дело, так меня на многословие и пронимает…

— Человеческая психика — вещь загадочная. Вот, помню, у меня был случай…

— Надеюсь, моя болезнь не заразная, — покосился на сапера Корнеев, обрывая его на полуслове. — Отставить болтовню.

Потом присел и приказал Петрову жестом сделать то же самое.

— Гляди, Виктор, — обвел рукой территорию. — Выбор не такой уж и большой. Вряд ли то, что нас интересует, хранится в административном здании, гараже или цехе.

— Согласен, — кивнул тот. — Нужен склад готовой продукции…

— Почему именно готовой?

— Это ж немцы, командир. Порядок прежде всего! Пусть хоть конец света близится, а все должно находиться в специально предназначенном для этого месте, с соответствующей маркировкой на упаковке и обязательно пронумерованное.

— Уверен?

— Вполне… В химии открытия происходят либо в результате хорошо продуманного эксперимента, либо — случайно. Так вот, несмотря на то что немецким ученым принадлежит большая часть всех научных изысканий и достижений в этой науке, революционных свершений они не достигали. Потому что почти все их открытия были получены исключительно благодаря точности, методичности и скрупулезности в проведении поставленных опытов. Так сказать — эволюционным путем. Потому что немецкие ученые никогда, нигде и ни в чем не оставляют места для случая. Это неискоренимо для образа мыслей, как… я бы сказал: любая другая, естественная потребность. Думаю, что никакая война или секретность не заставит фрицев отступить от своих правил. И обычные товары, и секретные — все будет обозначено. Максимум сверху напишут «Acht! Nicht zu abdeckt!», что значит «Не вскрывать!», и все.

— Интересное наблюдение, — хмыкнул Корнеев. — И какой текст, по-твоему, будет написан на нужных нам ящиках? «Внимание! Спецгруз! Только для русских диверсантов!» Так, что ли? Или еще что похлеще?

— Да все тот же: «Achtung!» и, возможно, для пущей острастки, прибавят: «Todesgefahr!», — убежденно произнес Петров, не обратив внимания на подначку командира.

— Ну что ж, капитан, пошли проверим твою догадку… — Корнеев кивнул в сторону правого склада. — Если я не ошибаюсь, нам туда.

— Почему?

— Ну мы хоть университетов и не заканчивали, но любой диверсант должен знать, что склад готовой продукции всегда больше склада сырья. Чтобы не пришлось останавливать производство, если упали темпы реализации. Давай, давай, сапер, шевелись. Научный диспут продолжим в более подходящем для него месте. И лучше всего — дома.

* * *

После полуночи тучи расползлись ближе к краям неба, и луна, зависшая почти в зените, поливала землю призрачным, отраженным светом, искажая все, словно в колдовском зеркале. Живое казалось окаменевшим и незыблемым, а неподвижное — оживало. Жуткий мир кошмаров и наваждения…

Странные и непонятные существа, именующие себя человеками. Год за годом, исколесив мир по служебным и личным надобностям, общаясь с тысячами людей, Макс Отто Штейнглиц не переставал удивляться противоречивости их поступков. То, что одни строили, другие непременно разрушали. Лачуги, дома или храмы — без разницы. За редким исключением следующее поколение продолжало дело своего предка.

Сын токаря, из-за тяжелого материального положения в охваченной кризисом Германии, не закончив полного курса среднего образования и воодушевленный военной романтикой, в одна тысяча девятьсот тридцать первом году он в возрасте девятнадцати лет вступил в рейхсвер.

Чудесное было время, в сравнении с полуголодной, нищей юностью. Пятьдесят марок в месяц, на всем готовом и при бесплатном жилище. Это были большие деньги. Кружка пива стоила пятнадцать, а стакан шнапса — двадцать пфеннигов. Пособие, которое получал безработный на себя и на семью, не составляло и половины этого жалованья. А кроме того, если безработного снимали с пособия, то он получал по социальному обеспечению сумму, которой не хватало даже на стрижку волос.

Так и запомнилось молодому Штейнглицу это время — большие деньги и ожидание светлого будущего. Которое, кстати, наступило всего лишь после двухгодичной службы, вместе со сроком призыва в армию и первым присвоением нового звания.

Макс Штейнглиц был произведен в старшие стрелки, получил нарукавную нашивку и прибавку к жалованью. Его личная дорога к серебряным погонам и шнуру на фуражке была открыта. Вернее — приоткрыта. Вот когда сказалось отсутствие полного среднего образования, которым могли похвастаться все без исключения фоны, или хотя бы сыновья из зажиточных семейств.

Полученному ими образованию, которое позволяло этим парням сразу учиться на офицеров, минуя унтеров, Штейнглиц завидовал больше всего. Этому и — наличию родового имения. Особенно если последнее имело вид не двухэтажного особняка посреди парка, а настоящего замка. Пусть совсем небольшого, вроде этого монастыря, но все же — не домом, а — крепостью. С высокими стенами, башнями, бойницами. И лучше каменных, а не кирпичных. Чтоб от кладки веяло древностью, веками, эпохой рыцарства и боевой славы.

Но именно сейчас, стоя на балконе второго этажа и глядя на возвышающиеся перед ним глухие стены старинного монастыря, оберштурмбанфюрер Штейнглиц негодовал из-за глупости архитектора, внесшего в строение столь бесполезную деталь.

Спрашивается: для чего и кому нужна смотровая площадка, вид с которой открывается только на внутренний двор? Кур отсюда кормить? И это в то время, когда самое интересное происходит как раз снаружи. Именно там враг сейчас либо входит в расставленные оберштурмбанфюрером сети, либо, словно лиса, ускользает от них. А ему остается только ждать и надеяться, что сумел все предвидеть и рассчитать. Конечно же, монастырские стены здесь ни при чем, как и ночная тьма, но так было проще: злиться на неизвестного архитектора, чем в сотый раз прокручивать в уме детали этой операции. А удержаться очень сложно.

Как он обрадовался, когда на очередных курсах привлек внимание читавшего лекции офицера Абвера. И как больно судьба ударила по всем тем, кто в свое время поставил на звезду адмирала. Кто бы мог подумать, что Канарис, глава армейской разведки, глаза и уши вермахта, окажется предателем? Какая жуткая, дикая несправедливость! Ладно старик сбрендил под конец от свалившихся на него неудач, проигрывая не только русской, но и английской контрразведке, — но при чем тут весь Абвер? Какая вина тысяч офицеров, честно исполнявших приказы? Разве не в этом их долг? И каким образом можно понять, что приказ твоего начальства преступен, если вся картина известна только на самом верху?

Штейнглицу еще повезло. Прифронтовая зона, охрана стратегического сырья. Это все, конечно же, понижение. Пусть не в звании, а только в должности. Но тем ни менее только полный болван не смог бы понять, что это его личное преддверие ада. И никакой ошибки, даже самой ничтожной, ученику (слава богу, хоть в друзьях он не числился) Канариса не простят. Макс Отто Штейнглиц болваном не был. А потому четко знал: либо он переиграет русских, эвакуирует спецгруз и сделает шажок к доверию группенфюрера, либо — пустит себе пулю в висок. Альтернатива — допрос третьей степени в застенках гестапо с последующим признанием во всем, что угодно, обвинением и казнью.

— Господин оберштурмбанфюрер? — голос дежурного офицера-связиста прозвучал некоторым диссонансом с мыслями Штейнглица, но очень вовремя.

— Что? — спросил не оборачиваясь он.

— Вы распорядились докладывать незамедлительно. Радио от «Лесничего».

Этот позывной был у оберлейтенанта Краузе, командира приданной для охраны объекта роты егерей.

— Читай.

Только теперь Штейнглиц разрешил себе повернуться к подчиненному. Прежде вернув на лицо маску неизменной невозмутимости.

— Подтверждение прежней информации. Группа русских разведчиков, в количестве не больше пяти человек вошла в охраняемую зону. Пути отхода группы перекрыты полностью.

«Итак, оберст Штеклов все-таки включился в игру, — подумал Штейнглиц. — И сделал свой ход. Значит, поверил. Или, как всегда, хитрит? Герр профессор тот еще лис. Ну что же, теперь уже недолго гадать, кто умнее. Осталось выждать, пока его люди заглотнут мою приманку. А зная господина оберста, можно не сомневаться, что послал он не самый худший состав. Поэтому лишней форы давать им не следует».

— Радируйте «Лесничему», Дитрих. Кольцо затянуть максимально, насколько это позволяет местность. Но себя не обнаруживать. В случае контакта изображать случайность, в бой не вступать. Ждать сигнала.

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер.

— А что в эфире?

— Тишина, господин оберштурмбанфюрер.

— Хорошо. Можете идти. Если передатчик русских заработает, доложить немедленно!

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер.

Дежурный офицер ушел, но вернуться к размышлениям Штейнглицу не удалось. Заполошный кошачий ор пронзил ночную тишину, как сирена. Так же неожиданно и душераздирающе.

— Что за… — последующие слова оберштурмбанфюрер сдержал усилием воли. Адмирал Канарис терпеть не мог произнесенных вслух глупых вопросов. Шеф Абвера считал, что у таких людей язык работает быстрее мозга, а тугодумам не место ни в разведке, ни в контрразведке. Разве что в гестапо.

«Вот уж гримаса доли, — подумал Штейнглиц. — Ведь умнейший был человек, старина Вильгельм, а и сам сгинул в застенках папы Мюллера. И все его детище переподчинено СС. Кстати, а это не подарок группенфюрера так разоряется?»

Буквально перед самой отправкой сюда, Штейнглица вызвал к себе Мюллер. Но сама встреча произошла не в кабинете, а в коридоре. Англичане опять бомбили Берлин и, когда Штейнглиц подходил к приемной группенфюрера, тот как раз направлялся в бомбоубежище. Обычно сухой в общении и подчеркнуто официальный, на этот раз он пребывал в непонятном благодушном настроении. Более того, сухарь Генрих держал на руках кошку.

— А, Макс… Это вы, — добродушно кивнул он на приветствие Штейнглица. — Хорошо, что вам не пришлось ждать. Пойдемте, поговорим по пути, — он рассеянно погладил кошку и неожиданно спросил: — Вы знаете, что умники из Аненербе утверждают, будто бы эти твари когда-то считались священными. И так чем-то угодили богам, что они одарили их девятью жизнями? — И как всегда, не дожидаясь ответа, перешел на другую тему: — Я закончил изучение вашего дела, старина. Могу вас поздравить. С вас окончательно сняты все обвинения по подозрению в соучастии в делах адмирала. Так что вот, держите… — с этими словами он передан Штейнглицу кошку. — Будете хорошо за ней смотреть, возможно, Марта подарит вам одну из своих жизней. Во всяком случае, сейчас вы, в отличие от очень многих своих коллег по Абверу, упали на все четыре лапы. Продолжайте в том же духе и будьте уверены, Германия и фюрер вас не забудут. Хайль…

С момента того странного разговора прошло больше десяти дней, а вся картинка встала перед глазами, как наяву. Видимо, этому способствовали кошачьи вопли, напоминающие сигнал воздушной тревоги.

— Пауль?

— Я здесь, господин полковник.

Несмотря на то что карьеру он сделал в контрразведке, Штейнглиц любил слышать, как звучит его офицерское звание в переложении на армейский чин. И приказал денщику обращаться к нему только так. При этом милостиво не обращая внимания, что солдат старательно пропускает приставку «под». Ну в самом деле, какая разница? Да и короче получается.

— Пауль, я городской житель и с животными преимущественно встречался только за столом, куда они поступали в виде сосисок или жаркого. А ты, как я знаю, вырос на ферме.

— Так точно, господин полковник.

— Тогда объясни мне: почему эта тварь так вопит?

— Не могу утверждать точно, господин полковник. Но, кажется, Марта собралась рожать.

— Вот как?

«Что ж, будем надеяться, что самца она подобрала себе арийского происхождения, — усмехнулся мысленно Штейнглиц. — Вряд ли другие коты могут жить в стенах Главного управления имперской безопасности».

— И что? Они всегда так орут? Я имею в виду кошек? То есть это нормально?

— Никак нет, господин полковник. Обычно, пока котята не начнут пищать, их и найти невозможно.

— Так в чем же дело?

— Осмелюсь предположить, — денщик переступил с ноги на ногу. — Это ее первый окот. И что-то пошло не так, как нужно.

— И?

— Виноват, господин полковник?

— Чем все окончится? Она справится?

— Бывает, что дохнут…

«Представляю себе реакцию группенфюрера, когда на его вопрос о Марте, я отвечу Мюллеру, что его презент подох, несмотря на все девять, отпущенных богами жизней!»

— А что можно сделать?

— Нужен ветеринар, господин полковник.

— Так ищите его, черт возьми! Почему я должен за всем следить лично?

— Виноват, господин полковник! — щелкнул каблуками денщик. — Разрешите исполнять?

— Давай, старина… — смягчил тон Штейнглиц. — Постарайся. Это же не простая тварь.

— Да, я знаю, господин полковник, — опять вытянулся солдат. — Не беспокойтесь, я разыщу ветеринара и притащу сюда, даже если тот окажется последним во всем мире.

Глава пятнадцатая

Хорошо укатанное покрытие из крупного щебня совершенно ничем не напоминало ефрейтору Семеняку привычные с детства лесные дороги севера Украины и Белоруссии. Кои-то, положа руку на сердце, и дорогами назвать совестно. Так, широкие тропы, в кровь исполосованные тележными колесами и путающие самих себя промежду кустарников да завалов. Рытвина на рытвине, колдобина на колдобине. По которым можно было проехать только самым жарким летом и стылой, снежной зимой… А тут к обычной лесной сторожке такой гостинец проложили, — в ином райцентре главная улица похуже будет.

«С жиру бесятся буржуи, — хмуро подумал Степаныч, припоминая виденный аккурат перед демобилизацией в клубе фильм „Война и мир“. — Бедняки в дырявых лачугах вместе со всем семейством ютятся, а иные господа — на охоту в бархатных туфлях выходят…»

Сравнение так ему понравилось, что ефрейтор еще раз осуждающе кивнул и произнес уже вслух.

— Вот именно, в бархатных туфлях… — И прибавил Семеняк, будучи абсолютно уверенным в собственном праве и правоте: — Ничего, погодите, — скоро тут все иначе станет. Мы вас научим по-людски жить-то…

Фрицев Семеняк учуял, как и Кузьмича, издали, по резкому табачному духу и неизменному аромату супротивблошиной присыпки.

Ветерок веял с правой стороны, значит, и засада хоронилась где-то там, в придорожных кустах. Можно было завернуть крюк и обойти вражеский дозор, но разведчик решил рискнуть. Они же кого поджидают? Вражескую диверсионную группу! Значит: нескольких молодых, хорошо вооруженных парней в камуфляже или красноармейской форме. А тут — какой-то одинокий старик едва ковыляет. Причем совершенно не таясь, опираясь на клюку и приволакивая ногу. С лучковой пилой через плечо и плотницким топором за поясом. Нет, никак не должен заинтересовать немецких солдат пожилой крестьянин, да к тому же — идущий с противоположной фронту стороны. Ко всему прочему, очень удачно случилось, что он не успел в этом месяце подстричься. Все собирался, собирался, но то одно, то другое. И теперь отросшие не по уставу РККА волосы, в совокупности с трехдневной щетиной, придавали облику Степаныча еще более достоверного, цивильного вида.

Ну и кроме всего прочего, оставался риск, что какой-либо особо глазастый немец уже разглядел одинокого ночного путника. И если тот вдруг бросится в придорожные кусты, предугадать реакцию солдат будет несложно. И хорошо, если только догонять бросятся. А если очередью полоснут? Убить или ранить, может, и не сумеют. В лесу это не так просто сделать, даже если отчетливо видишь цель, но тревогу на всю округу поднимут как пить дать. Ночью выстрелы далеко слышны.

Поэтому ефрейтор Семеняк продолжил неспешно шагать дальше по дороге, вдруг потерявшей всю свою недавнюю гладкость. Отчетливо осознавая, с каким удовольствием он променял бы ее на самые глубокие рытвины и колдобины родных мест.

— Хальт! — Властный окрик прозвучал неприятно резко и зло.

Степаныч остановился и притворно удивленно принялся вертеть головой по сторонам. А не найдя источника звука, даже на небо взглянул. И не зря старался, не напрасно лицедействовал… Из кустов, как раз там, где разведчик и предполагал засаду, раздался довольный хохот, а еще пару мгновений спустя на дорогу вышли два солдата в полевой форме СС.

— Кто такой? Куда прешь, старик? — по-немецки спросил тот, что с виду был моложе.

Степаныч изобразил поклон и полнейшее недоумение на лице. Решив, что обычному крестьянину не обязательно понимать чужой язык. Но на всякий случай приложил ладонь к уху.

— Аусвайс! — громче рявкнул парень, явно довольный возможностью проявить власть и требовательно протянул руку ладонью вверх.

Семеняк энергично закивал головой, суетливо полез во внутренний карман пиджака и услужливо подал солдату кисет, туго набитый самосадом.

— Что ты мне тычешь? — удивился тот.

— Ну чего ты расшумелся, Ганс? — урезонил его второй солдат, выглядевший старше. — Старик решил, что ты закурить хочешь, вот и угощает. Небось, по себе знает, что у солдат без курева уши пухнут.

— А документы? — не сдавался тот, хотя кисет взял и осторожно принюхался.

— Да вон его документы… — указал на плотницкий инструмент второй. — Или ты считаешь, что большевики теперь своих диверсантов вместо автоматов — пилами и топорами вооружают? Чтобы страшнее казались?

Ганс неуверенно хохотнул.

— Битте, битте, герр… — угодливо поклонился солдатам Семеняк. Немного подумал и уже не так уверенно прибавил: — Данке шин…

— Видишь, — усмехнулся старший солдат. — Человек от всей души угощает. Бери, закуривай, раз такой случай представился. А то, как я погляжу, начальство о нас совсем позабыло. Вторые сутки в засаде сидим. Совсем озверел наш капитан после прибытия того майора из Берлина.

Немцы так ловко свернули самокрутки, что Степаныч даже удивился. Ведь всегда считалось, что вермахт настолько хорошо снабжают сигаретами, что окопные фрицы еще и не всякую марку курить соглашаются. Похоже, к концу войны, и тут у них не так все гладко, как прежде было…

Тем временем второй солдат, тот, что старше, внимательнее оглядел мнимого плотника и требовательно указал на топор. А когда Степаныч подал ему свой инструмент, немец, подсвечивая себе небольшим фонариком, внимательно осмотрел лезвие. Но мог и не беспокоиться, тут все было в порядке. Этот топор хозяйственный ординарец подобрал в одном из боев, в захваченном немецком блиндаже. И клеймо на обушке стояло фирмы «Золинген».

— Гут, — одобрил солдат. Попробовал пальцем заточку рубящей кромки и еще раз кивнул. — Зер гут… — а возвращая инструмент, прибавил: — Но так носить нельзя.

И видя, что крестьянин не понимает, объяснил жестами, тыкая пальцем, хотя и не переставал при этом говорить.

— Сними топор с ручки… И держи отдельно. Все вместе — считается оружием… Мы с Гансом не привередливые, но если попадешься жандармам, табаком не отделаешься.

— Эй, Бруно, ты так рассматривал топор, словно выискивал, с какого боку он заряжается… — поддел товарища Ганс.

— Понимал бы что, сопляк, — чуть погрустнел тот. — Я же и сам, по довоенной жизни, Tischler. И добрый плотницкий инструмент от колуна даже на ощупь отличу. Больше того, ты обратил внимание, что старик левша?

— И что из этого? — удивился молодой солдат. — Мало ли левшей?

— Понимал бы, — насмешливо хмыкнул старший. — А то, что и лезвие топора заточено именно под левую руку. Такой аусвайс нарочно не подделаешь. Так-то, парень…

Благодаря частым занятиям с Корнеевым, ефрейтор Семеняк довольно сносно понимал немецкий и мысленно поблагодарил неизвестного левшу, от которого он унаследовал топор. То-то им так удобно было пользоваться!.. И удивился: «Вот ведь оказывается как — бьем фашистов, а убивать приходится мастеровой люд. К примеру, я, умеющий многое сделать собственными руками, о такой тонкости и не слышал раньше. Надо же, придумали: топор для левши…»

— Ступай, — махнул ему тем временем бывший столяр, слегка подталкивая в спину. — Давай, давай… Шагай отсюда, старик, пока мой товарищ колбасу в котомке не унюхал… Небось, заждались дома родные-то добытчика.

— Данке шин, — еще раз поклонился Степаныч и неторопливо поковылял дальше, время от времени как бы опасливо оглядываясь. Но можно было не беспокоиться. Немецкие солдаты еще постояли немного на дороге, докуривая забористый самосад старшины Телегина, и полезли обратно в кусты, к остальным товарищам, — дожидаться русских диверсантов. Настоящих диверсантов, которые в камуфляже и с автоматами. А то и с парашютами.

* * *

Дверь склада оказалась закрытой только на щеколду.

Хмыкнув, майор тихонько потащил створку на себя. Когда щель стала достаточно широкой, чтоб протиснуться, он пропустил вперед Петрова, а потом и сам проскользнул в помещение, тщательно прикрывая за собой дверь. Офицеры немного постояли, давая глазам, после света фонаря, снова привыкнуть к потемкам.

Внутри стояла такая гробовая тишина, что удалось расслышать, как за стеной поскрипывали доски на помосте пристани под ногами у часового. Видно, речная сырость заставляла солдата постоянно двигаться… Вот он и бродил взад-вперед… Скрип-скрип… скрип-скрип… Скрип-скрип… И еще внутри склада стоял очень сильный, устойчивый запах. Как в церкви или на похоронах: елейно, приторно.

— Ну что, сапер, рискнем? — прошептал Корнеев прямо в ухо Петрову. — Щелкнем зажигалкой? Как думаешь: ничего не взорвется?

— Не должно… — чуть дернувшись от неожиданности, но совершенно уверенным тоном ответил Виктор. — Насколько я помню из курса химии о стеаринах и парафинах: пожароопасных веществ здесь хватает с избытком, а вот из взрывоопасных компонентов для производства свечей вроде бы ничего не используют. А если и используют, то все это «добро» в другом складе должно находиться. Да и на дверях никакого предупреждения, типа «Ахтунг!» или улыбки «веселого Роджера», не наблюдалось.

— В любом случае рисковать придется. Без света — что мы тут увидим?.. Темно, хоть глаз выколи.

Майор присел и, на всякий случай прикрываясь полой кителя, осторожно чиркнул зажигалкой.

Крохотный огонек сперва погрузил склад в еще более кромешную тьму, а потом успокоился, разгорелся и высветил фрагмент длинных стеллажей, тянущихся вдоль стен и уставленных разнокалиберными ящиками и коробками. Корнеев повернулся в другую сторону — там складировались большие мешки.

— Снаружи помещение кажется меньше… — пробормотал Корнеев и прочитал на ближайшей к себе коробке. — Kerzen… Свечи…

— ParafinKerzen… — добавил Петров, отошел чуть в сторону и прочитал надпись на упаковках, стоящих на противоположном стеллаже, благо буквы были сантиметров по пять. — А здесь: StearinKerzen… Что значит…

— Знаю…

— Ах да… — кивнул Петров, припоминая, что майор владеет немецким языком лучше него. — Собственно, терминология простая. Парафин — он везде парафин. Как, впрочем, и стеарин.

— Kirchenkerzen… — обнаружил майор новую надпись, красиво выведенную готическим шрифтом на небольшом ящике из гладко оструганных и хорошо пригнанных досок, и удивленно заметил: — Надо же… Гляди, Виктор, они для церквей свечи отдельно изготавливают. Дурман, наверно, в воск добавляют, чтобы лучше народ оболванивать. Опиум для народа, блин… Нам их никогда не понять… Богу молятся, а детей, вместе с матерями, в газовых печах сжигают…

— Не надо сейчас об этом, — зло дернул щекой Корнеев, вспомнив застреленную снайпером беременную жену Малышева. — Ярость ум затуманит — глупостей наделаем. Обо всем об этом мы с ними потом, после победы потолкуем. Обстоятельно, с чувством и расстановкой…

— Извини, командир.

— Ладно, проехали… А ты чего застыл, капитан? Чай, не на экскурсии. Одним осмотром сыт не будешь. Вскрываем.

Оба офицера аккуратно поддели ножами крышки ближайших ящиков. Внутри, ровненько, как снаряды к сорокапятке, лежали жирные на ощупь свечи. Вернули досочки обратно, вскрыли еще по одному ящику — результат оказался тот же. Третья и четвертая попытка обнаружить на складе нечто, не имеющее отношение к производству свечей, тоже ничего не дали.

— Ну что ж… — хмыкнул Корнеев. — Как поговаривают ученые мужи: отрицательный результат — тоже результат. Поскольку сужает круг поиска. Верно излагаю?

— Точно так, командир… Особенно если упомянутый результат укладывается в общую схему и приближает экспериментатора к достижению намеченной цели.

— Ну вот и славно. Давай, сапер, — кивнул Корнеев. — Устанавливай свой сюрприз и будем уходить. Теперь нам остался один путь — в монастырь…

— Минировать свечи? — чуть растерянно произнес Петров. — Зачем?

— А что такое? — не понял Корнеев.

— Как тебе сказать, Николай… Война и так все испоганила да перекалечила. Бог весть сколько всего придется восстанавливать и раны зализывать. Так пусть хоть не впотьмах… Было б тут какое военное имущество — не жалко, но свечи… Неправильно это.

— Больше ж нечего… А просто так уйти, не обозначив, что мы заходили — нельзя. Господин подполковник должен точно знать наш маршрут. Только в обратном порядке…

— Почему нечего? Вон административное здание, вход легко рвануть можно… — предложил сапер. — Опять же, я заметил: трактор там какой-то в боксе стоял. С большими колесами. Не на выставке же. Заложу заряд. И как только заведут…

— Да? Ну хорошо, если тебе техника больше нравится. Вернее, наоборот.

— Спасибо, командир…

— Ишь ты, — усмехнулся майор Корнеев, — какие у нас саперы, оказывается, привередливые да разборчивые? С тонкой душевной конституцией.

Потом помолчал немного и продолжил задумчиво:

— Хотя в чем-то ты, Виктор, конечно, прав… Война не навсегда, и кому как не нам — победителям, о будущем подумать? Особенно сейчас, когда все что угодно на боевые потери списать можно. Молодец, капитан, уважаю. Действуй, как наметили. А я еще парочку ящиков осмотрю, для полной уверенности, и буду ждать тебя у забора… Только не возись. Нам еще к монастырю поспеть надо, пока не рассвело. Он вроде рядом. Но и время — не стоит. А больше пары часов после рассвета Штейнглиц нам не даст. Тут и к гадалке не ходи.

* * *

Человек шел по дороге совершенно не скрываясь. Больше того, он то и дело нервно взмахивал свободной левой рукой, поскольку правая была занята небольшим саквояжем, и громко бормотал что-то, судя по интонации — очень ругательное.

— Эй, доктор, — поманил Хохлова к себе Гусев. — Ну-ка, прислушайся. Чего этот чудак там лепечет?

К тому времени незнакомец подошел ближе, и теперь его голос в ночной тишине звучал еще отчетливее.

— Ну вот зачем им в монастыре понадобился ветеринар? Да еще так срочно! Посреди ночи?.. У «королевского тигра» зубы разболелись? «Пантера» охромела? Приказ!.. У оберштурмбанфюрера бессонница, а Иосиф из-за этого тоже должен не спать. И никому нет дела, что я за вчерашний день принял двух телят и отнял мужество у жеребца на соседнем хуторе. А для этого мне пришлось целых шесть верст идти туда и обратно собственными ногами.

Ветеринар остановился и посмотрел на упомянутые им ноги, словно не верил, что они сумели проделать такой сложный путь.

— Ладно, дорогу обратно не считаем. Это пошло на пользу. Потому что, если бы я заявился домой сразу после угощения пана Дызмы, Ядвига, чего доброго, могла бы и со мной поступить, как я с несчастным Каурым. И так шуму было больше, чем мы с паном Дызмой выпили на двоих… Спрашивается: я что, на прогулку ходил? Фунт шпика, полфунта отличнейшей буженины, полтора десятка яиц, лук, картошка. Два фунта муки! А яблоки? Целый мешок! Едва донес. Да, сейчас они ничего не стоят. Но если не лениться и засушить? И она еще смеет говорить, что я…

Тут ветеринар сбился с курса, видимо, все-таки сказалась общая утомленность организма. Его ноги выписали какое-то замысловатое танцевальное па, и Иосиф нырнул носом вперед, на обочину… Прямиком в объятия Гусева.

От неожиданности старший лейтенант не придумал ничего лучшего, как приложить ветеринара кулаком по темени. Иосиф не возражал. Общая анестезия настолько пришлась ему по вкусу, что он спокойно распростерся ниц, при этом не выпуская саквояж и… захрапел.

— Вот тебе и здрасьте, — пробормотал Гусев. — Даже если бы хотел такое дело провернуть, и то лучше б не смог. Командир вернется, а у нас «язык».

— Судя по его состоянию, — хмыкнула Лейла, — много от него не узнаешь.

— А больше и не надо, — произнес Хохлов. — Решать, конечно, майору. Но из того, что я услышал — в наших руках пропуск в монастырь.

— Да? — заинтересовался Гусев. — И чего этот фриц наболтал такого занятного?

— Он не фриц. Не могу сказать точнее, но — либо чех, либо австрияк…

— А какая разница?

— Примерно как между украинцем и белорусом. Но не это важно. Он — ветеринар и вызван в монастырь к какому-то оберштурмбанфюреру.

— О! Я всегда знал, что эсэсовцы не люди! — оживленно произнес Вартан Ованесян. — Что и требовалось доказать.

— Отставить шутить, — явно копируя Корнеева, приказал Гусев. — Если так, то задерживаться не следует. Немцы пунктуальны и педантичны. Любая необъяснимая задержка ветеринара в пути вызовет тревогу. И если в ближайшие пять-десять минут командир не вернется, придется самим принимать решение. Сергей Фомич, ты сможешь привести его в чувство и расспросить? Нам нужно больше информации. Кстати, это в твоих интересах.

— Ты хочешь сказать?..

— А кто из группы сможет изобразить врача? Я уж не говорю о знании языка.

— Но я же…

— Ладно, не суетись, медицина. Может, еще и не придется геройствовать. Сперва допросим.

Военврач Хохлов сам просился в разведку, когда в их часть, в поисках добровольцев, приехал Корнеев. Тогда ему казалось, что после трех месяцев в штрафбате нигде не будет страшнее и хуже. Но, будучи сугубо штатским человеком, он как себе все это представлял? Что вместе с группой боевых товарищей преодолеет ничейную полосу, ворвется в какой-то штабной блиндаж, спеленает там важного «языка», лучше всего — генерала, или хотя бы полковника. Потом — марш-бросок обратно. И вот уже все позади. Задача выполнена, наградные списки составляются. Понятное дело, что риск большой. Могут и убить. Ну так на войне нет безопасных мест. Убивают и в самом глубоком тылу. Это если на минуточку позабыть, что в конце жизненного пути нас всех поджидает смерть.

Когда Корнеев отверг его кандидатуру, Сергей Фомич почувствовал себя обойденным. И сильно обрадовался, после того, как по его мнению, справедливость — в лице полковника Стеклова — восторжествовала и была восстановлена. Но сейчас перспектива пойти одному в самое логово врага совсем не казалась военврачу заманчивым приключением.

Потерев ветеринару уши и сунув под нос пузырек с нашатырем, Хохлов добился того, что бедняга очнулся. Почти… Потому что, привстав на колени, он вдруг широко перекрестился, хоть и слева направо, и забормотал:

— Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perdue in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent.

— Чего он бормочет? — не удержался Гусев.

— Молится. Наверное, решил, что оказался в аду.

— А-а, — с пониманием отнесся старлей. — Бывает. Особенно если выпито много, а закуска — так себе…

Услышав звуки чужой речи, ветеринар умолк, а потом тоже заговорил по-русски. Правда, с жутким малороссийским акцентом.

— Я еще сплю, или уже в России?

— Не волнуйтесь, Иосиф, — ответил ему по-немецки Хохлов. — Вы по-прежнему находитесь неподалеку от своего дома, на околице Дубовиц. Хоть и попали в плен к русским.

— Вам даже мое имя известно? — изумился тот.

— Нам все известно, — грозно ответил Хохлов. — Так что советую отвечать на вопросы предельно четко и откровенно. Если хотите сохранить свою жизнь.

— Да-да, конечно… Спрашивайте, — интенсивно закивал тот. — Я не нацист и никогда не любил фюрера. Вы можете себе представить, как трудно жить ветеринару, если хозяину запрещено бить скотину? А не приведи Господь, падеж какой в округе случится? Трудовой лагерь — это еще очень повезло.

— Откуда русский знаете?

— Я Академию ветеринарной медицины в Лемберге заканчивал. А там, в пригороде, и малороссов, и русинов хватало. Особенно среди официанток и горничных. Старая Австро-Венгерская империя большая… была. Ну и при поляках еще не все изменилось… Во всяком случае — паненки по-польски и по-немецки не все понимают. Помню, упадала за мной одна Маруся. Премилое создание, скажу я вам. В доме у графа Скшетушкого служила. Так она, вы не поверите…

— О паненках после… — остановил разговорившегося ветеринара Хохлов. — Объясните лучше, зачем вас в монастырь вызвали? Да еще так срочно?..

— Кошка оберштурмбанфюрера рожает, — предпринял попытку вскочить на ноги Иосиф, но был усажен обратно бдительным капитаном Пивоваренко. — Вы что?! Вы не понимаете! Я, наверно, и так опаздываю!.. И если с животным, не дай Бог, что-то случится, мне несдобровать. А то и всей родне. Тем более, я не немец, а всего лишь австриец.

— Не волнуйся, все будет нормально, — успокоил ветеринара Хохлов. — Не знаю, как решит командир — но то, что идти в монастырь тебе уже не придется, могу утверждать со всей уверенностью. А теперь не спеша и очень подробно расскажи все, что тебе известно, а следовательно, и мне надо знать — о кошке, ее хозяине и вообще, что там — за стенами монастыря?..

* * *

— Такая вот петрушка, командир, — закончил доклад Гусев.

— Ну что ж, — хмыкнул Корнеев. — Занятную историю он вам поведал. А сколько в ней правды?

— Считаешь, хитрит коновал? — удивился старлей.

— Мог бы угадывать, был бы гадалкой, — пожал плечами тот. — Если этот Иосиф тот, за кого себя выдает — один расклад, а если нет? Вот ты, к примеру, попадись врагам…

— Тьфу-тьфу-тьфу, — трижды сплюнул Гусев.

— Извини, — Корнеев оглянулся, а потом постучал себя по лбу. — Но все же. Стал бы с ходу правду выкладывать?

— Обижаешь, командир.

— Вот и я о том же. Где гарантия, что пленный нам дезу не лепит?

— Я — гарантия, — отозвался Хохлов, подползая ближе. — Не берусь судить о его должности и звании, товарищ майор, но что этот человек действительно ветеринар, могу подтвердить. Мы тут еще немножко побеседовали с ним о медицине. Так что не сомневайтесь. Я же и сам доктор, если помните.

— Ты уверен, Сергей Фомич?

— Да.

— Гляди, ошибка дорого может обойтись. Причем в первую очередь именно тебе. Да ты уже, наверно, и сам все понял?

— Конечно, понял, командир. Потому и тороплю. Иосиф говорил, что опаздывает, а оберштурмбанфюрер этого не любит. В общем, если идти — то немедленно. Каждая минута промедления только усилит подозрение фрицев.

— Не усилит, — усмехнулся Корнеев, кивая на опять уснувшего ветеринара. — Вы что, не видели, в каком он состоянии? А если еще чуток усугубить? Вот и объяснение любым задержкам. Пьяного-то сумеешь изобразить?

— Что я не русский? — возмутился военврач. — Попрошу без намеков, товарищ майор.

— Отставить пререкания. Сам говоришь: медлить опасно. А идти — действительно надо. Такой козырный случай нам никак упускать нельзя. Гусев, тащи сюда ветеринара.

— Не надо, командир, — остановил его Хохлов. — Все что можно, я уже выспросил.

— Точно?

— Да. Ну во-первых, Иосиф ничего не знает о тех фрицах, что прячутся за монастырскими стенами. Туда никого из местных не пропускали. Об интересующем нас оберштурмбанфюрере — тем более. Кроме того, что слышал от солдат в городке, будто бы он тут недавно появился. Недели две-три, не больше. Так что благословите, отче, и я пойду.

— А может, ловушка?..

— Да брось, Николай. Думаешь, СС специально подгадало с окотом к нашему прибытию? Думаю, тогда была бы причина более умная.

— Не понял тебя?

— Легче кошек плодятся только кролики, я имею в виду — из домашней живности. Так что в ловушку господин подполковник заманивал бы нас болезнью любимого жеребца или еще каким-то важным событием. А окот — это больше на глупую шутку смахивает. Кстати, Иосиф тоже так сперва подумал, когда ему позвонили из монастыря и позвали принимать роды у Марты. И собрался только после того, как за ним прислали вестового. Вот почему вдвойне поторопиться следует. А то — загнется кошка, и меня не как диверсанта шлепнут, а за саботаж. Обидно…

— Шутить изволишь?

— Какие уж тут шутки… — поднялся на ноги Хохлов и с удовольствием потянулся. — Все, пошел. Сможете, подстрахуйте. Нет — ждите. Постараюсь управиться по-быстрому. Если Марта согласится…

— Погоди.

— Командир, — врач наклонился и поднял саквояж ветеринара. — Ну что ты себя уговариваешь. Ничего лучшего мы все равно не придумаем, а время уходит. Да ты глянь на меня внимательнее? Это похоже на доблестного и неустрашимого русского диверсанта-разведчика?

Поскольку более нелепого сравнения и представить себе было невозможно, Корнеев непроизвольно улыбнулся.

— Вот. Что и требовалось доказать, — удовлетворенно кивнул Хохлов.

— Я не о том, — очень серьезно произнес Корнеев. — То, что мы затеваем — авантюра чистейшей воды. Шанс, что ты что-то увидишь и сможешь до рассвета вернуться, минимален. Мы не имеем права его упустить, но при этом всего лишь пользуемся случаем. А удача — капризная тетка. Поэтому, Сергей Фомич, если по какой-то причине ты не сможешь уйти до рассвета — не паникуй. Либо затаись в лесу и жди наступления, оно должно начаться в самые ближайшие дни. Либо — пробирайся за линию фронта самостоятельно. Только не тем же путем, а отойди километров десять в сторону.

— Я понял, — не менее серьезно ответил Хохлов. — Разрешите выполнять?

— Давай, Сергей. И ни пуха тебе…

— К черту… — Хохлов дернулся уходить, а потом посмотрел на безмятежно похрапывающего ветеринара. — А с ним что будет?

— Как говорится, по закону военного времени… — хмыкнул Гусев. — Нож под ребра, труп в реку. Не боись, доктор. Все сделаем, как надо.

— Командир, не убивайте? Он же не фриц. К тому же — доктор, а не солдат, хоть и ветеринар. А врачей теперь много понадобится.

— Связался черт с младенцем, — сплюнул Корнеев. — Один свечи бережет, второй — коновала жалеет. Таскать мы его с собой не можем, оставить — тоже. А если он очнется раньше времени и тревогу поднимет, когда ты еще в монастыре будешь?

— Да он в таком состоянии, что проспит до обеда. А проснется — ничего не вспомнит.

— Ладно… — недовольно проворчал Корнеев. — Придумаем что-нибудь.

— Да чего там думать, — усмехнулся Пивоваренко. — Прежде чем уходить, вольем в него еще одну дозу, тогда точно раньше времени не проснется.

— Спасибо…

— Эй, медицина, — окликнул его десантник. — Сам-то ты ничего не позабыл?

— Кажется, нет?

— Ну да. А хлебнуть на дорожку? Чтоб все путем и — для соответствующего запаха… — капитан протянул врачу фляжку.

— Вот, черт! — выругался Корнеев. — Даже я запамятовал. Спасибо, Олег.

— Спасибо, — поблагодарил Пивоваренко и Хохлов. Правда, не так искренне, поскольку он-то как раз и не позабыл об этом. И уже принял втихомолку. Для храбрости, так сказать. Но и от вторичного угощения отказываться не стал. Как сказал в шутку командир: он что — не русский?

— Ну все. Пошел я, парни. Пожелайте мне удачи, или как там у вас принято.

— Не пропадай…

— К черту… — уже не прислушиваясь к словам Корнеева, а потому невпопад ответил военврач. Повернулся, вышел на дорогу, и уже там, перейдя на немецкий язык, с пьяной путанностью и упрямством, довольно громко стал доказывать какой-то Ядвиге, что она сама во всем виновата, потому что…

В общем, эта тема, похоже, одинакова во всех странах и у всех народов.

«Ошибался Лев Николаевич, — совершенно не ко времени, но как-то само собой вспомнилось Корнееву начало „Анны Карениной“. — Это счастливы люди по-разному, а несостоявшиеся семьи все одинаковы. Как под копирку…»

Глава шестнадцатая

Еще одну, на этот раз по-старчески согнутую фигуру, неуверенной шаркающей походкой бредущую по околице Дубовиц, первой заметила Лейла. Благо и луна как раз пробилась одним краешком сквозь вновь оккупировавшие небо облака. И что-то настолько знакомое почудилось в приближающемся человеке сержанту Мамедовой, что она позвала майора.

— Смотрите, товарищ командир, я не вполне уверена, но похоже — это Степаныч?..

В отличие от Лейлы, Корнеев слишком давно знал своего неизменного ординарца, чтоб не распознать ефрейтора с одного взгляда, в любом обличье, несмотря на все еще довольно густую предрассветную тьму.

Пристально оглядев местность, — не видит ли одинокого путника, кроме них, еще кто-нибудь, Корнеев приложил ладони к губам и подал Семеняку условный знак.

«Старик» чуть сбился с шага, но вскоре все так же неторопливо потопал дальше. И только отойдя достаточно далеко от крайних домов, он, буквально на полушаге, резко присел, почти исчезая из поля зрения, а потом — одним прыжком метнулся в сторону и пропал окончательно. Как растаял. Чтобы спустя полминуты вынырнуть рядом с разведчиками.

— Здравия желаю, товарищ…

— Здравствуй и ты, — Корнеев радушно обнял ординарца. — Ты почему здесь? Что-то произошло?! Наши все живы? Егеря?..

— Тьфу-тьфу-тьфу, слава богу. Целехонькие, командир, чего с нами случится… — устало присел на землю Семеняк. — Оказывается, трудное это дело — здоровому изображать хромого. Устал, аж ноги гудят и скрип какой-то в коленке образовался. А новости у меня серьезные, Николай. Важные новости.

— Тогда докладывай. Только постарайся уложиться в пятнадцать минут. Спешить надо.

— Хорошо, можно и кратко, — кивнул ефрейтор и бойко, на одном вдохе, отрапортовал: — Группой «Призрак-два» обнаружен секретный аэродром с готовым к взлету транспортным самолетом, — потом перевел дыхание и прибавил: — Все. А теперь, командир, ты сам решай: дальше докладывать подробно или второпях?

— Аэродром с транспортным самолетом? — задумался майор. — Где именно?

— Разверни карту, покажу.

— Показывай, — Корнеев открыл планшет и подождал, пока Степаныч не ткнет в карту местности пальцем. — Угу. Объект «Лесная сторожка». Двенадцать километров, — и забормотал под нос: — М-да, и что же это значит? Как сие укладывается в расчеты Стеклова? Мы думаем, что играем с фрицами в «поддавки», а они — значит, опять все переиначили и решили сыграть в шашки? Неприятно, но и не слишком. Как говаривают умные люди: «От перестановки сапог ноги не меняются!» Так, что у нас на часах?

Корнеев поднес к лицу светящийся циферблат.

— Угу… половина четвертого. Восход солнца наступит через два часа и восемнадцать минут. Вполне успеваем в обе стороны. Знать бы только, с какого конца за эту ниточку дергать. Да, торопиться пока некуда. Ну давай, Степаныч, убедил… Докладывай подробнее.

— К лесничеству мы вышли вместе с сумерками. По характерному запаху и иным признакам Колесников предположил, что расчищенная площадка перед сторожкой — не сенокос-огород, как предполагалось раньше, а полевой аэродром. Тогда Малышев, приказав группе ждать рассвета, отправил Кузьмича осмотреться. Вскоре старшина вернулся и доложил, что обнаружил неподалеку замаскированный самолет. Тот же Колесников, по описанию со слов Телегина, предположительно опознал Ю-52. Но самая важная деталь та, что в кабине самолета постоянно дежурит летчик.

— Дело ясное, что дело темное… — пробормотал Корнеев. — Дежурит, значит. У тебя все?

— В общих чертах.

— Теперь скажи, что по этому поводу думает Андрей. Не зря ж он погнал тебя ко мне?

— Капитан Малышев уверен, что немцы будут брать вашу группу сразу после выхода в эфир, — убрав из голоса любую фамильярность, как можно четче доложил Семеняк. — Не дожидаясь налета и подтверждения результатов бомбометания. Он думает, Коля…

— Ясно, спасибо. Андрей считает… — продолжил вместо Степаныча Корнеев, — что сырье уже погружено на машины, и как только мы радируем в штаб, фрицы немедля перевезут его в безопасное место, давая возможность нашей авиации отработать по пустому месту. Верно?

— Так точно, — подтвердил ефрейтор.

— А в данном, конкретном случае: доставят сырье на тайный аэродром, перегрузят в самолет и, как только краснозвездные бомбовозы улетят — закончат эвакуацию. И чтоб завершающая фаза операции прошла складно да гладко, немцы постараются уничтожить русских диверсантов, то есть — нас с вами, еще до подлета бомбардировщиков. Так?

— Слово в слово… — кивнул Степаныч.

— Молодец фриц, хитро придумал, — потер переносицу Корнеев. — В штабе, значит, будут уверены, что с этой адской начинкой для чертовой сверхбомбы покончено, а оберштурмбанфюрер тем временем обеспечит ее доставку прямо на производство. Чтоб еще больше народу уничтожить. И мешает всем этим изуверским планам всего-то одна небольшая деталь, — приманенная самим же подполковником Штейнглицем разведгруппа. По его представлению: надоедливая букашка, комарик. Прихлопнуть ладонью и вся недолга. А вот ху… — Корнеев поперхнулся готовым сорваться с языка бранным словом и бросил чуть виноватый взгляд в сторону младшего сержанта Мамедовой. — Кхе, кхе… — притворно прокашлялся майор, словно прочищая горло. — Хулиган ты, дядя.

Корнеев немного помолчал и неожиданно улыбнулся.

— Как говорят у нас в Одессе: «Тетя Сара немножко поторопилась с оглашением завещания, дядюшка Хаим еще не до конца умерли…» — а потом продолжил совершенно серьезным голосом, словно и не он шутил: — Итак, товарищи разведчики, давайте прикинем: что мы имеем на кону?

Николай выставил перед собой ладонь и стал перечислять, демонстративно загибая пальцы.

— А вот что… Из трех объектов предполагаемого складирования сырья нами обследованы два. Искомое сырье в них не обнаружено. Это — раз… В десяти километрах от Дубовиц, в лесу находится замаскированный аэродром, с готовым к взлету транспортным самолетом Ю-52. Это — два… Отсюда следует, что немцы готовятся к вывозу важного и не слишком тяжелого груза. Потому что пассажира ждал бы штурмовик или истребитель, а для более габаритных перевозок «тетушка Ю» узковата в талии. Много не проглотит. Это — три… Аэродром оборудован в тупике единственной ведущей туда дороги. Это — четыре…

Корнеев отодвинул от себя кулак с отставленным вверх большим пальцем. Оглядел его, словно впервые видел, и удовлетворенно хмыкнул.

— Вот именно. Так какой из всего перечисленного напрашивается вывод? А вот какой: мы не пустышку тянем. Стратегический груз, вне всякого сомнения, все-таки спрятан где-то в пределах Дубовиц. Даже если и не в самом монастыре. Некоторая доля сомнения все же остается, но будем надеяться, что Хохлову удастся ее развеять. А потому, считаю: искать дальше нет смысла, а лучше всего спровоцировать немцев к действию… То есть — сделать тот ход, которого и дожидается господин Штейнглиц. Вот только играть будем не по его, а по нашим правилам. Как-то так, братцы… Но, прежде чем выходить в эфир, надо узнать: где замыкается расставленный на нас капкан? И придумать, как лучше всего перехватить груз?

Майор еще секунду подумал и уверенно кивнул.

— У меня все, товарищи. Какие у кого будут по этому поводу соображения?

— Как перехватить груз, я не знаю, — отозвался ефрейтор Семеняк, — а что касаемо наброшенной фрицами петли, предположение имею. Видел парочку солдат, идучи к вам. Сидят в засаде, комаров кормят.

— Где именно? Сколько их? Как вооружены?

— Да как раз на той самой дороге, что ведет к аэродрому, фрицы и затаились. В километрах трех от опушки будет, и — соответственно: в семи от объекта. Там аккурат поворот небольшой, но закрытый деревьями, и осмотрительный водитель обязательно притормозит. Особенно если по темному времени суток. Место хорошее, скрытое… Если б они сами на меня не вышли, разве только по запаху засек бы… Сколько человек в засаде — я не видел. Ночь на дворе. А со мной двое фрицев разговаривали. Но в придорожных кустах я сопение еще примерно троих, а то и больше людей слышал. Точнее не скажу. Может статься: остальные чуть дальше сидели. Или — вели себя потише… Оружие у тех двоих штатное. Максимум — пулемет установили. Да много ли с него в лесу толку? Шум один…

— Вот и ответ на вопрос… — нервно почесал левую ладонь Корнеев. — К деньгам, что ли? Или к удаче?.. Спасибо тебе, Игорь Степанович. Очень вовремя ты подоспел. Теперь у нас совсем иные танцы начнутся. Об орденах и медалях пусть командование хлопочет, а я лично… вместо благодарности, моим посаженым отцом тебя прошу на свадьбе быть. После войны. Не откажешь?

— Не откажу, — степенно ответил тот.

* * *

Громада монастыря нависала над головой одной огромной монолитной глыбой. Дорога упиралась в запертые наглухо ворота, и со стороны двора не доносилось ни единого звука.

— Доннерветтер! И зачем было поднимать врача ночью с постели, если он тут никому не нужен?

Хохлов не скупился на эпитеты и говорил гораздо громче, чем надо. И вообще вел себя так натурально, играя роль крепко подгулявшего человека, что ни один Немирович-Данченко вместе со всеми Станиславскими не смогли бы воскликнуть: «Не верю!» Рюмка спирта, положенная после форсирования водной преграды, плюс — вторая, которая для создания правильного запаха, вполне способствовали раскрытию скрытого актерского мастерства. Ну а уж третья, которую Сергей разрешил себе сам, так сказать, «на удачу», и вовсе привела военврача в приподнятое состояние души. Вдохнув в Хохлова тот кураж, на котором самым обычным людям удается совершать самые невероятные вещи.

Вообще-то, Сергей всю жизнь был жутким трусом. С детства он боялся всего на свете до дрожи в коленках. И чуть что не так — готов был разрыдаться и убежать. Но из-за боязни, что друзья заметят эту его слабость и станут дразниться, он без раздумий лез во все авантюры и драки, которые только могут случиться с подростком из пригорода.

Он и учиться не просто в медицинский пошел, а именно на хирурга — только потому, что случайно услышал разговор одноклассниц на выпускном вечере, о том, что кто-то из мальчишек боится крови. Приняв это, естественно, на свой счет — Хохлов немедленно отнес документы в мединститут, хотя еще вчера собирался учиться в университете на историческом факультете. И на фронт попал по той же причине. Первым положив заявление главврачу с просьбой отправить его в прифронтовой госпиталь. Чтоб никто и на мгновение не засомневался, будто бы он боится.

Их эшелон разбомбили еще на станции. Но, к счастью, бомбы легли не прицельно. Раненых и убитых оказалось на удивление мало. Зато Сергей, положив в карман гимнастерки осколок, оцарапавший ему щеку, раз и навсегда излечился от своей постоянной фобии. Словно произошла невероятная реинкарнация, и тот Хохлов, трус и паникер, все-таки был убит, а его тело заняла душа одного из бесстрашных героев прошлого…

— Ферфлюхтер!..

Хохлов уже занес было ногу для того, чтоб постучать в ворота сапогом, как в одной из них открылась врезная калитка и наружу выглянул солдат.

— Ветеринар?

— А ты кого ждешь? Русского Ивана? — хохотнул Сергей.

Солдат втянул ноздрями воздух и хмыкнул:

— Ты что, пьян?

— Почему пьян?! — немедленно возмутился Хохлов. — Рюмку на ночь принял, чтоб выспаться. Я же не знал, что понадоблюсь. Мои пациенты не слишком привередливые.

— Ага, — вклинился в разговор второй голос. — А рюмка была размером с пивной кухоль. Фриц, пропусти. Это он. Поверь, так напиваться могут позволить себе только врачи.

— Как скажешь, Пауль. Тебе за него отвечать.

— Если Марта подохнет, всем нам не поздоровится. Будь уверен.

— Кстати, ты заметил, что она поутихла?

— Я же не глухой. Доктор, следуйте за мной. Боюсь, как бы не опоздать. Раньше кошка орала, как недорезанная. А последние десять минут — тишина.

— Пошли…

Хохлов шагнул внутрь, и калитка немедленно захлопнулась у него за спиной. Звякнул металлический засов. Обратного пути больше не было.

— Держитесь рядом и не отставайте, — подал голос Пауль. — Из-за проклятой светомаскировки во дворе хоть глаз выколи. И если не знать — что и где стоит, можно лоб расшибить.

— Спасибо, — Хохлов притерся ближе к провожатому.

Он и сам видел, что во дворе громоздятся какие-то непонятные, темные силуэты, больше всего похожие на укрытую брезентом технику.

— Нам сюда.

Пауль ухватил Хохлова за рукав, свернул в сторону и открыл совершенно невидимую во тьме дверь. Внутри тускло, вполнакала, помигивая в такт оборотам генератора, горели электрические лампочки, но для глаз, привыкших к темноте после ночной прогулки, света было даже в избытке.

— Сюда, герр доктор.

Положившись на проводника, Хохлов шел следом, особо не присматриваясь. Так только, запоминал на всякий случай повороты. Но уже на пятом — бросил. В любом случае он сможет уйти из монастыря, только если фрицы его отпустят. Ну а в этом случае — они же и выведут обратно.

Пауль открыл очередную дверь и посторонился, пропуская Хохлова.

— Прошу вас. Мы пришли…

Комната, в которой оказался военврач, оказалась довольно просторной и обставленной с непривычной, по меркам Сергея — театральной роскошью. Особенным нонсенсом, учитывая что это монастырь, казалась огромная кровать под шелковым балдахином. Застеленная, судя по игре света, тоже шелковым бельем.

— Ну и где ваша роженица? — оглянулся Хохлов на немца, не увидев кошки.

Пауль оказался крепким, еще не достигшим тридцатилетия мужчиной, в звании унтершарфюрера.

— В шкафу… — словно в недоумении пожал плечами тот. — Уж что я ни делал, чтоб примостить ее в другом месте. Собственным одеялом и подушкой пожертвовал. А не успеешь отвернуться, глянь — а она уже опять в шкафу гнездится.

— Это нормально… — кивнул Хохлов, открывая дверцу. — Кошки любят такие укромные места… О! А мы уже с прибытком! — заметил напополам с удивлением и с возмущением в голосе, увидев меленькое тельце, которое пушистая молодая мама самозабвенно вылизывала. При этом довольно урча и жмуря глаза.

— Ну и стоило из-за этого поднимать такую панику?

— Родила? — облегченно перевел дыхание Пауль, словно в изнеможении прислоняясь к дверям. — Слава тебе Господи.

— Эй, ты чего! — удивился Хохлов, видя, что лицо солдата покрыто легкой испариной. — На-ка, хлебни чуток, — протянул флягу. — Впервые вижу, чтоб так волновались из-за кошки. Это же не корова и не кобыла.

— Шнапс? — потянулся было к фляге немец, но в последний момент удержался. — Спасибо, но если господин подполковник учует…

— Глупости, — отмахнулся Хохлов. — Мы же роды принимаем. Ты что! Как можно соваться к роженице, не продезинфицировав руки и рот. Мало ли какая там инфекция. Да и дело это не быстрое. Она только-только первенца произвела. Так что можешь успокоить хозяина, но понаблюдать пациентку еще надо. И без помощника мне тут никак не управиться… — военврач многозначительно поболтал флягой. — Смекаешь?

— Яволь… — чуток приободрился тот. — Один момент…

Пауль скрылся за дверью, а Хохлов опустился на стул. Как бы он ни хорохорился, а нервы у человека не железные. Артисты на сцене за вечер как устают? Так им максимум не поаплодируют за фальшь…

Немец обернулся и в самом деле быстро. Неся банку тушенки, луковицу и полбуханки хлеба.

— Соображаешь, — похвалил его Хохлов.

— Оберштурмбанфюрер велел, если все пройдет как надо, наградить тебя недельным пайком. Вот я и прихватил немного, авансом…

Пауль проворно вскрыл банку, нарезал лук и хлеб. Вынул из буфета пару рюмок и наполнил их с такой же завидной сноровкой.

— За победу! — торопливо произнес Хохлов, опасаясь, как бы ему не пришлось пить за здоровье Гитлера.

— Прозит… — кивнул Пауль и поспешно опрокинул рюмку. Потом вытаращил глаза и побагровел.

«Черт! — выругался мысленно военврач. — Забыл предупредить, что это спирт…»

— Нюхни… — сунул немцу под нос хлеб.

Тот сделал усилие и таки смог втянуть в себя воздух.

— Теперь ложку тушенки. Она жирная, смажет пищевод… Извини. Я как-то уже свыкся с крепостью своего шнапса. Мне же для дезинфекции всегда первач отбирают. Почти как спирт… Да ты присядь, — Хохлов только теперь обратил внимание, что Пауль все время стоит.

— Не могу, — отдышался тот. — Ух, забористый… Чирей у меня…

— На заднице? — улыбнулся Хохлов, наливая по второй.

— Тебе смешно, — поморщился немец. — А я как подумаю, что в любую минуту тревогу объявят, дрожь пробирает.

— Неужто боишься? Ни за что не поверю.

— Ты не понял, — отмахнулся тот. — Мне, по тревоге, за руль садиться. А как?

— Вот оно что… Ну так сходил бы к фельдшеру. Чирей вскрыть особого ума не надо. Секунда боли — и все. Чего мучиться?

— Если бы все было так просто.

Пауль от огорчения махнул вторую рюмку даже без тоста. И — без неприятных последствий. Только покраснел и вспотел еще больше.

— Господин Штейнглиц чрезвычайно брезглив. Если узнает, что у меня чирей на заднице… Как пить дать отстранит от себя.

— Еще лучше. Отдохнешь… — Хохлов только теперь понял, кто с ним рядом. — Небось у денщика служба-то нелегкая.

— И не говори… — вздохнул тот, наливая по третьей. — Зато верная. Куда он, туда и я. А подполковника СС, небось, в окопы не отправят.

— Тоже верно.

Выпили, закусили, закурили.

— Тут ты прав, Пауль. Твой офицер, видать, большая шишка.

— А то… — согласился денщик. — Сейчас — особенно важно рядом быть.

— В смысле.

— Его отсюда в любом случае эвакуируют. Вот и я, если рядом окажусь — уцелею. А тут такая пакость… — У немца даже слезы на глаза навернулись.

— Перестань, — Хохлов легонько хлопнул его по плечу. — Ты не забыл, с кем разговариваешь? Сейчас мы твою проблему — чик и все.

— Ты… ты серьезно?

— Нет, шучу. Снимай штаны, страдалец… Небось, не сложнее, чем роды принимать…

* * *

Минут через пятнадцать довольно улыбающийся Пауль вполне комфортно сидел на стуле. Правда, соблюдая при этом некую осторожность и скупость движений, а еще — время от времени недоверчиво посматривая под себя. Но все это уже относилось скорее к вымышленным страхам, чем к реальной боли.

— Спасибо, Йоган, — в который раз восторженно повторял немец. — Ты настоящий волшебник.

Вовремя сообразив, что имя Иосиф фашисту может не очень понравиться, Хохлов назвался Иоганном.

— Ты меня просто спас. О майн Гот, как же хорошо! Твои пациенты, наверно, души в тебе не чают…

— Это как понимать? — удивился Хохлов, рассеянно слушая пациента и думая о том, что не приведи господь, кто-то об этой «операции» узнает. Засмеют…

— Рука у тебя легкая. Это ж не первый чирей в моей жизни… Но так быстро и совсем без боли меня еще ни разу не резали. Вот я и говорю…

— А чтоб ты знал… — Хохлов скорчил самодовольную мину. — Животные гораздо чувствительнее человека. Просто они ругаться не умеют, вот и кажутся нам бесчувственными.

— Наверно… — равнодушно пожал плечами Пауль, который хоть и вырос на ферме, но особой любви к живности не испытывал. Напоить, накормить, почистить. А потом — подоить или зарезать, вот и весь нехитрый набор действий в общении с животными, которым он руководствовался с детства и до призыва в армию. — Вот… я тут… тебе… — он полез рукой в нагрудный карман.

— Погоди, — удержал его Хохлов. — Хочешь отблагодарить?

— Да. Хочу.

— Тогда помоги мне… — военврач сделал вид, что ему неловко просить, и он, как бы в нерешительности, умолк.

— Говори, — ободряюще кивнул унтершарфюрер. — Я твой должник. Сделаю все, что в моих силах.

— Возьми меня с собой.

Просьба была столь неожиданной, что Пауль даже не удивился, а только переспросил:

— Куда?..

— Ну ты говорил, что если тревога… Так я бы с вами подъехал…

— Йоган, ты что, пьян? Куда подъехал?!

— Домой… — теперь удивленно таращился на собеседника Хохлов. — Куда же еще?

— А откуда ты знаешь: куда мы ехать будем? — притворно пригрозил пальцем Пауль.

— Так другой дороги нет. Только вниз, к реке. Нет, если нельзя… — он развел руками. — Я все понимаю и не настаиваю. Но Ядвига точно не поверит, что меня к кошке вызывали. Ночью… Несмотря на паек. Как минимум неделю зудеть будет. А вот если б я с военной машины слез — она б и расспрашивать поостереглась. Живой — и ладно.

— Ах, вот ты о чем! — улыбнулся Пауль. — Жены боишься?

— Опасаюсь… — кивнул Хохлов. — Очень уж у нее голос противный становится, когда меня пилить начинает. Вся в тещу. Хуже чем телега несмазанная. Аж голова трещит. Хоть из дому беги.

— Ну это решаемо, — Пауль ободряюще похлопал врача по плечу. — Утром лично отвезу тебя на мотоцикле. А если дома еще пара литров дезинфицирующего раствора найдется, то и пайка в коляску можно больше чем на неделю положить. Смекаешь? Думаю, фрау Ядвига останется довольна. Я бы прямо сейчас это проделал, но господин полковник запретил кому бы то ни было покидать территорию монастыря в темное время суток. Так что придется ждать утра.

— Это если тревоги не будет. А если будет?

— Тогда извини, Йоган… Придется пешком.

— Но вы-то все равно на машинах? — с пьяным упрямством продолжал Хохлов. — Или на танках?

— Были б танки, я бы тебя на броню посадил… — Хорошо продезинфицированный немец тоже порядком утратил бдительность и пытался объяснить врачу, что это не его вина. — В грузовике нет места. Там поеду я и господин подполковник. А в вездеходе — охрана.

— А в кузове?

— С ума сошел?! К грузу даже приближаться запрещено! Оберштурмбанфюрер прикажет нас с тобой расстрелять, даже не слушая объяснений.

Похоже, угроза эта была не надуманная, для отговорки, — поскольку денщик впервые назвал своего офицера не армейским званием, а как и положено в войсках СС.

— Я же не в грузовик прошусь, — небрежно, как от мухи, отмахнулся Хохлов. — А в вездеход. К охране… Что у них на скамейке не найдется места, где можно еще одного человека приткнуть?

— Гм… О вездеходе я как-то не подумал, — успокоился Пауль. Потом посмотрел на флягу со спиртом. — Там еще осталось что-то?

Хохлов потряс посудой, прислушиваясь.

— Примерно половина.

— Хорошо… Если с нами не увяжется лейтенант, сделаю. Шарфюрер Фалькбрух — мой друг… Он не откажет. Вот ему шнапс и отдашь, я предупрежу. Но у дома останавливаться не будем. На ходу спрыгнешь. Подходит?

— Еще как! Вот спасибо, уважил… Ну что — примем по паре капель? За новорожденных?

— Нет, хватит, — решительно отстранил флягу от своего стакана Пауль. — Во-первых, мы и так уже накапались под завязку. А во-вторых, тебе нечем будет проезд оплатить. Ха-ха-ха…

— Так, может, еще и не будет тревоги? Чего продукту пропадать? — Хохлов сделал повторную попытку наполнить стаканы.

— Увы… — мотнул головой Пауль. — Я не первый год состою денщиком при господине Штейнглице. С Абвера… А у него чутье, как у лучшей ищейки. И если он до сих пор не ложится, — Пауль дернул подбородком вверх и влево, видимо, где-то там располагался кабинет оберштурмбанфюрера, — значит, вскоре что-то произойдет. А судя по тому, что господин подполковник не требует сигару и любимый арманьяк — это «что-то» он предвидел и готов действовать.

«Будем надеяться… — подумал Хохлов. — Иначе группа уйдет, и мне придется пробираться к своим самостоятельно. Глупо и бессмысленно получится».

Глава семнадцатая

Как только чуть забрезжило, капитан Малышев безжалостно растолкал недавно сменившегося с поста Колесникова.

— Сергей, потом доспишь. Слушай сюда. Ты остаешься с Олей. Ждите связи с «Призраком-один». Уверен, майор Корнеев вскоре объявится. А мы со старшиной проветримся чуток. Полюбопытствуем, с какого боку фрицам сподручнее свинью подложить.

— Есть оставаться на связи. А что докладывать, если «первый» затребует уточнить обстановку?

— Вообще-то ефрейтор Семеняк уже должен добраться к ним. Но если не смог… Доложишь все, что знаешь, и запросишь дополнительный сеанс связи. Скажем, в пять тридцать и, повторно, в шесть ровно. Думаю, мы со старшиной к тому времени должны управиться… О, едва не забыл спросить!.. Сергей, а ты «юнкерс» в воздух поднять сумеешь? Или лучше не рисковать и взять в плен немецкого летчика?

— Я так понимаю, командир, что речь идет о вчерашней находке Кузьмича? — уточнил пилот. Пару секунд помолчал, словно обдумывал ответ, подбирая нужные слова, а потом твердо ответил:

— Нет, капитан, летать на «тетушке Ю» мне не приходилось… Но в кабине этого типа самолета сидел и с системой управления знаком. Если это именно «пятьдесят второй». Так что, думаю, вырулить на старт и взлететь… с минимальной загрузкой, сумею. Нам бы только за линию фронта дотянуть, а там — разберемся. В крайнем случае на пузо плюхнемся… Транспортник не бомбовоз, не детонирует. А что касаемо захвата немецкого пилота, то вряд ли из этого что толковое получится.

— Почему?

— Сейчас хоть и не сорок первый, и спеси у фашистов поубавилось, но все-таки воспитанники Геринга не пехотные серые шинели. Эти птенцы сотрудничать не станут. Скинет чуток газ при взлете, самолет носом клюнет, лопасти покорежит и все — уже никто никуда не летит. А уследить за его действиями, чтобы упредить саботаж, не получится. Или еще каким-то способом самолет выведет из строя, так что мы и понять не сумеем. Я, к примеру, свой бомбовоз одной спичкой так заблокирую, что десяток техников не поймет, в чем загвоздка. Ясное дело… — поправился пилот, — кроме тех, кто знает самолет лучше меня… Так что с фрицем риска будет куда больше, чем доверить штурвал мне.

— Тебе виднее. Значит, дорогой товарищ капитан, придется самому нас отсюда вывозить…

— Я постараюсь, товарищ капитан, — в тон Малышеву ответил Колесников. — Со всем прилежанием.

— Вот и договорились. Ну что, старшина, пошли готовить нашему Икару взлетную полосу? Домой-то хочешь?

— Домой — не в гости. Всегда приятно возвращаться. И без подарков рады будут, — кивнул Кузьмич. — А Икар — это кто?

— Икар? — переспросил Малышев. — Гм, как бы тебе объяснить попроще…

— Самая первая модель пикирующего бомбардировщика, — усмехнулся Колесников.

— Немецкая?

— Нет, греческая…

— Тогда не важно. С греками мы не воюем… — сделал единственно важный для себя вывод старшина.

— И насчет подарков дело не встанет. Уж Колька Корнеев обязательно что-нибудь придумает!.. Кстати, Кузьмич, — капитан Малышев украдкой подмигнул проснувшейся и прислушивающейся к разговору радистке, — я слышал, будто ты в молодости на медведя с голыми руками хаживал? Верно, нет?

— Брешут люди… — отмахнулся старшина, перехватив взгляд, и принялся степенно оглаживать усы. — Я бы, конечно, с удовольствием. Но вот какая закавыка — меня, командир, все таежные медведи стороной обходят… Боятся.

— Это с чего вдруг?

— Так я ж однажды тигру ухо отгрыз… — усмехнулся Телегин, понимая, что весь этот вроде бы пустяшный разговор, ненужный и как бы совершенно не ко времени, капитан не зря затеял.

Даже у самых опытных, закаленных войной бойцов, но впервые попавших за линию фронта, когда вокруг одни враги и, случись беда — никто не придет на помощь, порой сдают нервы. И если более опытные товарищи вовремя не приободрят новичка, не снимут пустой болтовней, немудреной шуткой избыточное напряжение, то в самый ответственный момент бойцу может не хватить хладнокровия и самообладания. А в разведке не бывает мелочей: любая ошибка или оплошность одного может привести к провалу задания и гибели всей группы…

— Чего-чего? — Малышев и сам не ожидал подобного ответа, но с готовностью подыграл Кузьмичу. — А ну-ка, поведай нам сию страшную тайну. Ей-богу, интересно.

— В общем-то, ничего особенно примечательного, — Телегин привычно полез за кисетом, но наткнувшись на пустоту, вспомнил, что отдал его Семеняку. — Давненько это было. Я ведь сызмальства с отцом зверя промышлять начал… Вот и наловчился. А когда мне аккурат двадцать седьмой год исполнился, я по пушнине план заготовок на двести процентов выполнил. Премию мне тогда дали, грамоту вручили и на съезд передовиков в город отрядили. Много чего я тогда там интересного впервые увидел. Если честно, то я и подумать не мог, что так много людей в одном месте уживается… М-да, — Кузьмич грустно вздохнул, то ли вспоминая молодость, то ли яркие впечатления.

Товарищи терпеливо ждали продолжения истории и не перебивали.

— А какими кушаньями нас в столовой гостиницы угощали, — причмокнул тот губами. — Пальчики оближешь. Но больше всего мне одно сладкое вино понравилось. «Рубиновое Крымское». Этикетка невзрачная, как на скипидаре, а на вкус — не оторваться. Никогда прежде ничего подобного пробовать не доводилось. Водку, настойки на спирту — это да. В тайге, зимой или в ненастье, всякое случается. Иной раз без вовремя сделанного глотка не выжить. Но это же не пьянство, а сродни лечению… Целебная микстура… Батя мой знатно первач на разных целебных корешках настаивал… — Старшина опять помолчал немного. — М-да, так вот, кто-то еще легенду об этом вине рассказывал. Кто именно — помню смутно, а саму историю запомнил.

Кузьмич опять полез за кисетом и вздохнул.

— Вот дурная привычка. И когда только успел. Ведь до войны я и в руки табак не брал. Народ смолил, а меня не тянуло. Да и нельзя охотнику. Табачный дух зверье таежное дальше всего чует…

— О табаке мы знаем, Кузьмич, — перебил старшину Малышев. — Ты о вине рассказывай. Или — сразу о тигре.

— Ага, ну да… Сначала о вине. Жил в селе Козы в Солнечной долине, на юго-востоке Крыма, ученик Авиценны — врач-целитель, знавший магию, лечебные травы и законы движения небесных светил. За его бескорыстную доброту, мудрые советы и талант к врачеванию селяне прозвали его Доктором. Однако талант этого доброго, умного и неуемного человека не ограничивался одним врачеванием. На своем винограднике он выращивал виноград и даже выводил новые его сорта.

Наградой за кропотливые и долгие труды стали два необыкновенных сорта винограда, из ягод которых Доктор готовил драгоценное вино цвета темных магических рубинов. С помощью этого вина он творил чудеса, возвращая к жизни безнадежно больных. Слава о Докторе и чудесном напитке скоро перешагнула границы Киммерии.

Однажды в этот далекий, глухой и чарующий крымский уголок судьба привела Полковника, гонимого интригами царского двора. В уютном доме между гор и лесов, на берегу Черного моря он проводил жизнь в охоте и долгих душевных беседах с умным Доктором. Страсть Полковника к охоте с годами усиливалась. Он был от природы храбрым и отчаянным человеком, не раз рисковал жизнью. Однажды во время очередной охоты Полковник был тяжело ранен подстреленным кабаном-секачом. Истекающего кровью, привезли его охотники к дому Доктора. К несчастью, Доктор находился в соседней деревне Токлук у больного чабана. Подоспевшие соседи посоветовали налить Полковнику чудодейственного вина. Искренне желая помочь, друзья дали ему выпить полный кувшин магического напитка. Чудо произошло и в этот раз. Умирающий открыл глаза, приподнялся… Но кувшин оказался слишком велик: мгновенно излечив плоть и восстановив силы, вино так же быстро затуманило разум. В порыве опьянения, сам того не желая. Полковник набросился на возвращавшегося в сумерках Доктора и убил его, приняв за врага на поле битвы. А когда пришел в себя, страшная весть о смерти друга мгновенно и навсегда отрезвила его. Он дал зарок впредь не пить ни капли вина.

Селяне, боготворившие врача-волшебника, лозам с его виноградника дали имена в память об этой истории. Одну назвали «Эким Кара» — «Черный Доктор», другую — «Джеват Кара» — «Черный Полковник». И по сей день вина с такими именами хранят в себе, словно сказочная живая и мертвая вода, два противоборствующих начала: исцеляющее и разрушающее, словно мед и яд. А то вино, что из лозы Эким Кара и есть то самое, так понравившееся мне «Рубиновое Крымское».

В общем, не внял я поучительной легенде и тоже набрался этой сладости до такого состояния, что после торжественного застолья едва в свой гостиничный номер попал.

— Что-то я не пойму, Кузьмич, с какого боку во всей этой занимательной антиалкогольной пропаганде укушенный тобою тигр? — чуть озадаченно хмыкнул Малышев.

— А ты погодь, командир, не торопись… — почесал подбородок старшина. — Дай закончить… Так вот, в номер я вошел, но до кровати добраться уже не сдюжил и улегся отдыхать прямо на ковре… И вот тут-то все и случилось. Дело в том, что вместо ковра, на полу моего номера была расстелена шкура уссурийского тигра.

— Ага, вон к чему ты клонишь… — догадался, в чем скрытый смысл байки, Андрей, но перебивать не стал, давая старшине досказать до конца.

— Теперь представьте себе, дорогие товарищи, мое состояние: когда спустя некоторое время, я открыл глаза и понял, что каким-то чудом оказался на спине огромного тигра, который всячески пытается сбросить меня. А ведь это — верная смерть! У китайцев даже поговорка такая есть: «Оседлав тигра, трудно слезть». Вмиг загрызет. У меня же не то что ружья — ножа и того с собой нет. А тигр так вертится, что от полос аж в глазах рябит, и тошнота к горлу подкатывается!.. Одними руками никак не удержаться! И тогда я вцепился ему в ухо зубами. Да так крепко, что отгрыз напрочь… — закончил охотник под приглушенный смех товарищей. — С тех пор ношу свой «трофей» всегда с собой. И как только чувствую, что готов совершить глупость, вынимаю мохнатое ухо, поглажу его пальцами, и вся дурь из головы в тот же миг улетучивается. Третий десяток лет безотказно помогает. Так что, товарищи дорогие, хотите — верьте, хотите — нет, но с тех пор мне за себя самого перед людьми ни разу краснеть не доводилось… Показать талисман?

— Погодь, Кузьмич, дома смотрины устраивать станем… — Малышев остановил потянувшегося к вороту Телегина. — Когда обратно, к своим вернемся. Хороша твоя байка, спору нет, интересная и поучительная, но пора и делом заняться. Скоро совсем светло станет. Пошли, старшина… «Тигров», извини, в здешних местах не замечено, но если сдюжим, то сможешь к своим охотничьим трофеям перышко от железной птички приобщить.

* * *

— Скажите, товарищи офицеры… — после пятнадцатиминутного вглядывания в небо и третьей сигареты спросил у саперов Корнеев. — У вас бикфордового шнура в запасе много осталось?

— Думаю, пара метров найдется, — ответил за двоих Ованесян. — А что, командир? Мы будем еще что-то взрывать?

— Я бы попросил отвечать точнее! — задумавшись, Николай произнес эти слова чуть более жестче, чем требовалось.

— Насколько точнее, товарищ майор? — обидчивый армянин тут же вспылил. — Прикажете в сантиметрах доложить или в миллиметрах?

— Не умничай, Вартан, — немного сбавил тон Корнеев. — Я же не из праздного любопытства спрашиваю. Это важно. Сейчас все объясню…

— Тогда надо перемеривать…

Ованесян вынул шнур из вещмешка и вместе с Петровым стал прикидывать длину пядями.

— Примерно три метра, плюс-минус двадцать сантиметров… Точнее не скажем. Измерительный прибор барахлит.

— Угу… И сколько он гореть будет?

— Стандарт. Полсантиметра в секунду.

— А это значит… — прикинул в уме Корнеев. — Получается, что-то около десяти минут? Верно?

— Плюс-минус… — подтвердил Ованесян. — Но лучше учитывать минус. Я бы остановился на семи минутах. Для надежности…

— Маловато… За такое время далеко не уйдешь.

— Да ты толком объясни, Николай, — присоединился к разговору Петров. — Один ум хорошо, а два сапога пара… Чего задумал? Я так понимаю: нужен взрыв с отсрочкой по времени?

— И чем больше отсрочка, тем лучше, — кивнул Корнеев.

— И всего-то? — хмыкнул тот. — Полчаса хватит?

— Серьезно?!

— Вполне… — Петров вынул из нагрудного кармана необычный с виду взрыватель, больше похожий на толстую авторучку. — Вот. «ВХЗД-30» — химический взрыватель замедленного действия. Прихватил на всякий случай. Как знал, что может понадобиться… Время срабатывания — тридцать минут. Годится для твоей задумки?

— Отлично. Значит, действовать будем исходя из этого запаса времени. Гляди, Виктор… — Корнеев раскрыл карту. — Отсюда до монастыря около трех километров. Но сам монастырь нам не нужен, а примерно вот этот изгиб дороги. Установишь на обочине фугас… Метрах в двадцати, чтоб грохнуло хорошо, но даже случайно машину не повредило.

— Психологическая атака, понятно…

— Типа того. Сейчас без пятнадцати четыре. Ровно в половине шестого фугас должен быть заложен. А в пять тридцать пять нажмешь кнопку. Дальше — выдвигайся вот в эту точку. Два километра севернее Дубовиц. За те полчаса, пока грохнет и фрицы всполошатся, ты должен успеть уйти. Видишь, в этом месте западный берег реки еще гол, а на восточном — уже начинается лес.

— Я понял, командир. Спасибо…

— Это за что?

— Что сразу прикидывал, как сапера на верную смерть не посылать. Ведь ты поэтому и спрашивал о длине шнура, верно?

— Разговорчики… — проворчал Корнеев. — С тобой пойдет Гусев.

— Есть, командир, — кивнул старший лейтенант.

— Зачем? — удивился Петров. — Иван же не сапер. Да там и сложности никакой нет. Я справлюсь. Вартан, подтверди…

— Вообще-то Виктор прав, командир, там и одному делать нечего. Если только не будет приказа: отрыть под закладку яму глубиной с окоп для стрельбы стоя.

— Отставить пререкаться!.. — посуровел голосом Корнеев. — Один в поле не воин, товарищи офицеры. Особенно во вражеском тылу. Любая непредвиденная глуп… случайность может стать роковой. А старший лейтенант — опытный фронтовой разведчик. Случись что, не даст пропасть, вытащит… И очень прошу всех, будьте начеку! Хватит с нас и Васи Купченко…

При этих словах ефрейтор Семеняк вопросительно взглянул на Лейлу и, прочитав на лице девушки ответ, глубоко вздохнул. Значит, уже есть потери… Вот ведь судьба. А как чувствовал. Хотел поменяться с боксером, но после того, как Корнеев заговорил с Малышевым на повышенных тонах, не рискнул. Как опытный боец, Степаныч понимал, что совсем не дело, когда подчиненные начинают по своему разумению улучшать решение, уже принятое командиром…

— Ваша конечная задача, — продолжал тем временем майор, — скрытно выйти к лесному аэродрому не позже семи пятидесяти… Крайний срок — восемь ровно. А дальше будете действовать по ситуации. В зависимости от того, как сложатся дела.

— Есть…

— Хохлов, скорее всего, к этому времени тоже вернется. Перехватите его и дальше вместе.

— Понятно. А если…

— Если военврач не покинет монастыря к указанному времени, он будет действовать автономно. Это понятно?

— Так точно.

— Ровно в семь мы выйдем в эфир, тем самым давая операции «Прикрытие» вступить в завершающую фазу. Часы у немцев начнут обратный отсчет времени до подлета наших бомбардировщиков. А взрыв фугаса в непосредственной близости от стен монастыря, на что я очень надеюсь, заставит их запаниковать и начать эвакуацию груза, не дожидаясь поимки вражеских диверсантов. То есть — нас с вами. Но в то же время неопределенность ситуации не позволит оберштурмбанфюреру снять людей с оцепления для усиления группы сопровождения. Значит, охраны со Штейнглицем, когда он отдаст приказ об эвакуации, будет не больше отделения автоматчиков. И вот в этом наш с вами шанс, товарищи. Мы должны перехватить спец-груз по пути его следования на аэродром, или — в крайнем случае — захватить после погрузки на борт транспортного самолета…

* * *

На востоке громыхало, но как-то тихо, деликатно. Словно не нарочно. Так на кухне гремит посудой жена, стараясь не потревожить отдых мужа, но желая успеть приготовить завтрак к его пробуждению, — то слишком быстро кладет в тарелку ложку, то задевает половником кастрюлю. И грохот этот не был тревожным или пугающим, а, скорее, привычным — даже уютным…

Солнце еще не взошло, но лес уже оживал, готовился к следующему дню. По-летнему яркому, веселому. Когда еще не чувствуется усталость прожитых лет и унылое бремя грядущей осени. Разноголосые птицы, одна за другой, прочищали горло и звонко докладывали на утренней поверке о своей готовности к очередным свершениям.

— Видишь вон ту сосну, со сломанной верхушкой? — указал Малышев Кузьмичу ориентир на противоположной стороне летного поля. На одиннадцатый час.

— Группу сосен вижу, — старшина присмотрелся в указанном направлении. — Обломанную верхушку — нет… Мои глаза, командир, уже не ровня твоим молодым. Но ты не сомневайся, найду. Вблизи уж точно не проморгаю…

— Добро. Встречаемся… — он бросил взгляд на циферблат. — Через сорок пять минут, плюс-минус пять минут. Я пройду твоим вчерашним маршрутом, может, еще чего увижу, а ты, Кузьмич, — дуй в обход по противоположному боку. Погляди, что у них на той стороне припрятано. Сам знаешь, я хоть и не с танка слез, но в скрытности с тобой не тягаться.

Старшина тоже взглянул на часы, кивнул и словно растаял. Проделав это так ловко, что глядя вслед бесшумно исчезнувшей, растворившейся в подлеске человеческой фигуре, Малышеву невольно подумалось о леших и прочих лесных призраках. О «призраках» — как раз кстати…

Капитан мотнул головой, прогоняя наваждение, передвинул удобнее ножны и двинулся в восточном направлении. При этом, несмотря на предыдущее заявление, сноровкой он ни в чем не уступал опытному таежному охотнику. Во всяком случае, лес тоже принимал его, если и не как своего, то и не как чужого…

Примерно зная, что и где следует искать, Андрей не столько глядел под ноги, сколько высматривал между деревьями силуэт самолета. И вскоре, стоя метрах в двухстах от места ночлега, Малышев, разглядывая «упитанный» фюзеляж трехмоторного транспортного Ю-52, мог только удивляться: как немцы умудрились затолкать такую тушку в лес? Не иначе на руках закатывали, а потом — еще и деревья обратно понатыкивали. Ведь у «тетушки Ю» не меньше тридцати метров в крыльях, — а такую прореху никакой маскировочной сетью не прикроешь. Плешь все равно с воздуха заметная останется… Опытный летчик обязательно увидит и отметит в рапорте…

К тайной стоянке капитан вышел вовремя.

Отсыпавшийся ночью в казарме летчик пришел сменить дежурившего напарника. Ничего не опасаясь и не глядя по сторонам, он быстро взбежал по ступеням приставной лестницы и нырнул внутрь железного чрева.

— Лейтенант Гумбольдт, подъем! Вставай, соня! — заорал он уже внутри. — Обед проспишь!

— Как обед?! — не понял шутки, очевидно, все же задремавший под утро, прямо в кресле, пилот. — Почему обед? Дитрих, ты же должен был меня еще утром сменить!

— Гюнтер, клянусь, я пытался это сделать… — продолжал разыгрывать товарища весельчак Дитрих. — Но не смог тебя разбудить… У тебя такой крепкий сон, я аж обзавидовался.

— Иди ты в задницу, Дитрих! — наконец-то разобрался со временем суток отдежуривший летчик. — Вечно ты со своими дурацкими шутками… Никак не поумнеешь…

— Так ведь скучно, Гюнтер, — примирительно произнес тот. — Ни кафе, ни пива, ни музыки, ни женщин. Сидим тут как партизаны… Только и остается, что вспоминать Париж.

— Тьфу, тьфу… Еще беду накличешь. Кстати, о женщинах, Дитрих: ты уже вылечил свою гонорею, или все еще лелеешь ее, как приятное напоминание? О Париже…

— Сам дурак… — незлобиво ответил тот, оценив шутку. — А плевать, кстати, надо три раза и при этом стучать по твердому. Ага, и обязательно через плечо. Я, правда, не помню, через какое именно…

— Что за глупости ты несешь? Похоже, та бутылка, что мы распили позавчера, все-таки не была последней. Признавайся, утаил от товарища?

— Э нет, Гюнтер… — серьезно ответил тот. — Коньяк здесь совершенно ни при чем. Меня на Восточном фронте солдаты научили. Говорят, что у русских это самая верная примета.

— Ты опять?! То партизаны, то русские… Сколько можно, Дитрих. Судьба не любит того, кто постоянно дергает ее за усы.

— Фи, Гюнтер… Разве можно так о фрау? Какие еще усы? Это ж не фельдфебель. А вот девушки очень даже не возражают, когда паренек посимпатичнее обратит внимание на их бантики. Ради этого они их в косы и заплетают… Чтоб было с чем повозиться и аппетит пробудить…

— Пошляк.

— А ты — зануда и ханжа. Не волнуйтесь, господин второй пилот… Нас с тобой тут даже гестапо не отыщет, случись что непредвиденное… — хохотнул весельчак Дитрих. — Так что можешь смело дергать свою судьбу за что только ухватишь. Хоть всю ночь подряд…

— Избавьте меня от своего тупого солдафонского юмора, господин барон. Постыдились бы предков. Лучше пойду досыпать… Принимайте дежурство, обер-лейтенант.

— Свободен, Гюнтер… Не напрягайся, старина… Иди отдыхай, а я пока попытаюсь понять разницу между сном в кресле и сном на лежанке. Хотя, если судить по твоему запухшему лицу — в лесу спится гораздо лучше. Что, в общем-то, и неудивительно: в кабине самолета воняет только бензином, моторным маслом и нашим потом, а не сапогами и нестираными носками шести солдафонов. Хайль…

— Хайль…

— Кстати, не в службу, а в дружбу. Поторопи фельдфебеля с завтраком. И пусть тот, кто на пост заступит, мне кофе принесет.

— Могли бы и не напоминать, господин барон… — проворчал сменившийся пилот. — Твои аристократические причуды, Дитрих, каждому известны.

— Не сметь пререкаться со старшими по званию, господин лейтенант! — заорал в спину своему товарищу весельчак барон, громко хохоча во все горло. — А то я за ужином твою порцию шнапса выпью…

Сменившийся с дежурства немец легко выпрыгнул из люка на травку, пренебрегая трапом, и показал оставшемуся в самолете товарищу два пальца. Имея в виду, конечно же, находящегося в кабине напарника. Потом, потянулся с хрустом, глубоко вдыхая промозглый лесной воздух, помахал руками, сделал несколько приседаний и, высоко вскидывая колени, резво побежал к сторожке.

«Шесть плюс два? — вычленил и суммировал в уме случайно полученную информацию Малышев. — Совсем фрицы страх потеряли… Хотя, если взглянуть с другой стороны, некоторая логика в этом прослеживается: чем меньше людей привлечено к операции, тем выше степень секретности. А наш оберштурмбанфюрер наверняка больше всего опасается утечки информации. Да и обнаружили мы их самолет, чего там лукавить, совершенно случайно. Если б Колька не услал меня готовить пути отхода, никто на этот аэродром ни в жизнь бы не наткнулся… Так что обвинение в халатности придется снять как не выдержавшее критики. Восемь человек… А это значит — двое спят после ночи, двое — дежурят у самолета, остальные четверо — готовят пищу и занимаются… самоподготовкой. И все рассредоточены. Максимум — пары. Отличный расклад! Даже Колесникова подключать не придется, сами со старшиной управимся…»

Он задумчиво поглядел на ту часть самолета, где размещалась кабина, машинально потирая мочку уха.

«Заманчиво, конечно, но потом придется дожидаться здесь солдата с кофе. А если он замешкается или не один заявится? Да и Кузьмич обеспокоится. Нет, зря рисковать не буду… Никуда пилот не денется. Сперва с остальными разберемся».

Глава восемнадцатая

— Слышь, Степаныч, а ты как умудрился сухим остаться? — поинтересовался капитан Пивоваренко. — Раздевался, что ли?

— Не… Наш ефрейтор секрет Христа знает… — хохотнул Петров. — Ходит по воде аки посуху.

— И в самом деле? — только теперь Корнеев обратил внимание на то, что его ординарец единственный из всей группы одет в совершенно сухую форму. — Ты как речку переходил?

— По мостку… — не совсем понимая, чего от него хотят, ответил Семеняк.

— По какому еще мостку? Где? — оживился командир.

— Обыкновенному… Как из лесу вышел, свернул с дороги направо, а дальше — тропка сама к речке вывела. А там мостик с берега на берег переброшен.

— Что же ты сразу не доложил?

— Да как-то к слову не пришлось… — пожал плечами Семеняк. — Да и не ставил мне никто такой задачи: мосты искать.

— Согласен, — кивнул Корнеев. — Это хорошо, что мостик. А то водичка в речке слишком бодрящая. Теперь хоть на обратном пути купаться не придется.

— Разрешите спросить, товарищ командир, — придвинулась поближе к Корнееву младший сержант Мамедова.

— Конечно, Лейла. Слушаю тебя… — замедлил тот шаг. — Что-то важное?

— Вы только не смейтесь, — замялась девушка.

— Обещаю, не буду, — заверил ее майор. Но потом все же не утерпел и пошутил, ответом подразумевая, что девушка интересуется им. — Я не женат и детей не имею…

Реплика была столь неожиданной, что Лейла не удержалась и хихикнула.

— Да ну вас. Я же серьезно…

— Ладно, не обижайся. Ну чего спросить хотела, говори?

— Скажите: вам не страшно?

Вопрос прозвучал не слишком четко, но Корнеев понял и ответил со всей искренностью.

— Конечно, страшно, Ляля. Совершенно не боятся смерти только клинические идиоты. И не верь, когда говорят, будто на войне ко всему привыкаешь… К этому нельзя привыкнуть. Особенно — к гибели товарищей. Взять себя в руки, не думать о смерти — это да, можно и нужно. Инстинкт самосохранения в человеке самой природой заложен. Иначе вымерли б давно… Но на то нам дадены ум и воля, чтобы побороть в себе страх, когда цель дороже жизни. Хотя, если вдуматься, смерть совершенно не страшна. Еще запорожские казаки — воины, веками оберегающие южные границы Руси от татар и турков, поговаривали, что смерти бояться нечего. Поскольку, пока мы живы — ее нет. А когда она заявится — нас уже не будет. Я уверен, что и у казахского народа тоже найдется похожая пословица. Правда?

— Да… — подтвердила Лейла.

— Ну вот видишь. А почему спрашиваешь? Ты же не первый год на фронте? Да и не отправила бы тетя Ира с нами трусиху.

— Это только с непривычки так кажется, что в разведке страшнее… — вклинился в разговор ефрейтор Семеняк. — Михаил Иванович как-то упоминал, а я запомнил термин — психологический фактор… Если вокруг одни враги, значит, и опасность погибнуть выше. Тогда как на самом деле на передовой у рядового пехотного Вани гораздо больше шансов поймать шальную пулю или осколок. А тут — как у Христа за пазухой. Ни бомбежек, ни артобстрела… Если только наши шуметь не начнут. Тьфу-тьфу-тьфу. Смекаешь, о чем я, дочка?

— Спасибо, Игорь Степанович.

— Пустое, дочка. Не стоит благодарности. Мы все через это прошли. Вот если подобное чувство у тебя на пятом и дальше задании появляться станет, вот тогда следует насторожиться и прислушаться к нему. Потому что это уже интуиция сработает. А в первый-то раз…

— Слышь, Степаныч, у тебя в вещмешке, случаем, диплом психолога не завалялся? — с усмешкой поинтересовался Пивоваренко. — А то мне бы тоже консультация по некоторым жизненно важным вопросам не помешала.

— В смысле: пить или не пить? — подхватил шутку ефрейтор Семеняк. — Ответ однозначный: пить… но в меру.

— Группа, слушай мою команду. Отставить зубоскальство. Подтянуться. Поправить снаряжение. Приближаемся к реке… Соблюдать тишину при подходе. Усилить внимание.

* * *

Странный народ — люди. Все б им куда-то повыше взобраться. Память о Всемирном Потопе, затопившем все равнины и долы, гонит их в горы, что ли? Прекрасная широкая долина, живи и радуйся, так нет — башню с одной стороны взгромоздили, монастырь — с противоположного боку возвели.

И если такой выбор места по отношению к военному объекту еще более-менее понятен, то культовое сооружение зачем на косогор поднимать? Чтобы оказаться во время молитвы поближе к Богу? Так для Всемогущего и Вездесущего Творца и Создателя лишняя пара метров по вертикали ничего не значит. Словом, морока одна… Зато, пока на молебен поспеешь, изрядно запаришься… Хорошо хоть луна перестала прятаться, решив наверстать свое за те несколько часов, что еще оставались до рассвета.

Пройдя буквально несколько сотен метров, Петров тронул за рукав идущего впереди Гусева.

— Иван, а ты хорошо бегаешь?

— Не понял вопроса, товарищ капитан?

— Я к тому, старшой, — объяснил сапер. — Что за полчаса можно и больше чем три километра пробежать, верно?

— Вообще-то да… Только я все равно не…

— Понимаешь, Ваня, нам что важно? Чтобы фрицы начали эвакуацию груза преждевременно. Верно? Верно. А для этого требуется не просто шум поднять, а переполошить их как следует. Согласен?

— Ну да. За этим мы и…

— А я вот, Ваня, лично очень сильно сомневаюсь, — продолжил Петров, — что какой-то трах и бабах посреди голого поля их настолько впечатлит, что они тут же бросятся нарушать собственные планы и инструкции. Смекаешь?

Гусев остановился и развернулся к Петрову.

— И что?

— А давай-ка мы вот этот фугас не у дороги заложим, а прямо под стенами монастыря прикопаем? Как считаешь, когда рванет у них прямо под ногами, фрицы скорее из своего укрытия к аэродрому ринутся?

— Наверняка, — кивнул Гусев. — Но командир…

— Корнеев нас с тобой пожалел, чудак человек… Дал запас времени для отхода. Но ведь мы побежим очень-очень быстро, правда, старшой? Зато шансы выманить фрицев существенно возрастут. Да и Хохлова скорее увидим. Только он из ворот покажется, а мы уже тоже там.

— Это да… И все-таки приказ был…

— Ну что ты, Иван, в самом деле, как зеленый первогодок? Сам же отлично знаешь, что в разведке все предусмотреть и просчитать нельзя. По времени мы укладываемся? Укладываемся. Точное место установки фугаса на карте отмечено? Нет. Сказано — в стороне от дороги. Мы и установим в стороне. А что, совершенно случайно, рядом с местом закладки монастырская стена оказалась, мы не в ответе. Приказ запрещающий взрывать монастырь был?

— Нет…

— Вот видишь… — усмехнулся сапер. — Ну так что, рискнем?

— А давай… — Гусев и сам отлично понимал, что подобная акция будет куда эффектнее предложенной Корнеевым. Ведь если немцы свой таинственный груз и в самом деле прячут в монастыре, то после такого взрыва они обязаны покинуть рассекреченную территорию.

— Тогда вперед, старшой, — приказал шутливо Петров. — Шевели копытами! Время идет, а под каменный фундамент подкапываться — это тебе не картошку окучивать. Хорошенько попотеть придется.

— Ничего, капитан, кто потеет, тот не мерзнет, а не потеют только покойники… — отшутился старший лейтенант и прибавил шагу.

Серая громада старинного монастыря вполне отчетливо просматривалась на фоне еще темного предутреннего неба. И чудилось в ее хмурой настороженности что-то чуждое, зловещее и совсем не по-христиански враждебное к людям. Казалось, что это старинное святилище, последнее прибежище для страждущих духом, храм — повидавший на своем веку слишком многое, опаленный войной и смертью — уже и сам боялся окончательно спятивших человечков и отторгал их. Проклиная и отказывая в защите…

* * *

Кузьмич уже заждался.

Укрывшись чуть в стороне, старшина время от времени нетерпеливо поглядывал на сломанную верхушку дерева: вдруг не та сосна? В предрассветной полумгле и ошибиться недолго. Свою часть маршрута он преодолел даже быстрее, чем рассчитывал. То ли на южную опушку фрицы чаще наведывались за сушняком и больше расчистили подлесок, то ли — с северной стороны кустарник сам по себе рос гуще, но Телегин добрался до условленного места меньше чем за полчаса. Ничего и никого не встретив по пути…

Хотя и не безрезультатно. Примерно в полутора километрах от аэродрома — в притихшем на ночь лесу звук разносится так же хорошо, как над водой, но из-за многократного эха точное расстояние определить почти невозможно, — Кузьмич услышал характерный гомон. В лесу таились люди. И судя по производимому шуму — много. Не меньше десятка. Но к непосредственной задаче, поставленной капитаном, это наблюдение не имело отношения. Все-таки не родная уссурийская тайга, тут повсюду фрицы…

Малышева тоже услышал издали. Тот шел, не придерживая ветки, позволяя кустам и деревьям недовольно шелестеть, упруго скользя влажной от росы листвой по ткани одежды. Но из того, что командир не топал наобум, старшина понял: эта небрежная торопливость капитана вызвана не непосредственной угрозой, — и чуть-чуть высунулся из своего укрытия.

— Ты уже здесь, Кузьмич… — сразу же заметил его Малышев. — Хорошо! Что интересного видел?

— Ровным счетом ничего. По эту сторону поляны ни людей, ни техники.

— Совсем?

— Рядом с аэродромом — чисто, — подтвердил старшина. Потом добавил, на всякий случай: — Но фрицы в лесу есть. Точное расстояние не скажу. Километр или полтора. Но не ближе… Лес чужой, эхо непривычное, — прибавил, объясняя: — Примерно, с отделение. Пойти взглянуть?

— Нет. Наверняка там залегло в засаде то самое оцепление, о котором я предупреждал Степаныча. Но нам, если не поднимем стрельбы, оно не помеха, а Корнееву о фрицах ефрейтор доложит. У нас с тобой, Кузьмич, задача куда интереснее будет. По непроверенным пока данным — на аэродроме постоянно находится два летчика и шесть человек охраны. Смекаешь, о чем я?

— А то… — понимающе хмыкнул старшина. — Двое — летчик и солдат, это отдыхающая смена. Еще двое — в таком же составе, дежурят у самолета. Остается — три солдата и фельдфебель.

— Почему фельдфебель?

— Без старшего немцы пост не оставят. А для офицера — слишком малочисленный гарнизон. Если к каждой пятерке рядовых по лейтенанту выделять, то это ж какую прорву лейтенантов подготовить надо?

— Ничего, — ухмыльнулся Малышев. — Вон у нас на каждого сержанта по полтора капитана.

— Сравнил… — хмыкнул Кузьмич. — Где мы, а где вермахт.

— А летчики? Они же тоже офицеры.

— Ну вы даете, товарищ капитан… — чуть ли не с укоризной проговорил Телегин. — Где Крым, где Рим, а где — папа римский? Хотел бы я видеть хоть одного летуна, понимающего толк в караульной службе. Вон спросите при случае нашего Серегу: сколько раз ему на посту стоять доводилось или разводящим выходить? У летчиков для этого БАО имеется.

— Спорить не буду, — замял лишний треп Малышев. — Ты, Кузьмич, у нас ротный старшина — значит, тебе виднее. Так вот, товарищ Телегин. Наша с тобой задача: в самые кратчайшие сроки, тихо и незаметно сделать из всей этой занимательной немецкой математики один сплошной минус. Как думаешь: управимся вдвоем, или позовем на помощь?

— Оно, конечно, по-всякому бывает… — привычно огладил усы Телегин. — Но, считаю так, командир: сдюжим. Вряд ли нас тут специально натасканные на диверсантов «волкодавы» дожидаются. А парочку-другую обычных фрицев, а хоть и эсэсовцев или десантников — уложим.

— Тогда, — потер ладони Малышев, — выдвигаемся поближе к строениям. Оценим диспозицию… Потому что провернуть все это надо без шума и пыли. Чтоб даже птичек не всполошить. Чтоб…

— Тихо!.. — старшина вдруг вскинул руку, ухватил офицера за плечо и силой заставил присесть.

Понимая, что это неспроста, Малышев, хоть и ничего не услышал, послушно опустился на корточки и вопросительно повел бровями, мол: «Ты чего?»

— Идет кто-то… — одними губами произнес Телегин и указал пальцем направление. Аккурат за спину капитану. Тот попытался обернуться, но Кузьмич только крепче сжал его плечо и отрицательно мотнул головой: «Не шевелись!»

Малышев замер, а мгновение спустя уже и сам расслышал негромкий хруст валежника под тяжелыми шагами. Положившись на опыт и реакцию старшины, капитан отслеживал события только по звуку и тому, как менялось выражение лица у Кузьмича. И тут немец, которому наверняка тоже действовала на нервы лесная тишина, стал для храбрости негромко напевать:

— Дойчен зольдатен унд официрен, дас ист майне фройнде, их бин гратулирен!.. Партизанен пух-пух, русс капитулирен, дойчен зольдатен унд официрен…

Ладонь Кузьмича тут же отпустила плечо Малышева, и капитан максимально осторожно развернулся на хрипло каркающий голос. Хотя мог и не усердствовать — поющий человек не слышит практически ничего, кроме себя и удерживаемой в голове мелодии.

Немецкий солдат остановился, не доходя до разведчиков шагов десять. Но он стоял во весь рост, и потому его плотная, рослая фигура была отчетливо видна в расширяющихся к опушке просветах между деревьями, тогда как капитан со старшиной прятались в кустах, в глубине леса. Немец постоял немного, вытянув шею и вглядываясь в чащу, но, естественно, ничего там не увидел. Тогда он отставил в сторону автомат, расстегнул брюки и присел на корточки, для равновесия ухватившись одной рукой за ближайшую ветку.

— Ох, гут…

Старшина Телегин среагировал беспощадно и мгновенно, как привык поступать на охоте на опасного хищника. Капитан Малышев еще только нашаривал на поясе ножны, когда Кузьмич, в несколько широких, скользяще-лыжных шагов, оказался за спиной тужащегося солдата и, зажав фашисту ладонью рот, быстро перерезал оцепеневшему от испуга и неожиданности врагу горло. Выждал пару секунд, пока тот перестанет дергаться, и тихонько уложил на бок неподвижно скорчившееся тело.

Потом неспешно вытер лезвие ножа полой вражеского мундира и повернулся к командиру.

— Минус один…

* * *

Ровно в шесть утра на южной опушке леса заработала радиостанция, и, вторя встречающим восход солнца соловьям, звонкий девичий голосок запросил вселенскую тишину:

— «База». «База». Я — «Призрак»… Как слышите меня, прием. «База», «База». Я — «Призрак», прием.

Лейла немного послушала потрескивающую в наушниках тишину и повторила:

— «База». Я — «Призрак»… Как слышите меня, прием. Я — «Призрак»! «База», прием.

И через несколько ударов подкатывающегося к горлу сердца младший сержант Мамедова позвала еще раз:

— «База». «База». Я — «Призрак»… Как слышите меня, прием. «База». Я — «Призрак»! Прием, прием…

— Я — «База». Я — «База». «Призрак», слышу тебя хорошо, — прорвал сквозь помехи линию фронта голос дежурной радистки. — Прием.

— «База», я «Призрак». Фальшивые «огурцы» обнаружены на складе номер три. Координаты Василек-два. Ждем «банки» для закатки. «Крышки» не нужны. Как поняли меня? Прием.

— «Призрак», я — «База». Поняли тебя хорошо. Просим повторить. Просим повторить. Прием.

— Повторяю, «огурцы» фальшивые. Находятся на складе номер три. Координаты объекта Василек-два. Срочно нужны «банки», «крышек» достаточно. Высылайте «банки».

— «Призрак», я «База», поняли тебя хорошо. Высылаем «банки», обеспечьте встречу груза. После доставки доложите результаты. Приказ «Огородника». Как поняли, прием?

— «База», я «Призрак», поняли тебя хорошо. Есть доложить результаты доставки «Огороднику». Прием.

— Выполняйте. Конец связи.

— Конец связи…

Радистка посмотрела на Корнеева, и, получив от него одобрительный кивок, продолжила на той же волне:

— «Призрак-два», я «Призрак-один», в эфир не выходить. Передаем привет от Степаныча. Готовьте встречу. Прибудем вместе с «огурцами». Повторяю — привет от Степаныча. Конец связи.

Корнеев кивнул вторично, и младший сержант Мамедова щелкнула тумблером, отключая питание. А командир взглянул на часы.

— Шесть ноль три. Надеюсь, службы «Функабвера» не успели засечь место выхода радиостанции в эфир. Передвижных станций слежения я в Дубовицах не заметил… — Корнеев посмотрел на циферблат вторично. — В любом случае через пару минут господину оберштурмбанфюреру Штейнглицу, руководящему операцией «Прикрытие», станет не до отчетов по радиоперехвату…

И не успел майор договорить, как западный горизонт подсветила яркая вспышка. А следом громыхнуло так, что разведчики машинально пригнулись, хотя и понимали: шесть километров никаким осколкам не пролететь.

— Ничего себе с добрым утром… — присвистнул Корнеев. — Вартан-джан, у вас сколько взрывчатки оставалось?

— Кило три, не больше… — пожал плечами тот. — Да и то Петров только половину зарядов взял.

— Так что они там, на артиллерийский склад наткнулись?

— Или подложили шашки подо что-то очень прочное… — выдвинул более осмысленную версию сапер.

— К примеру, стену? — нахмурился майор.

— К примеру, стену… — подтвердил Ованесян. — Вернее: фундамент. Чем плотнее окружающая среда, тем мощнее взрыв. Сложнее в исполнении, зато как эффектно! Не правда ли?

Соглашаясь с сапером и, словно опомнившись, мощному взрыву зааплодировали длинные пулеметные очереди, а вслед за ними хором застрекотали автоматы.

— Ох, Гусев, Гусев… Видно, так мои слова и не дошли до тебя. Вернемся домой, придется разъяснить популярнее. Все, рассиживаться нам некогда, ждать никого не будем, действуем согласно утвержденному плану. Пивоваренко, Ованесян, за мной…

— Подожди, Николай… — придержал командира ефрейтор Семеняк. — Слушай: бегут вроде… Может, это наши парни?

— Всем укрыться.

Пятеро разведчиков быстро отступили под деревья.

Минуту-вторую ничего не происходило, а потом, в нескольких десятках метров выше мостка, послышалось хлюпанье воды. А еще спустя несколько мгновений на берегу речки показался Гусев, поддерживающий припадающего на ногу Петрова.

— Гляди, Витя, — удивленно воскликнул старший лейтенант. — Вон же этот чертов мостик… Вот блин, а мы с тобой второй раз искупались.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи… — философски заметил тот. — Мокрый воды не боится. Наши-то куда подевались? Судя по времени — мы вроде не опоздали… Неужто ушли?

— Не опоздали, герои… — вышел из-за деревьев Корнеев. — Мы здесь. С ногой что? Ранили?

— Хрен им, — ткнул кукиш себе за спину Петров. — Пустяки, командир, подвернул немного. Сейчас тугую повязку наложу, и хоть танцуй до самого Берлина.

— Ну ну. И чья это идея была? Гусева?

— Никак нет, товарищ майор, — встал на защиту товарища сапер. — Моя. Иван не хотел. Мне даже пришлось на него звездочками нажать.

— Бардак… — укоризненно покачал головой Корнеев. — Первый и последний раз имею дело с дилетантами. Хоть один из вас вспомнил, какова убойная дальность у немецкого пулемета МГ-42? То-то же… А с высоты бойницы? Или вы быстрее пуль бегать научились?

— Обошлось ведь, командир… — встал рядом с Петровым Гусев. — Риск был, согласен. Зато теперь уж точно фрицы не станут засиживаться за монастырскими стенами. Ввиду ненадежности последних…

— Очень надеюсь, что все мы не ошиблись в своих предположениях… — проворчал майор. — Хотя все равно бардак. Не офицеры, а пацанва зеленая. Что с Хохловым?

— Он не выходил, командир.

— Точно? Может, копали и не заметили?

— Обижаешь. Мы так близко к воротам были, что пропустить доктора никак не могли.

— Это плохо. И еще раз подтверждает, что авантюра в разведке редко окупается. Что ж, будем надеяться, Фомич справится… — Корнеев немного помолчал. — Ну все. Степаныч, вам с Лейлой ждать дольше нельзя. Будете торопиться, запыхаетесь — а это вызовет лишнее подозрение… И помните: в бой не ввязываться ни при каких обстоятельствах. Ваша задача: выманить как можно больше солдат из укрытия и удерживать их возле себя, пока мы зачистим остальных. Очень прошу, если поднимется стрельба, не геройствуйте, падайте на землю. А потом выдвигайтесь к Малышеву. Не сможете — пробирайтесь к нашим. И даже не пытайтесь уничтожить груз самостоятельно. Только погибнете зря… Это понятно?

Степаныч промолчал.

— Не слышу ответа, ефрейтор Семеняк.

— Есть… — нехотя подтянулся ординарец.

— Очень тебя прошу, Игорь Степанович, — мягче продолжил Корнеев. — Ни о чем худом мы думать не будем, но коль так сложится — уж совсем неказисто, — выведи девочку. Не хочу, чтоб еще и ее жизнь на мою совесть легла.

— Ладно, командир. Все путем будет. Не сомневайся. Разрешите идти?

Корнеев крепко пожал ординарцу протянутую руку.

— Давай, Степаныч. Целоваться не будем…

— А со мной, товарищ майор, не хотите поцеловаться? — отчаянно хорохорясь, спросила Лейла.

— Еще как хочу… — Корнеев обвел рукой разведчиков. — И можешь поверить, в этом желании я не одинок… Вот только неловко с небритой физией к такой красавице соваться. Домой вернемся, тогда и расцелую. Ох, как расцелую.

— Все вы только обещать горазды… — натужно улыбнулась девушка, а потом прибавила тихо и искренне: — Удачи вам, ребята. И пожалуйста, останьтесь живыми. А за поцелуями, обещаю, дело не станет…

Глава девятнадцатая

Пустое ведро стояло метрах в семи от трупа и сулило группе большие и скорые неприятности. Вплоть до срыва задания.

— Как же это мы с тобой так опростоволосились, Кузьмич? — пробормотал Малышев. — Ведь его вскоре хватятся. Судя по всему, фриц за водой вышел.

— Кто ж мог знать, командир? Я думал, он «до ветра» собрался. Видишь, где он ведро оставил.

— Брезгливый, гад… — ругнулся капитан. — Ну что ж. По моим прикидкам, минут десять у нас есть, а потом начнется: раз, два, три, четыре, пять… я иду искать. Ждем здесь или работаем на упреждение?

— Давай поглядим на них поближе, — предложил старшина. — Отойти и укрыться мы всегда успеем.

Разведчики осторожно прокрались к самой опушке и замерли буквально в нескольких шагах от строений. Рассвело уже достаточно, чтоб различить легкий дым, поднимающийся вверх над дымоходом.

— Глянь, командир, — кивком и глазами указал на него Кузьмич.

— Угу, — согласился Малышев. — Хороший день будет. Солнечный. Летный…

— Я не о том. Если наши расчеты верны, то немцев было восемь. Двое у самолета. Двое — спят. Один мертв. Один куховарит и плиту не бросит. Для поисков водоноса остается только еще двое…

— Если водонос и кашевар не один и тот же.

— Ну пусть трое. Чуть сложнее… Придется двигаться быстрее, чтоб не нашуметь. И только… А если они вместе в лес сунутся… — Кузьмич даже договаривать не стал, чтоб не спугнуть столь идеальный шанс.

Дверь в дом открылась и на пороге возникла фигура немца в белом чепчике и таком же опрятном фартуке поверх форменной одежды. Некоторое время повар глядел по сторонам, потом прикрыл дверь, чтоб не потревожить сон отдыхающего офицера летчика, и в меру громко окликнул пропавшего товарища.

— Эй, Ганс?! Где тебя черти носят?! Мне вода нужна.

Подождал немного, почесывая пятерней в пазухе, потом повторил с насмешкой:

— Ганс?! Ты же не ртом это делаешь, отозваться можешь?! Или хочешь, чтобы Отто Рондельман тебя лично позвал?! Смотри, доиграешься… Голодный шарфюрер за полчаса до завтрака самый страшный зверь в округе… А он на тебя еще с прошлого раза зуб имеет.

Но все его увещевания были напрасными, товарищ не отзывался.

— Ну как хочешь… Я иду докладывать… — давая неразумному солдату Гансу шанс одуматься, повар выждал еще минуту, потом выразительно пожал плечами, — мол, «каждый сам кует свою судьбу», — и нырнул обратно в дом.

Странно, дверь вроде осталась неприкрытой, а звук раздался такой, словно солдат со всей силы хлопнул створкой о косяк.

Капитан Малышев удивленно взглянул на старшину Телегина, но, похоже, Кузьмич ничего странного не заметил. Почудилось, что ли?

Некоторое время не происходило ничего интересного, а потом дверь распахнулась значительно живее, и во двор вышел другой немец. Тусклый рассвет еще не позволял разглядеть знаки различия на его петлицах и погонах, но судя по поведению, это и был тот самый злобный шарфюрер.

— Эсэсман Штрудель… твою мать! — Похоже, во всех армиях мира унтер-офицеры разговаривали с нерадивыми солдатами на языке, одинаково богатом по употребляемым в отношении их родни эпитетам и общей колоритности. — Если ты… сейчас же не появишься с водой, я тебя… скотина!

Зато те же фельдфебели и сержанты, хоть и ведут себя нагло и бесцеремонно, будучи свято уверенными, что для их подчиненных такой язык доходчив даже лучше, чем параграфы Устава, дураками не бывают. Иначе, не имея специального военного образования, они не смогли бы выделиться на фоне общей массы серо-бурых шинелей. Вот и Отто Рондельман, выкрикнув в сторону леса еще парочку ругательств, быстро сообразил, что упомянутый Ганс Штрудель не стал бы так глупо подставляться под разнос. А значит, с ним что-то случилось.

Шарфюрер расстегнул кобуру и громко крикнул:

— Караул, в ружье!

— Жаль, что…

Что именно было жаль капитану Малышеву, так и осталось неизвестным. Громкий зуммер полевого телефона, раздавшийся в доме, сбил его с мысли. Собственно, как и шарфюрера. Рондельман вздрогнул, круто развернулся и опрометью бросился в дом.

— Объект «Сторожка». Шарфюрер Рондельман у аппарата… — еле слышно, но вполне различимо донеслось из-за неплотно прикрытой двери.

— …

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер!

— …

«Подполковник, говоришь? Уж не господин ли Штейнглиц? Что ж, если он нас тут лично встречает, значит, мы не мимо кассы… И это приятно», — подумал Малышев.

— Никак нет, господин оберштурмбанфюрер! — тем временем продолжал отвечать на вопросы начальства шарфюрер.

— …

«А заодно, по крайней мере, становится понятно, почему все так вопиюще безграмотно организовано. Господин гениальный контрразведчик явно из семейства высоколобой штабной аристократии. Мнящий себя непревзойденным стратегом и с барской небрежностью поглядывающий на тактические вопросы. Считает главным свой непревзойденный замысел, а остальное — должно как бы само собой приложиться. А сам-то господин оберштурмбанфюрер небось и дня в войсках не прослужил. Вот и прокатывается там, где любой армейский лейтенант не допустил бы оплошности… Гладко было на бумаге, да нарвались на овраги. Так что не обессудьте, господин подполковник, но с таким подходом к службе не бывать тебе полным штандартенфюрером».

— Так точно. Все в полном порядке, господин оберштурмбанфюрер! Никаких происшествий не случилось…

— Ну гут так гут… — проворчал себе под нос Малышев. — Никто тебя, старина Отто, за язык не тянул. Сам сказал. А за базар отвечать надо…

— Будет исполнено, господин оберштурмбанфюрер! Есть готовность номер ноль! Хайль Гитлер!

— Ну все, Кузьмич, упустили мы момент. Сейчас птички упорхнут из клетки. Придется их теперь по одной вылавливать…

— Не упорхнут, командир, — сумрачно буркнул старшина. — Глянь на поле.

Заинтригованный словами Телегина, капитан перевел взгляд и шепотом выругался.

От опушки, где стоял замаскированный самолет, какой-то фриц конвоировал… Сергея Колесникова. И хоть пилот шествовал не с поднятыми руками, ствол автомата, нацеленный ему в спину, четко обозначат теперешний статус советского летчика. А некоторая снисходительность конвоира к пленному объяснялась тем, что немца ввела в заблуждение форма разведчика. Его пока считали не врагом, а дезертиром. Но в военное время — это порой могло быть даже хуже.

— Не было печали, так черти накачали… — дернул себя за мочку уха капитан Малышев.

— Да уж, — проворчал что-то маловразумительное Телегин. — Теперь без стрельбы точно не обойтись… Какого черта его к самолету понесло?

— А это, старшина, как фишка ляжет… Если Серегу не станут допрашивать прямо на улице, а заведут в дом, у нас появится хорошая возможность накрыть всех фрицев одним махом.

Голоса внутри сторожки становились громче, но разобрать слова в общем шуме не получалось. Хотя чего тут непонятного? Шарфюрер Рондельман доводил до личного состава полученные от начальства распоряжения. А готовность «ноль», по какому поводу она бы ни объявлялась, всегда и везде приравнивается к тревоге.

«Да шевелитесь же… — мысленно подгонял приближающуюся пару Малышев. — Что вы плететесь как обделавшись?.. Ну же… Сергей, шире шаг!.. Ведь выскочат сейчас».

Похоже, божество, отвечающее за судьбу разведчиков, услыхало просьбу капитана. Кто-то внутри сторожки, судя по интонации, сменившийся летчик, громко и отчетливо объявил, что пусть будет хоть трижды нулевая готовность, если ему сейчас же не дадут крепкого и горячего кофе, он и с места не сдвинется. Даже под угрозой расстрела…

— Слышь, Кузьмич, — возбужденно прошептал капитан. — А ведь в самолете теперь один летун остался. Совсем один. Соображаешь?

— Ну?

Может, пока я тут разберусь, спроворишь? Чтоб одним махом всех прихлопнуть.

— Поглядеть можно, — кивнул старшина. — Только если фриц не совсем дурак, он сейчас изнутри на все замки закрылся и, пока охрана не вернется, никому не откроет. Мало ли кто еще по лесу бродит?

— Тоже верно, — нехотя согласился капитан. — Ладно, тогда досмотрим спектакль с этого места. Антракт закончен. Явление третье. Те же и русский диверсант.

И все-таки двери дома выпустили во двор одного из солдат чуть раньше. Он вылетел за порог с явным намерением куда-то мчаться изо всех ног, но увидев прямо перед собой незнакомого пленного, остановился.

— Господи, Курт, ты где это чучело откопал?

— Сам на нас вышел. К самолету. Обер-лейтенант велел сюда его доставить.

— А кто таков? Дезертир?

— Откуда я знаю… Документов при нем нет. Молчит все время. Вроде и не слышит толком.

— Контуженый, — решил более опытный товарищ. — Заблудился, что ли? Вот только тут и до фронта, и до ближайшего госпиталя далековато… Чтоб пешком. Чудеса. Один исчезает, словно его черти в ад утащили. Другой — сам появляется… неизвестно откуда.

— Где Ганс?! — возник в дверях шарфюрер Рондельман. — Не понял… А это еще что такое? Кранценбаум, швайнегунд! Ты почему оставил пост?

— Господин обер-лейтенант приказали сопроводить задержанного к сторожке, господин шарфюрер. Разрешите идти?

— Погоди. Эй, чучело, ты кто такой?

Колесников с любопытством глядел по сторонам и усиленно притворялся не вполне нормальным.

— Эх, надо было всем унтер-офицерские погоны и петлицы нацепить, — прошептал старшина. — Хоть не били бы. Сразу…

— Ничего, — проворчал в ответ Малышев. — Парой-тройкой оплеух и не убьют, и не покалечат. Летуны — они крепкие. Зато в другой раз умнее будет. Как только до капитана дожил?

— Его ж не в разведку готовили, — резонно остудил праведное негодование командира Телегин. — А в небе другие законы. Негде было Сереге нашим премудростям и осторожности учиться.

— Тем более, — не сдавался Малышев, пряча за ворчливостью тревогу о товарище. — Пусть пользуется случаем. Всяко мы слишком далеко зайти фрицам не позволим. Зато после мне самому можно будет без подзатыльника обойтись. Чтоб не унижать офицерскую честь…

А шарфюрер Отто Рондельман уже сдерживался с трудом.

— Ты меня слышишь, идиот?! Имя, фамилия? Какая часть? Что ты здесь делаешь? Где твое оружие? Отвечать, скотина!

Скорее всего, Колесников уклонился бы от удара, но это не входило в его роль. А вот упасть как подкошенный он вполне мог себе позволить. Что и не преминул, довольно мастерски, тут же проделать. Не ожидающий такого эффекта от обыкновенной зуботычины шарфюрер с удивлением посмотрел на свой кулак.

— Вот хлюпик…

— Контуженый, — повторил свой первый вывод старший солдат. — Видимо, не восстановился еще парень. Да и у вас, господин шарфюрер, надо заметить, рука весьма тяжеловата будет.

— Что у вас там происходит? — поинтересовался изнутри отдыхающий пилот. — И где, черт возьми, мой кофе?

— Ладно, тащите его в дом, — велел подчиненным шарфюрер. — Разберемся!.. Может, заодно и узнаем, куда девался этот кретин Ганс? Неужто он и в самом деле дезертировал? Думкопф!

Немцы подхватили под руки продолжавшего изображать бессознательное состояние Колесникова и втащили его внутрь сторожки. А Рондельман еще раз подозрительно огляделся, пытаясь что-то выглядеть в темной стене деревьев, ставших вдруг такими неприветливыми. Постоял минутку в нерешительности на пороге, а потом вошел следом.

* * *

— Игорь Степанович… товарищ ефрейтор… — младший сержант Мамедова запнулась.

— Чего ты? Говори…

— Ну в общем… если меня фрицы… — девушка опять замялась и немного покраснела. — Я хотела сказать… — Лейла никак не могла подобрать подходящих слов. — Если фашисты меня в лес потащат… Ну вы понимаете.

— Брось. Обойдется. Я же рядом. Да и наши неподалеку.

— Вот! Я как раз об этом и говорю, — голос девушки окреп. — Если это случится — вы не вмешивайтесь…

— Это еще что за глупости?! — от возмущения ефрейтор Семеняк даже остановился. — Немедленно выбрось из головы эту ерунду! Никто никого не потащит… Вот еще придумала. Чтоб тебя…

— Да ты послушай, Степаныч… — Лейла пыталась говорить убедительно. — Это если я сопротивляться стану, убегать, орать начну, тогда фрицы толпой набросятся. Они ж как звери. А если подморгнуть кому-то одному, он же нос задерет и на помощь себе товарищей звать не станет. Верно?

— Думаешь, справишься? — сообразил ефрейтор, к чему клонит радистка.

— Должна… — неуверенно пожала плечиками девушка. — Это же враг.

— Ох, дочка… — вздохнул пожилой солдат. — Рука не дрогнет? Тебе хоть раз доводилось раньше убивать. Я уж не говорю, лицом к лицу, а — вообще?

— Нет. Но какое это имеет…

— Имеет, дочка. Имеет. Кабы все так просто было, как в кино показывают.

— Но это ж фашист! Враг! — повторила свой аргумент Лейла.

— Все верно, но человек так устроен, что не каждому хватит воли обыкновенную курицу зарезать, а тем более: себе подобного жизни лишить. Особенно глядя ему в глаза. Этим-то человек и отличается от хищника… Потому как люди, в большинстве своем, не Каины, а Авели.

— А что же делать? — несмотря на показную уверенность, Лейла тоже была не слишком уверена в своих силах.

— Не бери в голову. Увидим, как повернется. В обиду всяко тебя не дадим… Главное, чтоб их побольше из лесу на дорогу вышло… И на тебя глядели внимательнее, чем вокруг… — Семеняк помолчал немного. — М-да, и почему люди не могут жить по совести?

Задумавшись о своем, Лейла не ответила, и, чтоб отвлечь девушку от тяжелых мыслей, Игорь Степанович продолжил рассуждения:

— Знаешь, Николай, майор наш. Правда… тогда он еще только лейтенантом был… Как-то раз, когда мы сидели с ним в окопах под Ржевом, рассказывал, будто бы раньше существовал мир, в котором граждан с младенчества воспитывали так, что они не могли поступать против совести. И не потому, что боялись наказания, а просто такое поведение было для них столь естественным, как умение дышать. И поступить подло — было так же невозможно, как перестать дышать. Представляешь, какой чудесный мир?

— Утопия…

— Нет, как-то он по по-другому ту страну называл. А тех, кто все же преступал обычай, — в семье, как известно, не без уродца, — изгоняли из общества. Отмечали татуировкой на лбу в виде буквы «Х», что означало «хам», и выпроваживали вон. За черту оседлости.

— В средние века еретиков также отлучали от церкви. При этом человеку запрещалось пользоваться огнем, а каждый, кто бы осмелился приютить или накормить отщепенца, ждала та же участь.

— А Николай говорил, что в том мире с «хамом» просто переставали разговаривать, И человек от тоски либо умирал, либо сходил с ума. Что, в общем-то, равнозначно…

— Жестоко.

— Зато в том мире за всю их историю никогда не было ни одной войны. Потому как все довольствовались своим, и никто не желал чужого.

— Интересная сказка… — вздохнула Лейла. — Жаль, что мы живем в другом мире. Хотя, я так понимаю, что потом пришли те, кто как раз больше всего желал именно чужого — и все эти праведники погибли.

— Не знаю… — растерялся Семеняк. — Николай об этом не рассказывал. Хотя, наверное, ты права. Праведность праведностью, а защищать себя надо уметь.

— Далеко еще? — прислушалась к чему-то Лейла.

— Пришли уж, — Степаныч, который намеренно не умолкал, указал подбородком направление. — Вон за тем поворотом фашисты прячутся. Должны уж были нас заметить. Готовься, дочка… сейчас полезут из кустов. И помни, чем больше шума мы поднимем, тем майору с ребятами легче будет их скрытно обойти. Так что, младший сержант Мамедова, ты не моргать настраивайся, а все же — плакать, орать и отбрыкиваться. А я всячески тебе в том способствовать стану…

— Хальт!

Как ни готовься к встрече с врагами, как ни ожидай, что это вот-вот произойдет — а окрик всегда застанет тебя врасплох и заставит вздрогнуть. Пытаясь в последний раз приободрить девушку, Семеняк остановился и взял Лейлу за руку. А та уже и сама шагнула за спину своего спутника и испуганно прижалась к нему, непроизвольно ища у мужчины защиту от опасности…

«Знакомые» ефрейтору балагур Ганс и плотник Бруно к этому времени сменились, и проверять документы у ранних путников вышли другие фрицы. На это раз втроем.

Впрочем, оно и к лучшему. Прежние солдаты могли удивиться, что старик за одну ночь перестал хромать. Заговорившись с Лейлой и переживая за девушку больше, чем за себя, ефрейтор Семеняк совсем позабыл, что утром изображал хромого. Спохватился Степаныч только в последний момент, когда их уже могли видеть. Начинать прихрамывать было бы еще большей глупостью, и вместо этого он стал придумывать, как объяснить такую перемену, если какой-то глазастый фриц все же обратит внимание.

— Аусвайс!

Используя прежний опыт общения с немцами, Степаныч снова вытащил кисет с табаком.

— Битте…

— Курево, это хорошо, — не стал отказываться от угощения солдат, с лицом, сильно побитым оспой, — стоящий ближе всех. — Он принял из рук Семеняка кисет, неторопливо распустил шнуровку и с удовольствием принюхался. — Очень хорошо. Но для прохода одного табака мало. Нужны документы и разрешение. Без документов дальше идти нельзя. Понимаешь? Возвращайтесь назад… — Он махнул рукой в обратном направлении.

— Данке, — кивнул Степаныч, указывая рукой на север. — Выспа… Геен их… нах… вайлер…

— Нет, туда нельзя! — помахал указательным пальцем немец. — Домой идите…

— Погоди, Карл, — придвинулся ближе другой эсэсовец, моложе, но с двумя «макаронинами» СС-штурммана на петлице. — Глянь, какая милая мордашка у этой Bauernmadchens. Если им так уж приспичило пройти на тот хутор, так пусть малышка нас попросит. А мы, так уж и быть, сделаем исключение. Чуть погодя… Не знаю, парни, как вы — а я не смог бы ей отказать в небольшой просьбе.

Говоря все это, немец как бы случайно поддел стволом автомата подол платья Лейлы и потащил его вверх, насмешливо усмехаясь и не отрывая взгляда от ее глаз.

Девушка покраснела и поспешно отшагнула назад. Но с той стороны к ней уже приближался третий солдат. Предвкушая потеху, он передвинул оружие себе за спину и широко расставил руки, готовясь принять в объятия девушку, отступающую под натиском товарища.

Лейла взвизгнула.

Не слишком громко, она еще не могла понять, как далеко они собирались зайти. Возможно, заскучавшие на посту солдаты всего лишь хотят подшутить — и ограничатся фривольным тисканьем и парой грубых поцелуев? Но, как только тот, что подкрался сзади, сгреб ее в охапку и, не теряя ни секунды, сразу же полез за пазуху, Лейле стало по-настоящему страшно, и она взвизгнула еще раз.

— Да заткни ты ей рот, Франц… — недовольно поморщился Карл, засовывая в карман кисет и наводя на Семеняка автомат. — Хотите поиграться, тащите малышку в кусты и не шумите. Офицер услышит, всем перепадет. Ты же его знаешь.

— Знаю… — проворчал тот и зло прорычал Лейле прямо в ухо: — Заткнись, сучонка! Еще раз пискнешь, заставлю собственный подол сожрать.

— Ну ты чего, kleine Nutte, первый раз, что ли? Не дергайся, Schneck… Мы нежно. Тебе понравится…

— Еще и заработаешь… — сменил тон Франц, заметив, что девушка перестала брыкаться и притихла. — Три марки? Годится?

Предложенная им сумма не слишком большая. По военным ценам тянула максимум на полкило сахара или сала. Да и то в магазине, а у спекулянтов все стоило раза в четыре дороже. В городе — еще больше. Но с другой стороны — довольно щедро, ведь именно столько солдат получал за день службы. Так что, по мнению Франца, он был более чем щедрым в отношении деревенской потаскушки. Целые сутки службы за несколько минут лежания на спине.

Девчонка и в самом деле тихонько замерла. Наверно, прикидывала, что сможет купить на нежданные деньги.

— Ну вот и славно, — пробормотал Франц, уже по-хозяйски, неторопливо ощупывая Лейлу. — А будешь умницей и хорошенько постараешься — заработаешь больше, чем думаешь. Тут еще целый взвод таких же щедрых парней, как я.

Но как только его ладони легли на грудь девушки, Лейла завопила во все горло.

Она хоть и не поняла ни одного слова из того, что говорил эсэсовец, но сообразила — дальше тянуть не следует. Да и терпеть его лапы на своем теле стало совсем невмоготу.

— Сдурела?! — отшатнулся от неожиданности Франц.

Зато молодой штурмман быстро шагнул вперед и отвесил девушке звонкую оплеуху.

— Заткнись, Schlampe!

Но было уже поздно. Визг и крики девушки сделали свое. Привлекли внимание тех, кто укрывался в лесу.

— И что у вас там происходит?.. — поинтересовался чей-то голос, и из кустов на дорогу вышел офицер.

Совсем молодой парень, наверно еще даже не бреющий щек. Позевывая и потягиваясь спросонья. С одного взгляда он верно оценил обстановку и недовольно поморщился.

— Франц, опять вы с Гансом взялись за старое? Никак угомониться не можете? И ты, Карл, туда же? Совсем оголодали, что ли? Это ж не Россия, где все было позволено. Чего к людям пристали? Пусть себе идут. Наверно, торопятся, если до рассвета поднялись…

— Клянусь всем святым, господин лейтенант. И в мыслях ничего плохого не было. Она же сама не прочь с парнями покувыркаться, господин лейтенант… — как можно убедительнее заговорил старший солдат, немного понижая голос. — Гляньте, гляньте сами — как глазками по сторонам стреляет!.. Разве ж можно такую красотку, да без обыска отпустить? Прикажите Карлу с Гансом этого ее отца или деда в сторонку отвести, а мы с вами тем временем с малышкой столкуемся. Уж поверьте моему опыту, покажите ей десять марок и ведите собирать цветочки. Отказа не будет. Уверен! Ну а после уж и мы… с вашего разрешения.

По-прежнему не понимая ни одного слова, Лейла почувствовала, что в их поначалу так отлично сработавшем плане что-то не заладилось. И, доверяя женской интуиции, младший сержант Мамедова одарила молоденького немецкого офицера мимолетной, робкой улыбкой. Но взглянула на него при этом так, что лейтенант вмиг приободрился и развернул плечи.

— Доннерветтер, Вассермюллер, я вижу: ты и в самом деле знаешь толк в этих делах!.. Десять марок, говоришь? А не слишком ли дешево за такую красоту и юность? В борделях женщины намного дороже стоят.

— Так это в городе, господин лейтенант, — махнул рукой Франц. — А здесь свои расценки. Война. Посудите сами, где ей еще удастся так хорошо подзаработать? Девушек молодых за последние пять лет много подросло, а мужиков-то и нет… — Тут солдат понял, что разговор с вполне безобидного направления сейчас может соскользнуть в русло политики и внимания гестапо, а потому поспешил сменить тему.

— Жаль, что вы вчера разрешили на ужин НЗ использовать. С тушенкой да шоколадом мы бы с этой селяночкой еще скорее нашли общий язык. Деньги еще отоварить нужно, а еда — совсем другое дело. Знаете, сколько банка свиной тушенки на черном рынке стоит?

— Ладно, поглядим… — Офицер расстегнул пуговицу нагрудного кармана френча и вытащил оттуда портмоне. Покопался в нем немного и выудил две купюры достоинством по пять оккупационных рейхсмарок. Портмоне спрятал обратно, а деньги показал девушке.

Жест был настолько недвусмысленным, что Лейла не могла не догадаться, что это означает. Девушка, сделав над собой усилие, деньги у немца взяла, но мгновенно покраснела и потупилась. Больше от возмущения, чем стыда, но тут был важен сам факт. Непритворная реакция организма.

Заметив запылавший на щеках селянки румянец, лейтенант довольно хмыкнул.

— Хорошо… Похоже, девчонка не из профессионалок. Значит, так, — он указал пальцем на Карла и Ганса. — Парни, вы отведите старика к нам в лагерь. Можете его пока обыскать и слегка допросить… На всякий случай. Только не бить — это приказ! А ты, Франц, не уходи никуда, тут постой. Я свистну, когда фройлян… Кстати, как тебя зовут, прелестное дитя? — офицер приподнял двумя пальцами подбородок Лейле и пристально заглянул ей в глаза. — Wie heißt du?

Этот вопрос девушка поняла, но от растерянности едва не проговорилась.

— Л… Лореляй… — вовремя вспомнила лирическое стихотворение Гейне, которое заучивала наизусть в школе.

— Чудесное имя, — слегка удивился немец. — Ну что ж, пошли, послушаем твое бормотание. И пусть вокруг нас не скалы, а лес — уверен, менее сладким оно от этого не станет.

— Яволь, господин лейтенант! — расплылся в довольной ухмылке Франц, тогда как товарищи его заметно погрустнели.

Лейтенант взял девушку под руку, с явным намерением немедленно осуществить свои планы, и развернул ее лицом к зарослям.

— Ну а вы чего застыли? — кинул через плечо солдатам, даже не оборачиваясь, а всего лишь чуть повернув голову. — Выполнять приказ. А для особо тупых и непонятливых объясняю еще раз! Как только фройлян Лореляй закончит мурлыкать мне свою песенку, я вам свистну.

Ефрейтор Семеняк потемнел лицом и украдкой огляделся. Похоже, все становилось очень плохо. Хуже, чем они рассчитывали. Во много раз хуже. А лес молчал, ничем не выдавая присутствия в нем людей. Ни фашистов, ни товарищей.

— Штурмман, — продолжил офицер, обращаясь к Гансу. — Посмотрите, что у нас еще из продуктов осталось? Девчонка стоит того. И еще… Пока есть время, разбейтесь на пары, установите очередность. Чтоб все без визга и лишней суеты… Знаешь, не люблю… Не надо толпиться. Спешить некуда, времени — много.

— Слушаюсь, господин лейтенант! — радостно вытянулись солдаты, уже решившие, что лакомая добыча от них ускользнет. И офицер, взяв свое, отпустит девчонку. А лейтенант, оказывается, и о них подумал.

— Давай, пошел…

Ганс повел стволом автомата в сторону леса, а рябой Карл ткнул Семеняка своим оружием в бок, отталкивая от Лейлы.

— Шагай, шагай, дедусь… Дай молодым о любви поговорить… Не убудет от внучки-то. Еще и денежку заработает… А лейтенант у нас хороший, зря мухи не обидит. Это мы попроще будем.

— Битте, герр офицер!

Затягивая время и отчаянно пытаясь хоть что-то придумать, Степаныч, как подрубленный, рухнул на колени и попытался обнять немецкого офицера за ноги и вклиниться между ним и Лейлой. Тот едва успел отскочить и дернуть дрожащую девушку за собой.

Степаныч попытался ползти за ними, но Ганс, вопреки прямому приказу, резко стукнул ефрейтора кулаком по затылку, и солдаты с хохотом подхватили обмякшего Семеняка под мышки и потащили в лес. В сторону, противоположную той, куда бравый лейтенант уводил едва передвигающую обмякшие ноги Лейлу. А на дороге остался только скабрезно ухмыляющийся, все знающий и понимающий об этой жизни солдат ваффен-СС Франк Вассермюллер.

Глава двадцатая

Небо, видимое в редких просветах между раскидистыми кронами, постепенно теряло густоту, словно в емкость, заполненную чернилами, кто-то неспешно доливал чистую воду. До утра, как и до смены, оставалось не так уж много. Шульц посмотрел на часы, но в лесу еще держалась довольно плотная тьма и разглядеть маленькую, часовую, стрелку ему не удалось. А длинная, минутная — указывала на «пять». Поди, догадайся: что это значит?.. Двадцать минут шестого или двадцать минут седьмого? Хотя, если верить внутренним ощущениям озябшего, проголодавшегося и сонно зевающего солдата, вторая версия — более верна. Но тогда непонятно, почему смена задерживается?

Неожиданно увидев перед собой выходящего из лесной чащобы незнакомого оберштурмфюрера СС, часовой настолько растерялся, что вместо уставных действий, требующих запросить пароль или позвать разводящего, только вытянулся по стойке «смирно».

Хмурый офицер окинул рядового строгим взглядом и, чуть подумав, тоже отсалютовал. Только выбросив руку не прямо и вверх, а как-то наискосок, едва не задев пальцами лицо молодого парня. А в следующее мгновение солдат, выпучив глаза, ухватился обеими ладонями за горло, словно обожженное огнем. Боль была столь внезапной и острой, что Шульц даже вскрикнуть не сумел. А только вздрогнул, широко распахнул глаза и попытался шагнуть вперед. Но ноги его уже не слушались…

Корнеев бережно подхватил падающее тело часового и аккуратно опустил его на землю. Не оглядываясь, подал знак, и позади него практически бесшумно возникли фигуры остальных разведчиков.

Немцы, как и предполагалось, еще спали. Взрыв у монастырских стен, такой эффектный на опушке, в глубине леса вряд ли был достаточно громким, а потому никого не потревожил. Засада, даже очень опасная и ответственная — все же не передовая. Тут ни землянок, ни блиндажей нет. Лежи, где указали, и не шевелись. Жди добычу. Но хозяйственные немцы и здесь исхитрились обустроить себе под временное жилье старую воронку. Соорудив крышу из веток и лапника…

Оставив бойцов наверху, майор осторожно заглянул внутрь. В полутьме, царившей там, трудно было точно сосчитать всех, тем более что солдаты спали вповалку, прижимаясь друг к другу. Но даже на первый взгляд их было там не меньше десятка.

Корнеев подался назад.

— Вот черт… Там и шагу ступить негде. Бесшумно убрать не получится… — объяснил тихонько товарищам. — Петров, Ованесян… Залягте по обеим сторонам и, если вдруг начнется шевеление, бросьте им внутрь по гранате. Только постарайтесь сделать это одновременно. Будем надеяться, что эхо одного взрыва, не подкрепленное перестрелкой, даже если и достигнет других групп, не поднимет тревогу. А мы, — майор указал на Гусева и Олега Пивоваренко, — пойдем Лейлу со Степанычем выручать. Похоже, и у них все не так гладко…

Голоса, доносившиеся от дороги, тем временем становились все громче, а потом раздался испуганный девичий вскрик. Миг тишины — и девушка завизжала во второй раз.

Разведчики успели затаиться в придорожных кустах как раз к тому моменту, когда оживленно переговаривающиеся немецкие солдаты потащили прочь мнимого старика-крестьянина, мешающего их лейтенанту сговориться с юной и, кажется, вполне покладистой красоткой.

Дав солдатам немного углубиться в лес, Корнеев указал на Пивоваренко правого солдата, а сам быстро подшагнул за спину того, что удерживал Степаныча с левой стороны. Двигался вроде бесшумно, и все же солдат почувствовал приближение смерти, потому что неожиданно остановился и начал поворачиваться. Но ему в рукав крепко вцепился ефрейтор Семеняк. Закончить движение Ганс так и не успел. Острый финский нож вошел ему точно под лопатку, а мгновение спустя от удара в основание черепа скончался и его рябой товарищ.

— Как Лейла? — тут же спросил у Семеняка Корнеев.

— Ничего страшного, командир. Теперь — точно. Офицер пытается ее уломать по-хорошему. Так что до насилия вряд ли дойдет… Во всяком случае, не сразу. Успеем помочь девчонке. У вас что?

— Троих убрали. Еще десяток наши парни во временной землянке караулят. Крепко спят, гады, будить жалко… Выкурить их, что ли?

— Товарищ майор, товарищ майор… — тихонечко позвал Корнеева Гусев. — Сержант Мамедова с лейтенантом в лес вошла. Солдат один остался. Разрешите, я сниму?

— Давай, — кивнул майор.

Иван, прячась в кустах, прокрался на дистанцию уверенного броска, подождал, пока стоящий боком немец повернется к нему лицом, и метнул нож.

Старший солдат Вассермюллер удивленно посмотрел на торчащую из своей груди рукоять, даже успел положить на нее ладонь, но на большее у него не хватило силы. Франц жалобно всхлипнул, пошатнулся и стал оседать.

Упасть ему не дали. В три прыжка преодолев разделяющее их расстояние, Гусев подхватил немца подмышки и потащил на обочину. Шума приближающихся машин еще не было слышно, но все равно — трупы немецких солдат на дороге валяться не должны… Непорядок.

Ему на помощь бросился Пивоваренко, а Корнеев с Семеняком поспешили выручать радистку.

Могли и не торопиться. Молоденький лейтенант был так наивен и беспомощен в ухаживании, что сунув банкноты девушке, дальше просто стоял рядом — явно не зная, с какого боку к ней подступиться. То ли ожидал, что она сама, как в борделе, все за него сделает. То ли попросту наслаждался присутствием юной красавицы, от чего отвык за военные годы.

Понаблюдав за юнцом несколько секунд, Корнеев отрицательно мотнул головой, запрещая ефрейтору самостоятельные действия, и, приняв решение, открыто вышел к уединившейся парочке.

— Guten Tag. Schöner Auswahl, Leutnant. Nahebringen mich mit Jungfrau? Echter Schönheit…[19]

Незнакомый эсэсовец был само благодушие, и это пугало больше всего. Вчерашний школьник, еще не привычный к офицерским погонам, тут же вспомнил, что эта засада его первое самостоятельное задание, которое он, судя по всему, успешно провалил. И теперь новоиспеченному лейтенанту грозит как минимум Восточный фронт. Да и то — в том случае, если начальство захочет вспомнить, чей он сын, и проявит снисхождение…

— Schuldiger.[20]

— Ну ну… Не тушуйся, дружище. Все мы были когда-то молоды, — огорошил его Корнеев, произнеся пару фраз по-русски, а потом снова перейдя на немецкий язык: — Жить хочешь?

— Это что, шутка? — опешил немец. — Как прикажете вас понимать, господин оберштурмфюрер?

— Да так и понимай, парень. Перед тобой те, кого ты ждал в засаде. Русские диверсанты. Поэтому и спрашиваю: жить хочешь?

Одновременно с этим ефрейтор Семеняк продемонстрировал немцу нож.

— Хенде хох! Так понятнее?

Немец дернулся в сторону, но дорогу ему заступила девушка. Строго глядя в глаза лейтенанту, она расстегнула его кобуру и вытащила из нее офицерский люггер.

— О, мой Бог… — выдохнул немец, более всего ошеломленный тем обстоятельством, что и эта милая девушка оказалась русской диверсанткой. А он-то почти влюбился в нее… Хотел даже отпустить. Не отдавать солдатам.

— С Богом после будешь договариваться, лейтенант!.. — нетерпеливо подстегнул его Корнеев. — Сейчас не время. Итак, я в третий раз интересуюсь: ты хочешь жить и спасти своих солдат, или — предпочитаешь умереть за фюрера?

О фюрере майор спросил опрометчиво и сам понял это, когда заметил, как подобрался парнишка. Правильная немецкая речь и форма эсэсовского офицера наверняка навели его на мысль о проверке.

— Дай я с ним потолкую, командир… — вмешался Степаныч. — Не верит он тебе, фрицем считает… Типа гестаповская проверка.

— Подожди… — остановил ефрейтора Корнеев и продолжил по-немецки: — Послушай, лейтенант. Долго уговаривать тебя я не собираюсь. Наши государства воюют уже четвертый год, и после всего того, что гитлеровцы натворили на моей родине, у меня не дрогнет рука тебя порешить прямо здесь. Но войне скоро конец. Так зачем проливать лишнюю кровь? Решайся скорее. Но не забудь: если захочешь выбрать героическую смерть, то вместе с тобой умрут все твои солдаты. Я прикажу забросать их, спящих, гранатами. Там в землянке и сгниют. И времени на раздумье у тебя нет. Ну? Сдаешься?!

— Да…

* * *

— Теперь наш выход, Кузьмич, — пробормотал Малышев, отряхиваясь и приводя в порядок форму. — Жаль, что у меня только унтер-офицерские погоны. Надо было каким-нибудь гауптманом вырядиться. Все больше доверия к словам. Ладно, я пошел, а то, чего доброго, покалечат нам сгоряча нашего пилота. Кто тогда рулить будет? А ты, старшина, — минут через десять подтягивайся. Вот, держи вторую «лимонку». С немецкими гранатами эффект не тот. Пока не выдернут шнур, угрожать смысла нет, а когда дернул — сразу бросать надо… Не позабыл еще, как мы того штабного полковника брали?

— Это на «Хенде хох», что ли? — уточнил Телегин, припомнив прошлогодний случай.

— Именно, — кивнул Малышев. — Только я сперва попробую их хитростью взять. Если все получится, они нам еще помогут с самолетом управиться. Но как бы то ни было, в любом случае надо сделать так, чтоб фрицы Колесниковым прикрываться не могли.

Малышев еще раз продемонстрировал старшине растопыренные пальцы обеих рук, напоминая о десяти минутах выжидания, и поспешил к дому. Вовремя…

Судя по шуму, доносившемуся изнутри лесной сторожки, допрос пленного стремительно переходил из разговорного стиля в прикладной. Как минимум во вторую стадию — когда угрозы начинают подкреплять оплеухами и затрещинами.

— Немедленно прекратить! — заорал Андрей, сильным пинком распахивая дверь. — Это спецоперация по проверке бдительности на охраняемом объекте! Пленник — переодетый офицер! Смирно, болваны! Кто здесь старший?

Капитан Малышев не случайно попал в разведку. Ведь при изучении иностранных языков труднее всего — не заучить наизусть сотню-другую словосочетаний, а уметь произносить их так, как коренной житель той или иной местности. И каким же изумлением стало для всех, а в первую голову для него самого, когда при поступлении в военное училище выяснилось, что деревенский парень не только прекрасно понимает немецкий язык на слух, но и разговаривает на нем с неподражаемым баварским акцентом.

Это обстоятельство послужило предметом для негласной проверки, в ходе которой оказалось, что Андрей Малышев, уроженец Алтайского края, совсем не уникален. В его родных Ротозеях так общаются все жители, считая это местным говором верхней части села, основанной лет триста тому назад переселенцами из Австрии. Приглашенные на поселение одним из царей и остановившиеся там из-за озера изумительной красоты. Которое, кстати, и название селу дало: «Roten See». То бишь — Красное озеро. Правда, со временем переименованное в более привычное для слуха русского человека и имеющее хоть какой-то смысл — Ротозеи.

Не усомнились в его произношении и немецкие солдаты. Кроме того, сыграла свою роль въевшаяся в мозг привычка к порядку и дисциплине… Если кто-то громко орет, тем более эсэсовец, пусть всего лишь унтер-офицер — значит, имеет на это право.

— Лейтенант Гумбольдт! — доложил о себе летчик, как единственный офицер среди присутствующих.

— Летун? — окинул его рассеянным взглядом Малышев. — К вам вопросов нет, господин лейтенант. Меня интересует старший этого, с позволения сказать, гарнизона? Кто отвечает за несение караульной службы?

— Шарфюрер Рондельман!

— Не уверен, что ты достоин столь высокого звания, солдат! — насмешливо хмыкнул Малышев. — Может, Рондельман, тебе стоит еще с полгодика поносить знаки различия роттефюрера? Что как нельзя больше соответствует количеству подчиненных вам людей! Как вы смели допустить, чтобы наш человек мог беспрепятственно выйти к самолету? А если бы это был русский парашютист?

— Но ведь его задержали, господин обершарфюрер… — резонно заметил Рондельман.

— Задержали… — ухмыльнулся Малышев. — Как же!.. Потому что он шел без оружия и имел приказ не оказывать сопротивления. Кстати, вы не очень помяли старину Хорста?

— Прошу прощения. Мы же не знали, — развел руками шарфюрер Рондельман.

— Ничего, — примирительно бросил Малышев. — Парочка зуботычин еще никому не помешала. Он ведь тоже проштрафился, потому что не должен был попасться вам на глаза. Так что — заслужил… Говорят, что красные за одного битого двух небитых меняют… Га-га-га. Кстати, подполковник уже связывался с вами?

— Так точно.

— И каков получен приказ?

— Готовить самолет к вылету.

— Так какого же дьявола вы ждете, шарфюрер?! — буквально взвился Малышев. — Вы что, совсем спятили?! Немедленно приступайте к выполнению приказа. Бегом! Прах вас побери!..

Неторопливо выйти из сторожки, демонстрируя некоторую независимость, позволил себе только летчик. Остальные же вылетели во двор так поспешно, словно кто-то невидимый вбросил им через окошко связку гранат.

— Здорово ты с ними управился, командир, — восхитился Колесников. — Настоящий цирковой фокус. Я, правда, ни фига не понял. Но все равно здорово. И главное — вовремя.

— Я-то ладно, — насупился Малышев. — А ты каким макаром здесь оказался? Я что приказывал? Охранять радистку и не высовываться.

— Виноват, товарищ капитан. Но когда вы ушли, я подумал: что, если это не Ю-52? Или — вообще все это туфта, макет, приманка для диверсантов? А мы уже и сами планы строим и Корнееву доложили о секретном аэродроме… Вот и решил убедиться, пока еще не поздно.

— Ну молодец вообще-то, — потер переносицу Малышев. — Плохо, я не сообразил перепроверить данные Кузьмича. И что?

— Самолет настоящий… Вне всяких сомнений, — кивнул Сергей. — Да я уже уходил, как ветка сухая под ногу попала. Часовой услышал, стал затвором дергать. Вот я и решил, чтоб шум не поднимать, сдаться в плен. А то, если бы он стрелять… В общем, как-то так…

— Погеройствовать решил?

— Какое там геройство. Я же знал, что вы рядом и выручите.

— Знал он… — проворчал Малышев. — За проявленную сообразительность и мужество хвалю, а о самовольных действиях доложу командиру, сразу же по прибытии в часть. Приказы выполнять надо, товарищ капитан. Даже летчикам… Ладно, проехали. Пошли самолет к вылету готовить. И гляди там в оба… Чтоб больше никаких случайностей.

* * *

Пауль словно в воду глядел. Едва забрезжило утро, как мощный взрыв буквально потряс стены монастыря. Даже тарелки и стаканы в буфете зазвенели. Мгновением позже заревела сирена, способная поднять на ноги любого, кроме мертвых. Ее поддержал тяжелый пулемет. А еще чуть позже к стрельбе присоединилось несколько автоматов.

Хохлов вскочил с кровати, на которой прикорнул буквально полчаса тому назад, немногим раньше, чем в комнату влетел денщик подполковника Штейнглица. С большой плетеной корзиной в руках.

— Спишь? — удивился Пауль. — Однако крепкие у тебя нервы.

— Привычка, — потянулся Хохлов.

— Ты воевал?

— Нет, бог миловал. Спать привык, где придется… Даже в хлеву. Ну и шнапс, само собой, крепкому сну способствует.

— Это да, — согласился Пауль. — Так вот, пока ты дрых, я уже все уладил.

— В смысле?

— Я сейчас был у господина полковника. И как ты думаешь, что он меня спросил в первую очередь?

— Я же ветеринар, а не ясновидящий.

— Господин полковник спросил: «Пауль, почему от тебя так разит шнапсом?»

— И?

— А я ответил, что ты перерезаешь пуповины новорожденным котятам и прижигаешь их спиртом. И когда рванула мина, у тебя дрогнула рука. Спирт и выплеснулся на меня.

— Что я делаю? — изумился Хохлов.

— Неважно. Господин полковник вырос в городе и понятия не имеет, как кошки рожают. Важно, что он спросил дальше.

— Ну не тяни, Пауль.

— Он спросил: сколько времени все это будет еще продолжаться. А когда я ответил, что не меньше часа, господин полковник велел сложить все потомство, вместе с роженицей, в корзину и посадить с тобой в бронетранспортер. Так что собирайся. Поедешь с нами до самого аэродрома.

— А где это? — Хохлов и обрадовался и удивился одновременно.

— Неважно. Все равно тебя, скорее всего, у последнего поста ссадят. Но и перед женой, вместе с военными покажешься, и до хутора своего как минимум полдороги проедешь. Все меньше топать. Причем, заметь, совершенно бесплатно! Но, если между нами, я бы на твоем месте флягу Фалькбруху все равно отдал. Приказ господина полковника — это хорошо, но личное расположения шарфюрера тоже не помешает.

— Спасибо за совет, Пауль. Я так и сделаю.

— Вот и хорошо. Держи корзину и собирайся. Я через пять минут вернусь, чтоб был готов.

— А паек?

— Не волнуйся. Пауль уже обо всем позаботился. Вещмешок с наградой уже в бронетранспортере. Все, давай шевелись. Господин полковник не будет ждать даже любимую кошку группенфюрера.

— Спасибо, Пауль.

— Ладно, Йоган, — отмахнулся тот. — Благодаря тебе у меня вчера выдался самый чудесный вечер за последние пять лет. Единственное, о чем жалею, что с нами была только одна Марта. Да и та — хвостатая…

Денщик коротко хохотнул и вышел.

— Это удачно… — пробормотал Сергей. — Не зря я все-таки в этот монастырь полез.

Укладывая кошку с котятами в корзину, Хохлов оглядывал комнату в поисках хоть какого-то оружия. Что и как он будет делать дальше, военврач еще не знал, но от пистолета, который можно спрятать под подстилкой, не отказался бы. И тут, на подоконнике увидел такое, о чем и мечтать не мог. Две гранаты М-39, чаще именуемые «немецкое яйцо». И спрятать удобно, и для использования незаметно приготовить.

Не теряя ни секунды, Хохлов схватил одну гранату и сунул ее в корзину. Прямо под кошку. Та недовольно промурлыкала что-то надоедливому человеку, но обложенная котятами, с места не сдвинулась.

Вовремя. Дверь скрипнула, впуская денщика.

— Йоган, ты готов?

— Как видишь.

— Тогда пошли.

Во дворе солдаты грузились в открытый бронетранспортер, а впереди — уже заведенный — стоял крытый грузовик «Опель-блиц».

— Тут мы расстанемся, — Пауль указал рукой на бронетранспортер. — Тебе туда. А я за руль… — денщик указал на трехтонку. — Бывай, одним словом. Может, свидимся еще когда.

Не в силах заставить себя пожелать врагу удачи, Хохлов только кивнул. Но Пауль уже не смотрел на него. На пороге дома показался офицер, и денщик со всех ног бросился к кабине автомобиля.

Не стал задерживаться и Сергей.

— Господин шарфюрер, — громко произнес Хохлов, подойдя к бронетранспортеру.

— Залезай, чего ждешь? — откликнулся один из немцев. — Или тебе помощь нужна?

— Вообще-то я и сам справлюсь. Вот только кошку оберштурмбанфюрера уронить боюсь. И еще, Пауль передать велел.

— Ганс, возьми корзину! — шарфюрер привстал и протянул руку. — А передачу давай сюда. Старина Пауль никогда не забывает друзей.

Приняв флягу, Фалькбрух снизошел до того, что лично помог взобраться в кузов и Хохлову.

— Садись вон там, — указал на край скамьи. — Держи кошку и замри. Понятно?

— Так точно.

В этот момент машины дружно взревели моторами и поползли прочь с монастырского двора.

Глава двадцать первая

— Отделение, подъем! Выходи на зарядку!

От волнения лейтенант выкрикнул приказ чересчур громко, как для отряда, находящегося в засаде. Но обошлось… Сонные солдаты не обратили внимания на его оплошность. В конце концов, им надлежит выполнять команды, а не рассуждать: правильно отдан приказ или можно бы и потише. И только построившись, они обратили внимание на то, что рядом с их командиром стоит еще один незнакомый офицер. А четверо эсэсовцев, грамотно рассредоточившись, как бы невзначай держат их под прицелом.

— Упор лежа принять! — командовал дальше лейтенант.

Десяток солдат расторопно бухнулись на землю, привычно распределяя вес тела на носки и выпрямленные руки, и замер, в ожидании приказа: «к выполнению упражнения… приступить». Но вместо этого услышали совершенно другие слова, произнесенные чужим голосом.

— Солдаты, ваше подразделение не выполнило полученный приказ. Поэтому вы все будете арестованы и отконвоированы в деревню. Сейчас мои люди вас свяжут. Сопротивление бессмысленно. Не усугубляйте своей вины. Одно дело, отвечать за халатность командира, и совсем иное — за попытку дезертирства. В первом случае вас ожидает отправка на фронт, а в другом — расстрел. Лейтенант, подтвердите мой приказ!

— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер, — непроизвольно щелкнул каблуками офицер. — Солдаты, в том, что случилось, вашей вины нет. Я уверен — это сплошное недоразумение. Командование во всем разберется. Я лично подам рапорт полковнику Клозе… Прошу вас сохранять спокойствие и выдержку. Особенно это важно сейчас, когда малейшее неповиновение будет расценено как измена. Помните, что все вы просто выполняли мои приказы.

И пока ошеломленные, чуть очумевшие, не отряхнувшиеся ото сна солдаты пытались взять в толк сказанное командиром, четверо эсэсовцев стали быстро вязать им руки. Проявляя при этом завидную сноровку. Явно чувствовался большой опыт в проведении подобных работ. И прежде чем солдаты сообразили, что им связывают не только руки, но и ноги, все отделение оказалось надежно обездвижено. Более того: из каких-то уж совсем непонятных соображений в рот каждому всунули его же пилотку.

— Благодарю за содействие, лейтенант, — вполне серьезно произнес Корнеев.

И когда тот в ответ понуро опустил голову, прибавил:

— Не сомневайтесь. Вы только что спасли десяток жизней. Будущая Германия оценит это. А теперь позвольте руки. Я ни в коей мере не ставлю под сомнение данное вами слово, но тоже должен позаботиться о безопасности своих людей. Ничего не оставляя на волю случая. Вы согласны?

— Да, — машинально кивнул пребывающий в некотором замешательстве и прострации юноша. — Скажите, а вы и в самом деле русский?

— Бесспорно… — усмехнулся Корнеев. — С деда-прадеда чистокровный русак. Парни, спеленайте лейтенанта. И побыстрее… Слышите: вроде машина приближается?

— Так точно, командир… — прислушался Пивоваренко. — Две единицы… Грузовик… «Опель-блиц», трехтонка и, возможно, легкий бронетранспортер «Альт».

— Олег, ты их что, на слух различаешь?

— Железно, — подтвердил тот с ноткой грусти в голосе. — Это у меня наследственное, от бати. С детства всякую машинерию люблю… Хотел даже мотористом стать. Но в военкомате сказали, что инженеров они будут среди очкариков и других маломощных хлюпиков искать, а мне комсомол дал путевку в парашютно-десантные войска.

— Кто-то же должен и Родину защищать… — машинально пробормотал Корнеев. — Извини, Олег, после договорим… Товарищи, внимание! Остался последний рывок! Не расслабляться! Всем занять свои места, действуем по намеченному плану…

* * *

Пожилой крестьянин стоял на коленях перед эсэсовским офицером, опустив седую голову под нацеленным на него стволом автомата, а на противоположной обочине трое солдат со всей тщательностью обыскивали молодую девушку. Благодаря их усилиям, одежда ее пребывала в совершенном и очень живописном беспорядке… Юбка сбилась набок, кофта расхристанная. Девушка отчаянно извивалась, но все ее потуги только придавали пикантной оживленности проводимому солдатами досмотру.

Да и что она могла сделать?

Здоровенный эсэсовец удерживал руки девушки, завернув их за спину, давая тем самым своим товарищам возможность беспрепятственно шарить у юной красотки за пазухой и под подолом.

Оберштурмбанфюрер СС Иоганн Вольфганг Штейнглиц уловил откровенно завистливый взгляд, брошенный его денщиком на забавляющихся солдат, и усмехнулся. Сколько раз за последние пять лет немецкому офицеру приходилось наблюдать подобное во всех странах, захваченных и покоренных победоносным вермахтом. Собственно, а что удивительного в том, что воины-победители развлекаются с женщинами побежденных врагов? Банальный естественный отбор. И природа еще не придумала другого способа улучшать человеческую, да и всякую иную породу, как отдавать самок сильнейшему самцу…

Задумавшись о мужском естестве, которое, несмотря на все потуги цивилизации и попыток массового окультуривания человечества, по-прежнему не так уж и далеко шагнуло от звериного мира, подполковник не сразу заметил некую несуразность в действии, происходящем у дороги. И только когда едущий впереди грузовика броневик постепенно стал замедлять ход, чтоб не снести самодельный шлагбаум: укрепленную на двух рогульках длинную жердь, Иоганн Штейнглиц подумал: «Откуда здесь эсэсовцы? Где-то в этом районе должна быть засада на русских, но разве она поручена не армейцам? Странно… Хотя непосредственная охрана аэродрома как раз поручена эсэсовцам. Вот разгильдяи! Пришли к соседям развеяться от скуки? Совершенно ничего нельзя никому поручить!.. Этот прославленный вояка, гауптман Бертгольтц оказался обычным солдафоном и болваном. Все, за что он отвечал непосредственно, не выполнено даже наполовину.

Диверсанты вышли в эфир буквально у нас под носом, устроили взрыв непосредственно у стен монастыря, а он понятия не имеет, как им удалось просочиться сквозь облаву. Сто раз был прав адмирал Канарис, когда утверждал, что только людям с высшим университетским образованием можно давать вторую профессию и возводить в чины выше лейтенанта. Стоп, а кто же тогда готовит самолет к взлету?! Я ведь сам разговаривал с шарфюрером… как его там — Рондельман. И он доложил, что на объекте все в порядке… Ну я сейчас их взгрею!»

Оберштурмбанфюрер бросил взгляд в боковое окно и удивился еще больше. У обочины стоял не вполне ожидаемый разгильдяй унтер-офицер, а совершенно неизвестный ему оберштурмфюрер. Который в следующее мгновение рывком распахнул дверцу машины с противоположной стороны, ловко вскочил на подножку, воткнул водителю нож в грудь и одним рывком выдернул солдата из кабины и, завершая движение, — занял его место. Все это он проделал так быстро, что машина даже скорости не сбросила и только чуть газанула, когда новый водитель поставил ногу на педаль акселератора.

Но ни возмутиться, ни спросить: «Что происходит?» Иоганн Штейнглиц не успел.

В следующее мгновение распахнулась дверка кабины рядом с ним, и один из тех солдат, которые мгновение тому назад занимались досмотром крестьянки, бесцеремонно подвинув офицера, уселся рядом, прижимая нож к шее оберштурмбанфюрера.

— Тихо. Не шуми!

Тщательно продуманный майором Корнеевым и мастерски выполненный диверсантами захват занял не больше сорока секунд. Конвой со спецгрузом перешел в руки русских, и небольшая колонна, даже не меняя скорости движения, вскоре скрылась за поворотом, продолжая свой путь к аэродрому, без малейшей заминки. Чему немало поспособствовала неожиданная подмога в виде военврача Хохлова, неожиданно оказавшегося в броневике и уложившего на пол всех немцев, угрожая им гранатой.

Стрелка обежала еще один круг, и на лесной дороге осталась только приводящая себя в порядок чуть разрумянившаяся Лейла, да ефрейтор Семеняк спешно оттаскивал в кусты тела убитых фрицев.

«Но почему? Я же так все великолепно продумал? — с почти детской обидой подумал Штейнглиц. — Они не могли переиграть меня. Русские смухлевали!.. Точно — смухлевали!»

— Господин Штейнглиц? — тем временем поинтересовался занявший место убитого денщика офицер.

— Да. Но…

— Молчать. Отвечать на вопросы. Один неверный ответ или лишнее движение — мой товарищ перережет вам горло. Понятно?

Штейнглиц промолчал. Он все еще не мог поверить в случившееся. Даже после того, как увидел, что вся охрана в кузове броневика почему-то дружно побросала оружие и улеглась лицом в пол.

— Я так понимаю, мы не договоримся. Иван, кончай его…

— Подождите.

— Слушаю.

— Обещайте сохранить мне жизнь.

Корнеев сделал вид, что задумался.

— Да? А зачем она мне?

— У меня есть сведения, которые будут интересны полковнику Стеклову.

В том, что Штейнглиц знает звание и фамилию начальника аналитической службы, не было ничего удивительного. В конце концов, Михаил Иванович тоже многое знал о своем противнике. На то она и разведка.

— Думаю, вы опоздали, подполковник. Все, что нам нужно, находится в кузове грузовика. Не так ли?

— Вы о топливе для бомбы? Какая ерунда… — пренебрежительно хмыкнул Штейнглиц, совсем чуть-чуть переигрывая.

Но Корнеев нюанс уловил.

— Хотите сказать, что это обманка? И мы ошиблись?

— Нет, нет… — поспешил успокоить русского диверсанта Штейнглиц. — Груз здесь. В кузове. Но я обладаю информацией о такой секретной разработке Аненербе, по сравнению с которой — сверхмощная бомба не более чем детская погремушка!

— Я должен в это поверить?

— Вы — не обязательно, а вот господин Стеклов оценит мои слова по достоинству, — с некоторой снисходительностью к обычному исполнителю произнес бывший абверовец.

— Что ж, — Корнеев сделал вид, что не заметил колкости. — Тогда рассказывайте. До аэродрома осталось несколько минут езды. Они в вашем распоряжении. Попытайтесь подтвердить ценность вашей жизни. И заметьте, я до сих пор вожусь с вами, господин подполковник, только потому, что знаю: эсэсовскую форму вы носите совсем недавно. Иначе и разговора никакого бы не было.

Сказано это было таким холодным и безразличным тоном, что Штейнглиц ни на мгновение не усомнился в близости собственной смерти. И он заговорил так убедительно, как только мог.

— Клянусь, это очень важная информация! Но изложить ее в двух словах невозможно! Если не объяснить подробно, вы решите, что я сумасшедший. Вы же коммунист? Большевик?

— А какое это имеет значение?

— Огромное. Ваше учение отвергает все сверхъестественное, а Аненербе — это специальный отдел, курируемый лично Гиммлером! И в его задачи входит поиск и применение самого фантастического оружия. В состав «Наследия предков» входят крупнейшие историки. Они изучают прошлое. И все случаи необъяснимых с научной точки побед или поражений ими тщательно анализируются на предмет применения в прошлом оружия невероятной, божественной мощи.

— Чушь… Утопающий хватается за соломинку, — отмахнулся Корнеев. — Война фашистами проиграна, и вашему бесноватому фюреру не поможет ничто. Ни мощная бомба, ни наследие предков.

— Вполне возможно… — не стал спорить с русским Штейнглиц. — Но тем не менее последняя находка Аненербе менее смертоносной от этого не становится.

— И?

— Я знаю, где она сейчас находится. И будет там до следующего полнолуния. То есть еще восемь дней! — эти слова оберштурмбанфюрер почти выкрикнул, потому что машина дернулась на каком-то ухабе, и нож второго диверсанта оставил на его шее небольшой порез. — И готов обменять эту информацию на свою жизнь. Вы не можете просто так меня убить! Я требую, чтоб меня доставили к полковнику Стеклову!

— Требует он… — усмехнулся Корнеев. — Ладно, фриц, не дрейфь. Решим вопрос с самолетом, подумаем и о тебе. Но парой фраз ты все-таки от меня не отделаешься.

* * *

Монастырь и Дубовицы остались в паре километров позади. Неторопливо ползущий впереди небольшого кортежа броневик уже въехал в лес, вот-вот покажется тот самый последний пост, о котором его предупреждал Пауль, — а Хохлов все еще не знал, что ему делать дальше. Попытаться захватить груз в одиночку? Полное безумие. Даже если ему удастся как-то справиться с охраной, то это не пройдет незаметно для офицера и денщика, что едут следом, в кабине грузовика. Но и сидеть сложа руки Сергей не собирался.

Сунув руки в корзину с кошкой, он осторожно отвинтил предохранительную крышку на гранате. Теперь оставалось только дернуть за шарик, соединенный капроновым шнуром с взрывателем, и секунд через пять-восемь прогремит взрыв. Этого вполне хватит, чтобы он сам успел соскочить с кузова и залечь в кювете.

Какой в этом смысл? Ну во-первых — он уничтожит восьмерых солдат, что уже само по себе не так мало. Во-вторых — внесет хоть какую-то сумятицу в планы Штейнглица, и тем самым даст дополнительный шанс группе Корнеева. Ну а в-третьих — если повезет, то осколки гранаты могут зацепить и кабину грузовика, держащегося всего метрах в трех позади бронетранспортера.

В общем, Хохлов решил выждать еще несколько минут, Поэтому, когда он узнал в эсэсовцах и крестьянской девушке своих товарищей, он был готов действовать.

Он быстро поставил корзину с котятами на пол, а когда выпрямился, в левой руке он держал гранату, а в правой — шарик предохранителя.

Не ожидающие ничего подобного от мирного и чуть пьяненького ветеринара солдаты даже не пошевелились, недоуменно взирая на гранату.

— Эй, идиот! Осторожнее! — первым пришел в себя шарфюрер. — Ты же нас взорвешь!

— Автоматы на пол! Быстро!

— Рехнулся?!

— Считаю до трех! Раз…

— Идиот! Ты же под расстрел попадешь. Опомнишься — поздно будет. В гестапо живо всю дурь выбьют. Если оберштурмбанфюрер тебя сам не пристрелит, — пытался урезонить его Фалькбрух.

— Больше повторять не стану. Два…

Видя, что чокнутый ветеринар не шутит, а нить в его руках напряглась, как струна, вот-вот воспламенит запал, солдаты сложили автоматы на дно кузова.

— Теперь сами.

— Что!

— Лицом вниз! На пол! — От перенапряжения голос Хохлова сорвался на визг.

— Здорово, доктор! — вскочил в кузов Пивоваренко. — Думаю, чего это водила на ходу выпрыгнул, а это ты тут воюешь!

— Пытаюсь…

Увидев незнакомого эсэсовца, почему-то говорящего по-русски, солдаты потянулись к автоматам, но Пивоваренко повел дуло в их сторону и сердито рявкнул:

— Отставить. Отвоевались, фрицы!

— Всем лечь! — повторил приказ Хохлов. И теперь уже никто не потребовал повторить. Тем более что как раз в это момент в кузов бронетранспортера запрыгнул и Петров.

Сапер быстро оценил обстановку, а потом шагнул к Хохлову.

— Яичко-то отдай. Не ровен час, разобьешь. Жалко.

Он ловко перенял у врача и саму гранату и вытяжной шнур.

— Ну все-все. Можешь расслабиться, — сапер ловко вложил шнур и шарик обратно. — Колпачок где?

— Что?

— Колпачок предохранительный, надеюсь, не выбросил?

— А-а, нет. Он в корзине.

Хохлов нагнулся, порылся в подстилке и протянул защитный колпачок Петрову.

— Порядок… — сапер сунул гранату в карман и обратился к Пивоваренко: — А с этими что делать будем?

— Вязать… — пожал плечами тот. — Командир другого приказа не отдавал.

— А у меня уже все веревки закончились, — развел руками тот.

— Учись, сыну, пока батька жив…

Пивоваренко быстро отчекрыжил ножом от переносного ремня автомата нужной длины отрезок, завернул ближайшему немцу руки за спину и ловко обмотал их. Потом снял с солдата брючный ремень и стянул им ноги в лодыжках. Потом взял одну из пилоток, скрутил ее и показал немцу. Сперва пилотку, после — нож. Немец послушно открыл рот.

— Примерно так.

— Ремень широкий, — помотал головой Петров. — Надежного узла не получится.

— И не надо. При нас не развяжутся. А потом пусть проваливают. Мы уже будем далеко. За работу, парни. Время не ждет…

Глава двадцать вторая

На лесном аэродроме все было готово к погрузке. Чтоб не терять ни минуты драгоценного времени, «юнкерс» даже поставили на восточном краю поля, ближе к подъездной дороге. Учитывая направление ветра, это было не самое разумное решение, но не владея немецким и не имея доступа в кабину самолета, Колесников никак не мог повлиять на решение немецких летчиков. Сергей то прикидывал, прищуривая глаза, длину «взлетки», то поднимал верх обслюненный палец, определяя силу и направление ветра…

— Что-то не так, Сергей? — обратив внимание на озабоченное выражение лица товарища, подошел к нему поближе Малышев.

— Да как сказать, командир… Для хорошего пилота проблем нет, а плохому танцору… Видишь, ветер какой? По первому разу да на чужой машине… Боюсь, с полным тоннажем мне не взлететь… Верхушки задену.

— И какой у него полный тоннаж?

— Если не ошибаюсь, то что-то в пределах трех тонн.

— Учтем… Но это потом. Сперва с фрицами разобраться надо. А ты, Сергей, держись подальше. Чтоб даже ненароком не задело… Очень тебя прошу. Ты теперь наш билет домой.

Малышев неспешно подошел ближе к суетившимся у «юнкерса» немцам. Постоял минутку, как бы оценивая результаты проделанной работы, а потом демонстративно взглянул на часы. Дождался, пока этот жест заметят, и не так чтоб приказывая, а будто давая дружеский совет, произнес:

— По моим сведениям, оберштурмбанфюрер будет здесь ровно через двенадцать минут. Не мешало бы к его прибытию привести себя в порядок… Оправиться. Как считаете, Рондельман?

Говорил он чуть небрежно, как бы в раздумье, но достаточно громко, чтоб его слова услышали и немецкие пилоты.

Напоминание о том, что не помешает «оправиться», было сказано именно для них. Унтер-офицер СС мог приказать рядовым все что угодно, а вот с летчиками, дабы заранее не вызывать излишнего подозрения, следовало поступать аккуратнее. Вот Малышев и понадеялся, что пилоты правильно отреагируют на привычную для каждого военного команду и вспомнят о том, что позже, после прибытия высокого начальства, им уже никто не предоставит времени для естественных нужд. И не ошибся. Как только полуотделение шарфюрера затрусило в сторону сторожки, оба пилота дружно полезли наружу. Спрыгнули на землю и, подначивая друг друга, двинулись к ближайшим зарослям…

Малышев облегченно вздохнул. Хорошо, что летчики с большим уважением относятся к своим машинам, нежели шоферы. А то пришлось бы убивать их прямо тут, под крылом самолета, на виду у остальных фрицев. Тогда как в лесу — а капитан очень на это рассчитывал — пилотов встретит старшина Телегин. И чтобы Кузьмич не сомневался в том, как поступать с фрицами, Малышев, стоя лицом к лесу, демонстративно провел ребром ладони по шее. Одиночный крик не спящего днем филина подтвердил, что старшина верно истолковал полученный приказ.

— Сергей, — распоряжался дальше капитан. — Занимай машину. Закройся изнутри и, если что-то все же пойдет вопреки плану — не геройствуй!.. Доберешься до наших, доложишь ситуацию… Без самолета фрицам груз быстро не эвакуировать. В общем, это уже будет их головная боль.

— Я понял, Андрей.

Колесников быстро взбежал по приставной лесенке в нутро транспортника и задраил за собой люк.

Припоминая, было ли у немецких пилотов какое-то оружие, Малышев побежал следом за солдатами. Теперь уже можно было и пошуметь: издали отчетливо слышался нарастающий шум двигателей.

Шарфюрер Отто Рондельман умер прямо в дверях. Услышав приближающиеся машины, он выглянул наружу как раз в тот момент, когда капитан Малышев подбежал к сторожке. Неизвестно, что именно немец сумел разглядеть в лице еще минуту тому распоряжавшегося всем унтер-офицера, но он мгновенно побледнел и потянулся рукой к заброшенному за спину автомату. Но опоздал…

Андрей ударил точно. Лезвие ножа с хрустом вспороло мундир и вошло в грудь фашистского солдата. Тот выпучил глаза, захрипел и… вышел наружу: выпустив рукоять ножа, Малышев ухватил шарфюрера за ремень и потащил его к себе. Потом аккуратно усадил у стенки…

Если в приближающейся автоколонне едут фрицы, то уснувший на посту солдат вызовет скорее негодование, чем тревогу. И у любого офицера сперва возникнет праведное желание набить разгильдяю морду, и только потом он, возможно, заподозрит неладное… Что даст диверсантам дополнительное время.

— Можно курить, — крикнул капитан внутрь сторожки и плотнее прикрыл двери.

Думая, что их командир стоит рядом с домом, остальные солдаты расселись по лежанкам и закурили, особенно и не торопясь выходить во двор, спокойно дожидаясь соответствующей команды. Начальству виднее: стоять или бежать, курить или бдеть… А если о них вообще забудут на какое-то время — это ли не счастье для рядового?

Укрывшись за углом сторожки, Малышев замер в ожидании. Он хорошо слышал, как неугомонный «филин» ухнул еще дважды, а значит — теперь почти все зависело от того, сумела ли группа Корнеева захватить транспорт со спецгрузом или нет. А поскольку на аэродроме не слышали перестрелки: операция с одинаковым шансом могла пройти успешно, а могла — и не начинаться вовсе.

Шум автомобильных двигателей нарастал, а вместе с их размеренным урчанием приближался и момент истины…

* * *

Отправив в мир иной двух летчиков, старшина Телегин подал условленный сигнал и поспешил к сторожке. Кузьмич тоже слышал урчание подъезжающих автомашин и понимал, как важно вовремя поддержать командира огнем если сюда едут фрицы. О сидящих в сторожке солдатах старшина не беспокоился, опыт подсказывал, что как только завяжется бой, капитан бросит в дом гранату. Ну а нет — так он сам о них позаботится. Гораздо хуже, если фрицы имели контакт с группой Корнеева… Тогда никакого преимущества от внезапности не будет.

Звук мотора становился все громче, и вот к сторожке выполз тупорылый, состоящий из одних углов, броневик, а следом — крытый тентом грузовик. И если понять, кто управляет бронетранспортером, старшине было затруднительно, то майора Корнеева и Ивана Гусева в кабине трехтонного «Опеля», не узнать было просто невозможно. Не спутал своих товарищей ни с кем другим и Малышев. Правда, он не узнал третьего, тоже одетого в офицерскую эсэсовскую форму и сидящего между Корнеевым и Гусевым. Но если живой — значит, на данный момент он для них безопасен.

Капитан открыто вышел из-за угла, демонстрируя тем самым, что ситуация на аэродроме контролируется, одновременно показывая жестами, что в доме находится четверо живых врагов.

Подав ответный знак, Корнеев выпрыгнул из машины и, поправляя на бегу портупею, бросился к броневику.

— Группа! К машине! — заорал он по-немецки.

Свободно разгуливающий Малышев это здорово, но пока обстановка не прояснилась окончательно, майор не хотел рисковать. Слишком много усилий было затрачено, чтоб из-за какой-то неучтенной мелочи провалить операцию.

— Разрешите доложить, товарищ майор? Аэродром полностью наш, самолет готов к взлету… — негромко отрапортовал, широко улыбаясь, Малышев, вытягиваясь в струнку, как и положено унтер-офицеру перед старшим по званию. — Вот только в доме еще осталось четверо солдат. Не получалось убрать бесшумно… Они ничего не подозревают, но вооружены и могли поднять пальбу.

— Теперь, Андрей, это уже неважно. Груз захвачен. Осталось погрузиться и взлететь… Бросьте им пару гранат, и дело с концом.

— Разрешите мне, товарищ майор, — обратился к Корнееву старшина Телегин. — Я сделаю по-тихому.

— Добро, — кивнул тот. — Только не рискуй зря. Гусев, Ованесян, подстрахуйте старшину. Олег, рули к самолету…

Если прилипшие к окнам сторожки немцы и удивились тому, что эсэсовский офицер вдруг заговорил по-русски, то предпринять все равно ничего не успели. Дверь в сторожку открылась, и в ней возникла широко улыбающаяся усатая голова. Незнакомый солдат подмигнул удивленно взирающей на него четверке и катнул им под ноги осколочную гранату. Хорошо всем известную русскую «лимонку»… Узрев прямо перед собой страшную «ребристую смерть», немцы дружно повалились на пол и полезли под лежанки.

— Что и требовалось доказать, — проворчал Телегин, входя в дом и поднимая с пола гранату с невыдернутой чекой. — Нет, совсем не тот теперь фашист, что в начале войны был. Прежние фрицы на такой простенький фокус не купились бы. Каждого борова втроем скручивать приходилось. А теперь, тьфу, смотреть не на что… Кого только в армию берут? Детский сад, а не солдаты. Пристрелить этих сопляков и то рука не поднимается.

Старшина выглянул наружу.

— Давайте, хлопцы… Виноват, товарищи офицеры… Вяжите супостатов, пока не очухались. Если свои позже не расстреляют, глядишь, еще пригодятся на что-нибудь после войны.

— Это ты прав, Кузьмич, — поддержал старшину Гусев, помогая Вартану связывать присмиревших немцев. — Повыбили мы кадровых вояк под Ржевом и Сталинградом, а заодно и сами воевать научились. Вот потому и некому больше Гитлера защищать… Все вроде. Больше никто у вас тут не прячется?

— А их всего восемь вместе с пилотами было…

— Да? Ну я так понимаю, что тех четырех связывать не надо?..

Кузьмич отрицательно мотнул головой.

— Тогда чего мы тут филоним? — как бы в шутку произнес Гусев. — Айда помогать нашим перегружаться. Хоть мы и старались не шуметь по пути следования, взрыв был громкий. Думаю, что командир противодиверсионного отряда вскоре смекнет, что к чему…

Зуммер полевого телефона прозвучал громко и неожиданно.

— Ну вот… сглазил. Уже забеспокоились.

Ованесян метнулся к выходу и выглянул во двор.

— Черт! Все наши уже далеко… Иван, тащи к телефону любого фрица, пусть ответит.

— А если предупредит?

— Хуже не будет…

Гусев поставил на ноги ближайшего немца и подтолкнул его к телефону. А сапер тем временем снял что-то возмущенно орущую трубку и поднес ее к уху солдата.

— Soldat Kranke bei Apparat![21] — чуть заикаясь, произнес в трубку немец. — Bei uns alles ist in Ordnung, Herr Hauptman. Flugzeug ist bereit zu Abflug. Obershtandartenfyurer noch nicht anreiste. Gehorcht, Herr Hauptman.[22]

Немец закрыл глаза, показывая, что разговор окончен.

— Кто-нибудь из вас уразумел, что этот Ганс сказал? — поинтересовался Ованесян. — А то, я лично кроме капитанского звания ни одного знакомого слова не разобрал.

— Главное, он «алярм!» не орал, — одобрительно похлопал по плечу немецкого солдата старшина Телегин и усадил того на лежанку. — Живи, фриц… Может, ты еще и не совсем пропащий? После войны, на наш день победы, не забывай вспоминать русских диверсантов, подаривших тебе жизнь… Пошли, хлопцы. Телефоны телефонами, а тянуть резину не стоит. Раз засуетились, значит, вскоре опять трезвонить будут. И лучше нам тут не засиживаться. Как говорится, в гостях хорошо, а дома и стены помогают…

* * *

Лейла и Степаныч подошли к грузовику, припаркованному под крылом большого транспортного самолета, как раз в тот самый момент, когда Пивоваренко с Малышевым открывали задний борт.

— Ну а что я говорил? — довольно воскликнул Петров, заскакивая в кузов. — Глянь, командир: вот тебе на каждом ящике и череп с костями, и «Achtung!», и «Todesgefahr!». Все, как положено… Орднунг юбер аллес!

— У них все — юбер аллес. И дойчланд, и фюрер, и орднунг… Вот из-за этого «юбера» и натворили делов. Фиг расхлебаешь…

Корнеев подошел ближе и хмуро посмотрел на аккуратно уложенные, совершенно одинаковые металлические ящики, окрашенные в серый цвет, больше похожие на небольшие переносные сейфы.

— Потом любоваться будем, давайте грузить. Лейла, Степаныч! — заметил майор товарищей. — Все нормально?

— Так точно, командир… — отрапортовал Семеняк. — Трупы спрятал, живые лежат тихо…

— Угу, это хорошо. А у вас? — поинтересовался Корнеев у Гусева, Ованесяна и Телегина.

— Порядок, командир… — доложил за всех Вартан. — Но надо торопиться. Немцы уже заволновались. Телефон звонил. Один раз успокоить удалось, но вряд ли надолго.

— Понятно. Подключайтесь к погрузке. Кстати, а где наша Оля? Андрей, почему я не вижу Гордееву?

— Она тут неподалеку. В лесу… Просто оттуда нас не видно, и она еще не знает, что можно выходить. Лейла, сходи за ней. Держись прямиком на ту березу. Не промахнешься…

— Есть! — девушка кивнула и со всех ног бросилась искать подружку. Им было о чем поговорить.

— Виктор, сколько там всего ящиков? — тем временем с озабоченным видом спросил Малышев.

— По четыре в ширину, по пять в длину и в два яруса… — громко ответил Петров. — Получается: ровно сорок.

— А по весу?

— Обозначено, что брутто пятьдесят четыре кило, — доложил сапер. — А что?

— Значит, вместе выходит две тонны и еще сто шестьдесят килограмм. Да нас одиннадцать человек, в среднем по восемьдесят кило. Это еще восемьсот восемьдесят… Плюс оружие и прочее снаряжение. Похоже, у нас проблема, командир…

— Что еще за проблема?

— Отойдем…

Корнеев недоуменно взглянул на товарища.

— Ты чего, Андрей? У тебя появились секреты от боевых товарищей? Выкладывай все как есть и не тяни резину. А вы не отвлекайтесь, грузите… Как говорят у нас в Одессе: «Раньше сядем, раньше выйдем!..»

— Колесников сказал, что максимальная загрузка самолета не должна превышать трех тонн. А еще лучше, так как у Сергея нет летного опыта на этих машинах, уменьшить ее наполовину.

— Плохо… — посерьезнел майор. — Очень плохо… Колесников! Сергей!

— Я здесь, командир! — ответил тот, показываясь в проеме люка. — Разбираюсь с управлением.

— Это верно, что ты хочешь ограничиться полутора тоннами груза?

— Хотелось бы, — кивнул тот. — Чем легче будет самолет, тем больше шансов у нас взлететь и… удачно приземлиться.

— А если груз перевалит за три тонны?

— В таком случае, товарищ майор, возможность зацепиться при взлете вон за те верхушки и гробануться, стремительно возрастает. Больше того, я почти уверен, что этим все и закончится. Даже две тонны — уже ощутимый риск. А о трех и говорить нечего. Для самоубийства есть методы попроще.

— Ну что ж, — потер подбородок Корнеев. — Придется половину спецгруза минировать вместе с машиной и взрывать. Надеюсь, взрывчатка еще осталась?

— Взрывчатка-то осталась, командир, — ответил Петров. — Вот только разделить груз не получится.

— Это еще почему?

— Исходя из элементарной логики и все той же немецкой аккуратности. Можете взглянуть и убедиться сами: ящики пронумерованы не просто так, для порядку, а в строгой последовательности. От одного до пятидесяти. Причем — маркерами разного цвета. Боюсь, что потеря любой части может приравниваться к потере всего груза. Поверь, командир, в химии так бывает почти всегда. И недостача одного-единственного компонента мгновенно искажает или сводит на «нет» результат всей реакции. Либо грузить все, либо все уничтожать. Итог одинаков…

— Спасибо, утешил… Дьявол… И как быть?

— А что, собственно, такого неожиданного произошло, Коля? — вполне рассудительно заметил ефрейтор Семеняк. — Разве ж мы, когда к немцам выбирались, планировали обратно по воздуху возвращаться?

— Слышь, командир, а ведь твой Степаныч, как всегда, прав, — усмехнулся Малышев. — Спасибо, Игорь Степанович, прочистил мозги, а то этот самолет совсем меня с панталыку сбил. Так и поступим… Ты, командир, забирай груз, девчонок и дуй к нашим. А мы — следом… Тихонько, на пузе, как и положено бойцам диверсионно-разведывательного подразделения.

— Не понял тебя, Андрей. Это ты теперь вместо меня решения принимать будешь? — насупил брови Корнеев.

— Я ж говорю: ум за разум зашел… — дружески приобнял командира за плечи Малышев. — Просто как гора с плеч. Слышишь, летун, а две тонны с хвостиком поднимешь? Иначе хоть сам выпрыгивай.

— Трудно, но возможно… — почесал затылок Колесников. — Только придется из самолета все ненужное выбросить. Вплоть до парашютов… Килограмм туда-сюда, конечно, глупость, но как раз из них лишние центнеры и складываются. А это уже проблема…

— Добро, — вынужденно согласился Корнеев. — Ну насчет этого ты сам решай, а мы…

— Да нечего тут долго рассусоливать, майор, — поддержал Малышева Пивоваренко. — Мы же знали, куда идем и чем рискуем. Ты, главное, груз доставь… А то ведь начальство только победителей ценит. Так что наши добрые имена и награды в твоих руках. А мы уж как-нибудь…

— Да выберемся мы, Николай, тьфу-тьфу-тьфу… Чай, не впервой… — веско прогудел старшина Телегин. — Девчонок только…

— Вообще-то, товарищ старшина я тоже разговаривать умею, — чуть дрожащим от возмущения голосом произнесла младший сержант Гордеева, ставя на землю радиостанцию. Девушка только что подошла к самолету вместе с Мамедовой, но суть спора уловила сразу. — И никуда лететь не собираюсь… Если моя группа остается в тылу, ей понадобится связь. А я — радистка…

— Прекратить колхоз! — едва сдерживаясь и бледнея от бешенства, рявкнул Корнеев. — Распустились!.. Полетит или останется тот, кому я прикажу! И не по прихоти или бессмысленному геройству, а сообразно обстановке и пользе для дела. Пленный очень интересные факты излагает. Так что… Но сначала — самолет. Поэтому приказываю! До окончания погрузки прекратить любые разговоры!

— Есть…

— Так-то лучше…

Корнеев демонстративно повернулся плечами к товарищам и направился к Штейнглицу. Но, пройдя всего пару шагов, остановился.

— Андрей. Малышев… Ты со мной. Послушаешь… Поскольку так уж сложилось, тебя это в большей степени касается.

Глава двадцать третья

Выторговавший себе жизнь оберштурмбанфюрер тихо сидел в сторонке с закрытыми глазами, что-то бормотал себе под нос и даже не пытался бежать. Последнему обстоятельству значительно способствовали связанные ноги и руки…

— Как видишь, я слово держу, — присел рядом Корнеев.

— Да, — не стал отрицать этот факт Штейнглиц. — Правда, мы еще не взлетели… Если вы намерены взять всех, то самолет будет перегружен. Лететь должен был только я один.

— Вот поэтому, чтоб я с чистой совестью мог оставить здесь своих товарищей, а тебя — принять на борт, ты мне очень подробно расскажешь об Аненербе и оружии, якобы спрятанном неподалеку отсюда.

— Не так уж и неподалеку. Километров шестьдесят.

— О чем я и говорю… — отмахнулся Корнеев. Не объяснять же штабисту, что для диверсантов это не расстояние. Тем более, если рейд предстоит в глубоком тылу. — Ты не тяни, рассказывай.

— Аненербе, что значит «Наследие предков» — это самая засекреченная и таинственная служба, которая подчинена напрямую Гиммлеру. А рейхсфюрер о результатах ее работы докладывает лично фюреру. Без посредников и всегда наедине.

— Серьезный подход, — подключился к разговору Малышев. — И что такого важного они наработали?

— Lanze des Hasses!

— Копье Ненависти… — механически перевел Корнеев. — Звучит достаточно грозно. Впрочем, у вас любят давать громкие названия. Те же «тигры» и «пантеры»…

— Не надо сравнивать. Танки, пусть даже самые тяжелые, всего лишь машина… — возбужденно заговорил Штейнглиц. — A Lanze des Hasses — это гнев небес! Против него бессилен не только человек, но и боги! Именно с этим оружием Зевс и ведомые им олимпийцы победили Титанов и низвергли их в Тартар.

— Бред… Титаны, гнев богов, олимпийский огонь… — Малышев вынул сигарету, слегка размял ее и сунул в рот.

— Вы мне не верите, — кивнул головой Штейнглиц. — Я бы и сам себе не поверил. Но обстоятельства сложились так, что я был на испытательном полигоне… — оберштурмбанфюрер понял, что говорит лишнее, и быстро поправился: — Прихоть группенфюрера. Сам он тоже скептически относится к деятельности Аненербе, вот и отрядил меня, по пути сюда, заглянуть на испытания, — и заметив недоверие, прибавил: — Это и в самом деле рядом… Меньше сотни километров.

— Ну и?

— Мне трудно описать, что именно там происходило, — Штейнглиц потер виски и помотал головой. — Но я видел, как в мгновение ока, совершенно бесшумно, словно сами по себе, воспламенялись и превращались в лужи плавленого металла танки и самоходки. А люди — они просто исчезали!.. И еще — самолет… Летчиков, видимо, о чем-то предупредили, поскольку тот все время выделывал всевозможные фигуры высшего пилотажа, а потом… в небе возник огненный шар, словно большой фейерверк. И все.

— Складно рассказываешь, — Малышев скептически хмыкнул. — Но вот незадача. Я четвертый год воюю. «Языков» перетаскал от рядовых до генералов. И никто из них, ни разу… заметь — ни разу! А очень многие из них очень хотели жить и готовы были откупиться всем, не упоминали об этом Наследии. Да и у нас хоть словом, хоть шуткой, хоть анекдотом — но кто-то бы обмолвился. Абсолютной секретности не бывает, иначе разведчики стали б не нужны. Тебе, Коля, не кажется это все очень странным и больше похожим на сказку?

— Нет. Мне это кажется похожим на тепловой луч.

— Не понял?

— У Толстого есть замечательный роман «Гиперболоид инженера Гарина». Описание его применения очень схоже с тем, что рассказывает немец. Кстати, в книге упоминается, что немцы очень хотели завладеть этой установкой.

— Может, наш фриц тоже читал эту книгу?.. — уже с меньшей уверенностью возразил Малышев.

— Не исключено, — кивнул Николай. — Но ты только на одно мгновение представь себе, что все это правда. И со дня на день испытания будут завершены, а оружие пойдет в серийное производство!

— Неприятная перспектива.

— Красиво сказал.

— Ладно, не цепляйся к словам, — отмахнулся Малышев. — Я вот чего не пойму: что из этого следует? Отвезешь фрица к нашим генералам, они и решат — как с этой информацией поступить. Заслуживает внимания или — наплевать и забыть.

— Согласен. Но не в наших условиях.

— И опять я не понял тебя, командир.

— Отойдем в сторонку. Что-то фриц больно прислушивается. Не удивлюсь, если он хоть немного, но понимает по-русски.

— Давай…

Офицеры отошли на пару шагов, ближе к грузящемуся самолету.

— Ну выкладывай, что придумал?

— Смотри сам. Первое: даже если я без каких-либо происшествий удачно доберусь к нашим — на все про все доклады, отчеты, проверки и перепроверки уйдут сутки, не меньше. Второе: прежде чем выслушивать фантастические истории о сверхоружии, контрразведка станет вытрясать из подполковника более важные, с их точки зрения, сведения. И пока они не узнают все, что им на сегодня, в преддверии наступления нужно — Штейнглиц в руки Стеклова не попадет. А это еще сутки или больше. Да и потом — Михаилу Ивановичу понадобится какое-то время, чтоб убедить начальство провести операцию. И скорость принятия решения опять будет зависеть от масштабов наступления, успеха и так далее. Понимаешь?

— Начинаю…

— Фриц сказал, что этот опытный образец будет там, где он может на него указать, до очередного полнолуния.

— Почему именно полнолуния? — удивился Андрей.

— А шут его знает, — пожал плечами Корнеев. — Но это значит — что времени осталось меньше недели.

— Что ж… Логика очевидна. Пока мы обратно доползем, пока примут решение. Пока снова забросят к немцам в тыл… А мы и так уже здесь. Далеко до полигона топать?

— Точно пока не знаю, посмотрим — куда немец нам на карте пальцем ткнет. Но он обмолвился, что меньше ста километров.

— Не то чтоб рядом. Но и недалече. Если на перекладных, то…

— Не загадывай… — сплюнул Корнеев. — И никаких перекладных. Приказ прежний — не обнаруживать себя. Всю технику оставить здесь. Русские диверсанты улетели… Однако, при любом раскладе, «Призрак» имеет все шансы поспеть к полигону много раньше, чем так, как я излагал.

— Согласен. И риск не намного больше, чем обратно пробираться… — кивнул Малышев. — Лады, командир. Где наше не пропадало, авось и что путное из этого получится. Тем более если мы не партизаним, а по твоему приказу поиск произведем.

— Добро. Пошли обратно к фрицу… Будем определяться на местности.

* * *

— Товарищ командир, — подошел к Корнееву и Малышеву Семеняк. — Погрузка завершена. Какие будут приказания?

— Дай закурить, Степаныч…

— Коля, ты же не куришь… — ординарец даже не сделал попытки достать сигареты. — Не стоит нарушать традиции, командир. Даша этого не одобрила бы. И вообще, Корнеев, что-то я тебя не узнаю. Где тот отчаянный капитан, которому всегда любые трудности были по… — ефрейтор бросил взгляд на стоявших неподалеку радисток и поправился влет: — По плечу были… Неужели большая звездочка так на плечи жмет?

— Устал, наверно… Войне конец… скоро. Жить хочется. А если сам о себе это понимаешь, то как приказывать умирать товарищам…

— Ну ты загнул, командир… — видя, что общение принимает неформальный характер, усмехнулся Степаныч. — Никто здесь умирать не собирается. И потом, тьфу-тьфу-тьфу, но это еще надвое бабка гадала, как безопаснее линию фронта пересекать. На виду у всех — по небу, или незаметно — на пузе? Вон Колесников даже парашюты повыбрасывал… Так что я не удивляюсь Оленьке, что вместе с вами в пузо «юнкерса» залезать не хочет.

— Умеешь ты, Степаныч, подобрать слова и утешить человека… — неуверенно выдавил из себя короткий смешок Корнеев. — Это, типа, не я вас во вражеском тылу оставляю, а вы меня на подвиг провожаете.

— А то… — вполне серьезно подтвердил ефрейтор. — Ты, Коля, сам спроси у ребят напрямик: сколько из них хотело бы лететь, — и сразу поймешь, кто рискует больше…

Корнеев окинул внимательным взглядом выстроившихся перед ним разведчиков и удивленно спросил:

— Что, в самом деле?

Кто кивнул, кто плечами пожал, но в целом сводная диверсионная группа «Призрак» подтверждала свою приверженность к пешему передвижению.

— Олег, — обратился к Пивоваренко Корнеев. — Ладно, этих сухопутных я еще могу понять, но ты же десантник?

Капитан непроизвольно покосился на горку лежащих у шасси парашютов и пожал плечами.

— Да чего там объяснять, я же один почти центнер вешу. А у тебя еще и пленный на балансе. С грузом секретов и важной информации.

— Что ж, — кивнул Корнеев. — Настаивать не буду. Каждый сам решил за себя. Давайте прощаться, что ли?

— Подожди, командир! Нужен еще один человек, желательно хорошо знакомый с устройством МГ-15. Ребята правы, что опасаются. Фронт хоть и рядом, но до него еще долететь надо. И отправляться в полет без второго бортстрелка форменное самоубийство.

— Вопрос ясен? — повторил Корнеев. — Кто знает МГ-15, летит с нами. Это приказ!

Вперед шагнул Ованесян.

— Ты, — удивился майор, который подсознательно ждал выхода из строя Пивоваренко. — Где изучал данный тип оружия?

— Я после училища был направлен в БАО. Там и насмотрелся на всякую машинерию. Призовым стрелком себя не считаю, но хвостовое оперение не отстрелю точно…

Разговор прервал грохот взрывов, донесшийся с юго-западного направления. Сильно ослабленный расстоянием и лесом, но все еще хорошо слышимый.

— Наша авиация работает… — убежденно произнес Малышев. — Ну что, командир, похоже, пора и честь знать? Коль уж фрицам наши «банки» привезли… То «огурцам» определенно пора ноги делать.

— Пора…

За это время Корнеев принял окончательное решение. Он встал, поправил обмундирование. Глядя на командира, разведчики тоже привели себя в порядок. Ждали…

— Товарищи, первую часть задания, которое поставило перед нами командование фронта, мы выполнили с честью. Теперь, даже если с самолетом что и случится — «тяжелая вода» фрицам не достанется, и они не смогут создать больше сверхбомб. А это значит, что десятки тысяч людей смогут жить дальше. Но в ходе допроса пленного офицера вскрылись новые обстоятельства. Не менее важные. Детали объяснять не буду, они известны капитану Малышеву. После он их вам изложит, если сочтет нужным. Поэтому, группа, слушай боевой приказ…

Вместо эпилога

Самолет поднимался грузно, раздраженно пофыркивая моторами, словно приученная к одному седоку лошадь. Он даже приноровился задеть неубирающимся шасси мягкую верхушку сосны, взгромоздившейся на опушке, но траектории не сменил, а продолжал набирать высоту. Пока не почувствовал устойчивости и не лег на разворот.

Глядя вниз, из окна бокового бортстрелка, Корнеев заметил приближающуюся по дороге к лесному аэродрому колонну мотоциклистов и довольно отметил, что товарищи не стали задерживаться. Только одиноко стоящий грузовик указывал на некие события, произошедшие у лесной сторожки. А в следующее мгновение майор увидел, как возвышающаяся над поселком древняя сторожевая башня неуклюже подпрыгнула вверх, словно стартующая ракета. Зависла на одно бесконечное мгновение, а потом ухнула вся вниз, наподобие перископа, в огромную и глубокую яму. Образовавшуюся стараниями диверсантов-саперов на месте доселе надежного столетнего фундамента.

— Вот мы и почтили твою память, Василий… — отдавая последнюю честь погибшему товарищу, приложил руку к виску Корнеев. — Земля тебе пухом, старший лейтенант Купченко…

Ю-52 со спецгрузом на борту приближался к линии фронта…

Группа «Призрак» отправлялась во вражеский тыл, на поиски «Копья Ненависти»…

notes

Примечания

1

Я не знаю, что это значит,
Но печаль моя только о том:
Ко мне сказка времени мрачного
Не приходит вместе со сном…

Г. Гейне

2

Прекратить стрельбу! — Что случилось?

3

Виноват, господин капитан! Показалось!

4

Гром и молния! Проклятый пес… — Олух!

5

Порядок прежде всего!

6

Слушаюсь, господин полковник…

7

Эй, Шульман! Ты ближе всех к красотке, пригласи ее присоединиться к нам!

8

Девушка, вам помочь?

9

Обойдусь!

10

Поднимайся к нам! Не стесняйся!

11

Иди в задницу, придурок!

12

А хочешь, я спущусь к тебе?

13

Да пошел ты на…! Свиное рыло!

14

Молодец, метелка!

15

Не обижайся, красавица. Солдаты… Ей вы, похотливые свиньи, тушите свет!.. Нечего глазеть!

16

А в гости заходи… Не обидим…

17

Маленькая потаскушка…

18

Обязательно зайду! Ждите…

19

Добрый день. Хороший выбор, лейтенант. Познакомишь с девицей? Настоящая красотка…

20

Виноват.

21

Дежурный рядовой Кранке у аппарата!

22

У нас все в порядке, господин гауптман. Самолет готов к вылету. Оберштурмбанфюрер еще не приехал. Слушаюсь, господин гауптман.