Annotation

Это сказка, дорогие читатели. Это сказка, рассказанная бабушкой Клио своей непоседливой внучке – Альтернативной Истории. Это былина про те времена, когда по Океану, еще не окутанному Морским Кодексом и страховыми компаниями, скитался вихрь времени, отправляя путешественников навстречу испытаниям и подвигам. Придётся и нашим героям не раз ставить на кон и свои жизни, и свою удачу. Ведь столько дел надо переделать на всех континентах и во всех временах, чтобы наконец-то расступились стены и открылась Атлантида… А что по дороге, придётся встретить Алладина и Одиссея, спасти кенгуру и кицунэ, поспорить с богом и поругаться с инопланетянами, так, то же дорога… и единственной наградой героям будет простое «Спасибо», и чувство удовлетворения, что человеку помогли найти Родину. А впереди снова путь. Дорога, она самая требовательная из женского рода, она никогда не может ждать.

Александр Кулькин

Пролог

Александр Кулькин
Когда наша не попадала

Автор выражает глубокую благодарность коллегам с форумов «В Вихре времен» и «Дружина» за неоценимую помощь в написании этой книги. Особая благодарность коллегам Лесе Яворской, Сергею Бузинину и Сергею Акимову. Без них этой книги никогда бы не было.

Стихи и песни взяты в открытом доступе в сети Интернет.

Пролог

Любые совпадения имён собственных, ников собственных и заимствованных, времён года, географических координат, et cetera, et cetera, являются непреднамеренной случайностью. Иски о возмещении морального, материального и физического и/или псионного, так же как и психического ущерба не принимаются в любое время и в любой точке нашей Вселенной.

Академик N [1] невольно поморщился, слушая стартовый отсчет. И чего он послушался этих вояк, которые притащили команду с космодрома? Как же… «Соображения национальной безопасности, исторический шаг…» Слушай теперь эту белиберду:

– Сто двадцать, сто девятнадцать, сто восемнадцать. Отошла кабель-мачта…

От капсулы действительно отошла девушка в белом комбинезоне и потащила в угол жгуты проводков. «Странное у неё имя», – удивленно подумал академик, но тут же забыл об этом.

– Сто семнадцать, сто шестнадцать… Продувка, ой, не то… Промывка? Чего? А-а-а, нали… – микрофон отчетливо щелкнул, и в зале воцарилась тишина. Впрочем, ненадолго: кто-то включил метроном, и вздохнувший с облегчением академик погрузился в свои учёные думы. Давным-давно он высказал гениальную мысль о возможности путешествия во времени. Сразу после того, как в школьной библиотеке прочитал Уэллса. Но тогда его планы были иными: пробраться в будущее, списать уже готовую контрольную по математике у отличницы Y [2] и, вернувшись в настоящее, получить «пятерку» и полтинник премии от отца. Долго и упорно шёл он к своей цели. С огромным трудом, в основном за счёт зубрежки, защитил диплом и с помощью физорга института (выступая в боксе за местную команду) остался в аспирантуре. Бокс ему очень помог и при защите диссертации. Оппоненты, близоруко моргая, смотрели на его кулаки и соглашались с ответами. А дальше пошли серые будни, докторская уходила всё дальше и дальше в неведомое будущее, на ринге теснили соперники, и мечта о собственной лаборатории становилась хрупкой, как молодой ледок на озере. Но во время матча с наглым перворазрядником неожиданная мысль ударила в голову. Вернее, вначале был кулак в боксерской перчатке, потом нокаут. Но после команды судьи будущий академик встал с пола, оттолкнул рефери и убежал в раздевалку, стараясь быстрее зафиксировать свежеприобретенную мысль на бумаге. Мысль была особенно гениальной, так как для страны пришло время платить по кредитам. Платить было неохота, и возможность полностью поменять историю пришлась ко двору. Были взяты очередные кредиты, причём банкиры поражались ехидным улыбочкам высоких договаривающих сторон, с легкостью соглашающихся на грабительские проценты. Тогда же из студентов-историков были отобраны Испытатель и его дублеры. И вот десять лет позади, сегодня решающий момент.

Динамик вновь ожил:

– Пять, четыре, три, два, один! Пошла, э-э-э, пошёл родимый, кхе-кхе. Да дайте же огур…

Воцарилось тишина, но академик, проморгавшись от яркой вспышки, не скрывая слёз, всё смотрел и смотрел на опустевшую капсулу. В голове была только одна мысль: когда же, когда волна изменений дойдёт до них? В этот раз он не пойдёт по другой стороне улицы! Он обязательно перебежит, пусть и на красный свет, и встретит Y [3] с тем наглым F [4] . Он объяснит этому хаму, как подло уводить девушек. И она обязательно останется с ним, пусть и бедным кандидатом наук!

По плечу деликатно похлопали. Академик обернулся и с недоумением посмотрел на троих в незнакомой форме.

– Вы арестованы. Вот международный ордер на ваш арест. Прошу не оказывать сопротивления и проследовать за нами.

– Кто вы? У меня, в конце-то концов, защита моего правительства. И вообще, в чём меня обвиняют?

– Вы обвиняетесь в преступном хищении кредитов МВФ на общую сумму в сто миллиардов долларов. Согласие вашего правительства получено, вот подпись на ордере. А мы являемся международными аудитполицейскими МВФ. Вы можете хранить молчание, любое ваше слово может быть использовано против вас. И не оглядывайтесь, по уточненным данным, любое вмешательство в прошлое образует параллельную реальность…

Глава первая Куда наша попадала

Воспитанник волхва Ивашка грустно смотрел на большой мухомор и размышлял, срезать его или просто пнуть ногой. Срезать не хотелось, надо же было при этом читать гимны из священной книги, и не просто читать, а с выражениями и соответствующими позами. Позы были охальными, и, честное слово, Ивашка сильно подозревал, что намалевал их второй ученик волхва, широко известный в девичьих светёлках Кыд. А потом ещё и нож надо мыть в воде ключевой, чистой и безгрешной. И, спрашивается, зачем пресветлому волхву мухоморы? Он же ими брезгует и всегда именует «заморской заразой». После того как Щерый перед волхованием пробовал курить те листья, что привёз в подарок ушкуйник Спесь, он стал очень настороженно относиться ко всему иноземному. Листья-то ему понравились, но вот предки явились явно не местные и стали требовать строительства чего-то несуразного и приношения человеческих жертв. Да еще чего-то про конец света бухтели, хотя ещё и полуденный час не наступил. Ажно на что князь незлобив, да и тот хотел было пришибить волхва за несуразные требования. Людишек в княжестве и так мало, а тут строй какую-то «пирамиду», да потом последних смердов режь…

Так что, пока эта чушь в голову не втемяшилась, Спесю крепко дали по шапке и велели по пьяни новые земли больше не открывать. А то в следующий раз вообще какую-нибудь заразу привезёт, вроде того зверя, прыгающего на задних лапах и отмахивающегося хвостом. Как его Спесь называл? Кенга какая-то. Шибко ловко та кенга прыгала… До ближайшего болота. А там… Бульк и всё. Нет, прав князь, нечего нам в энтих иностранщинах делать, народу ещё маловато. Вот станем на ноги и тогда выберемся из лесов и крепко-накрепко объясним всем оставшимся, чтобы к нам не лезли! И людишек своих в жертву приносить не будем, Ярило-то и так взойдёт. Интересно же ему, что нового на свете, чай, живой…

На ближайшем холме ослепительно вспыхнул огненный круг с клубящейся темнотой внутри. Ивашка с сомнением покосился на мухомор – нет, он же его не ел. Так откуда видения? Из круга вывалился, оглашая окрестности исконно местными заклинаниями, какой-то человек. Это что ещё за чудо? На предка, вроде, не похож, даже на иноземного. Ладно! – ученик поудобней перехватил нож и с опаской стал приближаться. Круг тем временем погас, и вываленец встал на ноги. Заметив Ивашку, он обрадовался и, пробормотав что-то вроде «тип нордический, с явной примесью угро-финского генотипа», громко произнёс:

– Возрадуйся, отрок! Ибо воззрел ты на лико бога светлого и, кали ласка, будешь нарекаться лепшим пророком нового Учителя…

Ивашка деловито осмотрел пришельца и задумчиво протянул:

– Ну ты, паря, попа-а-ал. За сманивание чужих учеников вира такая, что мало никому не покажется. Да и пророком я быть не хочу, Спесь гутарит, что их камнями побивают. А мне прошлой зимой Машка, коваля дочь, обычным снежком так зазвездила под глаз, что ясным днём Cтожары увидел.

Человек явно растерялся:

– А год какой на дворе?

– Смотря на чьём. У народа тридцать восьмой со дня князя нового, у волхва… – Ивашка пожал плечами, – Не помню точно, по какому календарю он сегодня со Спесем с утра напился. Так что сам у князя и спрашивай.

– Э-э-э… – стал менжеваться мужик, – Слушай, зачем нам сразу князь? Давай посидим, разберемся, покушаем. Дорога у меня дальняя была, проголодался я.

– Не балуй! – строго предупредил отрок и отступил на пару шагов. – Прошлой весной волота нашего купцы чужеземные тоже накормили. Так он потом с оглоблей два дня дружину по буеракам гонял. Князь потом ему ещё благодарность объявил, за учения, максимально приближенные к боевым.

– А с купцами что стало? – обалдело поинтересовался пришелец.

– Да кто же их сердешных знает? Они же совсем рядом были, когда волот их пилава откушал. Сильно потом пить хотел и ругался непотребно, когда дружинники хотели его от озера с любимыми раками князя отогнать. Ладно, ты мне зубы не заговаривай, пошли к князю!

Во княжеском дворе попаданец начал с интересом оглядываться, Ивашка же нетерпеливо высматривал своего дядьку, старшего над десятком воев. На вымощенном камнями пространстве кипела нормальная жизнь. Каждый занимался своим делом: кто нёс на кухню высокие корзины с овощами, кто тянул за хвост большую рыбину, крепко застрявшую головой в узенькой калитке. Двое конюхов с азартом скидывали свежескошенную траву с телеги, успевая щедро разбрасывать комплименты пробегающим служанкам. У ворот клети двое заросших дурным волосом охотников из дружеского племени ейти что-то степенно выговаривали хозяйственному боярину Ершу. Тот, подпрыгивал на месте, чтобы заглянуть в глаза старшему из лесовиков, и возмущенно махал зажатой в руке палкой с крупными нарезами, но старшой, чью шерсть уже тронула седина, мягко отодвигал палку своей лапищей и вновь басил что-то о бобрах и зубрах. Мимо с шумом и криком промчалась ватага девчат, возглавляемая почему-то крупным гусаком. На секунду ошеломленного Ивашку окутало сладким запахом девичьих мечтаний и хихиканий. После чего наваждение сгинуло, оставив воспоминание на ноге о щипучем гусе и на ухе – о чьих-то острых зубках. Голоса, крики, добродушная брань сливались в ровный шум, но время от времени гул голосов перекрывали причитания из отдельно стоящей избы, поднятой на бревнах:

Ни спрошу-то я, не спрошусь да

Я цюжова цюженина, да

Я цюжова цюженина, да

Я ни свой хлиб-от кушала, да

Я ни свой хлеб я кушала, да

Ни тибя я ли слушала, да

Не тибя я ли слушала, да

Я и слушала тятеньки, да

Я и слушала тятеньки, да

При последнём-то времицьке, да…

Время от времени слова перекрывались высоким, уверенным голосом:

– Так, Дуня, этот сундук сюда подвинь. И румяна подай, что от Шемириады привезли.

Да прошу я у тятеньки,

Да у родимоей мамушки.

Да у родимоей мамушки

Да благословленья великого.

Да благословленья великого,

Да чиста сердца ретивого.

Да чиста сердца ретивого,

Да ваше-то благословленьице.

Да ваше-то благословленьице

Да очень мило и дорого.

Ивашку дёрнули за рукав, он обернулся:

– Что ещё?

Пришелец остекленевшими глазами уставился на теремок, и Ивашка, проследив за его взглядом, снисходительно объяснил:

– Не обращай внимания, традиция, однако. Бояны ведь издавна распевают: «Живёт моя зазноба в высоком терему…» А у нас, чай, не Европа какая-то, традиции чтим.

– А как она и петь успевает, и командовать сразу? Да ещё и голос меняет.

– Тю, диковинку нашёл. Да этих причиталок в каждой избе по три-четыре валика хранится. С тех пор как Эдька Сонов сын из Тмутараканского княжества свой агрегат привёз, «песнехран» называется, только ленивый им не пользуется. Он всё пытался его как-то по-иноземному назвать, «фонограф», что ли, только не прижилось. Прогрессор, как говорит мой наставник волхв Щерый – попаданец, ничего не добился.

– А почему прогрессор обязательно должен быть попаданцем? – удивился выпаданец.

– А как же иначе? – в свою очередь удивился такой непонятливости ученик волхва. – Ведь все, кто к нам попадает, так или иначе сразу про прогресс гутарить начинают. То прогрессивный феодализм навязывают, как тот, то ли дьюк, то ли дьяк, не помню, малой совсем был. Попал к нам вместе со своими воинами, князя ещё обидел, назвал его, как говорят, родоплеменным общинником.

– И что? – с огромным интересом вопросил гость.

– А ничего, – отмахнулся парень, махая кому-то. – Получил по башке, раскинул мозгами, и понял напоследок, что был неправ. Вот и дядька мой, сейчас всё решим.

Подошедший вой кивнул племяшу и, мельком глянув на прогрессора, коротко спросил:

– Ну?

– Дядька, вот, к князю привёл. Чудной человек, из огненного круга вывалился. Учить всех собрался. Дозволь пройти.

– Не спеши. Кручина у князя. Привезли ему какие-то свитки из-за моря, ноты называются, что-то там ещё про дипломы говорилось. Так он, видно, музыкой занялся, кручинится над энтими нотами, мне сказал, чтобы я дружинника послал за Спесем.

– Ой-ой-ой, – запричитал ученик волхва. – Дядька, нескоро мы их увидим. Ты же им третьего добавил.

– Мда-а-а… – задумчиво почесал в затылке десятник, – Значитца, треугольник получился, конструкция стойкая. А ежели ещё одного послать?

– Никак нельзя! Это же получится, что ты им ещё одну вершину добавишь. Только уже в пространстве, – присев на корточки, Ивашка быстро сконструировал макет из подобранных палочек и четырёх редек, выхваченных из корзины пробегающего мимо кухонного мальчонки.

Грузно опустившись рядом, дядька некоторое время смотрел на получившуюся фигуру, потом задумчиво добавил ещё одну редьку в основание и недовольно пробасил:

– Тут моего десятка, пожалуй, не хватит. Опять квадратура круга получится, все же упьются и в основание полягут.

Странный звук прервал конструктивную беседу, и собеседники подняли головы. Прибывший стоял с вытаращенными глазами и беззвучно открывал и закрывал рот. Наконец-то ему удалось выдавить несколько слов:

– А геометрию Лобачевского не пробовали применить?

– Не знаю никакого Лобачевского, – насупился десятник. – А ежели ты о Лобастом татарине, так он ещё прошлой весной сам убедился, что параллельные прямые не только пересекаются, но и скрещиваются.

– Это ты про Марфушу, что ли? – расхохотался Ивашка. – Как она любила говорить: «Отстань, ты мне глубоко параллелен»? Сколько у них малых-то?

– Уже трое, да и опять она на сносях. Так что Лобастому не до геометрии, только успевай зарабатывать. Хороший сапожник из него получился. Ладненько, пошли к князю, небось он уже наигрался в музыку с дипломом.

В горницу к князю ввалились втроем. Хозяин сидел за дубовым столом и вертел в руках какую-то раскрашенную верёвку с узелками. Завидев десятника, он встрепенулся:

– Ну что? Скоро ли Спесь придёт?

– Нет, княже, – смущенно потупился дядько. – С волхвом они это… празднуют что-то. Может быть, завтра с утречка попробую…

– А-а-а. Понятно, ну ладно, иди, служивый. Да скажи там, чтобы валик сменили. С утра слушаю, уже наизусть выучил, скоро сам причитать буду. Так, а вы с чем на мою голову? Что за вести принесли? Впрочем, можете не говорить, ничего хорошего…

Ивашка не удержался и всё-таки спросил князя о верёвке. Тот хмуро посмотрел и отбросил её в сторону, как удавку.

– Тьфу на них. Вот с караваном передали, то ли бриты, то ли какие небриты. Скотты натуральные, побери их Велес. Говорят, из-за моря прислали, вот и гадай теперь. То ли самому на ней повеситься, то ли Спеся повесить? Говорил же я ему: не лезь в устья, иди наверх по реке. И штукенцию энту от желтолицых подарил, чтобы планы составлял. Компаса называется, а всё равно читаешь его лоции и диву даешься. «На три лаптя правее светила, плыли долго, брага кончалась… Пристали к берегу, кого-то били, потом пили, хмельное дрянное, опять побили, поплыли дальше».

– Так, княже, ходил он наверх, – с вежеством поправил владыку Ивашка. – Он же волхву рассказывал…

– Да помню я! – с досадой отмахнулся князь. – А ты хоть помнишь, что он рассказывал потом?

– Да, – неохотно согласился ученик волхва. – Опять пили, били, снова пили. Но, судя по его синякам и заплывшему глазу, народ там крепкий живёт.

– А толку-то, – продолжал жаловаться властитель. – После его путешествий мне вон списки шлют. И все ругательные. Куда бы его отослать лет этак на десять? Вот ты, – обратился он к попаданцу, – человек новый, может, посоветуешь что?

Тут неожиданно подал голос и гость, к которому уже стали относиться, как к предмету мебели.

– А вы его в Антарктиду отошлите, пусть там флаг княжеский поставит. На будущее пригодится. Вот наступит новое время, а у вашего княжества и природные ресурсы, и территория своя, огромная.

Князь уронил свиток, поднялся со своего богато украшенного резьбой кресла и прошёлся по горнице, рассеяно трогая разные диковины. Ивашка зачарованным взглядом проследил за руками вождя. Ох, как он хотел добраться до этих заморских вещичек, но увы. Вот палец бережно коснулся стеклянной птички, смахивая с неё несуществующую пыль. Прочная была птичка, парень даже покраснел от воспоминания, как ухитрился уронить вещичку две зимы назад, когда волхв его правителю представлял… Тут, как раз вовремя, ожил странный механизм в темном углу. С хрипом и скрежетом начали бить колокольчики, и из многочисленных окошек вывалились сверкающие Луна, Солнце и звездочки.

– А, чтоб тебя! – беззлобно ругнулся князь, вздрогнув вместе со всеми, и обернулся к советчику. – А что, или кто, это – Антарктида?

– Ну, континент такой, земля. Она ещё льдом вся покрыта, – заспешил с объяснениями пришелец. – Там ещё зверюшки живут забавные. Пингвины называются, все черные, а живот белый, плавают здорово.

Князь и Ивашка грустно переглянулись и, сожалеючи, вздохнули:

– Лет пять назад али более привозил Спесь такую зверюшку. Шибко ругался, обещал, что туда больше ни ногой, ни веслом. Жалко зверя, летом от жары помер. Ну ладно, разберемся. У тебя-то что за забота, мил человек?

На глазах у Ивашки выпаданец разом принял горделивую позу и стал вещать. Вои славные ходили на закат и восход, направо и налево. Били всех, кто попадется. А кто не попадался, тех ловили и тоже били. Мечи, все из какой-то высокоуглеродистой стали, рубили всё, до чего дотягивались воины. Не менее славные селяне рубили новыми топорами вековые деревья и пахали землю всё теми же новыми плугами. Куда они эти деревья девали, было непонятно, потому что и дома, и крепости весело, с энтузиазмом строили из какого-то «бетона». Впрочем, когда пророк упомянул о гигантских кузнях, что были выше княжеского детинца, тогда стало ясно, куда денутся деревья. Заводили заводы для выращивания рыбы, и даже последний смерд вволю кушал не то что осетрину, а даже заморскую рыбу мойву! К середине речи и князь, и ученик начали скучать. А к концу патетического выступления о славных победах под руководством бога Прогресса и верного архангела его, в светлом круге появившегося, откровенно зевали.

– Что-нибудь нового услышал? – спросил князь у Ивашки, когда «великий архангел» наконец-то смолк.

– Ничего реального, – прикрыл ладонью зевок юноша. – Все отхожие ямы давно забетонированы, и зачем крепость из него строить? Дерево не в пример лучше будет. Оно же живое. Дамасскую сталь коваль скует, если надо будет. Только возни с ней много. А по остальному… Рыбы в реках и озерах столько, что весной и Спесь на берегу сидит, по реке проплыть невозможно. Решай сам, княже. Только вот как хромой Петс помер, ямы-то чистить некому…

– Вот и хорошо, есть, стало быть для тебя, иноземец, занятие, если вздумаешь остаться у нас. Бога своего ждать. Ну и мы подождём, потому что неблагодарное это дело, Прогресс пихать, он же и обернуться может…

Глава вторая Где наша не попадала

Спесь сидел на палубе и грустно чесал давно не стриженую голову. Ладья, отремонтированная так, что стала совсем новой, ходко бежала по течению. Почти вся команда отсыпалась после горячих проводов. Очередная «експедиция» началась успешно… То есть никто ничего не помнил. Над раздольем реки зазвучала песня, и Федоров сын с надеждой поднял глаза. Но, увы, оказывается, это храпел привязанный, по традиции, к мачте скальд. Сонов Эдька всё пытался свой «песнехран» всучить, но на кой лях он нужен в море? Ни выпить, ни подраться с ним. То ли дело Эйрик, прибившийся к ватаге в одном из походов. Как запоет, особенно с похмелья, так даже раки из воды выскакивают на берег и драпают куда подальше. Интересно, а кто на руле? С трудом повернув голову, отчего в ней закружилась карусель, Спесь воззрился на корму. На руле был Гриць. Самый могучий и стойкий ватажник. Только сейчас он просто лежал на правиле, распугивая волны могучим храпом. Паническая мысля попыталась достучаться до сознания, но потом обиженно сплюнула и навсегда исчезла из головы.

Неожиданно ладья остановилась, да так резко, что даже храп Гриця на секунду прервался. Спесь Федоров сын с трудом поднялся и добрался до борта. Оказывается, ладья, влекомая быстрым течением, уткнулась в здоровенную белугу, вольготно развалившуюся на стрежне.

– Вот я тебя! – грозно крикнул (по крайней мере, попытался) Спесь, делая вид, что тянется за острогой. – Тебе шо положено? По дну ползать, питаться, так сказать. А людишкам не мешать и судовождению помех не творить! В уху пойдешь?

Белуга широко зевнула, потом лениво встала на хвост и покрутила плавником у виска. После чего неслышно, но тем и обиднее, рассказала Спесю, что она думает о судовождении, лично о нём самом и в общем о его ватажниках. Не дожидаясь ответной реакции и сверкнув на солнце влажными боками, грациозно перевернулась и ушла на положенную ей глубину, послав на прощанье хвостом добрую бочку прохладной воды. Омовение бодряще подействовало на команду, некоторые даже открыли один глаз.

– Всем вставать!! – Свирепо зарычал капитан. – Дожились, в родной реке каждая таранка на смех поднимает! Общий сбор!!!

Все построились недружной шеренгой. Кормчего и скальда решили не будить – и так на виду. Спесь не торопясь прошелся вдоль колеблющегося строя, с надеждой вглядываясь в лица. Но все лица были как на подбор красные и ничего не говорящие. Вернее, говорили они понятно, но всё не то. Про рассол Спесь и сам думал, только где же его взять-то. Хотя… Стоп! А это кто? Атаман растерянно уставился на Ивашку:

– Ты чего тут делаешь?

– Дык… это… – как-то странно замялся ученик волхва.

– Нема Дыка, – грустно ответил Спесь, – забыли мы его где-то у арапов, понимаешь. Небось, давно уже ампиратором сделался. На лодью его теперь и пивом не заманишь. Так что ты не мямли, а говори коротко и по существу!

– Вот! – ответил Ивашка коротко и по существу, сунув в руки атамана мятый свиток.

Полюбовавшись на княжескую печать, Спесь затосковал:

– Слышь, паря. А может, ты до меня не дошел, а? Ну загулял, дело молодое, пришёл, а мы уже, того… нема нас.

С громким хрустом заработали мозги у юного кудесника и, в конце-то концов, выдавили изо рта вопрос:

– Так я это… уже здесь. А князь – там.

Судя по круговому движению руки, Ивашка всё-таки решил проблему единого в нескольких лицах и расселил князя везде и нигде.

– Так тут недалеко! – фальшиво обрадовался Спесь. – Быстренько добежишь и докладёшь, шо не успел. Я тебе даже аквавиты, на ход ноги, налью!

– Нет, батько! Не пойду!! Кругом водяницы, поляницы, дриады-триады, а я ещё молодой! Не вели казнить, вели миловать! – ученик, впрочем, уже бывший, с грохотом рухнул на доски палубы.

Атаман растрогался: его величали как владыку, отцом родным.

– Ну, вставай, вставай, сынку. Заодно и прочтёшь нам, шо князь-надёжа писать изволил.

Расторопные молодцы бережно подняли грамотея и для начала вручили ему ковшик. С тоской посмотрев на полуведерный малый ковшик, Ивашка зажмурился, но храбро выпил залпом содержимое.

– Так это вода!! – потрясенный собственным открытием, волхв даже не стал открывать глаза.

– А то… – гордо подбоченился атаман. – На лодье не пьём хмельного! Всё равно ничего нет. Ты давай читай. Громко и с выражением. Нет!! Выражений не надо.

Подождав, пока Спесь сломает печать, Ивашка развернул свиток, и…

– Шас спою! – любезно предупредил окружающих скальд.

Но не было на борту робких душ, и в уже открытый рот Эйрика влетел добрый кусок окорока.

– Читай, читай. Успеешь, – подбодрил юношу ватажник по прозвищу Геллер. Когда-то, на каком-то берегу, где жили странные люди, что-то лопотавшие не по-нашему, ему в трактире насыпали сдачи за честно отданную полушку. То ли талеры, то ли геллеры, кто их знает. Ни слова разобрать было нельзя, немцы, одним словом. Худого слова Володимир не сказал, кремень, а не человек! Молча разнес по бревнышку всю корчму, забрал полушку, ну и, конечно, всё остальное, и мирно ушёл. С тех пор и прозвали его Геллером.

– Дано сие поучение верному слуге нашему, Спесю сыну Федорову, – хорошо поставленным голосом озвучил начало Ивашка. Оглядел притихшую ватагу и продолжил:

– Повелеваю именоваться впредь Спесю Федоровичем и отзываться на фамилию Кудаглядов, поскольку плывет он, куда глаза глядят. И поскольку зарился он во все концы света великого, то пусть плывёт неведомо куда и откроет страну такую, Атлантиду! Когда же доплывёт он до земли сей, то в сношения с властями той земли вступает, будучи трезвым, поелику возможно чудо сие!

Волхв стал стремительно перекручивать свиток, но Спесь, уже Федорович, прикрикнул:

– Ты мне грамоту не крути, читай дальше!

– Батько, так ты же сам велел без выражений, – растерялся Ивашка.

– А-а-а, ну тогда да.

– Вот! Княгиня приписала! «И пусть привезёт мне платье заморское, по моде самой распоследней. Размер он знает!»

Заинтригованные лица немедленно воззрились на атамана, но тот быстро отвернулся и задумчиво уставился вдаль.

Великая река, не имевшая даже названия, да и зачем ей оно, раскинулась перед его взором. Это пусть речушки разные именами хвалятся, Амазонка там, Нил какой-то. А это – Река! Широка так, что берегов по весне не видно, глубока так, что только белуги и водяные знают как. А не горда, любого приветит по заслугам. Своего – так и водицей напоит, что слаще во всем свете нет, и рыбкой угостит. А коль торопится человек, так и поможет быстро добраться, ноги по буеракам не ломая. А чужого, если он задумал плохое… Ракам тоже нужно жить. И кормиться.

Подождав, пока лицо станет нормального бурячного цвета, атаман обернулся и сказал короткую, но ёмкую речь:

– Команда ясна и задачи понятны! И виден рубеж огне… Это не то! В общем, за работу, товарищи!

Все дружно выразили бурную радость и повалились досыпать. А что волноваться-то, по своей Реке идём, вывезет матушка!

Сказать, что это понравилось Спесю, значит погрешить против истины. От рёва оскорбленного в лучших чувствах атамана даже волны разгладились.

– Падъё-ё-ём!!!!

– Куда? – меланхолично поинтересовался прожевавший мясо Эйрик.

– Что куда? – медленно повернулся к нему Спесь Фёдорович.

– Куда пойдём?

– Кто куда!!! А ты в… – замялся капитан, подбирая слово. – О! В трюм!

– А зачем? – уже отвязанный скальд потянулся, сбрасывая с себя вервьё.

– Хочешь дальше? Послать могу, ибо я здесь первый после князя и слово моё – закон!

– Не надо дальше, я уже пошёл в трюм.

– Молодец! Вечером разрешу спеть, люблю, грешным делом, раками полакомиться. Так-с-с, а остальные… Всем заняться делом!

– Э-э-э, батько… А каким?

Спесь вновь начал злиться:

– Что я слышу?! Первый день на лодье, что ли? Сами найдёте! А то отправлю всех на клотик, компрессию искать!

Ивашка толкнул в бок Геллера:

– А что это? Или кто? «Клотик», «компрессия»…

– Не обращай внимания, – добродушно ответил богатырь, – мы столько времени по миру гуляем, разных слов нахватались. Считай, что это как «бабай» для ребёнков.

Из-под палубы донесся дикий вопль, и пролетающий мимо гусь камнем рухнул в воду.

– Редкая птица долетит до середины Реки, – задумчиво отреагировал Спесь, но потом возмутился. – Сейчас ещё не вечер, а он уже запел!! Оказать утопающему первую помощь! А этого певуна достать пред мои очи! Я ему веслом рот заткну!!

Гусю кинули пустую баклажку, захочет спастись, сообразит, что с ней делать. А скальд уже вылазил из люка, почему-то спиной вперёд, поминутно поминая Локи, Тора и прочих. За ним из темноты люка выползала какая-то штуковина, явно неживая. Запнувшись на выходе Эйрик шлепнулся на палубу и, не вставая, стремительно ретировался за враз сомкнувшийся строй. Попав на свет, штуковина засверкала полированной бронзой и оказалась в руках невысокого и худого мужика в когда-то белом одеянии. Странная одежда была вышита понизу какими-то узорами и притом оставляла одно плечо голым.

– Тю, я-то думал, – разочарованно протянул Спесь. – А этого знаю, грек какой-то. При дворе у князя видел. И что им дома не сидится, вечно хвастают, «в Греции всё есть», а сами по миру шландают.

Грек осторожно поставил свою штуковину на палубу и гордо заявил:

– Моя есмь механикус гений! Моя не говорит варвар! Толмач нужен!

Атаман прищурился на Ивашку, и тот горячо стал отпираться:

– Не знаю я греческого! Это я ещё не успел выучить!!

– Да я не об этом, – Спесь успокаивался быстро. – Ты в грамоте посмотри, что про него написано.

Волхв быстро развернул свиток и погрузился в изучение:

– А-а-а, вот оно, наверное. Но, батька, выражаться ты же не велишь!

– И правильно, мал ещё! Тем более что говорить матом в походе только я могу. Ну-ка дай-ка сюда. И пальцем покажи, где написано.

Ивашка торопливо передал свиток атаману и ткнул в нужную строчку.

– Астробл… – Спесь неосторожно прочитал вслух начало, но тут же замолчал. Потом дочитав абзац, покрутил головой. – Говорил я князюшке, что энти навуки до добра никого не доводили. Такие словеса о хорошем не пишут!

– А с механикусом что делать будем? Как бы нам понять, что за механика у него, может, что-нибудь полезное.

– Эх, молодежь… Смотри и учись! Методика быстрого обучения языкам по методу Атамана.

Спесь Федорович повернулся к команде и величественно произнёс:

– Человек сей князем посланный, причём далеко. Так что относиться к нему с почтением и словес его странных не слышать. А то попутаем всё по скудоумию нашенскому, обида будет.

Геллер почесал в затылке и негромко спросил:

– Значится, и не кормить его?

– Цыть! – сделал грозный вид капитан. – А как ты поймёшь, что он хочет? Вот заговорит по-человечески, тогда и накормим.

Отвернувшись, чтобы спрятать улыбку, юный волхв проводил взглядом бодро плывущего к берегу гуся. Одним крылом тот обнял баклажку, вторым грёб и при этом ещё отбивался лапами от наглой рыбной мелочи. За его спиной фальцетом взревел грек:

– Моя всё понимай!! Моя кушать хочет, моя пить хочет! У моя голова жутко болит!

– Вот и хорошо. Без толмача обошлись. Всё тебе будет, только расскажи про свою хреновину, и названия её вслух не произноси!

Грек нагнулся и с кряхтением приподнял сверкающую штуковину:

– Это величие духа и гениальности моей. Это машина сама находит то место в море, где корабль сей в данный миг находится! Звезды указывают путь по гладкому морю, и даже средь бела дня можно глянуть и сказать, сколько куда плыть осталось.

Ватажники разочарованно переглянулись, и рыжий, как огонь, Лисовин озвучил всеобщее мнение:

– А зачем?

– Как зачем? – растерялся механикус.

– Зачем нам знать, сколько ещё плыть осталось? Всё равно, куда ни плыви, обязательно в берег уткнёшься. И обязательно ночью, и опять драться надо…

– Так это же… Надо знать! Всегда надо знать!

– Во многом знании много печали. А умножающие знания умножают… хм. А кто это нам наперерез гребёт? Механикус, спроси-ка у своей, ни в порядочном обществе будет сказано, машинерии.

– Моя не пифий!! Механикус не гадать, механикус – знать!

– Атаман, да ну эту железяку, – рассудительно ответил Геллер, отодвигаясь от брызжущего слюной грека. – Даже гусю понятно, вон как загребать начал, что это отморозки плывут.

– Рановато, вроде, – задумчиво протянул Спесь. – Они же только по осени в тёплые края собираются… А где наш скальд? Пусть посмотрит, можа, дружков увидит.

– Дядя, – потянул за рукав Володимира Ивашка. – А «отморозки» кто?

– Да нурги это, они про себя хвастают, что-де «викинги», а на самом-то деле истинные отморозки. У себя в Нурвегии совсем мозги отморозили зимой, потому что печки класть не умеют.

– Так вооружаться надо! – растерялся волхв. – Они же, чуть что, за топоры хватаются.

– Не мельтеши, – добродушно проворчал Геллер. – Всегда сначала они за баклажку с хмельным хватаются, а потом поют. И так поют, что ты первый за топор схватишься… А вообще, чего нам бояться, мы-то дома! Пускай недобрые гости боятся!

На носу, который Спесь упорно называл баком, спорили атаман и скальд:

– Да ни, батько, у того парус новый был, и рожа его на нём нарисована, а у этого совсем драный, и цвет непонятный…

– Ты лучше смотри, что у них за харя вырезана?

Эйрик прислонил ладонь козырьком ко лбу и стал напряженно всматриваться.

– А-а-а, затопчи его Слейпнир! Это же Норденскьельд! Совсем безбашенный.

– Что, драться будем? – заинтересовался Лисовин.

– Цыть! – грозно прикрикнул Спесь и, подумав, спросил: – А может, мы ему княжескую грамотку покажем? Что некогда нам пыль выбивать из их голов?

– Ата-а-аман, – укоризненно протянул Эйрик. – Зачем Норденскьельду твоя грамотка? Он же читать не умеет! И вообще, зачем драться? Я ему спою…

– Не будь таким жестоким, Эйрик! – вмешался Геллер, – Давайте их просто убьём.

– Посмотрим, посмотрим, – атаман впал в меланхолию и поэтому был благодушен. – Пусть хоть до нас доплывут.

Драккар с вырезанным на форштевне, явно похмельным мастером, ликом страдающего зубной болью мужика с косичками, нацелился было в середину борта, но, после громко прозвучавшего Спесевого «хмм», стал табанить веслами. Над мятыми и побитыми щитами показалась такая рожа, что оглянувшийся было гусь стал поднимать буруны, стремясь быстрей выбраться на берег. На голове личности был шлем только с одним рогом, когда-то заплетенные в косички усы и шевелюра напоминали измочаленные веревки, но апломба было ему не занимать:

– Выкуп давай! – заорал он, да так грозно, что один щит оторвался и булькнул в воду. Из-за спины грозильщика раздался чей-то горестный вопль.

– Сегодня не подаю, лень, – миролюбиво ответил Спесь. – Куда бредёте, калики?

Свирепый разбойник растерянно оглянулся, почесал в затылке и с надеждой поинтересовался:

– А может, всё-таки откупитесь, а?

Спесь был очень спокоен и поэтому отвечал вежливо:

– А вот огородный овощ с острым вкусом вам по всей морде лица! И повторяю, для нургов специально: куда прёте?!

– И овощ давай!! И мы не прём, а в поход идём за златом, жемчугами и рабами!! – обрадовался знакомым словам викинг. Из-за его спины прозвучали одобрительный рёв и чей-то писклявый голос: «И побольше, побольше-е-е!!»

Теперь голову почесал Спесь, потом предложил:

– Вона коса хорошая, давай на бережку погутарим. У нас товар, у вас купец. Сговоримся.

Оба кораблика хутко побежали к берегу, причём драккар явно отставал. На лодье атаман давал наставления:

– Сильно не бить, а то дружинники опять обидятся, что им никого не досталось. Эйрику молчать, а то лешие ругаться будут. В прошлый раз до самой зимы глухих степняков по лесу искали, совсем замучились. Механикусу свою шкандыбалку поставить на самое видное место, а не то кормить не стану!

– Дядько, – Ивашка по вновь обретенной привычке обратился к Геллеру, – а что, мы сегодня уже не поплывём боле?

– Так рассуди сам, отрок. Почитай цельный день плывём, совсем устали. Да ты не переживай, – добродушно хлопнул юношу по спине Геллер. – Вот в акиян выйдём, там и наплаваешься до одури.

Киль из мореного дуба врезался в прибрежный песок, и ладья прервала свой бег. Кормчего уважительно сняли с правила и бережно отнесли на берег, уложив в тенёчек. Ватажники бодро попрыгали в воду и с шутками-прибаутками стали вытаскивать на бережок котлы и казаны. Предстояли веселье, плотный обед и дружеская драка – не для истребления, а для забавы молодецкой. Только скальд был очень зол и общался со всеми сердитым мычанием. Рот его был плотно завязан. Рядышком наконец-то приткнулся драккар, и оттуда так пахнуло… Очумелая щука, величиной с хорошее полешко, выскочила из воды и, зажимая рот плавником, промчалась по берегу мимо Ивашки. Потом оттолкнулась хвостом и нырнула в прохладную свежесть воды. Проводив рыбку завистливым взглядом, волхв с трудом вздохнул и ринулся в ближний лесок за дровами. Выбравшиеся на берег нурги стали было вытягивать свой кораблик, но, будучи разлаяны Спесем, на удивление быстро всё поняли и полезли снова в реку, ниже по течению. Несмотря на воинственные крики, мылись они хорошо и долго. На берегу стоял Лисовин (прозванный так за ярко-рыжую копну волос, впрочем, аккуратно подстриженных под скобочку) задумчиво покручивая в руках мачту от ихнего плавсредства. Иногда пробегающий мимо Эйрик строил страшные рожи и хулительно мычал что-то злое. Потом Лисовин, удовлетворенный тем, что вода стала просто светло-серой, разрешил дрожащим нургам вылезти на песочек и даже милостливо позволил выкатить с драккара бочку. Но отобрал её сразу. Наконец-то все расселись у костра и получили по миске каши. Долго ещё подходили к котлу северяне за добавкой, пока не успокоились. В бочке было пиво, вернее, то, что они этим словом называли. Ивашка хлебнул разок, после чего долго отплевывался за кустами под добродушные смешки Геллера.

– Пей водицу, отрок. В родной реке она слаще мёда, да и полезнее намного, чем этот эль, что на погибель себе нурги сварили.

А на берегу торговались Спесь и Норденскьельд. Оказывается, нурги плыли к теплым морям, как обычно наниматься на службу обленившимся ромеям. И сейчас Спесь впаривал им Механикуса, вернее, его машинерию, уверяя викинга, что без неё тот дальше ближайшего бочага не уплывёт!

– Да рассуди сам, конунг! Спросишь грека – и сразу поймёшь, куда плыть, да сколько ещё на вёслах ломаться. Совсем даром отдаю, серебром по весу отсыпешь, да и ладно! А грека-то, учти, совсем даром отдаю! Себе в убыток торгую, чего не сделаешь для хорошего человека!

Нург ворчал и не соглашался. Красиво машинка сверкала, но больно увесиста была. Спесь клялся всеми богами, каких мог вспомнить, избегая, впрочем, упоминать своих, что без такой штуковины ромеи Норденскьельда на смех поднимут. А коль увидят чудо это, так сразу и зауважают, да и цену за наём повыше дадут. Викинг только рукой махнул при упоминании ромеев:

– Дурной народ, сами в войско не идут, боятся. Так что наймут, куда они денутся. Скинь маленько цену, небогатый я. Год уж больно плохой, грабить совсем некого.

– А чо так? – встревожился Спесь. – Мор, что ли, прошёл?

– Да нет, – помрачнел Норденскьельд. – Поумнели все как-то разом. Не ромеи всё-таки, своих воев предпочли кормить, а не наемникам платить. Если бы и ромеи это поняли, то осталось бы нам только в окияне новых дурней искать.

– Эх-х, рвёшь ты мне сердце! Так и быть, – махнул рукой атаман, – скину, из-за уважения, тебе две полушки. По рукам?

– По рукам! Скажи греку, што в самый раз домой его отвезём, только пущай не заблудится!

Уставший от новых впечатлений, дальнейшее Ивашка помнил плохо. В голове только и удержались отдельные выкрики:

– А счас я спою вису, как брали на копьё град сильномогучий…

Хрямс!

– Пошто не даешь славить всадников белопенных коней, токмо отвагой превозмогу…

Хрямс! Хрямс!

– Наших бьют!!

Бум-с-с!! Хрямс! Хрямс!

– А-а-а!! Бульк! Спасите-е-е меня, вода мокрая!!!

Солнышко весело играло с маленькими волнами, ласково поглаживая их по гребням. Лодья бежала вниз по Реке, уверенно управляемая спящим на руле кормчим Грицем. Путешествие продолжалось, и всё было впереди.

Миновали спокойные безмятежные деньки неторопливого сплава. Долго потом Ивашка вспоминал ласковый напев волн, тихие закаты, когда даже Спесь начинал говорить шепотом, чтобы не сбить величавость вечера. Всё чаще беспокоил юношу незнакомый, горьковатый и тревожный, запах. И когда над лодьей пронеслась чайка, волхв понял: скоро будет море. В тот день Кудаглядов распорядился стать на днёвку. В последний раз (все ватажники говорили «в крайний») осмотрели своё судно. Поохотились, чтобы запастись свежиной, порыбачили. Эйрик наконец-то спел, раков было много.

Глава третья Раскинулось море широко…

А на следующее утро Ивашка был потрясен. Он, по обыкновению, стоял у борта и всматривался в серебристую бескрайность воды, когда вдруг услышал, как потрескивают доски палубы. Не успев обернуться, он чуть не согнулся под тяжестью легшей на плечо руки.

– Пошто пригорюнился, отрок? – добродушный бас заставил встрепенуться каждую клеточку, такая в нём была силища. Так мог говорить вековой дуб, коли пришла бы ему такая блажь в сердцевину. С трудом повернув голову, парень встретился глазами с внимательным и слегка насмешливым взглядом.

– Ну что ты на меня глядишь, як на цуд, – уже открыто усмехнулся Гриць. – Умею я говорить и ходить сам могу. И на правиле не только сплю…

– Так, дядько… – растерялся Ивашка, – я ж ничего плохого-то и не думал…

– Знаю, – просто ответил кормчий, смотря мимо парнишки, куда-то вдаль. – Только ты у нас новенький и про сусаниных ещё не слышал.

– Нет, про таких ещё ничего не учил. Волхв-то наш больно строг. «Всему своё время, и есть каждой вещи своё место под солнцем».

– Мудр, ох и мудр муж сей. Но пришла пора узнать тебе, отрок, про древних людей, кои сусанины зовутся. Прадед мой был Сусанин, и не просто так, а с большой буквы! Каждую тропку знал во всем мире, в море-акияне с любой волной здоровкался. А вот я уже обмельчал… По Реке пройду, глаз не открывая, а в море уже пригляд нужен. Эх, мельчаем мы, брат, умения теряем, знания… Князь старается, конечно, но как резами записать то, что с молоком матери впитывать надо? Думай, паря, думай. На младых только и надеемся, что не растеряете вы наших умений, не променяете их на цацки блестящие. Не смотри на греков, отдали они всё за знания сухие, и путь этот ведёт к потере радости и любви. Эх-х-х, пойду ещё подремлю, скоро море.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Прошёл ещё день, и вот наконец-то в лицо Ивашки ударил ветер, незнакомый волнующий. Шаловливая волна плеснула в лицо влагой, и, облизнув губы, юноша изумленно прошептал:

– Горькая…

Стоящий рядом атаман только усмехнулся, а Геллер недовольно пробасил:

– Не горькая… Соленая она. И в крови у нас такая же плещется, вот поэтому и не сидится у печки.

– Сидится, – вздохнул Спесь. – Только недолго…

Неожиданно с правой стороны донесся какой-то звук. Кудаглядов прислушался, и Ивашка с изумлением увидел, что атаман перепуган.

– Все под палубу!!! – грозный рык перекрыл плеск волн, и ватажники привычно посыпались в открытый люк.

– Эт правильно, – пророкотал с кормы Гриць – Совсем с глузды [5] сошли, звезды блудячие… [6]

А атаман распоряжался дальше:

– Эйрик! Глаза завяжи, а то, как в прошлый раз, рот раззявишь и петь забудешь! На тебя только и надежда…

Спускаясь в трюм, волхв всё-таки спросил у своего наставника:

– А чо? Ворог так страшен, что и биться нельзя?

Геллер недовольно проворчал, закрывая люк и прочно усаживаясь на лесенке:

– Да какой там враг? Попрошайки прибрежные, русалками зовутся. «Ай, коханый, дай погадаю. И ждёт тебя земля близкая, на глубине три сажени, прямо здеся, коли не позолотишь ручку…» А визжат так, что сам за борт прыгнешь, лишь бы не слышать. А сами без одежды, в одних ракушках, тьфу, смотреть противно.

Впрочем, последние слова, звучали неубедительно, поэтому Володимир сделал грозное лицо и прикрикнул:

– Вона вервь лежит, в уши воткни, а то услышишь, как Эйрик петь будет.

Эта угроза была реальна, так что парень охотно подчинился. И как ни хотелось ему увидеть таинственную нежить, но пришлось всё приключение просидеть под палубой. Лодья раскачивалась, и даже сквозь затычки доносился разноголосый писклявый крик. Потом заныли зубы, это взял верхнюю ноту скальд, и всё успокоилось. Геллер передернул плечами, будто стряхивая кошмар, и, приподнявшись, открыл люк:

– Выходь братия. Эйрик уже спел.

На палубу первым выскочил любопытный волхв, но, к его разочарованию, на палубе были только атаман и скальд, сидевшие у открытого бочонка. Ну и, конечно, Гриць-сусанин, казалось, вросший в лодью. Увидев Ивашку, Спесь обрадовался и поманил его к себе:

– Вот ты грамоту разумеешь, отрок!

– Конечно, разумею, – удивился волхв, украдкой оглядываясь. Ничего не было видно, только вдалеке белел клок пены, впрочем, стремительно удаляющийся.

– Вот и хорошо! Будешь писать свиток о наших скитаниях. И чтоб писал только то, что видел! «Что наблюдаю, то и пишу», – закон у нас такой! Например, увидел пьяного морского змея, так и запиши, что, мол, «змеюга отвратная смрадом дышала и закусь требовала»!

– Атаман, – шепотом поинтересовался юноша, – А коли змей трезвый, что писать-то?

– Где-е-е?! – Спесь мгновенно обернулся и несколько мигов рассматривал высунувшеюся из воды огромную голову на длинной шее. – А-а-а, это… Вот и запиши: «видели морскую змею, мужика своего шукающую. Проплыли мимо, проявив вежество».

– Спесь Федорович, а как ты их различаешь? – вежливо спросил самописец, разыскивая стило.

– Просто, – отмахнулся атаман, поворачиваясь к бочонку. – Раз трезвая – значит, баба!

Вскоре вокруг юноши, устроившегося возле мачты с письменными принадлежностями, собралась почти вся ватага. И слушали все, затаив дыхание, как пишется История! Не та, что греческая вертихвостка, а самая настоящая.

«В лето тридцатое, что от восшествия князя-батюшки на престол славных предков, с позволения его, и по наказу его же, Атаман Спесь Федорович со товарищами вышел в море-Акиян великое, чтоб славу попытать, и земли новые под руку князя привести…»

– А зачем нашему князюшке земли новые? – искренне удивился Лисовин. – Со своими бы справиться.

– Так положено писать, – смутился Ивашка. – Сие – традиция!

– А-а-а, – уважительно протянул дружинник. – Это да.

«И были на ладье тридцать и ещё три воина великих, мужа сильномогучих, что ни в сече, ни в гульбе никому спуску не дадут, и не помрачат славы земли нашей пред народами чужими, и землями ненашенскими».

– А что, земель тоже надо стесняться? – удивился незаметно подошедший невысокий человек с выбритой головой, на которой змеился длинный черный чуб.

– А как же, – степенно отозвался Лисовин. – Она хоть и не наша пока, но все-таки матушка. Ты, хлопец, читай дальше.

«И пошли ватажники по Реке Великой, что несла свои воды из ниоткуда в море-Акиян…»

– Так уж и «из ниоткуда»? – усомнился кто-то из собравшейся вокруг команды.

– Михайло! – возмущенно повысил голос Геллер. – Ты же с нами ходил к истоку, чего же спрашиваешь, сам должен помнить.

– Вот и спрашиваю, – замялся вытолкнутый вперёд человек, – Поэтому и спрашиваю, что ничего не помню.

– Не помнишь? – удивился Спесь Федорович. – Ты что? А как тебя хотели у тех людей оставить, потому что на священного зверя медведя похож, тоже не помнишь?

– Так поэтому и не помню, наливали-то мне поболе, чем всей дружине, – совсем смутился Михайло, который и по комплекции и по шерстистости действительно напоминал добродушного сытого медведя.

– Да ты не расстраивайся, – похлопал его по плечу казак. – Никто ничего не помнит.

«И попались на пути богатырям нурги нечистые, и громко лаялися они, вызывая на бой неправедный. Ибо не может быть бой праведный, коли кличут на него ради грабежу и разорения. И крепко разгневались воины наши на задир сих, и с помощью слова увещающего да рук крепких, разъяснили заблуждающимся путь их дальнейший, а заодно и познакомили с богиней греческой земли, что Гигиеной зовется. Прониклись нурги сии почтением к чуждой им богине и, смиренные, продолжили свой путь неведомый. А дружина наша продолжила путь свой славный, и в Акиян седой вышла, врагам на унижение, друзьям на помощь. Хоть и радеяло племя нечестливое заборонить нам дорогу, но рассеялись вороги те, лишь заслышав голос скальда громкоголосого. Ибо нет преграды ватажникам нашим, что поспешают волю пославшего их исполнить».

Тут все снова оживились, и советы посыпались такие, что молодой волхв поминутно то краснел, то бледнел, пока вновь не вмешался Геллер:

– А ну цыть, охальники! Неча парня с толку сбивать, атаман сказал, чтобы писал только то, что видел.

– Да что ты, Володимир, шо мы-то? Коли не убачил сам, пущай спросит, – примиряюще поднял руки Непейвода.

Очередной спор разгорелся вокруг морского змея. Даже Лисовин и Геллер согласились, что нету змиев, есть только аспиды, ну, в море могут быть и левифаны. Но тут веское слово сказал скальд. Был он добродушен, но говорил уверенно:

– Эт вы бросьте! Какие-такие аспиды в море-акияне? Все аспиды только по суше и ходят, а в воде тонут они, не успев даже «мяу» сказать.

Лисовин принюхался к кружке, в которой плескалась причина добродушия, завистливо вздохнул, но всё-таки возразил:

– Да какие на суше аспиды, мелочь одна. А вот в море глянешь – и сразу скажешь, что аспид вылитый. Да и не ходят аспиды, ног-то у них нету!

Бережно поставив кружку рядом с собой, Эйрик откинулся спиной на доски борта и глубоко вздохнул:

– Ногов, говоришь, нема? Ну-ну. А вот как-то пошёл я на Кудыкино болото, надо было мне тростника срезать. Не успел до камыша дойти, а оттуда… Вываливается аспид, да не аспид, а прямо-таки аспидыще, и давай на меня шипеть! Я сразу же ноги в руки и подальше! А он не отстаёт! Я бегом, и слышу, как он ножищами сзади топает! Вот-вот догонит…

– Так спел бы ему, – робко посоветовал Ивашка.

– Ах, вьюнош, – выдохнул скальд после доброго глотка, – Я бы с радостью, но новую вису я только складывал, а петь старые… Даже аспиду нельзя, ибо моветон станется. Ну, отступил я на заранее подготовленные позиции, иду себе дальше, у Локи мёд вымаливаю, и тут – бац! А передо мной аспид…

– Обогнал что ли? – ахнул кто-то из восторженных слушателей.

– Не-а, другой. Но тоже аспидыстый такой, дальше некуда. И говорит он мне человеческим голосом…

– Хм-м-м, – негромко протянул Геллер, но скальд услышал и быстро исправился:

– То есть, нечеловеческим голосом: «Куды прёшь, мил человек? Всю картоплю истоптал, зверь ты арапский!» И вытягивает из-за спины дубину, сучковатую-сучковатую.

От смеха Непейвода сел на палубу и, всхлипывая, произнёс:

– Так вот за что тебя дядько Панас по улице гнал!

– И никакой он не дядька! Аспид самый натуральный. Понасадили своих картоплей, честному человеку и пройти негде.

Эйрик попытался выжать из кружки пару капель, обиделся и никак не ответил на замечание Лисовина, пытающегося вернуться к началу рассказа:

– Насчет Локи не знаю, но что возле того болота Ведмедь-бортник свои колоды поставил, это я слышал…

– Так что писать, паны коханы? – взмолился Ивашка. – Кого я всё-таки видел? Змея, аспида или Левифана?

– Кого видел, того и пиши! – веско припечатал Гриць и, чем-то встревоженный, повысил голос: – А ну тихо! Слухать буду.

Тут же на лодью упала тишина, стих даже свист ветра в веревках, которые все почему-то назвали снастями. Казалось, даже волны уже не задорно плескались о борт, а на цыпочках подбегали, чмокали и, пристыженные холодностью дерева, опадали. И белые птицы спустились ниже, прямо к волнам, будто заинтересовались причиной молчания.

– Буря будет, – помрачнел сусанин. – Хоть краткая, но сильная. Вона какие облака растрепанные, как коты по весне.

Спесь тоже нахмурился, но с надеждой спросил:

– Может быть, погребём, уйдём с пути, пусть без нас тут веселятся.

– Не успеем, давай, атаман парус спускать да и крепить всё. Авось пронесёт, не в первый же раз.

Тут из-под кормы донесся такой разухабистый, развеселый свист, что все вздрогнули. А Гриць широко и радостно улыбнулся.

– Знамо, переживём! Вот и звери наши подоспели. Спесь Федорович, уважь ребятушек, вели рыбки им дать. Речная им по нраву.

Но Кудаглядова не надо было убеждать, похоже, он и сам был рад. Кормчий подошёл к борту и низко-низко поклонился:

– Ой, спасибо, звери морские. Не оставьте нас во время лихое и примите угощение скромное в знак почтения к службе вашей вечной.

«Пиши, что видишь!» – вспомнил Ивашка и кинулся к борту. Не успел он наклониться, как прямиком в лицо чуть не уткнулась хохочущая рыба. Весело прочирикав что-то на своём языке, она ловко схватила севрюжку и, блеснув черной лоснящейся шкурой, скрылась в воде. На её месте возникла новая радостная физиономия. Волхв понаблюдал за весёлой толкотней и, невольно улыбаясь, отошёл к Геллеру, сосредоточенно мотающему бечеву вокруг двух деревяшек, связывая их.

– Дядька, а почему «зверь»? На вид рыба рыбой, только чешуи нет.

– Ну-ка придержи вот тут… Хорошо, – Володимир затянул узел и строго сказал: – Ты их рыбой не обзывай, обидеться могут. Звери это, потому что воздухом дышат, как и мы. А рыбы в воде невылазно и рот открыть боится. А спасатели…

Геллер подтянул к себе ещё пару каких-то досок и верёвку, потом продолжил:

– Когда люд человеческий в море-то выплыл, боги забеспокоились. Ну разве можно чад своих другим божкам доверять? Посейдонам разным? Те своих-то не любят, а тут совсем другой народ. А рук-то не хватает. Вот и попросил Велес зверей своих в море пойти да за людьми присмотреть. Многие отказались, выдра, вон, только на реку и согласилась. Бобер тоже было сунулся, но не решился от берега далеко отойти. А звери, неведомые нам тогда, пошли и взяли на себя труд тяжкий, но нужный. Ибо нет для мужчины, человека ли, зверя ли, доли иной. Спасать и защищать – вот доля наша. Давай, сродственник названный, помогай, потому что на зверя надейся, а сам не плошай!

Уйти под палубу, в духоту и неизвестность, Ивашка отказался категорически. «Как же я буду писать, если не увижу ничего», и Спесь согласился. Малая команда споро поместила его на место Эйрика и замерла по местам. Успели в аккурат, потому что волны уже надели белые папахи и ринулись на лодью, как запомнившиеся волхву горцы на трактир. Так же гневно они толкались в округлые бока, как в запертую дверь. И бурно выражались на неведомом языке. Только вот не было сейчас на них десятка княжеской стражи. Впрочем, строили в княжестве всегда не за страх, а за совесть. Лодья, или, правильнее, ладья, что от слова «ладная», ладно переваливалась через водяные бугры. Злой ветер вконец растрепал тучи, и по небу неслись лишь обрывки, длинные как хвосты у лис, что удирают от охотников. Время от времени от рулевого правила звучал глухой рык сусанина и ватажники споро что-то делали. «Не забыть потом спросить, что они творят», – успел подумать Ивашка перед тем, как подкравшийся вал залепил ему лицо мокрой и холодной пеной. Чувство тревоги исчезло так же быстро, как и возникло, потому что над волнами сверкнула Перунова зарница, и в свете её волхв увидел чёрные спины спасателей, что по-прежнему весело прыгали вокруг ладьи. «Людям беда, а они хохочут», – подумал парень, но тут же устыдился неправедной мысли. «Простите меня, звери морские. Не со зла, а со скудоумия подумал я», – мысленно взмолился он. Боги услышат и, коли захотят, то расскажут служителям своим. Ведь слушал же Ивашка рассказы воев, что на смертный бой без надежды витязь всегда выходит, дерзко хохоча Морее в её морду, чтобы не подумала кромешница, что он испугался. «Интересно… – заползла в голову спокойная мысль. – А почему слова «море» и «Морея» так похожи?» И тут всё кончилось. Повинуясь ласковой, но твёрдой руке Гриця, ладья скользнула между сердитых валов и выкатилась на залитое солнцем пространство. С неба улыбался Ярило, радуясь за людей своих, а белошапочные волны смирились перед крепостью ладьи и вновь стали ласково мурлыкать.

– Кажись, пронесло, – облегченно вздохнул Белый, хоть и молодой, чуть старше волхва, но уже седой дружинник, утирая с лица пот вперемешку с соленой водой.

– Порты сам стирать будешь, – ухмыльнулся Спесь.

– Тьфу!! Сколько можно, атаман?!! За такую волыну скальдов даже у нургов бьют, – обиделся дружинник.

– Ну, извини, не удержался, – попросил прощения Кудаглядов и продолжил: – Белый, вынеси кадку на палубу, надо же зверей поблагодарить, что не оставили без присмотра. Да и кликни всех, будем думу думать.

На палубе стали рассаживаться успокоившиеся после бури люди, и даже Спесь не сказал никому ни слова. Отвязанный от мачты Ивашка быстро писал, стараясь ничего не перепутать из своих воспоминаний, при этом прислушиваясь к вялому спору.

– Куда править-то, пане-братия? – вопросил сусанин.

– А куда правишь? – поинтересовался Геллер.

– Хм-м-м, прямо.

– Вот так и правь. Куда-нибудь придём, – вальяжно скомандовал Спесь, поудобнее устраиваясь на нагретых досках.

– Так пыва-то совсем мало осталось, – сожалеючи протянул Эйрик и, вдруг спохватившись, воскликнул: – О-о-о!! Зверей-то отблагодарили, а божествам морским совсем ничего?

– А кому именно?

Эйрик растерялся – на море кто только не правил, и все божества не славянские, чужие. Не плескать же за борт доброе пиво морским девам? Лучше самим выпить.

– Так… – подвёл итог атаман. – С этим разобрались. Теперь вторая дума – где искать ту самую Атлантиду?

– Ни-и-и… – донеслось от руля, – Шукать не нашенское дело, а то найдём, как обычно, приключений на одно место. Коли энтой Атлантиде надо, сама найдётся.

– Ну и хорошо. – Федорович был спокоен, пережитая тревога схлынула, оставив только негу и усталость. – Значит, плывём…

– Ни в коем разе!! «Идём», атаман, только «идём»! – возмутился сусанин.

– Ну, хай идём… Куда-нибудь и придём…

– Опять кого-то встречь несёт!

Крик дозорного, востроглазого Рыся, никого не взволновал. Ну, плывёт, ну и пусть навстречу. Всё-таки, кряхтя, Спесь Федорович поднялся с палубы и пошёл на нос ладьи. Порядок должон быть!

– А вот этот точно плывёт. Только где? Ничо не вижу.

– Так вон, атаман. – Рысь ткнул пальцем куда-то на правую руку. – Там на брёвнах, корячится.

Кудаглядов приложил руку ко лбу, присмотрелся, и в сердцах сплюнул за борт:

– И чего этим грекам дома не сидится?! Когда же эта одиссея кончится?!!

Всматривающийся в еле различимую точку среди волн, Ивашка смущенно прошептал:

– А как он здесь оказался? Мы же его ещё на Реке, нургам про… подсадили.

Кудаглядов посмотрел себе под руку и, встретившись взглядом с доверчивыми глазами волхва, ругаться не стал.

– Это не тот, это наш старый знакомый. Говорит, что царь какого-то острова. А по мне так – бродяга. Постоянно в морях-акиянах попадается. И вообще… – он повысил голос. – Больше ему не наливать, а то опять мимо своего царства прошкандыбает! Гриць!!!

– Шо? – спокойно поинтересовался кормчий.

– Ты зачем один глаз зажмуривал при последней встрече с этим проплыванцем? Он потом при встрече с аэдом таких страхов понапридумывал. Князю свиток прислали, так потом меня в людоедстве обвиняли.

– Да не может быть!! – поразился Белый. – Чтоб князь-солнышко на такую брехню повёлся?!! Ни за что не поверю!

– Я не говорю, что князь поверил, – нахмурился атаман, – Другие-то поверили! А князю обидно.

– А-а-а, другие… – облегченно вздохнул Белый, засучивая рукава. – Ну так, значит, приплыл грек, будет ему счас и Итака, и Пенелопа… И молоко с солёным огурцом.

– Не сметь! – грозно прикрикнул атаман. – Геноцид греческого населения – это не наш метод!

– А человека, пусть даже и грека, без похмелки оставить, как в прошлый раз, – это что не геноцид, что ли? – обиженно возразил ватажник, но рукава закатывать перестал.

– Нечо сравнивать! Это дело житейское, – сурово ответил Спесь Федорович и уже тише добавил: – И он так не считает, вон как гребёт. Обрадовался, поди.

– Молоко – это хорошо, – мечтательно произнёс Геллер, – Когда мы его попьём-то?

– А что так? – очень удивился юноша. – Пристанем к берегу и напьёмся власть.

– Эх-х-х… – огорчённо махнул рукой Володимир, но потом снизошёл к недоумевающему Ивашке и объяснил: – Всё дело не иначе как в проклятье. Как сойдёшь на незнамый берег, так вечно попадается молочко из-под бешеной коровки. Настоящее молоко можно испить только дома.

Тем временем странная конструкция из нескольких брёвен закачалась на волнах возле высокого борта. Перегнувшись, Спесь радостно заорал:

– Привет, Одиссей! Что-то ты совсем исхудал, опять к Цирке занесло, что ли?

– Хайре, атаман! Куда идёте?

– А как обычно! – Кудаглядов выдернул за руку высокого, загорелого до черноты, мужика. Из одежды на нём была только повязка вокруг чресл, но из пурпурной ткани.

– То есть куда глаза глядят? – уточнил грек, цепко оглядываясь. – Привет честной компании!

– Привет, привет… – хмуро буркнул Белый и сердито добавил: – Ты что это на нас напраслину возводишь?

– Какую-такую напраслину? – искренне изумился царь.

– Э-э-э, хлопче, – повернулся к Ивашке атаман. – Принеси-ка свиток из сундучка, он чёрной ниткой связан.

Оказывается, мотаясь по свету, грек время даром не терял и читать выучился почти на всех языках. Так что, развернув свиток, он долго вчитывался в написанное, потом аккуратно вернул бересту волхву и стал говорить. Говорил он долго и энергично, но, к сожалению парня, на незнакомых языках. В особо ярких всплесках ватажники уважительно кивали и переглядывались. Закончил свою речь царь на родном для юноши языке:

– Прав был великий мудрец, когда сказал: «Не стоит подходить к чужим столам и угощаться, если наливают!» Я же этому писаке всю правду рассказал, а он…

– Да брось ты, – утешил его Лисовин. – Встретишь – испортишь ему репутацию вместе с мордой. Ты лучше расскажи, что это за место и какие здесь берега.

– Берега как берега, – хмуро отвечал Одиссей, но испил поданный ему ковшик и подобрел: – Арапы здесь живут, человеческой речи совсем не знают, лопочут что-то по своему, но белых людей очень уважают. Пиво сразу принесли, я даже слова не успел сказать.

– Может быть, мы уже здесь были? – переглянулись атаман и подошедший кормчий.

– Не-а, – отверг идею царь Итаки. – Зубы у всех на месте, пивоварни, что из бревен сложена, ни у кого нет. А вашу народную забаву не только я знаю. Вон, в Египте народ до сих пор боится у моря селиться.

– В каком ещё Египте? – очень удивился Кудаглядов.

– Ну там, где ваша ватага подрядилась дом ихнему правителю построить. А построили гробницу.

– Так откуда же мы знали, что у него такое здоровье плохое? – искренне возмутился атаман. – Ну, завалили немного стены, с кем не бывает. Особенно с просяного пива, что, на беду себе, они придумали. Нашу-то варню надо, как положено, из бревен неохватных строить, а не из ихних пальмов. А он увидел – и сразу брык и не дышит. Зато какой дом получился, ни у кого такого не было!

– И не будет! – уверенно отрезал Одиссей. – Они теперь так только гробницы строят.

– А те хитрованы дошли хоть? – поинтересовался Гриць, поминутно оглядываясь на прави́ло.

– Это те, которым ты короткую дорогу до дома показал? – прищурился царь и, не дожидаясь ответа, закончил: – Нет, конечно. Сорок лет ещё не прошло.

– Заплатили бы, как договаривались, давно на родине были, – сурово отрезал сусанин и, хлопнув Одиссея по плечу, вернулся на свой пост.

– Так ты… это… – смущенно произнёс Спесь. – Можа, с нами дальше пойдёшь? Не надоело ещё болтаться?

– Не могу, друг, – сокрушенно вздохнул мореплаватель. – Домой надо, пора и на берег, возраст уже…

На прощание царю Итаки щедро налили пресной воды, снабдили продуктами и впредь посоветовали бить каждого со стилом в руке, не дожидаясь, пока этот грамотей гадость какую накорябает из-за шибкой своей образованщины. Перехватив его заинтересованный взгляд на Ивашку, Спесь нахмурился, и проворчал:

– Этот – наш!

Одиссей пожал плечами и легко спрыгнул на свой плот:

– Когда попадете в Итаку, заходите, рад буду!

– А ты, если к нам попадешь, князю передай, что выполняем мы его поручение!

На том расстались, и вновь ладья закачалась на волнах, торя путь в неведомое.

Ивашка сидел, прислонясь к мачте, и смотрел бесцельно вдаль. Развёрнутый свиток лежал на коленях, стилус был зажат в руке, но ни одного нового слова в быличке не появилось. Геллер посмотрел на свиток, проследил направление взгляда, пожал плечами и негромко спросил:

– Что случилось?

Парень поднял глаза, и неожиданно признался:

– Не знаю, о чём писать. Я же про Одиссея читал. Говорилось, что жил он давным-давно и вообще мифическая личность. А тут воочию увидел, и…

– И? – заинтересовался Володимир.

– Скажи ему, что он – выдумка, так, чего доброго, и в глаз получишь.

– Не, сразу не получишь, – дружинник присел рядом. – Этот Улисс сначала подумает. Хитрый он. И умный.

– Это я понял и писать про него, конечно, буду, видел же. Но всё равно не пойму, как мы с ним встретились и почему он до сих пор на свой островок не попал? Там же море такое маленькое, на чертеже земли нашей.

– Мы в океане, – меланхолично произнёс Геллер и, взглянув на волхва, продолжил: – Здесь не правят боги времени, не любят их морские божества. Ты не переживай, если повезет, мы ещё и Синдбада встретим.

– Как это, времени нет? – удивился юноша. – Мой пестун всегда говорил, что времени подвластно всё и все.

– Как тебе объяснить-то? – задумался ватажник. – Ты скажи, что твой учитель про богов говорил и про людей?

– Как что? Да то, чего всем известно. Тайн никаких нет. Боги наши нас сотворили, уму-разуму научили и отправили жить-поживать. От нас им почёт и уважение, от них нам забота и присмотр.

– Умён твой пестун, ох, умён. А скажи, коли тебе тяжко придётся, ты в храм побежишь?

– Зачем? – поразился такому вопросу Ивашка. – К умным людям пойду за советом, сам думать буду. Люди уже не маленькие дети, чтобы к тятьке по всем пустякам бегать. Сами должны со своими тягостями справляться. Негоже богов нашими делами нагружать.

– Это ты прав, – легко согласился Геллер, посмотрел на море и задумчиво продолжил: – А вот боги у нашего друга до сих пор ведут себя, как дети малые. Сильные, много умеющие, но жестокие дети. Всё лезут и лезут в дела людей, так и держат греков вместо игрушек. Вот и царь наш знакомый обидел кого-то из богов своих. А другие божки за него заступились, убить сразу не позволили. Попал Одиссей в их свару, так и мечется по морю-акияну, всё мечтает домой попасть. Бедняга.

– Так как же так? – прошептал парень. – За что мука такая? И глупая жестокость, нечеловеческая прямо.

– Так то ж боги. Не понять нам их дел.

– Я понимаю, что это не наши боги. У наших богов есть свои дела, которых я постичь не в силах. Но это просто от незнания, жизнь у нас разная. Но такой идиотской жестокости наши боги себе позволить не могут. Глупость какая-то…

– А ты у волхва про божеские дела спрашивал?

– Спрашивал, – усмехнулся воспоминаниям юноша и невольно потрогал правое ухо. – Словил «леща» и задание получил: понять Машку, старшую дщерь ковальскую.

– Суров, ох суров пестун твой, – покачал головой Геллер.

– Да добрейший человек, даже когда трезвый. Он же не сильно стукнул.

– Я не о затрещине, – отмахнулся дружинник. – А о задании. Суров, но умён! Ведь коли сможешь ты женщину понять, то дела божественные для тебя яснее света будут.

Спесь Федорович тем временем обеспокоился близостью арапских берегов. Поговорив с Грицем, приказал подобрать парус и, позвав Рыся, принародно поклонился в пояс.

– Уважь опчество, востроглазый наш. Посиди ночью, побачь, чтобы в берег не уткнулись. Да и народ подбери себе в помощники.

Немного заважничав от чести такой, Рысь, тем не менее, ломаться не стал и сразу согласился. Подобрал себе самых глазастых и отправился отдыхать под палубу. А Ивашка отправился искать своего «дядьку».

– Дядя Володимир, скажи-ка, неужто арапы такие воины сильные, что только при свете дня с ними встречаться можно?

Для начала Геллер похлопал рукой по доскам, приглашая садиться, потом сунул в руки парня веревку, показал, как надо её править и, только убедившись, что ученик понял урок, ответил:

– Нет, супротив наших арап не выстоит. Да и никто не устоит, в честном-то бою. Только вот ночью с арапами биться нельзя. Почему? А ты арапа, или, как они сами себя называют, негра видел? Вот то-то же. Ночью его не видно. Только глаза блестят и зубы белеют. Ну и представь: махнул я кулаком, попал… И всё, глаза заплыли, зубов уже нет. И куда второй раз махать? Никого же не видно. А народ дюже обидчивый, сразу за железо хватаются. Так что лучше с ними при свете солнышка встречаться, они тогда хорошо видны.

– А зачем драться-то? – поинтересовался волхв, ловко сплетая расхлеставшееся вервьё.

Володимир отложил канат в сторону, задумчиво посмотрел на море, почесал в затылке и неохотно сказал:

– А в самом деле, зачем? Не знаю, но иначе никогда и нигде не получается. Да и не со зла всё это. Удаль молодецкую показываем. Сам-то зимой на кулачки ходишь?

– А как же! – слегка обиделся Ивашка. – В честном споре и других посмотришь, и себя можно показать.

– Ну, знамо дело, – улыбнулся Геллер. – Девушки-то внимательно глядят. Да и синяки лучше всего поцелуями сводятся.

Не поднимая глаз от особо растрепанного вервья, Ивашка почувствовал, как на ланитах выступает предательский румянец. Но дядька только усмехнулся и раздумчиво сказал:

– Долго я думал, почему у нашего народа силы много. И понял! В хлебе нашем причина да в печах, что научили нас боги делать. Походили мы по морю-акияну богато, посмотрели… Нетушки у других народов хлебушка нашего ржаного, и печей-матушек тоже нет. Вон, нурги костры в домах жгут, галлы понапридумывали каминов каких-то. Другие тоже изгаляются, как могут. А вместо хлеба чего только не используют! Лепешки из чего только не пекут! А поставить тесто, погодить, да потом в печь его, истопленную по правде… Эх, лепота.

– Так что же, не наши совсем глупые?

– Нет, сынок. Есть, конечно, глупые люди, но народов таких не бывает. Просто у иных земля не такая или жарко слишком. А то и терпения не хватает, или ещё чего. Ведь есть у нас и ещё одна тайна. Любого примем к себе как родного. Будь человеком, уважай и соблюдай наши обычаи и станешь нашим, если не по крови, так по духу. Вот поверь моему слову, ежели всегда обычай этот соблюдать, то велика и сильна будет держава. Потому что сила наша в правде. Всё, на сегодня хватит, пойдём Лисовину подмогнём. Обед-то приготовить надо.

Ночь прошла тихо и безмятежно. Со спущенным парусом ладья дрейфовала недалеко от берега, но, кроме криков зверей, ничто не нарушало покой команды. Да и Рысь со товарищи зорко следил.

Глава четвертая В Греции всё есть

Зато утром всё было торжественно. Вышедший на палубу Спесь Федорович был немногословен и величав. На красном парусе радостно улыбалось солнце золотое, и небесное светило смягчило свой жар, завидев такой почёт. Лучшие одежды надели ватажники и оставили на борту даже ножи. Не к врагам идём, неча железом бряцать. Журчала вода, охотно освобождая дорогу крепкому брусу ладьи, твёрдо держал прави́ло сусанин.

Но незнаком был берег, и хмуро косились на приближающуюся ладью серые скалы, на которых в беспорядке громоздились такие же серые домики. Споткнулся на ровной палубе Кудаглядов и, вознеся десницу свою к усмехающемуся солнцу, гневно вопросил:

– Куда ты завёл нас, сусанин-герой?!

И хор вопросил следом, потрясая различными предметами:

– Куда-а-а?!!

Но хмурился кормчий, молчал и только скептически разглядывал раскинувшийся пейзаж.

– Ты не отмалчивайся! – возмутился Спесь и решительно направился на корму, но потом остановился и вновь повысил голос: – А ты, Рысь, куда смотрел?

– Дык это, – смущенно мял в руке шапку востроглазый Рысь, – туман ночью пал, совсем не по погоде, и дык это…

– Ни слова о Дыке! Опять не попали к другу!! Да что это творится! – в сердцах Спесь Федорович с размаху кинул шапку на палубу и даже хотел было попрыгать на ней. Но природная бережливость все-таки взяла верх и, сердито кряхтя, Кудаглядов нагнулся за дорогой вещью.

Сусанин перестал морщиться и подал голос:

– Греция это, атаман. Та самая Греция, в которой всё есть.

– А нас тут как раз и не хватало, – совсем загрустил атаман, но потом вздохнул и, отряхнув мех на оторочке шапки, вновь водрузил её на голову. – Ну, раз так, пойдём на ихнюю гору, послушаем, о чём речь ведут здешние греки.

– На агору, батько, – осторожно поправил его Геллер.

– А-а-а, всё равно в гору тащиться. Слушай, Лисовин, отруби там от бруска, – Спесь Федорович задумчиво посмотрел на свою ладонь и показал на ней чуть длиннее большого пальца. – Вот столько.

– А не много им будет? – поинтересовался рыжий.

– Нам? Нет. А им… – атаман вновь скептически посмотрел на уже приблизившуюся гавань. – А им хватит того, что мы дадим. Добавки просить никто не будет!

Брошенную на берег веревку охотно схватил какой-то худющий грек в пыльном, драном хитоне. Но не стал наматывать её на торчащий из мостовой камень, а вытянул правую руку ладонью вверх. Народ недоуменно переглянулся, и Михайло спросил:

– А что он ждёт? Вторую веревку?

– Мзду он ждёт, – презрительно сплюнул за борт Спесь Федорович. – Сову там, или хотя бы лепту малую.

– Так он что, лепила? – шепотом, от которого даже волны разгладились, удивился Михайло.

– Он – мздец, и сейчас ему будет… хм, – атаман покосился на Ивашку, смущенно хмыкнул и перепрыгнул на берег.

На берегу разгорелась бурная дискуссия. А так как грек, оказавшийся еще и хромым, веревку не выпустил, то от его бурномахающих возражений ладью тягало вдоль всего причала так, что весла, которыми отталкивались от камней, трещали. Атаман рычал, как лев, причем на всех языках сразу, но вервь отобрать ему не удавалось. А внешне заморыш, который мог бы в одиночку вытащить ладью на обрывистый берег, бойко отвечал на тех же языках и так поддерживал свои комментарии жестами, что у некоторых дружинников началась морская болезнь.

– Спесь! – не выдержав, закричал сусанин. – Да дай ты ему! – и тихонько добавил: – В ухо…

Как ни шептал кормчий, но его услышали, причём все сразу. Грек бросил веревку, упёр руки в бока, набрал воздуха полную грудь, открыл было рот… Встретившись взглядом с сусаниным, поперхнулся, и стал быстро наматывать любезно поданный Спесем конец на причальный камень.

– Силен, силен, – добродушно похлопал его по спине атаман. – Может быть, с нами пойдешь? Чо ты тут горе мыкаешь?

– Никак мне нельзя, – кряхтя, помощник разогнулся.

– Ибо ранен я жестоко в страшной сече при Трое-городе прямо в пятку.

– И зовут тебя Ахиллесом? – влез в разговор любопытный Ивашка.

– Нет, конечно! – грека даже передернуло от такой кощунственной мысли. – Мой отец сам Гефест! Тоже хромоногий.

Волхв замолчал, пытаясь понять, каким образом хромоногий покровитель кузнецов стал отцом портового побирушки, которого подстрелили уже в зрелом возрасте.

– Ага, – согласился многоопытный атаман. – Значит ты – Гефестид. И что скажешь по поводу присоединения к нашей артели?

– Я же сказал, – недовольно проворчал потомок бога.

– Нельзя мне, ибо пенсию по ранению платят только когда я в городе. Да и напутешествовался я уже, надоело.

– Да что же это за пенсия такая, что герой в порту поби… хм-м, подрабатывает?

– Так Ахиллоиды у власти, завидуют, – хмуро ответил Гефестид.

– Кстати, о птичках, – не унимался Спесь Федорович. – Думаю, что ты как муж многомудрый сможешь проводить нас к меняле, чтобы получить потом достойную плату за помощь иноземцам.

– А стоит ли так далеко ходить? – грек сощурился и быстро, воровато огляделся по сторонам.

– Стоит, стоит, – успокоил его атаман, а стоящий рядом Михайло с хрустом потянулся, ненавязчиво показав кулаки, что по размерам если и уступали голове местного жителя, то немного.

Почесав спутанную шапку волос, Гефестид задумчиво посмотрел на Михайлу и, обернувшись, закричал что-то на своем языке.

– А попутчики нам зачем? – удивился Спесь Федорович.

– Так я же потомка Геракла зову, он силен, а места здесь опасные. Для иноземцев! – туманно объяснил абориген, ещё раз посмотрев на кулаки дружинника, и сглотнув слюну.

Подошедшая иллюстрация известной мудрости про силу и ум была тоже грязной и одетой в рваные обноски. В глазах не было ничего, кроме желания подраться, а побитые костяшки на пальцах показывали многолетний опыт в этом деле. Но несколько слов, небрежно брошенных первым обитателем порта, смогли успокоить гиганта. Добродушно толкнув Михайлу в плечо, Гераклид остановился и стал ждать дальнейших инструкций.

– Теперь я готов. Пойдём?

Кудаглядов оглядел своих, пересчитал их для убедительности на пальцах и согласился:

– Пойдём. Давно пора было цивилизацию к вам принести, – и, вновь повернувшись к команде, строго предупредил: – Насильно прогрессорствовать не разрешаю! Только по обоюдному согласию!

Дружная компания в которую входили Михайло, Геллер, волхв и сам Спесь Федорович со товарищи, хором печально вздохнула и, не торопясь, отправилась за проводниками. Идти было недалеко, но Ивашка весь искрутился в ожидании иноземных чудес. Всё-таки первый совсем чужой город. Конечно греки, и греческие, и византийские, были привычны. Но здесь они были у себя дома и выглядели совсем не так. Куда-то пропала их льстивая смиренность, угодливость, тайное презрение ко всем, кто не грек. Местные, когда не спорили между собой, яростно жестикулируя, то обычно лежали в тени, провожая ленивыми взглядами проходящих мимо. Тени для отдыхающих хватало с лихвой. Да и прохожим перепадало – от низких каменных домов, нависавших над узкими улочками. Михайло уже ухитрился ободрать плечи и сейчас только злобно шипел, посматривая на Гераклида, который сновал между шершавыми стенами с опытом, приобретенным долголетней практикой. Вышедшая из подворотни облезлая собака злобно зарычала на ватажников, увернулась от пинка Гефестида и обескуражено смолкла в ответ на вопрос Геллера:

– Шо рычишь? Голодная, что ли?

Тяжелая ладонь безбоязненно потрепала собаку по голове, и под нос ей упал кусок копченого мяса:

– На! Погрызи, а то щеночки твои молока не дождутся. А рычать не надо, люди – они не звери, они все разные.

Гераклид обернулся и, сглотнув слюну, попытался вернуться к подворотне. Взгляд Володимира приковал его к месту, и даже без переводчика грек моментально понял повторенные специально для него слова:

– Люди – они разные бывают…

А атаман, вздохнув, добавил:

– Вот именно! Поменяем деньгу, зайдём в трактир, или как у вас тут едальня называется.

– Батько, – смущенно пробасил Михайло. – А можа, сразу зайдём?

– Прогло-о-от! – восхищенно протянул Спесь Федорович, но всё-таки объяснил: – Ты понимаешь, у них тут свои порядки, людям на слово не верят.

– Как не верят?! – ошеломленный ватажник так резко остановился, что в него врезался Гераклид. Но потрясенный Михайло не обратил на толчок никакого внимания:

– Да что они за дикари такие? Ни, батько, давай возвертаться, съедят же, аборигены этакие.

– Тебя? – скептически поднял бровь Кудаглядов.

Смущаясь, Михайло оглядел себя, на пробу сжал кулак, поднёс его к собственному носу, понюхал и успокоился. Компания, слегка отставшая от Гефестида, догнала того, уже стоящего у невысокого столика. На столешнице громоздились горки потемневшей бронзы и маленькие кучки такого же тёмного серебра. Меняла, лениво крутя тоненькую желтую пластинку в руках, молча слушал яростно машущего руками Гефестида и брезгливо морщился. Ивашка с интересом стал рассматривать первого встреченного им представителя столь необычной профессии. Те деньги, что попадали в княжество, взвешивали при дворе у князя, и практически никто их и не видел. Да и не нужны они были никому, только девчата выпрашивали серебряные монетки у Ерша Ершовича, себе на висюльки. Особенно ценились у них восточные деньги, и то из-за красоты непонятных надписей или узоров. Сейчас же прямо на улице разворачивалось великое финансовое таинство. Высокий, даже очень, для грека, конечно, мужчина с идеально правильным высоким носом без переносицы и связанными в хвост волосами, в пурпурном плаще, склонился над желтоватым прутком, тщательно рассматривая его со всех сторон. Наконец-то он поставил на стол глиняную чашу и небрежно кивнул. Появившийся из темного входа седой мужчина с перебитым носом, одетый только в блекло-синий хитон с неподшитым низом, налил в вазу чистой воды до самых краев и замер за плечом хозяина. Брошенный в вазу пруток выплеснул на подставленное заранее блюдо лишнюю воду. Оценив количество воды, меняла горестно вздохнул, но подвинул к атаману пару кучек серебра. Атаман опять задрал бровь и наклонился над столом. Следующий вздох купца выжал бы слезу сострадания из камня, но еще один небольшой холмик совсем уже затертых монеток добавился к предыдущим. Поколебавшись, меняла добавил еще пару горстей бронзы. Спесь Федорович выпрямился и молча развёл руками. Столик хрустнул. Это подошедший Геллер положил на него руки и очень внимательно посмотрел в глаза грека. Тот презрительно сморщился, но, судя по внезапно вильнувшему в сторону взгляду, всё понял правильно. Собрав в кожаный мешочек все монеты, что лежали на столе, Володимир выпрямился и махнул рукой:

– Надул, конечно, но так лень торговаться. Пойдём, что ли, атаман?

Идти было недалеко, благо, рослый Гераклид, уже махал рукой от какого-то подозрительно низкого проёма.

– К Аиду, что ли, зазывает? – засомневался атаман, но, подойдя ближе, успокоился. Вход казался низким только потому, что ступеньки вели куда-то в подвал. Зайдя в таверну, Ивашка удивился чистоте каменного пола и отсутствию хмельных песен. В стольном граде был только один кабак, и тот был раз и навсегда захвачен приезжими. Местные в него ходить брезговали, а стражников, для порядка, князь отправлял туда в качестве наказания. Правил там могучий Константин, давно уже обжившийся в княжестве византиец. Зашедшему как-то раз волхву Щерому, что водил с собой учеников для изучения нравов, византиец налил братину своего напитка и, усмехнувшись от побагровевшего лица учителя, гордо сказал:

– Это шустовский! На тьме трав настоянный и пять годов в дубовой бочке выдержанный! Только для князя и моих друзей!

Но в кабаке Ивашке не понравилось: лето, гостей много, шум, гам. Непорядок. Все лакают из больших кружек, каждый орёт, кто-то уже спит в миске со специально нарезанной травой. Мягче ему так, что ли? А здесь было всё тихо и благолепно. Чисто одетые греки аккуратно ели сыр, ломали лепешки, отхлебывая из высоких кубков. В уголке что-то бренчал на лире молодой аэд.

Усевшись на лавку, Спесь Федорович кивком позвал хозяина и сурово приказал:

– Чтоб всё было как надо! А что не надо, то ни-ни!!

Удивленный трактирщик повернулся к хромоногому проводнику, но блеск серебра в руке главного заказчика помог обойтись без переводчика. Вскоре стол был заставлен мисками, кувшинами и чашами, а Гефестид стал настойчиво просить холодной воды. Не успели дружинники удивиться, как вода, да ещё со льдинками, была доставлена шустрым мальчишкой. Налив в свою чашу воды, грек долил её до краев из кувшина с вином и, высоко подняв, провозгласил:

– Хайре!

– Чего это вдруг «харе»? – недовольно спросил Михайло, пододвигая к себе блюдо с ещё шипящим мясом, а второй рукой нащупывая чашу с вином. – Только вот сели, и нате вам…

– Он предлагает возрадоваться, – уточнил Геллер, отщипывая веточку от какой-то травы, полностью покрывающей мягкий сыр.

– А-а-а, это хорошо, это по-нашему! – обрадовался богатырь и, бестрепетно взяв горячий кусок поджаристого мяса, закинул его в рот. Челюсти сомкнулись, но тут неожиданно глаза полезли на лоб, а рука, уже обхватившая за бочок симпатичную чашу с темным вином, как-то сразу обмякла и упала на стол.

– Ты чего? Подавился? – встревожился Володимир и потянулся было стукнуть по спине, но Михайло уже проглотил кусок и ошеломленно покрутив головой, громоподобным шепотом поделился своим открытием: – Вкус у мяса, как у козлятины старой.

– А это и есть козлятина, – спокойно ответил атаман, пережевав свой кусок. – Но молодая. И еще, дружина моя верная, вином не упиваться. Крепкое оно у них и горькое.

Осмелевший волхв тихонечко подтащил к себе чашу Володимира и принюхался. Пахло солнцем, смолой и ещё чем-то малознакомым. Обнаружив своё вино у Ивашки, Геллер нахмурился, но потом разрешил. Один глоток. А больше парню и не захотелось, уж больно густым и терпким было чёрно-красное вино. И вкус его был резок до неприятия, даже солнце в нём жгло язык, и будто расплавленная смола липла к горлу. А смутно знакомый запах морской горько-соленой волной ударил в нос, и казалось, что наглые чайки вновь закричали над головой. Вернув запретный плод старшему, Ивашка оторвал кусок сыра и, пережевывая солоноватый комок, вдруг вспомнил свой любимый напиток, взвар.

Осенней порой, когда мелкий дождик льет целыми днями, или студеной зимой, нет ничего лучше, как после дня, занятого делами и заботами, сев у уютно гудящей печки, отхлебнуть глоток горячего питья и раствориться в лете. Щедрое, а не злое, как здесь, солнце согрело травы, летний весёлый дождь дал им силу для роста, озорной ветерок теребил их, не давая заснуть. Всё для того, чтобы, настоявшись с медом, поделились они своей силою с тобой. Второй, уже спокойный, глоток, и на тебя обрушивается нежная ночь, когда в травы входит спокойствие и безмятежность. И звезды тянутся своими лучиками с небес, и вспоминается тебе, как под огромными деревьями, что упираются верхушками прямо в небеса, ты вдруг видишь эти звезды в глазах доверчиво запрокинувшей голову девчонки. И, вдыхая парок над горячим взваром, ты как наяву чувствуешь её дыхание на твоих несмелых губах. И всепрощающе улыбаешься, сделав ещё один глоток, вспомнив, как звенел в лесу колокольчик смеха ускользнувшей за миг до поцелуя подруги. Это взвар, напиток, которым поделились боги. А не горькое вино, которое даже местные разбавляют водой.

Ровный гул голосов, что скользил по краю сознания задумавшегося волхва, вдруг стих, как отрезанный. И в наступившей тишине парень услышал пока ещё удивленный голос атамана:

– А это что за театр?

Ивашка повернулся к светлому пятну входа и прищурился, пытаясь разобраться, что же было странного в фигуре гордо застывшей на пороге.

– Эврика! – воскликнула фигура и сделала шаг вперёд.

– Вот же дожился, бедолага, – грустно вздохнул Михайло. – Из одежи только губка и осталась.

Местные, покосившись на ворвавшегося гения, отвернулись к своим столам, и только хозяин снял фартук и пошёл к прибывшему, что-то бормоча себе под нос.

– Если тело, погруженное в воду… – задрав руку с губкой вверх, продекламировал мужчина. И оторопел, получив дружный ответ:

– Через полчаса не всплыло, значит, оно утонуло!

– Опять? – чуть не плача, отвернулся гений. Но тут подоспел трактирщик и закутал его в фартук:

– Слушай, Орхымэд, я тебя как брата прошу! Разбавляй фалернское, особенно когда ванну принимаешь, да?

– Так что же мне, вообще не мыться? – возмущенно шлёпнул мокрой губкой о пол светоч мысли городского квартала. Но, получив в освободившиеся руки чашу с вином, успокоился и позволил увлечь себя к ближайшему столу. Отхлебнув одним глотком добрую треть, внезапно повернулся к сдвинутым столам, где сидели ватажники, и радостно воскликнул:

– А, вот где варвары сидят, которых бить идут!

Михайло кротко положил большую обглоданную кость на стол и повернулся к атаману:

– Батько, позволь лавку взять с собой.

– Зачем? – удивился Ивашка, повернувшись к Геллеру. Но, дождавшись утвердительного кивка Спеся, на вопрос ответил сам богатырь:

– Так рукой я и прибить могу. А деревяшкой оно послабже будет.

Кинув на стол пару серебрушек, атаман поднялся первым и строго приказал:

– До смерти не бить, а прохожих укладывать в тенечке, чтобы солнечного удара не получили!

На улицу компания вывалилась как раз вовремя. Закутанный в багряный плащ, в мрачно надвинутом почти на самый идеальный нос шерстяном колпаке, никем не узнанный меняла инструктировал небольшую толпу с дубинками в руках. Страшилы в коротких пропыленных плащах, открыв рты, заворожено смотрели на возбужденно шипящих змей, крутящихся вокруг короткого жезла.

– И каждый получит по целой драхме! – закончил инструктаж меняла и повернулся к входу в тракторию, из которого как раз выбирался Михайло, волоча за собой скамью с висящим на ней хозяином.

– Дядька, а почему у этого типа сандалии крылышками машут? Только пыль поднимают без толку, – в очередной раз поразился Ивашка, повернувшись к Володимиру. Но тот, яростно рванул рукав, освобождая руку, и прорычал:

– Попался, Проныра! Сейчас я тебе устрою похищение Велесовой телочки!

Змеи на кадуцее подавились своим шипением и, быстро схватив в зубы свои же хвосты, прикинулись художественной резьбой. Завитые волосы встали дыбом, подняв колпак, и инстинктивным движением Проныра прикрыл жезлом наиболее пострадавшую тогда часть тела. Крылья на сандалиях превратились в вихри, но Геллер успел раньше. Со словами «а вот это тебе Велес просил передать!», он отвесил такую оплеуху, что менялу унесло в противоположную часть улицы, где он и замер, встретившись с тележкой, влекомой худющим ишаком.

– Вай мэ! – горестно схватился за голову, покрытую тюбейкой, пожилой мужчина в когда-то богатом халате. – Из самого Гиндикуша вино вёз, шайтана обошёл, дэвам ни капли не дал, ишака собственным потом поил! Савсэм довёз, Гиви радовать, дэнги получать! И тут…

– Подержи его немного, отец! – закричал Геллер, быстро шагая по серым пыльным плитам мостовой. – У меня для него еще много подарков передать просили!

Змеи, вновь распутавшиеся, жадно лакали разлитое из разбившегося кувшина светло-красное вино, пользуясь случаем. Меняла лежал без движения, а свалившиеся сандалии встревожено порхали над ним, периодически оборачиваясь носами к приближающемуся «дарителю». Потом правый резко кинулся навстречу и стал метаться перед лицом Володимира, а левый спикировал к хозяину и усилил трепыхание крылышек, стараясь привести того в чувство.

– Брысь, мелкота, – проворчал Геллер, отодвигая защитника в сторону. – Ничего особенного я делать не буду, приветы вот только передам, и заберёте своего Проныру. Всё равно он бессмертный.

– Кито безмертный?!! – яростный крик ударил в спину и полетел дальше по улочке, рикошетя от стен. – Кынжал рэзать буду много-много!!

Удивленный Ивашка, устремившийся было за дядькой, обернулся. Хозяин трактории уже выпустил лавку и сейчас пытался вырваться из рук Михайлы. В руке у почтеннейшего негоцианта сверкал огромный кинжал, по размерам напоминающий небольшой меч.

– Пусти мэня, пусти! Он – вор, он у меня самое лучшее украл! Я его зарэжу, да, и все луди скажут – вах, Гыви, маладэц!

Тут, совсем некстати, сверху прозвучал мелодичный голос:

– Зачем резать, дорогой? Или ты всё-таки нашёл барана, о котором так долго мне рассказывал?

Михайло поднял голову и невольно разжал руки, но трактирщик никуда не побежал, а сел прямо на мостовую и заплакал.

– Девонька… – восхищенно прошептал богатырь, заглядывая прямиком в распахнувшийся хитон низко наклонившейся из окна гречанки. Но она не глянула в его сторону, а, отшатнувшись, скрылась в темноте дома. Впрочем, через миг прекрасная воительница, держа в руках тяжёлую даже на вид кочергу, уже стояла около Гиви.

– Гивиат, встань и говори прямо, кто и что у тебя украл?

– Вон тот, – махнул рукой уже вставший хозяин. – Он украл у меня веру в человека! Ахмет-джан вино нам привез, чистое, как твоя улыбка, сладкое, как твои губки. Оно сделано из фруктов, которые отражались в озерах, голубых, как прекрасные глаза моей музы, то есть твоих, Европа. Я ждал Ахмета, я хотел сделать тебе и только тебе прекрасный подарок, а этот… Он оскорбил моих гостей, приведя стражу, и он разбил наш кувшин… Он украл веру, я больше не могу верить всем, я буду рэзать его, как кентавра, и вновь уйду в горы, потому что больше нигдэ нэт мэста гордому джигыту, вах!

– Мы, – свистящим шепотом уточнила Европа. – Мы вместе будем резать этого негодяя и вместе уйдём! И Майя уже не вымолит прощения для своего беспутного сына!

Первым почуял угрозу правый сандалий. Он обогнул руку Геллера и в стремительном пике ударил хозяина в лоб. Тот вяло открыл один глаз, заметил летящую на него фурию и тряхнул кадуцеем. Но обвисшие с жезла змеи только синхронно икнули и даже не пошевелились. Уже грянул клич:

– Стоять, Гермес!

Уже взметнулись к побелевшему от испуга небу чёрная, как глубины Тартара, кочерга, и сверкающий, как молния Зевса, кинжал, но тут дрогнул воздух, и тело Гермеса подернулось рябью, два раза мигнуло и пропало.

– Опять удрал, – горестно константировал сын гор.

– Пускай, – отмахнулась Европа. – Всё равно поймаем. Пойдёмте к нам, Ахмет-джан, и вы, уважаемые варвары, простите, не знаю ваших имён.

– Благодарствую, – низко поклонился Володимир. – Но надо нашим друзьям помочь, а то что-то неладное у них там творится.

Волхв обернулся и успел заметить, как замахивается Михайло. Порыв ветра от широкого, как душа хорошего человека, замаха взъерошил волосы у парня, и горец спокойно заявил:

– Нам там делать нечего.

– Как так нечего? – удивился Геллер. – Атаман велел всех в тенёчек переложить. А это ещё кто?

Тайком проникший в расщелину улицы солнечный лучик ударился о сверкающую медную броню и обиженно рассыпался блёстками. От стены до стены стали закованные в броню воины с низко надвинутыми на лбы шлемами. Лязгнули сомкнутые щиты, и строй ощетинился острыми жалами копий. В первом ряду вои держали копья в руках, просунув их между щитов. Второй ряд положил свою оружейную справу на плечи товарищей, а третий ещё и добавил остроты к первым двум.

– Крепкие хлопцы в первом ряду стоят, – похвалил воинов Геллер, деловито поднимая оглоблю от разваленной тележки, – уже по два бревна на плечах держат.

– Фаланга, – с гордостью сказала Европа и вдруг схватилась за щёки. – Так как же это? В нашем городе фалангу строят! Против кого?!

– Против кого, потом будем разбираться, – мрачно ответил Володимир, примериваясь, – Сначала их с нашей игрой познакомим, городки называется. – А ну, братия, пригнитесь!

Последние слова он выкрикнул на своем языке, и кому надо его поняли. Оглобля просвистела по улочке, и строй рухнул. Получив дрыном по коленям, упал первый ряд, а вслед за ним посыпались и остальные.

– Как в кузне у Машкиного батюшки, – мечтательно проговорил Ивашка, увертываясь от катящегося под уклон и отчаянно матерящегося воина.

Европа махнула кочергой, и воин покатился дальше уже молча.

– Не понимаю, чего на него нашло? Почтенный человек, зеленью торгует, а ругается как кентавр.

За обсуждением моральных качеств местного ополчения несостоявшиеся убийцы Гермеса подоспели к остальным в тот момент, когда атаман при активной помощи остальных уже достал из панциря командира фаланги. Гречанка ахнула, а её супруг задумчиво положил руку на кинжал, точащий из-за пояса.

– Какой позор! Гефестид, как ты мог?!!

– А что я? – раненый в пятку обитатель порта висел в воздухе, а зажатая в крепкой руке Михайлы хламида угрожающе трещала. – Мне сказали.

– Ты привёл хороших людей ко мне! – возмущенно подскочил на месте Гиви. – Ты у них деньгу брал! Ты за стражников вступился, да?!

– За каких стражников? – удивился Гефестид.

– Вон за тех! – махнул рукой в сторону смирно лежащих у ближайшей стенки оборванцев Михайло. Хламида жалобно затрещала, но удержать тело хозяина не смогла, и с воплем «Я их не видел!», бывший проводник улетел к стене. Стена оказалась крепче материи, и после глухого удара грек сполз по ней до гостеприимно распластавшейся мостовой.

– Ведмедь, – огорченно сплюнул Спесь Федорович. – Я же хотел его спросить, куда он нас еще поведёт? На целый же день нанимался.

– Так их же двое было, – виновато ответил Михайло и, поколебавшись, направился к груде тел, сваленных на месте разбившегося кувшина. Вяло шевелящиеся воины единовременно вздрогнули и стали стремительно расползаться. Положение спас остроглазый Ивашка, указавший на выглядывающего из-за угла Гераклида.

– А ну, мил человек, иди-ка до нас, – ласковым голосом позвал того атаман. И, как ни странно, улыбающийся гигант покорно направился к компании, явно не чувствуя за собой вины.

Подойдя ближе, Гераклид смущенно стал извиняться, что покинул компанию в таверне, но Гефестид – он-то завсегда старшой, он сразу сказал, что к начальству итить надоть. Богатырь душераздирающе вздохнул, отводя взгляд от раскинувшегося в позе морской звезды проводника:

– А мы и выпили-то всего по чаше, даже не закусили почти. А потом он мальчонку послал в ареопаг, а меня по своим адресам погнал.

– А зачем? – грустно спросил Геллер, поднимая с мостовой медный панцирь и зачем-то раздирая его на части.

– Как зачем? – удивился гигант, нервно сглатывая слюну от скрежета раздираемой пальцами меди. – Он и сказал: Родина, мол, в опасности! Собирай мой десяток, пойдём, проводим гостей на агору.

– Это понятно, что в опасности, – согласился Кудаглядов, потом подумал и добавил: – Не понимаю, правда, в какой. А на гору сходим, посмотрим, послушаем.

– А может быть, сначала к Гиви зайдём? Там еще не всё доели, – скромно потупился Гераклид.

– Успеем, – отмахнулся от радостно оживившегося Михайлы атаман. – Гиви с нами пойдёт, ему как жителю города тоже на собрание надо.

– Нэ хачу, – хмуро отказался владелец трактории. – Кричат много, да. Делают мало.

– Как это не хочешь?! – Европа уткнула руки в боки и стала удивительно похожей на миллионы женщин, столкнувшихся с семейной проблемой. – Это наш город, и у нас демократия! Каждый должен сказать!

– Сказать, – согласился Гиви и, задрав вверх указательный палец, назидательно продолжил: – Сказать, но не кричать! Собрание мужей должно быть, а не торг в базарный день!

– Ладно вам, – отмахнулся Геллер от раскрывающей рот женщины. – Идём, что ли? Мальчонке надо вашу демократию показать, пусть радуется, что у нас такого нет.

Немного поворчав для приличия, Гиви отдал свой кинжал Ахмету и, отправив того вместе с Европой в своё заведение, возглавил процессию.

– Кинжал надо оставлять, – с горечью поведал горец удивленному атаману. – Горячий я чэловек, да. Порежу совсем глупых оратуров.

По сторонам Ивашка почти не смотрел, город был скучен и одинаков. Высокие стены загораживали внутренние дворики, а плоские крыши домов жались друг к другу в непрерывную дорогу. Улочки были узкими и грязными, единственное что – мощенными. Близость стен спасала от солнца, но полностью загораживала просмотр, так что волхв начал прислушиваться к бурно жестикулирующему Гиви.

– Ушёл я в горы, да. Тот кинязь совсем дохлый был, его родня сильно обиделась. Дэн сижу, два сижу. Хванчкары нэт, хурджин савсэм пустой, хачапури нэт, лепешка кончилась. Думаю, говорят, в Греции всё есть. А мэня там совсэм нэт, непорядок значить. Пошэл я с гор. Туда иду, сюда иду, нэмного торгую, да. Здесь взял, там продал. Скучно. А Греции всё нет и нет. Зашёл, панымаэшь, совсем далеко, тут из леса выскакивают такие-сякие, железом машут, кричат, да…

Атаман с рассказчиком свернули за угол, и Ивашка ускорил шаг, заинтересовавшись былью.

– А я им говорю, вах, зачем шуметь, да? А они, полукони, только ржут и вокруг меня прыгают, савсэм дикие, да. Смотрю я на них, смотрю и понимаю, нэ хотят они говорить, да. А я, кинязь, горячий савсэм. Вынул я кынжал, туда-сюда махал, тихо стало. Совсэм тихо, – уточнил Гиви и оглянулся.

– Вот ты, мальчик, скажи, зачэм онэ на мэня саблями махали, а?

– Не знаю, – растерялся волхв. – Может быть, у них такой обычай? И кто это – полукони?

– У нас их китоврасами зовут, – ответил Володимир и почесал в затылке. – Но у нас они спокойные, даже слишком. Хотя и редкие гости, холодновато для них в наших краях.

– У вас они, наверное, уже учёные, – уважительно посмотрев на руки Геллера, ответил горячий горный человек. – А здесь управы на них совсем нет, распустились. Там я, кстати, и с Европой познакомился, эти кентавросы её похитили. Дикие они… были…

А за очередным поворотом внезапно открылась большая площадь со множеством народа. И весь народ был очень занят. Говорильней и криками. Совсем рядом группа возмущенных граждан стаскивала с бочки оратора в неподшитом плаще грязно-серого цвета. А тот яростно отбивался, громко вопя хорошо поставленным голосом:

В час, когда мужи городские,

Ждут бедствий великих от варваров жадных,

Только враги власти народной,

Смеют раскрыть свои гнилозубые пасти!

Ой!

Последнее восклицание относилось к увесистому дрыну в руках одного из критиков. По всей видимости, литературному критику, ибо даже на вкус неискушенного в высокой поэзии волхва, ни рифмы, ни ритма в стихах оратора не было.

А на освободившуюся «трибуну» воздрузили нового говоруна, и тот, упершись левой рукой в бок, а правую выкинув вперёд начал монотонно читать с клочка папируса зажатого в левой руке:

В час, когда златоокая Эос, восстав ото сна,

Град наш великий озарила лучами,

В бухту, где сотни триер бок о бок смело встанут,

Мирные гости спокойно вплыли…

С громким криком «Да здравствует охлос!», в толпу врезалась сплоченная когорта в одних хитонах и стала щедро раздавать тумаки, не задерживаясь для получения сдачи.

– Вся власть олигархам! – успел выкрикнуть без всякой бумажки оратор, прежде чем его смело с бочки разгоряченной толпой.

Гиви удержал возмущенного таким бесправием Гераклида:

– Нэ лэзь! Пускай накричатся, это несерьезно.

– Так наших же бьют, – растерялся герой.

– Здесь всех бьют, – удивительно рассудительно сказал Гиви и потянул атамана за рукав, – Пойдёмте со мной, друзья, покажу вам, где остраки раздают.

– А эти «остраки» хоть вкусные? – сглотнул слюну Михайло, придавливая ладонью громкое урчание в своем животе.

– Нет, – нахмурился свободный житель города. – Они очень многим поперек горла встали. Но пока ничего другого не придумали.

Ивашка был разочарован: остраки оказались грубыми осколками глиняного сосуда с криво нацарапанными буквами местной азбуки. Да и раздавал их какой-то неприятный тип с бегающими глазками. А сидевшие неподалеку толстые греки в подозрительно чистых пурпурных плащах, прихлебывающие вино из черно-красных чаш, вообще вызывали чувство отторжения. Гиви устроил скандал, требуя выдать ему чистую остраку. Он поминутно хватался за пояс, пытаясь найти кинжал, и возмущенно шипел сквозь зубы, вспоминая, что оставил оружие дома.

– Я свободный гражданин! Я сам могу нацарапать имя избранника! Незачем мне подсовывать уже заполненный черепок!!!

А с трибуны, заслоняющей это безобразие, очередной трибун нараспев читал пламенный манифест:

Гнев, богиня, воспой Ахиллоида, города сына,

Гнев благодетельный, много счастья принесший ахейцам,

На варваров диких, что разоренье несут граду и миру,

Злобно ограбив менялу почтенного и возводя на него дикий поклеп,

Самих богов оскорбив стяжательством мерзским!

К вам обращаюсь я, пышнопоножные мужи ахейцы!

Возьмите остраки и, мудрость явив, изберите стратига, Ахиллесова сына,

Что грозной, медноблистающей руцей, выметет из града варваров диких!

Пусть не стенают юные гибконежные девы, краток будет новый налог,

Сон мне приснился, богами ниспосланный свыше, и истину вам я говорю!

Первым очнулся до сих пор молчавший Рысь:

– О ком этот пиит распинается? Кто это варвары дикие? И чего ради весь этот народ собрался?

– Стратига избирают, который войско в бой поведёт, – ответил отдувающийся Гиви, всё-таки отвоевавший чистую пластинку и теперь ищущий, чем же её поцарапать.

– А с кем воевать будуте?

– С варварами какими-то, – равнодушно пожал плечами тратторщик, от напряжения при царапании высунувший кончик языка. – Их сейчас много развелось, кто разбогател, тот и варвар. Главное, успеть первым, пока тот тебя варваром не назвал.

– А сдаётся мне, что вещающий нас имел в виду, – негромко произнёс Молчун. И эти слова произвели ошеломляющее впечатление на всех. Даже не слова, а то, что всеобщее мнение озвучил самый неразговорчивый ватажник. Ивашка мало что знал о нём. Седой, с перебитым носом, кряжистый, как и все. Летом он был с ватагой Спеся, а зимой пропадал на дальних засеках, и дружинники князя его охотно брали с собой. Давным-давно он пришёл откуда-то с севера, да и остался жить. И, несмотря на мрачный вид, к нему всегда льнули дети и зверята.

– И? – вопросительно заломил бровь Спесь Федорович.

– Не буду я воевать, – так же негромко ответил Молчун. – Мы не у себя дома.

– Генацвале, – повернулся к горожанину Кудаглядов. – Надеюсь, вы не расстроитесь, если воевать не с кем будет?

– Я воевать не хочу, это стыдно, – хмуро ответил горячий южный человек, забросив свой черепок в урну. – Одно дело – врага рэзать, и совсем другое – вместе с толпой рваться бить такую же толпу. А потом ещё и доказывать побежденному, что он должен жить по-нашему, предварительно отдав нам всё, что у него есть. Скучно, да.

– Пойдёмте, друзья, – величественно повернулся Спесь Федорович, – Эй, а где наш сильный друг? Это не его ли там бьют толпою?

– Ему полезно, – равнодушно отреагировал Гиви. – Может быть, у него выбьют из головы все прекрасные мысли о торжестве демократии?

– Всё равно – не дело, – насупился Михайло. – Он с нами, а наших бить нельзя. А ну, разой-дис-с-сь…

Его охотно послушались. Некоторые, правда, улетали прочь, так и не поняв, что с ними случилось, но дорогу освобождали. Ивашка устремился вслед за ним, как и остальные. «Надо же видеть, чтобы потом описать», – так объяснял себе эту беготню летописец, но писать оказалось не о чём. Гераклид, до того только ворочавшийся под целой горой азартно верещащих противников, быстро поднялся с помощью друга, и драка закончилась за неимением оппонентов. Но наши герои благоразумно не стали дожидаться окончания выбора полководца. В связи с окончанием бурных дискуссий и миграцией населения к центру агоры, где уже заканчивались подсчеты, дорога освободилась, и грех был этим не воспользоваться.

На самом краю площади ватага миновала группу людей в скромных плащах из грубо отбеленной ткани. Все как один, они были в лавровых венках и сейчас весело переговаривались, передавая по кругу кувшин. Только в стороне пара насупленных типов упорно меряла что-то мелкое, время от времени споря яростным шепотом и кидая опасливые взгляды на веселящихся.

– Это пииты, – на ходу ответил Гиви, перехватив вопросительный взгляд волхва. – Написали речи выступающим, гонорарий обмывают. А те двое клёпку из бочки меряют, из той самой, что под оратором развалилась. Потом пиитов критиковать будут за то, что клёпка была не той системы. Главное – не вмешиваться в их творческие споры, а то народ дикий, за клёпку и убить могут. Заклёпочники, однако.

– Зря мы Эйрика не взяли, – мечтательно произнёс Геллер. – Он бы им спел вису.

– Не знаю, о ком вы говорите, – тратторщик оглянулся и ускорил шаг. – Только уверен, что это бесполезно. Эти заклепочники и самого Аполлона на смех бы подняли, если бы не знали, как тот на критику реагирует.

Ватага свернула на очередную узенькую дорожку между стенами домов, и никто не успел даже слова сказать, как из бойницы первого этажа высунулась рука и ловко стащила с головы атамана шапку. И, как точка в окончательном приговоре, прозвучал резкий стук закрываемой ставни. Не веря ещё всполошённым взглядам и пронзительному ощущению прохлады на макушке, Спесь Федорович поднял руку и зачем-то пощупал воздух над своей головой. Потом неуклюже повернулся и пошёл вперёд, но, стукнувшись об стену, замер и растерянно спросил:

– Зачем?

Первым вскинулся Гераклид. Глубоко оскорбленный таким мелким воровством, он с разбега ударился в дверь и отлетел к противоположной стене. Вскочив на ноги, зарычал и, опустив голову, вновь кинулся на ненавистную преграду.

Но встретив другую – неожиданную – преграду, вновь отлетел в сторону. Преграда, то есть Михайло, почесал ушибленную грудину и озабоченно наклонился над греком.

– Не ушибся?

– Надо дверь ломать! – яростно воскликнул Гераклид, вскакивая с горящими жаждой мести глазами.

– Не надо, – глухо ответил Спесь Федорович. – Гермес то был, гопник мелкий. Не будем ему уподобляться и пакости творить. Мы его ещё встретим.

Спокойно пройти удалось только до первой подворотни. Из чернильного мрака выступила собака и дружелюбно завиляла хвостом. Геллер на ходу наклонился погладить её по голове, но неожиданно остановился. Собака, не переставая молотить воздух хвостом, тем не менее, удерживала его зубами за руку.

– Что случилось? – встревожился Володимир. – Ты меня зовешь? Очень надо? Хорошо, пойдём.

– Не ходи один, – окликнул его атаман. – Собака умна, но и её можно обмануть.

Вместе с деликатно придерживаемым зубами Геллером в переулок вступили Ивашка и Михайло. А вслед им шагнул Молчун.

Собака привела их к удивительному для каменного города зданию. Хижина, а иначе это сооружение язык не поворачивался назвать, была кое-как построена из дерева. Обломки кораблей смешивались в ней со старой, но еще крепкой, мебелью в причудливой гармонии. А крыша ещё помнила своё прошлое, когда она была воротами в небольшом городке, и жалобно поскрипывала под ветром, мечтая широко открыться. Сидящий на пороге седой старик, вскинул голову и посмотрел в сторону приближающихся людей.

– Кого ты привела к нам, Писташ?

Волхв присмотрелся к старику и понял, что тот слепой. Только незрячий может смотреть, не щурясь, в сторону солнца, и только давно ослепший может так уверенно повернуться в сторону еле слышных шагов. А собака на ходу потёршись об опущенную ладонь хозяина, нырнула под хижину и вскоре вылезла, таща за собой кого-то бурно протестующего. Дотащив до Геллера толстого щенка, она по-человечески вздохнула, ткнулась носом в ладонь Володимира и отступила к хозяину. Тот привычно опустил ладонь на холку и приветливо сказал:

– Хайре, незнакомцы. Прошу вас, будьте добры к этому щеночку, и он станет вам другом. Филосом можете его назвать, ведь собаки не умеют предавать.

– Благодарю тебя, человек, – поклонился Геллер и, повернувшись к печально смотревшей собаке, поклонился ещё раз. – Не грусти, мать, дети вырастают и уходят в мир. Мы слишком далеко живём, но он не будет обделен ни лаской, ни службой.

– Ты издалека, человек, – отреагировал хозяин и, склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то известному только ему, продолжил. – Боги говорят, что вы торопитесь. И, к тому же, на агоре уже начали распевать воинственный гимн.

Как ни напрягал слух Ивашка, но, кроме тихого шелеста ветра и грустного дыхания собаки, ничего не услышал. А старик так же спокойно сказал:

– Когда-то в молодости я сочинил его. Тогда он был нужен, чтобы не слышать хищного свиста вражеских стрел. Чтобы не дрогнуть при виде врагов, а подойти, не разрывая ряды, на длину копья и ударить. Чтобы вчерашние земледельцы стали теми, кто защитил родную страну, но сейчас мне больно его слышать. Идите с миром, чужеземцы. Вы слишком добры для этого хищного города, который уже пережил свою славу. Я вижу только прошлое, а будущее видеть не хочу. Радуйтесь люди… и заберите щенка. Пусть он радуется вместе с вами!

Молча поклонившись, ватажники пошли к своим, но тут Молчун вернулся и положил мешочек с деньгами перед старым аэдом.

– Нам не нужны больше эти игрушки, но вам с собакой нужно жить. Возьмите.

Из гавани уходили на веслах, настороженно поглядывая на черные триеры, дремавшие у причала. На берегу остались только Гиви и Гераклид, долго махавшие вслед ладье. Шум барабанов и воинственные вопли труб неторопливо спускались к бухте, но не в этом было дело. Ивашка смотрел на грязную, вонючую воду гавани и вспоминал прошедший день. Казалось, что град сей уже ушёл под воду и люди в нём продолжали жить, дыша этой жижей вместо воздуха. Очень мало осталось здесь тех, кто искал если уже не воздуха, то хотя бы чистой, не замутненной жадностью, воды. И когда исчезнут эти последние, исчезнет и этот город. Лежащий рядом щенок вздохнул и перевернулся на спину, предлагая человеку прекратить заниматься ерундой и приступить к пузикочесанию.

Глава пятая А в Африке горы вот такой вышины

Ивашка удачно сбежал от разноса, устроенного Спесем Федоровичем вчерашней компании. Досталось всем: Геллеру за то, что не досмотрел, Михайле – за отвлечение внимания, остальным за то, что просто были рядом. Конечно, если бы волхв был рядышком, досталось бы и ему, но Ивашка мудро присел рядом с кормчим, а сусанина атаман уважал. Так что Кудаглядов только глубоко вздохнул, встретившись взглядом с непокорным, и принялся браниться по второму кругу.

– Атаман, – недовольно проворчал Володимир. – Ну не можем же мы бороться с богами.

– С кем?!! – повысил голос Спесь, подскакивая к своему помощнику и вставая на цыпочки, чтобы сурово посмотреть в глаза.

– С богом, – поправился Геллер, – То ж Гермес шапку схватил, я ещё кадуцей успел заметить.

– Гав! – подтвердил щенок, выглянув из-за ноги своего хозяина.

– А тебя не спрашивают, мал ещё! – сердито ответил атаман и вновь обратился к Геллеру. – Где ты там богов видел, Володимир? Эта древнегреческая шантрапа – боги? Ну, насмешил.

– Ну так посмейся, – отпарировал уязвленный Геллер. – Но летать мы всё равно не умеем!

Ивашка отвлекся от вялой перебранки, наблюдая за работой кормчего. А работы-то как раз и не было видно. Казалось, что возле правила сидит кое-как обработанная коряга. И не потому, что поленился мастер или, не дай боги, неумеха за труд принялся. Тёмное дерево мореного дуба с легкостью тупило даже самые прочные инструменты, но только его использовал мастер. И не один топор отправился на перековку, прежде чем наметились широкие плечи, тугие мускулы на обнаженных руках и любовно вырезанная борода, на которой был виден каждый волосок. Правый глаз подмигнул волхву, и трещина расколола кору:

– Эй, Рысь! Я, что ли, должон кричать, что берег показался? Опять на девок пялитесь?

– И совсем даже не пялимся, – с носа донесся сконфуженный голос впередсмотрящего. – Высматриваем мели да камни!

– Ага, – согласился сусанин, и ехидно добавил: – А девичьи… хм… спины весь обзор загораживают?

Атаман посмотрел на кормчего и, дождавшись легкого кивка, стал командовать:

– Парус спустить, гребцы на банки!

Ивашка, не в силах сдержать любопытства к новому берегу, конечно, прошёл на нос, где старший Рысь воспитывал младшего:

– Вона видишь ту, что по правую сторону третья бежит?..

– И чего я там не видал? – сердито возразил Рысенок. – Худющая, как весло.

Бац! Затрещина от старшего была крепкой.

– Ты, балда, смотри, как она быстро подскочила вверх. То ничего в воде не было видно, а сейчас уже и ноги показались. Что это значит?

– Что-что, – хмыгнул носом младший. – А то, что не женюсь я на ней, вот что! Мало того, что бегает быстро, да ещё и сигает вверх, как белка!

Занесший было снова широкую ладонь, Рысь только махнул рукой и, обратившись к Ивашке, с восхищением сказал:

– Вот ведь балда! Что я батьке скажу, взял, называется, ученичка?

Потом повернулся к брату и сердито продолжил:

– А значит это то, что берег круто вверх пошёл, ступенька там, понял? Вот иди теперь к атаману, говори, что бабы шум поднимут, воины нас встречать будут.

Рысёнок почесал в затылке, взглянул на старшего, но спорить не стал, только вздохнул. Волхв вглядывался в приближающейся берег, где волны устало лизали песок, совсем как наевшийся до отвала, но так и не отошедший от косточки щенок. Видно было плохо, узенький шнурок желтого цвета под тёмной издали полосой деревьев. Только остроглазые братья могли мало того что рассмотреть купающихся девчат, так ещё и раскритиковать их стати. А Рысь сощурился и довольно добавил:

– А ты не подглядывай! – и, повернувшись к Ивашке, объяснил: – Парнишку поймали, ишь ты, похабник. В кустах сидел, а девчонки напрямик побежали.

А на берегу, на песчаном пляже, дерзко раздвинувшем стену деревьев, начал собираться народ. Хоть и поблескивали опасливо наконечники копий, но не в первых рядах, слава богам. Ладья аккуратно приткнулась к брегу, и первым на чужой песок степенно спрыгнул атаман. Безошибочно выбрав старшего, Спесь поклонился ему (поклон спину не ломит, а уважить человека надо) и попросил:

– Позволь отдохнуть на берегу вашем, вождь. Клянемся обид не творить, людей не обижать.

Вождь оглянулся на копейщиков, переглянулся с украшенным ожерельем стариком и на понятном всем языке ответствовал:

– Отдыхайте. А я пока весточку ампиратору пошлю.

С трудом справившись с челюстью, норовившей упасть ниже колен, Спесь оглянулся на потрясенную команду и с трудом молвил:

– Дык… это… Какому ампиратору?

По наконечникам копий пробежал солнечный зайчик, но лица воинов не дрогнули. Зато шаман рассердился и долго кричал что-то на незнакомом языке, потом успокоился и, тщательно подбирая слова, ответил:

– Дык! Нельзя! Имя ампиратора священный! О забор язык чеши!

Услышав явно знакомую фразу, Спесь сначала расхохотался, потом окликнул Геллера:

– Володимир, достань-ка бочонок да иди сюда. Говорил же я, что пропажа наша найдётся!

Но пришлось идти в хижину вождя, дескать, не подобает большакам на берегу договариваться. Впрочем, хижина была вполне большим домом со многими домочадцами, только сделана из бревнышек, жердей и листьев и стояла на столбах, как на курьих ногах. Позванный с атаманом волхв коротко фыркнул и прошептал.

– Прямо как у Бабы Йоги, только печи для Ивашек не хватает.

Тот отвесил легкого подзатыльника и, понизив голос, пророкотал:

– Зим здесь наших не бывает, а что на столбах, так то ж у местных причины есть. Чай, не дворец, чтобы выпендриваться.

Усевшись на новенькие циновки, вожди повели степенный разговор, но неугомонный Ивашка сразу влез с вопросом:

– А почему вождь так хорошо наш язык знает?

На этот раз прилетело от Спеся, но вопрос атаман повторил.

Вождь тяжело вздохнул, грустно посмотрел на шамана, но ответил:

– Когда ампиратор стал на циновку, он сказал коротко: «Хочу чтобы меня все понимали! У вас слов много и все разные. Поэтому учите мой язык!» Вот и пришлось на старости лет… ну чистый империалист!

– И вообще, он не старый! – вспыхнула девушка, которая подавала снеданье. Потом зарделась, схватилась за щеки и умчалась из хижины.

– Дочь? – вежливо спросил Спесь.

– Жена, – опять тяжело вздохнул вождь. – Младшая…

Потом повернулся к дебелой тётке и что-то проворчал на своём языке, и для облегчения перевёл на понятный:

– Послал за военным вождём, он у нас походами распоряжается. А вам надо к ампиратору, я так понял?

– Надо, конечно, – обрадовался Геллер. – Он у меня тогда онучи выпросил, самые лучшие, и не вернул.

Спесь Федорович поперхнулся пивом и закашлялся. Получив по-братски, между лопаток, придержал вылетевшие было глаза и, в раздумье пошевелив губами, всё-таки изрёк:

– И сколько нам до ампиратора добираться?

На вопрос ответил уже молодой абсолютно чёрный парень, незаметно подсевший к компании:

– А это смотря на чём! Ежели на птичках, то быстро.

– На каких таких птичках? Почему не знаю? – нахмурился вождь.

– Не успел доложить! – вытянулся во весь рост парень. – Прости, великий вождь, надо было самому испытать!

– Сядь, военный вождь Вбану. Расскажи лучше об этих птичках, да и гостям нашим подробней объясни всё, язык их ты лучше всех нас знаешь.

– Слушаюсь! Птички, – тут Вбану растерянно посмотрел на окружающих. – Не знаю, как это по вашему, прынц-то их «Харлеями» называет. И ржёт при этом, как гиппопотам во время… хм…

Старый шаман сердито запыхтел, потом не выдержал и, неожиданно для тщедушного тельца, рявкнул густым басом:

– Не суетись, как мартышка под гиббоном! Рассказывай по порядку, начни с великого похода.

Шумно отхлебнув из поданной Геллером кружки, Вбану открыл рот и долго молчал, выпучив глаза. Кудаглядов успел прикрикнуть на ватажника, и по спине арапа хлопать не стали. Отдышавшись, парень аккуратно поставил кружку, ещё раз глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

– Когда племена с левой от восхода светила руки начали жаловаться на то, что серые запрещают им делать «кус-кус», ампиратор приказал собрать великое войско! Нас было очень много, и мы были как великая река весной. Неудержимым потоком выплеснулось наше войско из джунглей и увидело врага. Их было немного, но впереди стояли сверкающие воины, а по бокам замерли огромные слоны, тоже укрытые доспехами. Отважно вышел вперёд наш великий вождь и громко сказал те слова, которым он нас не учил. Мы поняли что победим, но не все вернутся к очагам. И тут произошло странное. Выехавший вперёд на птице большой человек ответил теми же словами. И сказал ещё много непонятного, но радостным тоном. Наши вожди обнялись и долго разговаривали. Потом ампиратор Дык объявил что прынц, в какую-то доску, наш, и что будем дружить. А с казусами белли сами разберемся. Не знаю, кого он имел в виду, только «кус-кусов» больше нет. Мы с ними на обратном пути того… разобрались. А казусов ампиратор искать запретил, объявив, что их больше нет. Испугались, наверное. Так вот. Теперь у нас в империи эти «харлеи», полученные в подарок, в почте работать будут. Прынц энтот такой хохотун, он наездников ещё «емэйлами» обзывал, но ампиратору то слово не глянулось. Так что «харлеи» – для гонцов и почётных гостей.

– И как они? – поинтересовался Спесь.

– О-о-о!! – закатил глаза Вбану. – Как с места шугаются, так потом за собственной головой приходится возвращаться.

Геллер нахмурился и веско сказал:

– Не пойдёт! Ампиратору Дыку мы без голов не нужны.

– Правильно! – согласился ехидный шаман. – А то прикажет отрубить, а уже нечего.

Володимир побагровел, но вождь и атаман прикрикнули на своих помощников, и те расселись по разным углам. Вскоре Ивашка заскучал, пиво он не пил, разговоры велись скучные, да и младшая жена слишком часто подкладывала кусочки, прижимаясь к его спине. Но Спесь Федорович не зря занимал свой пост, он-то всё видел и поэтому, сославшись на дела, отослал парня на берег. Облегченно вздохнув, волхв вышел на улицу. Вслед за ним выскочил и Вбану. Переглянувшись, парни рассмеялись, и военный вождь предложил посмотреть на таинственных птичек.

Птички были как птички. Причём Спесь таких уже как-то привозил, разбежались. Потом волки до самой зимы с синяками ходили. Вспомнив про особую примету, Ивашка зашептал вождю на ухо, но тот не поверил.

– Да быть такого не может! Они же бегать бы не смогли с такими… как у слона… Ладно, потом спрошу у вашего атамана. Но всё равно сомневаюсь. Пойдём лучше искупаемся в реке.

– Зачем в реке? – удивился волхв. – Море есть.

– Не-е-е, – вздохнул Вбану. – В море большие рыбы, людей совсем едят.

– Наши стирку устроили, никаких рыб там не будет! – авторитетно заметил юноша и, немного подумав, добавил: – По крайней мере, живых…

На берегу было шумно и весело. Гремел бас Гриця, командующего ватагой плотников, суетящихся вокруг вытащенной на берег ладьи. Визжали блестящие арапки, неохотно убегающие от загребущих рук мореходов. Ещё громче кричали дети, крутящиеся под ногами и, как всегда, оказывающиеся в самом неподходящем месте. Возле бурлящего котла стоял Лисовин, с сомнением обнюхивающий поданную ему рыбу. Дело кончилось тем, что рыбина очнулась, врезала хвостом по лицу повара и попыталась сбежать. Но последствия химической атаки от стираемых портянок толкнули её на фатальную ошибку. Прыгнула она прямиком в котёл. Когда парни подошли к Лисовину, тот чесал в затылке и бормотал:

– Крупа? Есть. Мясо вяленое? Есть. Грибы сушеные? Тоже есть. Рыба свежая? И что это получается? Не иначе как кулеш. А-а-а, всё равно съедят! Что, хлопцы, голодные?

– Нет, дядько. Нас уже покормили. Купаться-то где можно?

– Где хотите, – махнул рукой Лисовин, всматриваясь в кулешовороты. – Да, кстати, парень. Вбану? Ну хоть и в баню, тебе полезно, там наши мужики пошли в речке портки полоскать… Говорят, там какие-то каркодилы водились, тебе они нужны?

Вбану стремительно убежал к реке, успев только сказать, что для воинов эти «каркодилы» нужная вещь! И зубы, и шкура. Пожав плечами, Ивашка искупнулся в море и решил понять язык этого народа. Как учил его волхв, он прилёг в тенёчке, расслабился и весь обратился в слух. Проснулся он, когда уже начало темнеть. Ярило, или, как его называли здесь, Ишоко, притомился за целый день и поэтому гораздо быстрее, чем дома, скатывался за горизонт. Темнота прыгнула из джунглей, но напоролась на яркий костёр и, обиженно заскулив, улеглась неподалёку. Вбану вернулся гордый – как же, в одиночку двух каркодилов в селение приволок! – и был он не один. Три стройных девушки восхищённо смотрели на военного вождя, победителя каркодилов, покорителя харлеев и просто красивого парня. Но и волхв не ударил в песок лицом и поприветствовал прибывших на их языке. «Шаман…» – восхищенно прошептали молодицы и стали делить добычу. А потом была ночь, тёмная-тёмная, арапская, одним словом.

Утром Ивашка чувствовал себя прекрасно, только вот почему-то ныл правый глаз, тот самый, в который когда-то Машка снежком угодила. Но некогда было печалиться, скоро уже в дорогу.

Атаман решил обойтись без птичек и прочего зверья. Ноги даны человеку, чтобы ходить!

У ладьи оставалась невеликая команда во главе с сусаниным, а остальные разбирали дорожные припасы. Лапти все надели самые новые, и в наплечные короба ещё про запас положили. Хоть и идти-то всего ничего, день да ночь и ещё день, но запас лишним не бывает. Чтоб не было случайностей, в дорогу собрался и Вбану с десятком своих ребят. Сборы были коротки, и по утреннему холодку тронулись в путь. Ивашка немного покряхтел с непривычки, вернее, с отвычки, под коробом, но, получив указание, что своя ноша не тянет, успокоился и окунулся в привычный ритм дороги. Путь-то гладкий, деревья-великаны от Ишоко укрывают, ветер тоже не пускают, но терпимо пока. Лапоточки весело шагают по незнамой земле, чутко угадывая, куда ступить, глаза по сторонам смотрят, язык с Вбану треплется, а голова… А голова думает, новому учится, старое не забывает.

Эх, дорога… Во все времена, да во всей земле великой, манишь ты человека к себе. Там вдали, или вблизи, но за поворотом обещаешь ты ему что-то новое и прекрасное. Неприятности человек сам себе находит.

За поворотом отряд влетел в чей-то караван. Та лесная дорожка коварно влилась в широкий тракт, скрыв свои намерения крутым поворотом и стеной леса. Гвалт поднялся до самых небес, но, убедившись, что он там никому не интересен, быстро вернулся на землю. Кричали все, и особенно серые небольшие зверьки с длинными ушами. Те самые, которых в Греции ишаками называют. Волхв присмотрелся и подумал, что если бы на него столько нагрузили, то орал бы он ещё громче. Тем не менее, вопли невысокого человека со странным головным убором в виде длинного кушака, намотанного в несколько слоев, легко перекрывали даже громогласное «Иии-ааа!!» Вбану кричал чуть тише, но сверкающие грани копейного навершия заставляли прислушиваться и к нему. Спесь Федорович очень громко молчал, неторопливо закатывая рукава. Трубный рёв легко поглотил все остальные звуки и, смолкнув, оставил лишь звенящую тишину. Ивашка перевёл взгляд на огромного, странного зверя, с двумя головами. Одна голова была спереди, причём с длинным хоботом, а вторая почему-то сзади, на месте хвоста. «Тяни-толкай!» – вспомнил волхв рисунок из древней книги про редких бестий. На спине у животного стояла небольшая беседка с поднятыми боковинами, а там восседала… Взгляд юноши несколько раз цепко обшарил хрупкую девичью фигурку, невольно задерживаясь на выдающихся достопримечательностях, с огорчением скользнул по черной густой сетке, скрывающей личико, и вновь вернулся на ослепительную белизну до упомрачения хрупкой талии. Удар в ухо вернул волхва на землю. Мотнув головой, Ивашка с удивлением воззрился на черноволосого парня в необъятной ширины штанах, безрукавке на голое, мускулистое тело и каких-то чувяках с загнутыми носами. Уклонившись от второго удара, волхв махнул в ответ и понял, что драться придётся серьезно. Вёрток оказался защитничек. Прекрасное видение на тяни-толкаевой спине что-то гневно закричало, ишаки его активно поддержали. Но парней это не остановило, мужская драка – дело серьезное. Ивашка несколько раз пропустил хлёсткие удары, слегка разозлился и смог поймать машущего ногами и руками противника на противоходе. От тщательно отмеренной плюхи собеседник скрылся в кустах, даже не успев сказать «до свиданья». Тяжело вздохнув, волхв подобрал оброненные чувяки и полез в колючки, разыскивать пропажу.

– Аладдин, – сказал незнакомец в ответ на протянутую руку. Ивашка задумчиво почесал затылок и, немного смущаясь, ответил:

– Да ладно тебе извиняться. Я тоже был неправ. Обувайся вот, землица дюже горячая.

– Зовут меня так – Аладдин, – парень поднялся, потёр ухо, которое стремительно увеличивалось в размерах, будучи уже ярко-красным, и пожал руку волхва. – Друг.

– Ивашка. Согласен, друг.

– Но! – Аладдин поднял палец. – На принцессу Жасмин ты так больше не смотри. Обижусь. И джинн, то есть тяни-толкай, обидится.

– Аладдин, Жасмин, джинн… Морем сюда плыли?

– Конечно, морем, Синдбад-мореход довёз.

Ивашка уже ничему не удивлялся, ну опять попаданцы из сказочной Аравии, давно известные во всех преданьях старины глубокой… Бывает и не такое, на море свои законы, лишь бы вовремя домой вернуться. Хотя до сих пор ватажка всегда вовремя возвращалась, в аккурат когда пиво дозревало.

– А с Синдбадом познакомишь? Принцессе-то мне не по чину представляться.

– Его с нами нет, – вздохнул араб. – Дальше поплыл, ему султан Птицу Рух для своего дворца заказал.

– Да-а-а? Ну, будем надеяться, что ваш моряк втолкует птичке направление полёта. А тигра принцесса с собой взяла?

– Тоже нет. Визит неофициальный, поэтому без телохранителей.

К этому времени парни уже выбрались на дорогу, где шум почти прекратился. Драка горячих ребят сильно разрядила обстановку, так что уже скоро караван тронулся в дальнейший путь. Под предлогом охраны, ватажка со своими арапами выбралась вперёд, и сейчас волхв рассказывал атаману о встреченных.

Выслушав, Спесь обернулся и нашёл глазами хитрую физиономию джинна. Убедившись, что Аладдин оправдывается перед своей принцессой, и, подмигнув передней голове, атаман веско изрёк:

– Драться боле ни-ни! Не по чину нам. Тем более, – обратился он к парню, – нашей зимой они у нас скочурятся оба. Южные звери и джинн, и принцесса, их хоть в печке держи, всё равно смерзнут.

– А у нас зимой тепло, – с надеждой заметил Вбану, внимательно слушающий.

– Хм-м-м… – изрёк Спесь Фёдорович, потянулся было почесать затылок, стимулируя мыслительный процесс, но наткнулся на бобровую шапку. – Эт шо за чудо?!! А я-то думаю, чего это бошку так парит!

– Дык послу, да ещё и с отчеством, положено бобра носить, – отвёл смеющийся взгляд в сторону Геллер.

– Какой, к похмельному ляху, посол?!!! Меня князь куда послал? В Атлантиду, ни дна ей, ни покрышки!!! А к ампыратору ентому мы за онучами твоими двигаем. Никакое это не посольство! Так… неофициальный, хм тоже, визит. Мимо проходили, зашли, пива занесли, вместе и выпили. Всем ясно?!!

– Ясно, батька, – нестройным хором выразила согласие ватажка.

– И вообще… К ампиратору пущай принцессы ездят, а мы к Дыку в гости! А тебе, Вбана, лучше не мечтать о сей красотке. Такому цветочку и огород нужен соответствующий, не в обиду будет тебе сказано.

День тоже шёл, вслед за путниками, шел, шел и дошёл. Начало смеркаться, караван остановился на ночлег. Быстро и сноровисто поставили лёгкий шатер для принцессы, собрали дрова для костров, а Вбану со товарищи нарубили колючего кустарника. На удивленный взгляд Ивашки, вождь ответил коронной фразой Спеся:

– Случаи бывают разные.

Когда из черноты выглянули румяные щёчки первых звёзд, костры уже горели, люди поели и сейчас устраивались у огня, чтобы с пользой и весельем провести вечер. Волхв невольно посмотрел в сторону шатра и вздохнул. Алладин устроился у входа и явно собирался провести там всё время до утра. Жаль, парень собирался его расспросить о жизни, о девушках и вообще. Вбану собственноручно приготовил горячий напиток из коры какого-то дерева и, после одобрения атамана, налил всем желающим. Прихлебывая кисловатый отвар, волхв аккуратно раскладывал в памяти все впечатления, писать не было ни желания, ни возможности. Спесь негромко обсуждал со старшими и вождём очередность караулов. Ночной мрак, особо сгустившийся у костра, качнулся и выпустил на свет караванщика. Погладив свою бороду двумя руками, он поклонился и невысоким густым голосом спросил:

– О высокочтимые служители великого духа Авось и ты, воевода, чья кожа цвета ночи не может скрыть сияния белоснежной честности, позволите ли мне, скромному купцу, присоединиться к вашей беседе, полной похвальной бдительности и благоухания прямоты.

Несколько минут стояла оглушительная тишина, казалось, даже ветки в костре перестали потрескивать ожидая ответа атамана.

– Конечно, присаживайтесь, глубокоуважаемый…

– Ибн-Комод, так зовусь я от Йемена до Бейрута.

– Теперь так будут звать тебя и гораздо севернее, Ибн-Комод, – торжественно провозгласил Спесь и сам подал купцу чашу с отваром.

– Много слышал я о далеких и непроходимых лесах, где водятся удивительные звери и живут замечательные люди, только встретиться никак не удавалось. Теперь мне повезло и, смею надеяться, что вождь согласится наполнить кувшин моего любопытства чистейшей влагой своего рассказа.

На этот раз Спесь Федорович был настороже, тем более, и Синдбад вспомнился. Так что задержка на понимание была незаметной.

– Конечно, расскажу, о Родине всегда приятно вспомнить. Но с условием, что Ибн-Комод тоже откроет засовы своей памяти и усладит наш слух какой-либо историей. Молодых у нас много, а им всегда полезно послушать о других странах и народах.

Отпив из чаши, караванщик посмотрел на огонь и согласился:

– Молодым надо слушать про чужие страны, чтобы лучше понимать других.

Спесь Федорович приосанился и повёл речь не хуже какого-нибудь скальда. Ивашка тревожно обернулся – нет, показалось. Эйрика оставили около ладьи, Гриць попросил, сказал, чтобы дикие звери и люди не мешали. Но как воспевал отчизну Кудаглядов! До небес вздымались стройные деревья, и воздух из тех лесов можно было продавать на базарах по золотому за вздох. Небо терялось, смотря в голубизну озер, и само путалось, где кончалась вода и начиналось оно. Звенели морозы, и волки гонялись за путниками, чтобы сорвать с тех тулупы и валенки. Кружилась голова от женского пения, и мужи могучие смело выходили на кромешный бой, ибо разные бывают соседи, иных только дубьем в чувство и приведёшь. Тяжело, невыносимо тяжело уходить из тех мест, но тем радостнее возвращаться. И лучшее место это на всей земле, потому что именно там находится сердце этого мира. Где-то есть голова, где-то есть и желудок. А сердце и душа мира – у нас!

– А душа у нас широкая, – горделиво закончил Спесь и подлил гостю отвара.

– Надо, ой, надо у вас побывать, – согласился Ибн-Комод. – Погостить, ну и поторговать, конечно. Ведь именно у вас водятся страшные звери с восхитительно прекрасной шубкой, которая так нежно обвивает хрупкие плечики прелестниц.

– Почему страшные? – удивился Геллер, – Звери как звери, мелкие только.

– Не знаю, богатур, не знаю. Но только до сих пор вспоминают в городе Бейрут, как привезли белобородые люди меха на продажу. И какой-то негодяй, позорящий само звание купца, попытался обмануть их. Тогда они всем показали, как приходит этот пушистый зверёк, только они говорили, что он был полный. Город, конечно, отстроили, но память об этом осталась.

Отставив чашу, купец вновь погладил свою длинную бороду, прикрыл глаза и начал свой рассказ:

– Дошло до меня, о великий царь, что в городе Багдаде, где всё спокойно, жил очень мудрый падишах. В мудрости своей пронзил он ткань невежества острой иглой понимания и узрел истину. А в саду того падишаха росла прекрасная роза, плод его последней любви, очаровательная принцесса Жасмин. Когда вошла она в возраст, то на благоухание её со всех сторон света прилетели пчёлы-женихи. Жужжащим роем заполонили они парадный зал дворца, и только величие хозяина удерживало их жала в ножнах. Косые взгляды кидали они на соперников, и ладони их тискали эфесы ятаганов и мечей. Сильно тревожило это падишаха. Помнил он, конечно, сказку про хитроумного Улисса, который связал всех женихов нерушимой клятвой, но то ведь только сказка.

Ивашка открыл было рот, но получил толчок в бок и промолчал, недоуменно взглянув на Геллера. Тот приложил палец к губам.

– А надо сказать, что падишах давно уже сменил горячего скакуна молодости на степенного верблюда мудрости. И желал он не только прибавления в своём семействе, но и верного правителя своей державе. Но как найти его среди этих любителей сладкого? Принцесса была ему не помощница, томление терзало её грудь и застилало глаза. Никак не могла она рассмотреть в этой толпе того единственного, что заставит часто биться её сердечко. Понял отец, что нельзя предоставлять ей право выбора, потому что отвергнет она всех и в выражениях стесняться не будет. Острый, ох острый язычок был у любимейшей дочки падишаха Багдадского. И хоть любил он свою дочурку, но страну свою любил тоже. Позвал падишах на совет визиря и великого визиря тоже пригласил. Скрепив прореху в ткани понимания сверкающим швом разумения, великий падишах не смотрел на родовитость предков. Так что великий визирь был у него из Магриба и знатностью только немножечко уступал самому повелителю, а просто визирь был из окрестностей Багдада и отцом своим гордо называл простого водоноса. Обоих ценил повелитель за умные советы и верность себе. Долго судили и рядили советчики. Не выходили они из покоя Совета три дня и три ночи. Уже скрежетали клинки в ножнах, готовые нести смерть, как наконец-то объявили женихам волю повелителя.

Ибн-Комод прервался и потянулся за чашей. Заворожено слушавшие ватажники очнулись и стали переговариваться. Вбану посмотрел на небо и что-то прошептал на ухо атаману. Купец перехватил его взгляд, улыбнулся и извиняющимся тоном произнес:

– Пора уже прекращать дозволенные речи. Завтра опять в дорогу, надо отдохнуть. Будет отдых, тогда и закончу историю.

Попрощавшись, он ушёл к своему месту, а дружинники стали укладываться. Только Ивашка всё не мог никак успокоиться, и Геллеру пришлось отдуваться за всех.

– Дядько! Ну почему он Одиссея назвал сказкой? Ведь жив этот хитроумный грек, да и принцесса Жасмин – вона она, только руку протяни.

– Руку протягивать не надо, – зевнул Володимир. – А то оттяпают. А Одиссей действительно жив и даже здоров, но он-то в море-акияне. А с какого Багдада этот Ибн-Комод, неведомо. Да и принцесса может быть совсем другая. Восток, знамо, – дело тонкое!

– А пошто он так об ней отозвался? Странного она желает… Это же девчонка!

– Эх, парень, женщины всегда женщины. Поверь мне, пройдут века, и наши приключения переврёт какой-нибудь косноязычный скальд, а они так и будут желать странного. Того, чего они сами понять не смогут. А мы, мужчины, будем доставать им звёзды с неба и половики с верёвок, рушить царства и рубить дрова. А они будут кривить губки, ждать от нас подвигов и уюта и говорить «Я не этого хотела»…

– А почему говорить-то скальд должен? Может быть, всё-таки боян?

– Нет, боянам врать и забывать нельзя. Они сразу в котов-мурлыков превращаются. Хотя… Ты знаешь, что-то в последнее время котов много развелось.

Утро радостным не было. По небу бродили чёрные тучи, хмуро косясь на землю. С земли на них так же хмуро посматривали люди. Даже шустролапый щенок-ветерок, весело гоняющийся за каждым листочком и развевающий духоту, куда-то спрятался. На совет собрались все и после долгого чесания в затылках наконец-то спросили у местного жителя:

– Дождик будет?

– Дождя не будет! – веско заявил Вбану и, посмотрев на небо, добавил: – Будет сильный ливень. А так как дорога дальше идёт вдоль реки, нам лучше остаться на месте.

Геллер возмутился:

– Да что мы, растаем, что ли? А мою рубаху Дык совсем заносит!

– Подожди, – удивился атаман. – Ты же говорил, что онучи давал.

– Не помню, – смутился богатырь. – Что давал, точно помню, а вот что именно…

– Нельзя идти, Шамбо сильно сердиться будет! – уверенно возразил арап.

– Это кто такой? – поинтересовался Спесь.

– Стрелы он кидает огненные с неба. Если в кого попадёт, то совсем мёртвый тот становится.

– У нас этим Перун занимается, – возразил Геллер.

– Поэтому вашему Шамбо по нам нельзя блискавицами швыряться. Не по чину ему!

Разгорелся спор, в нём участвовали все, пока Спесю это не надоело:

– Послушали умных, давайте спросим у учёных. Ивашка, пойди сюда. Скажи нам, может ли моланка здесь в человека попасть?

– Конечно, может, – удивился вопросу волхв.

– Так мы же Перуновы! А здесь Шамбо стрелами небесными заведует!

– Коли в тебя угодит, тебе будет всё равно. Боги на небесах промеж собой потом разберутся, но легче нам от этого не будет.

– О! – поднял палец Спесь Федорович. – Значит, ладим шатры и пережидаем на месте. Надеюсь, что почтенный Ибн-Комод последует нашему примеру?

– Конечно, – араб был спокоен, только четки перебирал немного нервозно. – Пойду попрошу джинна помочь нам.

Когда пронесся первый порыв злого ветра, всё было уже готово. Глубоко в землю были вбиты колы, и бывалые морепроходцы уже завязали узлы предусмотрительно прихваченных морских канатов. Джинн из странного зверя превратился в большой серый шатёр, который накрыл почти весь караван. Принцесса была в гневе, но караванщик хранил невероятное для здешнего климата ледяное спокойствие, он делал своё дело, и никто ему не был указом. Так что всё досталось Аладдину. И гневные слова, и даже несколько пощечин. Покрутив головой, Ивашка сочувственно вздохнул и скрылся в своём шатре. Вовремя. С неба хлынуло море. Струи воды ветер закручивал в жгуты, и они с яростью молотили в натянутую ткань. Часто блискал ослепительный свет, и почти сразу всё тряслось от оглушительного хохота арапского божка. Но уютно горел костёрчик, горячий отвар бодрил тело, и неторопливо, прерываясь только на гром, рассказывалась быличка.

– Визирь поведал о событиях давних, героических и поэтому ужасных. Очень давно подступили к городу свирепые враги. Обложив град со всех сторон, стали они рваться в него. Глыбы камня, пущенные машинами, разрушали дома горожан и убивали людей. По ночам не было темноты от тысяч огненных стрел, и воющие волны захватчиков бились о крепкие стены. Стойко сражались все. И бедный, и богатый стояли на стенах, там, где падали мужчины, вставали женщины и дети. Падишах не сходил с коня, во главе своей гвардии всегда успевая на самое опасное место. Город держался, и тогда вражеский чародей призвал гулей и ифритов. Поэтому вызвал падишах к себе наследника и велел ему вырваться из города и увезти, спрятать величайшее достояние, простую медную лампу. Тайна была в этой лампе, тайна и благосостояние города. Только потому, что раб лампы, могучий джинн, возвёл стены города, поднял воду из-под земного плена, посадил сады, и возник город среди песков.

– Подожди, уважаемый, – пробасил Лисовин. – А почему падишах не приказал джинну разметать захватчиков?

– Нельзя. Нельзя, чтобы существо иного мира причинило вред человеку. Великий чародей, да славится имя его, достопочтенный Соломон, ввёл этот закон для всех джиннов, и никто не может нарушить его! Даже ифриты могли только разрушить стены, но не убить человека. Для этого у врага были простые воины. И юный принц вместе с десятком друзей смог покинуть город. А падишах поднялся на стену и грустно посмотрел на вражеский лагерь. Близилось утро, и близился последний штурм. «Великий падишах, – поклонился ему могучий человек в кожаном фартуке. – Я кузнец и хочу сказать, что кончилось у нас железо. Не из чего делать нам наконечники для стрел и копий». «Будем крепче держать в руках сабли», – грустно улыбнулся повелитель. «Позволь спросить, о, всемогущий», – вновь поклонился кузнец. «Оставь славословия, на стене мы все равны. Спрашивай». «Ты знаешь их язык. Скажи, что они кричат, когда идут на приступ?» Падишах усмехнулся, он удивлялся этому с самого начала. «Золото». Они все кричат: «Золото!». Воин обернулся и посмотрел на сверкающую в свете пожаров крышу дворца, потом взглянул на кузнечный молот в своей руке. Пожал плечами, а повелитель напряженно задумался, потом хлопнул кузнеца по плечу и восторженно воскликнул: «Мы дадим им золото! Слушай меня…»

До утра горели в кузнях огни, но пришла пора – и медленно солнце стало взбираться в небесную крутизну. Сегодня оно не спешило, противно было смотреть на то, как люди убивают друг друга. Взревели хриплые рога, и, увязая в песке, отшвыривая трупы и обломки осадных машин, первыми побрели ифриты. Сзади их подпирали закованные в тяжелую броню личные слуги злобного мага, ну и уже потом катилось основное войско. А надсмотрщиками у них были гули-трупоеды. Мерзко рокотали огромные барабаны, заставляя нечисть держаться в строю, и угнетающе их бой давил на защитников: «падё-ё-ёт, падё-ё-ёт». Но неожиданно в воздух взвился первый пронзительный звук зурны, его подхватил звонкая дробь барабана и полилась тягучая, пронзительно сладострастная мелодия. Под эту мелодию танцуют дразняще желанные девы, заставляя прерываться дыхание у юнцов и молодеть стариков. Эта музыка заставляет краснеть юных дев и маняще улыбаться женщин. Не найти человека, который никогда бы не слышал или не мечтал услышать эту мелодию жизни и торжествующей любви. Музыканты плакали, но играли, музыканты погибали, но залитые кровью инструменты брали другие, и музыка звучала! И люди на стенах танцевали, танцевали с саблями в руках, танцевали, рубя головы прорвавшимся захватчикам. Танцевали, скидывая глыбы камня на проклятых ифритов и выливая чаны кипятка на орущих «золото-о-о!» мерзавцев. Танец жизни танцевали люди, но смерть забирала танцоров. И махнул платком падишах: «Дайте им золото». Перекрывая рёв битвы, гнусаво взревели трубы, и встали лучшие лучники в полный рост, и тускло желтели наконечники их стрел. И дикий визг горящей нечисти был им наградой после первого залпа. Не в силах перенести создания иблиса чистое золото, и хотя нет жизни у нежити, но смерть есть. Отшатнулся копейщик от жара горящего ифрита, но нагнулся за наконечником стрелы. Несколько минут смотрел, не в силах поверить, потом отбросил копьё и помчался собирать стрелы. Стрелы лились рекой, со стен летели и копья с такими же тусклыми наконечниками. Редко они убивали кого-либо, золото – мягкий металл, но кровь лилась рекою. Давно пропали затоптанные командиры, в ярости метался на холме маг-преступник, а над кровавой битвой, где все против всех, метался истерический крик: «Зо-о-олото!». И именно в этот момент вернулся к стенам города наследник падишаха. Не мог он выполнить строгий приказ отца, не могли он и его друзья просто бежать со своей Родины. Падишах мог бы гордиться таким наследником. Окинув взглядом поле битвы, ставшее полем раздора, принц принял единственно верное решение. Они ударили в копья по шатру предводителя, именно туда, где оставались последние, кто мог навести порядок. Никого не осталось в живых на том холме, и до сих пор, юные девушки носят туда воду, чтобы поливать выросший на голом песке розовый куст с одиннадцатью цветками. Одним розовым и остальными белыми. Их было одиннадцать – юношей, чьи щеки так и не узнали прикосновения девичьих губ.

Но вместе с принцем погибла и тайна местонахождения медной лампы. Великий падишах желает, чтобы будущий муж прекрасной пэри нашёл эту лампу и тем самым принёс в город благосостояние и богатство. Тем, кто решится на поиски, будет оказана любая возможная помощь в течение месяца. От имени падишаха, да славится в веках имя его, желаю вам удачи!..

Тишина сменила неторопливо текущую речь Ибн-Комода, но тут все обратили внимание на прекратившийся стук дождя и стали нетерпеливо выбираться из духоты на свежий воздух. Но как бы ни торопились люди, все говорили слова благодарности уважаемому рассказчику.

Дороги не было. Вместо неё весело журчал большой ручей, и даже Геллер почувствовал себя неуютно, представив, что творится возле реки. А посредине ручья лежала огромная свинья и удовлетворенно похрюкивала, пуская пузыри.

– Сал-л-ло!!! – громкий страстный шёпот за спиной заставил Ивашку вздрогнуть. Непейвода, встопорщив усы, вытягивал шашку из ножен. С двух сторон на него кинулись Ибн-Комод и Спесь, схватили и повисли на плечах.

– Не совершайте ошибку, почтеннейший потрясатель стен здравого смысла. Это не животное оскорбительное для истинного правоверного, а балующийся джинн. Любит он, грешным делом, пошутить над людьми, а воду просто обожает.

Пока араб заговаривал зубы, Спесь командовал:

– Чашу! Горилку! Цыбулю! Нож! Нет, нож не надо! Ещё чашу! Пей!! Ну что, полегчало?

– Фу-у-ух!! Отпустило, низкий поклон вам, уважаемый, не дали беду совершить. И тебе поклон, атаман. Вот за что я тебя люблю, так за то, что душу человека понять завсегда можешь. Всё, отпускайте. Не, ну кажи, якая тварина, так над чоловиком насмихатися?! Одним словом, ворог людський.

Успокоив лихого людину, караванщик подошел к ручью и что-то стал доказывать зверюге. Свинья поначалу и ухом не вела, но всё-таки, видно, проняло несуществующую душу джинна, и хрюшка исчезла во внезапно появившемся облаке. Когда же облако рассеялось, в воде лежал всё тот же слон. Всё-таки чувство вины было знакомо нежити, так как, опустив хобот в воду, он со значением покосился на Ибн-Комода. Что-то бормоча себе под нос, тот отправился к шатру принцессы, стараясь идти быстро, но степенно. Джунгли оживали после буйства стихии, подала голос какая-то отчаянная птаха и, после краткой паузы, её с одобрением поддержал целый хор. Из сумрака деревьев вылетел гнилой желтый плод и с чмоканьем размазался по серой морщинистой шкуре. Но фонтан воды из хобота метко угодил в цель, и возмущенный вопль обрадовал джинна. Именно этот момент выбрал Ишоко, чтобы выглянуть из-за тучи, и яркая радуга засверкала на фонтане, вознаграждая стрелка и радуя души людей. Второй фонтан слон вылил на себя и, удовлетворенный, вылез из ручья. Тем временем, возле шатра разгорался скандал. Принцесса, измученная дорогой, ожиданием, страхом за первую свою дипломатическую миссию, требовала немедленно пуститься в путь, пользуясь могуществом джинна. Все попытки возразить отметались с ходу, на возражения только поднимался голос и девичьи капризы стремительно перерастали в деспотичную истерику. Аладдин стоял рядом, то краснея, то бледнея, и молчал. Пришлось вмешаться Спесю Федоровичу. Как истинный дипломат, тот некоторое время помолчал, но потом негромко сказал:

– Цыть!

Пока принцесса ртом хватала воздух, не в силах снести такое хамство, Кудаглядов подозвал к компании Вбану и предложил тому прочитать лекцию о зверях джунглей и их пищевых пристрастиях. Вот тут и пригодился Аладдин. Оказалось, что у него очень широкие плечи и за них так удобно прятаться, а прижавшись к его спине, можно почувствовать себя в безопасности. Зная, что он не предаст, защитит и спасёт, можно сделать вид, что уступаешь только из-за почтения к возрасту собеседников. И можно подождать, даже до завтра.

Подошло время обеда, и на стоянке вкусно запахло. Каша с мясом, свежие фрукты – чего ещё можно надо желать путнику?

– Хлеба… – грустно ответил Геллер, пряча облизанную ложку за кушак.

– Не балуй, – ответил атаман, задумчиво стругая длинный желтый фрукт в чашку с кашей. – Вот выйдем в акиян, вспомнишь свежее мясцо и сладкие плоды.

– Дык, это я так… По привычке, – смутился Володимир, подумал и вновь достал ложку.

– Дядько, – влез с вопросом Ивашка. – А что это за мясо было?

– Какая разница? Главное, что съедобное, – отмахнулся дядька, накладывая себе кашу с горкой. Горка была солидная. – Ешь давай, атаман прав, нескоро мы ещё свежаниной побалуемся.

К шатру подошёл купец. Спесь Федорович поднялся с земли и пригласил уважаемого гостя на разостланный ковёр. Ковёр волхв выпросил у Аладдина, надо же уважить человека.

– Ждём вас и жаждём продолжения бывальщины.

Собравшиеся мореходы поддержали атамана, и, после обязательных отнекиваний, караванщик продолжил свой рассказ о жизни и смерти, о любви и предательстве, в общем, о том, что нас окружает.

– Не все, далеко не все, кинулись искать песчинку в бархане. Очень многие отказались и разъехались по домам. Но никому не было причинено обиды, и даже гордые дети предгорий не могли найти урон для своей тщательно сберегаемой чести. Но всё-таки были и мечтатели, по-иному трудно их назвать. Они разъехались по пустыне, и это всё о них. Речь пойдёт о простом жителе славного и великого города Багдада, молодом парне по имени… Впрочем, что нам до его имени? По-разному его звали, назовём и мы его по-своему. Козир [7] , пусть будет так. Рыбка хоть и мала, но врагов у неё много. Но не по зубам им она, ершистая больно. Итак, Козир, как обычно, пребывал на базаре, жадно ища хоть какую-нибудь работу. И в этот момент запели трубы и услышал весь Базар, что ищет Великий Визирь юношу, крепкого телом, храброго и не безобразного. Готов Магрибец поручить ему службу трудную и сулил награду великую. Вместе со всеми вышел и Козир, терять ему было нечего, а работы он не боялся. Повезло ему или нет, в тот час сказать было трудно, но выбрали стражники и его. Всех, немногим больше двух десятков, привели в сад, что примыкал к дворцу Великого Визиря, и попросили обождать. И хоть непривычно и смешно было видеть – подумать только – вежливых стражников, никто даже не улыбнулся. Слишком все были взволнованы, так что напрасно стояли на столах кувшины с прохладным шербетом и блюда с яствами. Почти напрасно, потому что Козир здраво рассудил, что быть может всякое, а наесться про запас не помешает. Немного времени прошло, как стали приглашать юношей по одному во дворец. Назад в сад никто не возвращался, и оставшийся народ потихоньку начал тревожиться. Опять-таки – кроме нашего героя. «Чему быть, того не миновать. А чему не бывать, того и не надо бояться», – спокойно ответил он на вопросы и продолжил своё увлекательное занятие. Подошла и его очередь, и юноша спокойно проследовал навстречу судьбе. Конечно, спокоен он был только внешне. От острого взгляда не ускользнуло то, что шёл он последним, и то, что эбеновые стражники держали в руках секиры со сверкающими лезвиями. «Никогда не надо платить только у друзей, а где их взять?» С такими мыслями он и вошёл в комнату, освещенную лишь пламенем жаровни. Не сразу Козир заметил хозяина, но, увидев высокого человека в богато расшитом халате, стал осторожно его рассматривать. Хоть и немало было лет Магрибцу, но черна была его борода и чёрные же кудри спускались на плечи. О, Магриб! Край, где песчаное море сталкивается с морем воды. Край, где люди разных народов живут, любят и воюют под сверкающим мечом солнца. Край – от слова «крайность». Выходят оттуда либо люди высочайшей добродетели, либо мерзкие чёрные колдуны. А вот кем являлся хозяин, было скрыто в мареве пустыни.

«Ты наелся?» – в голосе Магрибца послышалась только добрая улыбка. «Низкий поклон, о, Великий, – поклонился юноша. – По твоей милости слуги накормили голодного». «Я рад, что ты так высоко оценил это деяние. Согласен ли ты оказать мне мелкую услугу?» «Ты можешь распоряжаться мною», – пожал плечами Козир. «Это хорошо. Умеешь ли ты читать?» «У учителя на базаре громкий голос, а глаза у меня зоркие. Целое лето я слушал и смотрел, так что прочитать что-нибудь смогу». «Это прекрасно. Пропусти его к столу!»

Кобра, которую он считал бронзовой статуей, раскинувшая свой капюшон перед юношей, быстро скользнула в тёмный угол. Осознав, как близок он был к свиданию с разрушительницей наслаждений и собраний, Козир вздрогнул, но внешне остался бесстрастным. Подойдя к столу, он увидел на нём медную, начищенную до блеска, лампу и пожелтевший свиток с написанным летящим почерком словом.

«Прочитай слово. Только вслух пока не произноси!! Прочитал?» «Да». «Сможешь повторить вслух»? «Конечно». «Прелестно. Теперь слушай, куда тебе надо съездить».

На конюшне Козиру предложили смоляно-чёрного жеребца под богатым седлом и, как парень ни отнекивался, пришлось ехать на этом сыне иблиса. Фирман Великого визиря отворил городские ворота, и пустыня приняла искателя счастья в свои ласковые объятия. Посмотрев в бездонную чашу небес, опрокинутую над нашей землей, паренек быстро нашёл звезду, самую северную из семи звезд-фиников. Вы, северяне, называете её Стожаром. Чёрный конь смирился под удилами и быстро нёс своего всадника к цели. Покачиваясь в седле, Козир твердил про себя жуткое слово, стараясь не проговорить его вслух. Ибо предупредил его Магрибец, что после произнесения слово теряет власть. Такова природа всего тайного – стоит только озвучить его, как спадает пелена и люди изумленно восклицают: «Куда смотрели мои глаза!» Но проходит всё, кроме, конечно, времени, и миновали мгновения дороги. Воткнув в песок копьё, Козир накинул на него уздечку и, прихватив только пустой хурджин, смело вступил в зияющую пасть пещеры. И ринулся на него демон Мара, всё же не зря предупреждал Великий Визирь об индийском происхождении вместилища тайны. Серебрились на солнце хрустальные струи водопада, и юные нагие девы весело смеялись под струями живительной влаги. Завидев юношу, они призывно замахали руками, и райское наслаждение обещали их алые уста. Закрыл глаза Козир, ведь это обман, мара, но так же были видны дразнящие улыбки и сверкающие капельки воды в пленительных ложбинках. Мужские губы должны были собирать эти капельки, но твёрд был парень и только считал вслух, стараясь заглушить звон воды и переливы чарующего смеха. «Уахид, итнин, талята…» [8] – звучало в душной тишине пещеры, и исчезли девы, только раскаленный солончак окружал человека. А впереди колыхалась стена пламени. Завидев Козира, огонь рванулся ему навстречу, но не дрогнул человек. «Всё это обман, этого нет, не может быть», – твердил он, слыша, как трещат, сгорая, его волосы, ощущая, как мучительно больно обгорающей коже. И отступился Мара, впереди была только Тьма.

Леденящая душу, выпивающая жизнь Тьма метнула к юноше свои щупальца, стремясь дорваться до жизни, до тепла. Но пришла пора, и отверзлись уста: «Ка-муф-ляж!»

Бессмысленное слово кануло в пещеру, и на краткий миг Козир ощутил прикосновение Бездны. Только не может быть ошибки в великом искусстве колдовства, потому что навеки умолкли ошибающиеся, и память о них рассыпалась прахом. Исчезла чернота, и оказалось, что человек ступает по ковру из золотых монет. Заколебался бедняк, он даже представить себе не мог, что золота бывает так много. И среди злата лежал человеческий скелет с ножом в том месте, где было сердце. Что произошло в незапамятные времена, кто был этот несчастный, навсегда осталось тайной. Возможно, он сам принёс себя в жертву неназываемому, чтобы служить стражем сокровища. Или погиб как-то по-другому? Склонив голову перед останками, Козир прошёл мимо раскрытых сундуков со сверкающими камнями, мимо разбитых кувшинов с вытекающим жемчугом. На камне стояла скромная среди всех богатств медная лампа. Начищенная давным-давно неизвестным человеком, она сверкала по-прежнему, и парень с неудовольствием заметил своё причудливо выгнутое отражение. Обернув руку платком, Козир взял лампу и положил её в хурджин. Затрещал казавшийся незыблемым свод пещеры, растворились в небытии несметные сокровища, и быстрее ветра юноша побежал к выходу.

Всё так же ровно светили звёзды, ласковый ветерок гладил парня по голове, и только толчок воздуха, выпихнувший Козира из-под рухнувшего камня, напомнил, что кончилась ещё одна сказка. Постояв у развалин, парень запоздало вздрогнул и запрыгнул на коня. «Всё, теперь за наградой»! «Сча-а-ас…» – раздался издевательский голос, и юноша оказался сидящим на песке.

Перед ним стоял Магрибец, держа в руке острый ятаган. «Награда нашла героя», – продолжал язвить он. «Давай сюда хурджин, и я оставлю тебя живым». «Живым? Среди безводной пустыни?» «Или ты умрёшь сразу». На остром лезвии жалобно дрогнул луч звезды и рассыпался на мельчайшие лучики. «Или нет, – опустил ятаган мучитель. – Слишком большая награда для такого простака. Ах, как я мучился… Нельзя мне было взять эту лампу самому, именно на меня была заколдована ловушка. Но что не получилось тысячу лет назад, получилось сегодня! Там, где не справилась армия, помог один человечек! Отдай лампу, и ты будешь жить!! Будешь жить… скорпионом! Ха-ха-ха!!!» Кинув ятаган в ножны, чёрный колдун стал шептать заклинание, размахивая руками. Близился миг, когда жизнь человеческая прервётся, превратившись в существование ядовитого насекомого. Под руку Козиру что-то попалось, и в отчаянии юноша кинул это во врага. Благословенен будет зверь пустыни, неутомимо шагающий сквозь песчаное море и несущий между двумя своими горбами людей и грузы. То, чем жители песков топят свои очаги, попало в лицо Магрибцу. Злой колдун поперхнулся от полузасохшей лепёшки и замолчал на полуслове. Тут же спохватившись, он попытался продолжить, но волшебство, как и женщина, не прощает отвлечения. Сверкнула вспышка – и только пепел на песке на несколько мгновений заменил собой надгробную надпись. А затем ветерок разметал и эти следы, напоминавшие о коварном злодее. Ослепленный Козир с трудом проморгался и задумался. Один враг погиб, а на востоке робко, но неумолимо розовела заря.

Вставало солнце, а Козир всё так же сидел на песке и разочарованно крутил в руках лампу. У него не было даже масла, чтобы использовать её по назначению. Первый, ещё осторожный, луч сверкнул на полировке, и юноша заметил крошечное пятнышко. Видно, не успел безвестный хранитель закончить свою работу, или испачкали во время пути. Оторвав самый чистый клочок от своих одежд, Козир дохнул на медную поверхность и стал тереть.

– Ну наконец-то… – прозвучал заспанный голос, и из носика лампы, позевывая, вылез джинн.

Рассказчик снова набрал полную грудь воздуха, но шум голосов возле шатра усилился, и стало слышно, что ищут Ибн-Комода.

– Ох, совсем я заговорился. Особый почёт рассказчику – внимательные слушатели. Пора браться за дело, которое выбрал я сам и которым наградил меня падишах, то есть вести караван из людей и ослов, – проворчал купец, вставая и направляясь к выходу.

Ивашка устремился вслед за ним:

– А дальше что?

– А дальше, мой юный друг, Козир вернулся в город и преподнес падишаху, да славится его имя в веках, давно разыскиваемую лампу. И вышла к нему принцесса, и встретились их глаза. Всё.

– Как всё?!

– Всё, кончилась эта сказка. Началась другая, но сказка та только для двоих и называется она – любовь. И пока живут под небом мужчины и женщины, сказка эта будет продолжаться, потому что без неё нет жизни.

Выскочив наружу, парень недоуменно оглянулся: всё вроде бы оставалось по-прежнему. Не было ни дворцов, ни пустыни. Вздымались до неба оплетенные лианами деревья, журчал ручей на месте дороги, из полумрака джунглей доносилось дикое верещание. Какая же это сказка? Звонкий девичий смех, колокольчиком рассыпавшийся по поляне, привлёк внимание Ивашки. Юноша повернулся, и у него перехватило дыхание. Принцесса тискала какого-то странного гривастого котёнка, который, недовольно порыкивая, пытался вырваться из бесцеремонных рук. Но сидела она на расшитом золотой нитью огромном ковре. И это чудо парило над землей, пусть невысоко, пока на уровне колена, однако оно летало! Приглядевшись, Ивашка удивился ещё раз: у Жасмин в руках был тот зверь, которого Вбану с почтением называл «Симба». И зверь этот явно был взрослым, только очень маленьким. Так что приходилось гордому царю и падишаху животного мира терпеть ласки взбалмошной девицы! Что и говорить, такова мужская доля.

Спесь Федорович был догадлив, но краток, как и положено атаману.

– Джинн?

– Да, великий джинн оказал нам любезность и превратился в ковёр-самолет. Очень скоро мы предстанем пред ликом здешнего владыки и избавимся от тягот пути.

– А это? – Спесь кивнул на принцессу. Ибн-Комод понизил голос.

– Джинн мудр и знающ. Пусть лучше девочка играет со зверьком, чем на мужских нервах.

– Отлично! Всем срочно собираться и грузиться!

– Атаман… – жалобно протянул Лисовин. – А может лучше по старинке, ножками… Оно так надежней будет.

– Отставить панику! Прогресс движется вперёд, главное – вовремя с его пути убраться! Высоко лететь не будем, так что ничего страшного.

– Спесь Федорович, а что такое ковер-самолет? – поинтересовался волхв, помогая собирать вещи.

– Потом, всё потом. Нельзя заставлять женщину ждать, а то она может и дождаться…

Уже устроившись на ковре и прогулявшись до его центра, где магией были созданы миниатюрные джунгли, Ивашка вернулся к своему вопросу. Кудаглядов вальяжно возлежал на густом ворсе, положив голову на мешок с мягкой рухлядью, и благосклонно отнесся к любопытству своего летописца:

– Ты вот, Ивашка, человек, вроде, грамотный. А вопросы не стыдишься задавать, за что тебе отдельная хвала. Не усохло твоё любопытство, аки лепёшка коровья на солнышке жарком. Но вот иногда как спросишь… Совсем как замкадыш какой. Неужто ни разу не слышал про чудовинку эдакую? Ковры-самолёты, вещь очень редкая для обычного человека. А почему? Да потому, что насквозь чародейная и в придачу живая. Ты же у нас волхв, не чужд знаний и способностей, иному человеку недоступных. А такой простой вещи не знаешь. Говоришь, не успел? Ну тогда слушай. В иных мирах кудесники их добывают, а потом объезжают, как степных лошадей. И поэтому слушаются они только волшебника. Для остальных же – с виду обычный ковёр, когда богатый, когда не очень. А вашей братии, сам знаешь, немного. Так что не в каждом княжестве ковёр такой может быть. У нас-то нет, потому что не хочет твой учитель с ними связываться. Говорит, всё равно либо об ёлку стукнешься, либо на злых духов, гиббонов, нарвёшься. Тогда вообще без порток останешься. Так что Лисовин, в общем-то, прав, ножками оно надежней. Но коли явил нам свою милость дух Халява, грех от неё отказываться. Отдыхай паря, скоро мы самого Дыка убачим.

За разговорами никто не заметил, как джинн поднялся и полетел над джунглями. На ковре стояло безветрие, и только вопль ошарашенной птицы, до сих пор мирно сидевшей на верхушке высокого дерева, помог обратить внимание на полёт.

– Хорошо-то как, – зевнул Спесь – и задремал. Остальные ватажники последовали его примеру, только Ивашке было всё интересно. Покосившись на принцессу, всё так же беззаботно забавляющуюся со зверёнком, парень встретил твёрдый взгляд Аладдина. Мудрость приходит с опытом, и юноша ясно прочитал, что «дружба дружбой, но сюда не смотри». Вздохнув, поискал глазами Ибн-Комода, но тот был занят. Вместе со своими помощниками перебирал сундуки. Снова вздохнув, парень откинулся на спину и стал рассматривать небо. Безоблачная синева притягивала взгляд, растворяя в себе, заставляя забыть о мелких, по сравнению с бесконечной лазурью, человеческих проблемах и заботах. Неожиданно чёрная точка, что мелькала где-то на границе видимости, дрогнула и стала увеличиваться в размерах. Огромный орёл пикировал на ковёр, уже наметив добычу. Ивашка вскочил и хотел крикнуть, но горло перехватило, и он смог только показать рукой. Никто не успел среагировать… никто, кроме джинна. В самый последний миг, когда когти уже зависли над Жасмин, ковёр резко отпрыгнул в сторону, и орёл с громким треском скрылся в листве. Оглушительная птичья ругань приветствовала столь неожиданного гостя, но чем закончился этот неофициальный визит, парень уже не увидел. От толчка он потерял равновесие и рухнул на атамана. Спесь Федорович открыл один глаз и недовольно проворчал:

– А вот телячьих нежностей не надо. Я не девка, могу и обидеться.

Впрочем, извинений он слушать не стал и вновь заснул. Позавидовав такому нужному умению, юноша осторожно отошёл к краю и стал смотреть вниз. Джинн заботливо приподнял краешек, чтобы образовать барьер, но внизу всё сливалось в одну зелено-бурую ленту и рассмотреть что-либо было невозможно. Разочарованный Ивашка улёгся на бок и сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от гама и беготни. Оказывается, они уже на месте и джинн опять стал слоном. Так что вставать пришлось с пожухлой травы. Кудаглядов уже командовал, собирая свою команду. Волхв огляделся и остолбенел: посреди большой поляны, ограниченной всё теми же джунглями, стояла деревянная изба. Вернее, то, что местные плотники считали избой. Хотя, судя по размерам, хотели, наверное, построить терем. Но, что бы они ни строили, получилась хижина. Круглая и с остроугольной крышей. Только вместо листьев на крышу пошли стволы деревьев.

– Дворец… – благоговейно прошептал Вбану, оказавшийся рядом.

– Так, все готовы? – пробежал мимо Спесь Федорович. – Напоминаю, местных не бить, по крайней мере, сильно.

– Атаман, – с головы колонны подал голос Геллер.

– Тут какой-то арап руками машет. Можно я его стукну? Несильно…

– Цыть! Шо вы балуете, как ребёнки, чесно слово!

Оказывается, арапа бить было совсем невможно: будучи главным по церемониям он вышел специально, чтобы рассказать о порядках.

– Император наш, великий Дык, что силой затмевает льва, а мудростью – слона, человек скромный. Он очень не любит, когда перед ним бьются головой о пол.

– С чего это вдруг? – выразил всеобщее удивление Лисовин.

Арап помрачнел, но объяснил:

– Как сказал император: «Эти дубоголовые – потом было много непонятных слов – своими тыквами разносят даже пол из железного дерева. Так что будем скромны».

– Это да, узнаю братишку, скромный он, даже очень, – удовлетворенно подтвердил Геллер.

– Ну, так вот, – продолжил арап. – Когда войдёте в зал, сразу на колени – и так до самой императорской табуретки.

– Чего-о-о?! – поперхнулся Володимир и стал неторопливо засучивать рукава. – Я ему сейчас…

– Тихо! – прикрикнул атаман, подумал, и спросил. – А с нарушителями правил у вас что делают?

От страха распорядитель даже посерел, оглянувшись по сторонам, понизил голос, и жалобно поинтересовался:

– А нарушать обязательно?

– А то… – под общее согласие подтвердил Непейвода. – Иначе Дык нас не узнает.

– В угол ставит, – с отчаянием в голосе ответил уже светло-серый арап.

Все, как по команде, повернулись и внимательно посмотрели на дворец.

– В какой?

– В пятый, – умирающим голосом прошептал несчастный и упал.

Прикоснувшись к его руке, атаман успокоил.

– Жив, только сомлел. Ну что, братия, пойдём на ампиратора посмотрим? Заодно и подготовим парнишу к неофициальному визиту принцессы. Своих в беде не бросаем!

Бережно прислонив распорядителя к стене в тени, шумной гурьбой ввалились во дворец. И сразу уткнулись в скрещённые копья стражи. Вперёд вышел Геллер как лицо кровно заинтересованное.

– Мы к Дыку, отворяй!

– Моя твоя не понимай, – холодно отрезал правый стражник, но, получив в ухо, стал орать на понятном языке. Набежавшую толпу метелили долго и со вкусом, стараясь, впрочем, особых увечий не причинять. Трещали, раскалываясь, копья, летели прочь ассегаи и прочие ятаганы, иногда завязанные кокетливым бантиком. Заодно проверили и легендарную крепость голов. Арап был прав, двери раскололись сразу, от одного стражника. На бодрые возгласы и панические вопли подбежала ещё толпа. Эти были настроены недружелюбно, и мореходы стали злиться. Особенно расстраивался Володимир, ну сколько же можно… Тут к другу рвёшься, не жалея сил, а эти остриями в тебя тычут. Могут ведь и попасть, новую рубаху порвать. За всей этой замятней Ивашка наблюдал из тёмного угла, куда его затолкали по приказу атамана. Более того, ещё и Вбану его заслонил собою. Неожиданно в расколотой двери возникла смутно знакомая фигура и мрачно спросила:

– Давно угол не искали? Будете так шуметь, заставлю Великую теорему сначала сформулировать, а потом и доказать. По-о-опаданцы…

– Дык, это ты брось. Грозиться-то. Пиво будешь?

– Атаман!!! Братишки!!! – сметая всех на своём пути, император бросился к друзьям.

Прошли минуты дружеских хлопков по плечам и нечленораздельных воплей, потом Дык вспомнил, что он всё-таки не погулять вышел, а владыка и глава, и пригласил ватажников в зал.

Рассевшись на полу, впрочем, гладко оструганном, и откупорив заветный бочонок, приступили к обсуждению дел насущных. Спесь представил императору официального летописца, коротко охарактеризовал Вбану – «наш» и стал извиняться.

– Не надо, атаман, – прервал его император. – Я сам виноват, но она была… такая лапочка! Хотя почему была? Она и есть лапочка, моя главная жена.

– То есть как главная? – настолько удивился Спесь Федорович, что даже пива не отхлебнул.

Дык вильнул взглядом и жалобно произнёс:

– Дык нельзя по-иному, традиция, однако…

– И сколько их у тебя, традиционных?

– Много, – пригорюнился император – и радостно воскликнул: – А давай, я их вам подарю! Будете у меня наместниками в царствах, и у каждого по… – он поднял глаза к потолку, и зашевелил губами, – и у каждого по многу жён!

– Ты мне это прекрати! – строго приказал Спесь Федорович. – У нас княжий наказ! Ты лучше расскажи, как до такой жизни докатился?

– Пришлось, – тяжело вздохнул Дык. – Как понял, что остался, стал обживаться. А здесь непотребство сплошное! Племён много, все небольшие, но гордые… И зверья много, в реках – жуть, в джунглях – ужас! Детей стало жалко, и пошёл я людей убеждать, что гуртом и батьку бить сподручней. Где добрым словом, а где и руку прикладывать пришлось. Собрал наконец-то всех, а кому главным быть? Вот так и получил ярмо на шею. А там и женщин пришлось получить, по одной из каждого племени. Знаете, пане-братки, лучше у меня ещё одна заноза появится, чем людей воевать придётся. Одно спасает – лебёдушка моя чёрная, Кетура. Без её терпения давно бы всё бросил бегемоту под хвост. Братия, а может, возьмёте нас с собой?

Кудаглядов поставил на пол пустой бокал и жёстко ответил:

– А заместо себя кого оставишь?

Дык отвёл взгляд в сторону и промолчал.

– Вот то-то и оно! Поздно. Вот появится у тебя наследник, воспитаешь, обучишь, тогда милости просим. А раз взвалил на себя ношу сию, тяни и не хнычь! Взялся за гуж, не говори, что не дюж!

– Знаю, батько. И не плачу я, прости уж за слабину невольную. Сколько годов-то родных рож не видел. Куда путь-то держите? Или тайна сие есть?

– Никакой тайны! Ивашка, зачти-ка указ княжеский, можешь со всеми словесами, чай, не в акияне мы.

Достав изрядно помятый свиток, парень громко и с выражениями зачитал. В особо удачных местах император восхищенно крутил головой и бормотал себе под нос – запоминал, наверное.

– Мда-а-а, теперь я вижу, что служба у вас, а у меня так, службишка. Что, батько, как обычно? Пойди туда, не знаю куда, и принеси мне то-то и то-то? А слушай, а кто ещё с вами был?

Услышав про принцессу, джинна и караван, Дык только охнул, и пятерня привычно устремилась к затылку.

– Тут с одним еле-еле разобрался, а ещё лезут. Что им, мёдом тут намазано?

– Да что ты беспокоишься, – спокойно ответил Геллер, отрывая хвост у недружелюбно оскалившейся сушеной рыбешки. – Где и, главное, когда тот Багдад? Их же Синдбад вёз. Так что примешь дары, отдаришься в ответ, пообещаешь мир, дружбу, да и спи себе спокойно. Караванщик у них, Ибн-Комод, – хитрован ещё тот, но мужик стоящий. Так что, братка, не волнуйся, главное, чтобы твоя Кетура принцессу не увидела.

– Этого я не боюсь! – гордо заявил Дык. – Она – императрица.

С ним никто спорить не стал, только переглянулись – и стали наперебой рассказывать земляку о родных местах и милых новостях. Потом принесли ещё пива, местного, конечно, и ударились в воспоминания о походах. Воспоминания затянулись, пива было много, и только явление императрицы привело к окончанию дипломатического приёма.

Утром летописец понял мудрость богов, создавших рассол. К сожалению, местные боги до этого не додумались. Вернее, они явно что-то слышали и даже попытались создать огурец. Но на их произведение можно было ходить только с оружием, не зря же местные называли овощ «бешеным». Страшно было даже подумать, какой рассол вышел бы из этого огурца. Думать было не только страшно, но и больно. Прощание получилось скомканным, не зря же говорится: «долгие проводы – долгие слёзы». И долг не мог ждать, императорский и моряцкий. Молча обнявшись на прощанье, ватажники отправились в обратную дорогу, немного посторонившись, чтобы пропустить пышный, благоухающий дивными, или дикими, ароматами и звенящий музыкой кортеж принцессы Жасмин. Помахав Аладдину на прощанье и оставшись без ответа, потому что тот не сводил глаз со своей мечты, Ивашка побежал догонять своих. Дорога – она самая требовательная из женского рода, она никогда не может ждать.

Вот и берег, родная ладья, качающаяся на волнах. Мужские объятия, женские слёзы, впереди Океан! Впереди ветер, волны, новые земли и новые друзья. А враги… Враги старые – лень, безделье, скука, и пусть они остаются на берегах, на покинутых и забытых берегах великого моря под названием Жизнь.

Глава шестая Когда наша не попадала…

Море, или как выразился сусанин, Акиян-батюшка, был неспокоен. Волны постепенно превращались в валы и всё решительнее потряхивали судёнышко. Нега и довольство жизнью быстро покидали мореплавателей, и они, с тревогой поглядывая на кормчего, всё чаще и чаще проверяли натяжение канатов, крепость поручней и надёжность мачты. Вскоре это надоело Кудаглядову, и он напрямую спросил:

– Опять штормовать будем?

– Нет, атаман. Буря мимо пройдёт, что-то здесь другое чую, но что, не пойму, – пробасил Гриць, нюхая воздух.

– Ладно, всё равно порядок навести под палубой надо. Сколько тебе людей оставить?

– Да человек десять хватит, – задумчиво протянул кормчий. – Рыся обязательно, Володимира, ну и Ивашку, как же без него-то. В историю лучше вписываться, чем влипать.

– Все, ну просто все хотят в историю, – ворчал Спесь Федорович, строго следя за спускающимися в люк ватажниками. – А работать некому! Лисовин! Ты куда собрался? Пошли, пошли. Запасы надо проверить, да и воду обязательно.

Ивашка стоял недалеко от кормчего и слышал, как тот негромко ворчал Рысю:

– Чует моё сердце, что туман будет. И хоть землицы рядом нема, но чтой-то смуга эта меня тревожит. Ты уж смотри и своим скажи.

– И не моргнём ни разу, – успокоил его дальнозор и быстро пошёл на нос.

– Хлопче, – позвал Гриць, – стой-ка рядышком, чувствую, что надо тебе это видеть.

А вот видеть было и нечего. Туман накинулся на ладью, и всё исчезло. Даже ветер не видел, куда дуть, поэтому тоже успокоился. Парус заполоскал, и мужики быстро его свернули. А туман всё растворил в серой влажной пустоте, от кормила с трудом угадывалась мачта, а люди превращались в каких-то чудовищ. Даже звуки стали медлительными, вот волной тряхнуло ладью, а плеск донёсся через несколько мгновений.

– Туман разума являет чудовищ, – пророкотал сусанин и задумчиво добавил: – Или чудеса? Как думаешь, паренёк?

Но Ивашка не успел ответить, часть тумана стала тёмно-серой, и из неё выскользнул странный, непонятный корабль. Ладья на его фоне выглядела маленькой лодочкой, точь-в-точь как вырезал по весне добрый плотник Игнат, чтобы раздать детворе. Не было на корабле ни парусов, ни вёсел, и пока скользил мимо его борт, юноша с удивлением осознал, что он – железный. Жутко завыло в высоте, корабль остановился, и сверху на ладью уставились люди в оранжевых накидках и с какими-то железками в руках. От железок явственно тянуло опасностью, но скрытой. Гриць нахмурился, но сказать ничего не сказал. Люди расступились, и подошедший, отличающийся от остальных разве что наплечными нашивками, склонился над бортом:

– Реконструкторы… Ду ю спик инглиш? Шпрехен зе дойч?

– Пошто лаясся, воевода? – огрызнулся сусанин. – Иди, куда шел. Мы тебя не замаем.

– Ре-е-еконструкторы, да ещё и свои, – протянул моряк и ехидно поинтересовался: – Гиперборею открываем али опять укры Америку находят? Три якоря в брандвахту через левый клюз, и восемнадцать кошек на каждого!! Вы что совсем нюх потеряли? Ни огней, ни колокола, посреди Атлантики. Да вас же ни один радар не видит!! Ваше счастье, что у нас на руле глазастый стоял, а если бы амеры чесали?! Да ещё на какой-нибудь дурынде типа «Нимитца»? Они бы вас и не заметили, только бы бульки остались! В общем, помощь нужна? Я, кап-три Нэстэрэнко, предлагаю вам буксир и что ещё…

– Сало-о-о-о!!! – из стремительно открывшегося люка вылетел Непейвода. – Ридну мову слышу! Не дай сгинуть среди хляби морской, казаче! Сальца дай, кали ласка.

– Эк как тебя достало! – с восхищением воскликнул кап-три (Странное имя, подумал Ивашка), – А ведь не перевелась ещё козацкая сила… Будет тебе, козаче, сало, и цибулю отсыплю, вот горилки много не дам, звиняй, коли могёшь. Счас, кок соберёт. Так что, буксир примете?

– Спасибо на добром слове, но мы как-нибудь сами, – степенно ответил Спесь, поднимаясь на палубу. – Ты уж прости, боярин, не выдержала душа моего салоеда. У нас-то всё есть, кроме сала. Хоть и говорят, что сала много не бывает, но сколько ему надоть – даже твоя ладья не увезёт.

– Вот, примайте. Значит, решили по-честному Америку открыть? Ну, удачи вам! Мой бог погоды говорит, что скоро ветер будет, как раз вам попутный. Но в тумане будьте осторожней!

Снова рявкнула дурноголосица, и серый гигант, быстро набрав скорость, исчез в тумане.

Туман кончился, как отрезанный острым ножом, но серое море неприветливо встретило ладью. Подкравшийся вал коварно врезал суденышку с тылу, и непроницаемое лицо сусанина дало трещину. На памяти, пусть недолгой, волхва, Гриць впервые поморщился.

– Чуешь, парень, чем пахнет? Неустроенностью.

– Да, – согласился Ивашка. Успел он научиться этому полезному чувству, и сейчас явственно чуял, как к запаху моря примешивается дух горелого камня, а неуловимого запаха того, что зовут коротко и ёмко – «лад», не было. Не было лада в жизни на этой земле, негде было просто присесть и почувствовать, как сливаешься с миром, как становишься всем. Дёрганая была здесь жизнь, рваная и недолгая.

– Скажи атаману, шоб смотрели зорко. Ну, ты знаешь.

Парень быстро пошёл к мачте, где Непейвода с нетерпением вскрывал подарок. Вначале на свет показался какой-то пакет. В прозрачной упаковке были видны желтоватые квадратики, почему-то с дырочками.

– О, грамошный пришёл! – обрадовался Лисовин. – Зачти-ка нам, что это такое.

Ивашка взял лёгкий пакет и недоуменно повертел в руках.

– А что читать-то? Это не наши резы и не греческие знаки, даже не картинки восточные, прям буквы какие-то. Человек такого не напишет!

– Вот не надо, – обиделся Непейвода. – Человече нам сало дал, а ты его обижаешь. Да где же оно?!!

Пока нетерпеливый козак вываливал на палубу пакеты и коробки, юноша передал атаману слова сусанина и отправился к Рысю.

Вопль оскорбленного в лучших чувствах человека разгладил волны и заставил взбалмошно нырнуть здоровенную тушу, устремившуюся было к ладье.

– Ну, чистый нимитц, как говорил каптри, – удивленный Рысь повернулся к парню. – Что там за крик-то?

– Не знаю, Непейвода сало искал, – пожал плечами парень.

– Или не нашёл, или это совсем не то сало, – уверенно заявил дальнозор. – Сходи к кормчему, скажи, что берег рядом, только не нравится он мне. Каменистый и… не наш какой-то. Неприветливый, в общем.

Вернувшись к мачте, Ивашка успел застать демонстрацию продукта. Непейвода гневно размахивал разорванным пакетом, из которого виднелось надкусанная пластина сала.

– Атаман, давай вернёмся, догоним этого капа и побьём! Та-а-акое называть салом?!! В нём же ничего нет, оно же не живое!!! Без души сделано!

Пакет полетел за борт и треснул в глаз всплывшего было нимитца. Обиженно крякнув, тот перевернулся кверху пузом и махнул хвостом. Волна захлестнула палубу и когда сошла, только Лисовин ухитрился удержать в руках самый первый пакет. Всё остальное досталось морю.

– Хороша зверюшка, – встревожился Спесь. – Ну-ка, братцы, давай оружаться. Что-то мне тревожно.

– Правее, правее, так держать.

А на палубе слышалось другое:

– Скажи, Михайло, а ведь добрая здесь рыбалка будет?

– Ну ты, Васёк, как скажешь, так ляпнешь, – отвечавший мужик, крепко сжимая дубовое весло. – Я всегда предпочитаю знать, кто кого поймал. Иной раз с белугой цельный день намаешься, пока ей это докажешь, а тут вообще не понимают. Куды прёшь, дурында?!

Поднявшаяся из воды, здоровенная башка на длинной змеиной шее вместо ответа продемонстрировала впечатляющий набор зубов.

– Хрясть! Хрясть!

– У-у-у-у…

– Что, не понял?!! На ещё! Хрясть!

– Уууу…

– Вот и ладушки, – Михайло смахнул пот со лба, – А ты говоришь – рыбалка.

– Эй, поворачивай к берегу, устье видно.

– Отдай весло, кому говорю! Михайло, дай ему между глаз!

– Ррррр…

– Бум-с-с!

– Р-р-р, бульк!

– Молодец, нимитц! Приятного аппетита!

– А ну, вёсла на воду! Течение сильное!

– По сторонам глядите! Вон какое зверье по берегу ходит, облизывается. И ни одного человека не видно.

– По правому борту человек! Рукой машет.

– Атаман?

– Давай к нему, скучает, небось.

Гриць повернул кормило и, наклонившись к Ивашке, прошептал:

– А ну-ка глянь на него по-своему. Умеешь?

Волхв сощурил глаза и посмотрел ведовским взглядом.

– Ой!

– Вот то-то и оно, – проворчал сусанин. – Придётся тебе, парнишка, с атаманом идти, хоть ты ещё и не доучен. Это уже по вашему ведению – всё, что к людям не относится.

Обугленный камень, зализанный водой до блеска, негостеприимно, но всё-таки принял ладью. Спрыгнувшие на берег ватажники замотали канат вокруг подходящей глыбы и помогли перебраться атаману и волхву. Вместе с ними пошёл и Геллер. Вблизи Ивашка внимательно осмотрел человека. Если в свете дня он выглядел худощавым горбоносым мужчиной средних лет, то истинное зрение показывало только клубящийся разноцветный сонм светящихся жгутов. Впрочем, цвет их, тёплый и насыщенный, явно указывал на отсутствие зла.

– Поклон тебе, хозяин мест нынешних и здешних. Прости, что без приглашения, мы тебя не стесним.

– Поклон и вам, люди добрые, – не стал чваниться местный бог. – По делу или как?

– Дело у нас есть, но не здесь и явно не сейчас, – присел на камушек Спесь Федорович. – Атлантиду мы ищем, но это точно не она.

– Не она, – согласился мужчина. – Я ещё не знаю, как назвать эту землю. Так вы что, заблудились? Может быть, помощь нужна?

– Благодарствую, но нам бы только воды набрать из родничка какого. Охотиться не будем, уж слишком зверьё здесь незнамое. А блуждать причины нету. Невозможно заблудиться, когда путь неведом.

– Родник я вам открою, а охотиться… Как пожелаете, мясо есть мясо. Кстати, интересная мысль. Может быть, оставить этих зверюшек народу моему на пропитание?

– Людей завести решил?

– А для чего земля, для чего небо и вообще – для чего я сам? Мне нужны люди, и я нужен людям. Разве у вас не так?

Чёрные, как смоль, глаза взглянули прямо в душу волхва. Но, не испугавшись приметы о грядущих несчастьях, Ивашка принял вызов:

– Так, да не так. Хочешь ты стать пестуном у людей своих, а это не по правде.

– Как неправильно? Кто же людей научить сможет, как жить, как и на кого охотиться? Как вообще различить добро и зло? Для чего тогда боги?

– Для того чтобы дать жизнь людям и дать им право видеть истину. Право, а не обязанность! Наши боги дали нам стремление познавать и учиться. Нельзя тетешкаться над человеком или народом всю жизнь, как над ползунком. Иначе не в урок будут ему беды и не в радость победы! Человек должен всё узнать сам, иначе он никогда не станет человеком.

– Но я могу провести свой народ прямым путём, избавив его от ошибок.

– И будут они, как балованные юнцы, всю жизнь бегать к тебе с мелкими болячками, и сгинут бесследно в пучине истории, и никто, кроме летописцев, не вспомнит их…

– Сильны ваши боги, – задумчиво протянул местный и, натолкнувшись глазами на вопросительный взгляд Спеся, вспомнил: – Ах, да…

Небрежно махнул рукой, и недалеко от ладьи хрустнул камень. Фонтан искрящейся воды взлетел было выше роста человеческого, но быстро угомонился и зажурчал к реке, серебрясь на камнях. Облитая водой, завизжала какая-то зверюга и, смахнув толстым хвостом верхушки глыб, помчалась к возвращающейся троице. Она стремительно прыгала на сильных задних лапах, передние, вроде бы, без толка болтались на уровне груди, но острые когти внушали опаску. Уже возле неторопливо идущих людей открылась огромная пасть с кинжалами клыков, и дохнуло невыразимым смрадом.

– Фу-у-у, – поморщился Геллер. – Брысь отсюда! Зубы сначала почисть.

Но полезному совету зверь не последовал и, более того, явно собрался кого-нибудь съесть. А зря. Советов слушаться надо, иначе… Возмущенный Володимир махнул рукой, и с обиженным визгом, рассыпая зубы по камням, зверюга улетела за скалы.

– Динозавр, типичный, – со знанием дела отметил Кудаглядов, отвлекшись от мысленного подсчета наличной тары и воспоминаний, когда в какую бочку была налита вода.

– Почему? – удивился Ивашка.

– «Дино» – ужасный, вонь от него страшная, а «завр» – это зверь.

– Именно этого я громозавром назвал бы, – меланхолично отметил Геллер, придирчиво рассматривая кулак: не поцарапал ли случайно.

– Зачем? – окончательно отвлёкся от дел хозяйственных Спесь, тем не менее, нагибаясь и зачерпывая ладонью воду из божественного родника.

– Вон как знатно грохнулся, ажно гром прошёл.

– Оставь. Будут здесь люди, они и назовут, как захотят. Или бог им подскажет. Давай лучше водой займёмся, вот, гляди, какой водопадик, удобно будет бочку подкатить.

На камни легли мостки, и пустые бочки загрохотали по дереву. Из некоторых вода, набранная у арапов, сливалась в воды неведомой реки, чтобы наполниться заново. Никто не обратил на это внимания, и даже Ивашка не записал этот факт в летопись. Вот так и спорят до сих пор, кто же открыл Америку.

– Атаман! А это не Атлантида?

– Нет, братцы, это не она.

– А давай назовём Атлантидой! – веселился Лисовин, кантуя бочку. – Вон, глянь, какая красотка. Ты только мигни, снимем мерку вместе со шкурой, княгине отвезём. Полдела сделаем.

Спесь было нахмурился, но, посмотрев на ползущую к воде помесь ящерицы с костяным гребнем, да ещё и с рогом на морде, улыбнулся:

– Да за такую мерку княгиня нас, по методу Дыка, заставит пятый угол искать, в чистом поле. Нет уж, давайте-ка лучше наказ выполнять.

Обратный путь прошёл тихо и спокойно. То ли угомонились звери, то ли местный бог посодействовал, но сверкнул гребень, уже морской волны, в луче заходящего солнца, и недрогнувшей рукой направил сусанин ладью прямиком в стену тумана.

И вновь мир пропал, растворился в вязкой серой полумгле. Обманчивы были звуки, лгало зрение, и все чувства бунтовали в этом иномирье. Где-то далеко или, наоборот, рядом, скользнула огромная тёмная глыба, и ниоткуда ударил по ушам тоскливый вой. Взвизгнул разрываемый воздух, и задом наперёд пролетел Змей-Горыныч, выплевывая языки пламени почему-то только из двух пастей. Гулко ударило било на носу ладьи, похоже, атаман вспомнил про совет капа третьего. Что-то странное творилось со временем, оно рвалось, переплеталось, и сильно болело от этого сердце волхва, могущего его чувствовать. По горячему лбу стекал то ли пот, то ли дождь. «Почему не испаряется?» – успел подумать Ивашка, прежде чем сомлеть. Очнулся от влажного холода на лбу и дружеского порыкивания кормчего:

– А ну разойдись, бездельники, дайте мальцу хоть воздуха глотнуть свежего.

– Да что с ним, уж не захворал ли?

– Он – волхв и чует то, что мы и представить не можем, – негромко растолковал Спесь. – Далеко нас, видно, занесло, раз уж так ему поплохело.

– Давно… – подал голос юноша.

– Что, давно? – Удивился Геллер.

– Давно нас заносило, так давно, что и преданий об этом времени не осталось, – Ивашка открыл наконец-то глаза и, приподнятый дружеской рукой, присел на палубе.

– На, испей-ка, – Лисовин подал ему чашу с прозрачной водой. – Из Реки нашей, родная.

Опростав чашу по-прежнему чистой и свежей воды, парень почувствовал, как силы возвращаются к нему и ведовские чувства кричат тревогу. Быстро оглядевшись по сторонам, он ничего опасного не увидел, но, взглянув наверх, чуть было не упал снова. Прямо над ладьей висела огромная миска, причём, судя по блеску, из железа. Размером она была больше ладьи, но в небе держалась уверенно.

– Чт-т-то это? – волхв ещё отпил водицы и повторил, уже не заикаясь: – Это что такое?

Спесь Федорович разочарованно вздохнул:

– А мы думали, что ты знаешь. Понятия не имеем.

– А почему стоим?

– Заперли нас в этом треугольнике, – сердито сплюнул за борт Лисовин.

– В каком?

– А ты на воду посмотри.

Ивашка внимательно посмотрел на море и сразу заметил границы неестественно синей воды, в которой замерла ладья. Морская вода имеет неисчислимое множество оттенков, при всём своем сине-зеленом цвете. Вот только такого неживого цвета никогда не бывает в земном море. Неожиданно сверху раздался какой-то звук, и люди успели заметить открывающееся дно летающей миски. Из него вырвался зеленый луч и уткнулся в палубу. Палуба осталась цвета струганных досок, но на ней возникло какое-то существо. Больше всего оно напоминало ту морскую тварь, что показывал Одиссей, осьминог называется. Но у этого щупальцев, что заменяли ему ноги, было гораздо больше. Они быстро скрутились в толстый жгут, на котором и утвердилась чудо-юдо.

– Люди! – голос возник у всех в головах. – Мы решили оказать вам благодеяние и стать вашими учителями. Ликуйте, люди! Разрешаем вам задать вопрос.

Ватажники переглянулись, но не успел никто. Пребывавший в меланхолии Непейвода внезапно очнулся и громко спросил:

– А сало у вас есть?

Открывший было рот для ответа атаман ничего не сказал, только гневно посмотрел на казака. Но было уже поздно. Многоног сначала дернулся, потом застыл и весь пошёл рябью, миска громко загудела. Спесь Федорович подозрительно воззрился на застывшего пришельца и подмигнул Ивашке. Тот пожал плечами и отрицательно покачал головой. Он не видел этого зверя ли, человека или бога. Вернее, глазами видел, но дивье око показывало только чистые доски. «Морок», – еле слышно обронил волхв, и атаман поморщился.

– Что такое сало? – очнулся многоног. – Покажи!

Лисовин с горечью вздохнул, но достал из короба заботливо сохраненный шмат копченого сала и со страдающим видом отрезал маленькую пластинку. Одно щупальце метнулось из жгута и цепко схватило весь кусок. Юноша не мог не восхититься своими друзьями. Только одно слово «погодь», процеженное атаманом, – и сразу стих начавшийся было ропот. Сало стремительно исчезло в лапе зверя, оставляя только дразнящий аромат. Наконец-то многоног заговорил.

– Сложные молекулы с ароматизаторами и повышенным содержанием белков, аминокислот и жиров. Избыточная конструкция пищевого концентрата. Синтез неэкономичен.

Голос изменился и стал напористым:

– Вы научитесь обходиться без таких сложностей! Нерациональное использование ресурсов будет прекращено. Вот вам концентраты!

Из луча, по-прежнему касающегося палубы, посыпались брусочки серого цвета. Непейвода нагнулся, поднял один, понюхал, и поморщился.

– А сало где?

– Вам не нужно это сало! В этих рационах содержатся все необходимые для жизни элементы! Вы останетесь довольны и лучше будете усваивать необходимые знания, чтобы научиться делать машины для производства рационов!

Непейвода уронил брусок на палубу, потом нагнулся, поднял, прикинул в руке, пристально смотря на обидчика, но передумал и презрительно швырнул его за борт.

– Еду для людей должны делать люди, и делать её с душой и любовью. Иначе получится корм, – устало изрёк он, потом подумал и добавил: – Нет, даже не корм. Ведь и корм для скота делается с душой, люди должны заботиться о животных. Это… Даже не знаю, как назвать, дрова для костра, что ли? Не нужны мне такие учителя, атаман.

– Иван? – впервые обратился к волхву как к взрослому Спесь Федорович.

Гордый таким признанием, юноша воззвал к родовичам, и те откликнулись, несмотря на многие дни пути. Не силу, не храбрость даровали они, а мудрость, спокойную мудрость живших.

– В память тех, кто жил. Во славу тех, кто живёт. Для блага тех, кто будет жить. Сгинь морок, рассыпься в прах и развейся на ветру.

Хлестко ударил свежий ветер, миска угрожающе зарычала, весь многоног заколебался и стал расправлять щупальца. Но спокойно смотрел Иван-волхв, и не дрожала его указующая рука. Наверху затрещали разряды молний, из миски повалил густой дым, мертвящая зелень втянулась обратно, захватив с собой мерзкое чудо и, сильно дымя, железное чудовище рванулось в высоту.

– И эти тоже обманщики, – грустно констатировал казак и устало присел у борта. В руках у него возникла бандура. Молчал Непейвода, смотря вдаль, и только пальцы скользили по струнам, заставляя их говорить. Струны пели о Степи, бескрайней, как море. Бандура плакала об отчем доме, о яростной весне, заставляющей цветами пламенеть Степь. О лете, которое покрывает землю сухими травами, но наливает колос тяжелым зерном и награждает плодами ветки деревьев. Об осени, что помогает людям собрать урожай и укутывает уставшую плоть земли одеялом багряных листьев, готовя к зиме. О белом безумии буранов, что несут беду неосторожным путникам, и пуховой перине снегов, что до поры баюкают Степь. Яростно звенели струны, и перед глазами ватажников возникали вольные птицы, гордые звери и люди, выше жизни чтящие свободу. И люди, свободно оковавшие себя Долгом, долгом защищать от пены набегов мирных земледельцев. Люди, по своей воле ставшие на границе Дикого поля. Говорила бандура о котле, в котором крутится водоворот людских судеб, чтобы испарилась пена людишек и возник новый народ. Народ, скорый на смех и на битву. Гордый своим характером и своей кухней. Верный в любви и ненависти. Степь даст ему ярость и широкую душу. Речная вода, промывающая путь сквозь камни, подарит ему чистоту и упорство. Многовековые дубравы отдадут мудрость и спокойствие.

Смолкла бандура, и спокойно сказал казак:

– Пора мне возвращаться, атаман. Нужен я своему краю.

– Мы все нужны дома, Тарас, – грустно ответил Спесь. – Но не закончены ещё наши дела в море-акияне. Потерпи, братка.

– Что же, потерпим, друзей в пути не бросают.

Освобожденная ладья, вольная кобылица моря, резво бежала по простору. Близился вечер, и уже была видна серая полоска на горизонте.

– Опять туман, – недовольно проворчал Геллер, прикладывая ладонь ко лбу. – Опять забота.

– Не пойдём, на ночь-то глядя. Эй, Гриць, правь в сторону. Здесь и сейчас осмотреться надо.

Стреноженная убранным ветрилом, ладья качалась на ласковых волнах, и яркие звезды подмигивали с неба и воды. Тиха и покойна была эта ночь, и негромко праздновали дружинники взрослое имя волхва. Степенно поднимали чаши с забродившим соком, отпивали по глотку и незлобно подшучивали над молодым мужчиной.

– А пора бороду отращивать.

– Не-е-е, только усы, – протянул Тарас, поглаживая свою гордость. – Молодицы их больше любят.

– О-о! Точно сказано! – оживился Спесь. – Значит так… Иван! Сватами позволишь нам пойти?

– К кому сватами? – поперхнулся волхв, чувствуя, как предательский румянец окрашивает щёки.

– Ну, к кому – это ты нам скажешь, – добродушно рассмеялся Геллер. – Никогда не поверю, чтобы никто не ждал тебя на берегу.

– Она сказала, что ждать не будет и чтоб я проваливал, – Иван чувствовал, что хмелеет и что лучше промолчать, но давняя обида развязала язык, и слова лились стремительным потоком.

– А ну тихо! – пророкотал кормчий. – Шо до паренька пристали? Спать лягайте, будет день и будет солнце. Негоже о делах Лады в мужицкой компании ночью трепаться. Под звёздами для таких разговоров другие слушатели нужны. Ужо я вам, охальники…

– Я им, как на духу, – плакался в могучую грудь волхв.

– А они смеются…

– Не обижайся на смеющихся в лицо, бойся хихикающих сзади. Спать лягай. Вернёмся домой, тогда и приговорим, кто и к кому.

– А когда мы вернёмся, дядько?

– Аккурат к твоей свадьбе и вернёмся, – успокоил парня Геллер, и накрыл его лёгким полотном. – Спи.

Рассвета не было, наверное, самый старый художник на земле слишком замешкался, выбирая палитру для утренней зорьки, и солнце выскочило на небо, как щенок, оборвавший поводок. Даже на небе оно продолжало своё баловство, щедро рассыпая ослепительные лучики. «И почему их зовут «зайчиками»? – грустно подумал волхв, пытаясь спрятать лицо под парусиной. – Бесцеремонные, как щенята. Но такие же милые, и сердиться на них невозможно». Откинув покрывало и отдав лицо на вылизывание солнечным лучам, Иван окончательно проснулся. Ладья, степенно переваливаясь на волнах, бодро бежала куда-то вперёд. Рысь бдил на носу, сусанин – у правила, остальные занимались кто чем. Лисовин играл в тавлеи с атаманом, бдительно поглядывая на отмеряющего сушеное мясо Багро Белого, своего помощника. Геллер беседовал с Эйриком, неодобрительно посматривая на шатающихся рядом дружинников, таскающих какую-то деревяшку.

– А что они носят? – спросил Иван у своего наставника.

– «Вахту» они несут, – поморщился Володимир. – Эйрик сгоряча ляпнул, что в море так положено, вот и обрадовались, доброхоты…

– Дык положено же, – явно смущаясь, понизил голос скальд.

– Так пускай положат, и хай себе лежит, чего тягать-то? – по-прежнему хмурясь, проворчал Геллер. – Хорошо ещё, склянки бить не начали.

– И это полагается? – удивился Иван.

– У нас такого безобразия не будет! – отрезал Володимир. – Мало ли, что там эти ляхи и тевтоны придумают! Понапьются и давай буянить, посуду бить, земли завоевывать… В море пить нельзя!

– А пиво? – удивился юноша.

Собеседники переглянулись, и Геллер со вздохом потрепал макушку парня:

– Учить тебя ещё и учить. Пиво, сынок, к буйству не располагает. После доброго – обрати внимание, доброго тёмного пива, раздумчивость в душе просыпается и желание понять Мир или хотя бы собеседника…

– Правда твоя, – важно подтвердил Эйрик. – Мне даже петь не хочется, не то что после нургского эля.

Ваня вспомнил вкус жидкости из той бочки, что осталась на далеком берегу, и поморщился.

– Вот об этом я и говорю, – правильно понял его гримасу скальд. – После эля и не так завоешь. А представляешь, некоторые смеют это тоже пивом называть.

– Повбывав бы гадив! – подтвердил Непейвода и повёл носом: – А где?

– Нема. Только у батьки, для лечебных целей.

– Эх-х-х, – вздохнул казак, и направился к бочке опровергать собственную фамилию.

– Впереди! – закричал Рысь, и «вахту» немедленно уронили кому-то на ногу. Иван сразу понял, почему говорят: «тяжелая вахта». Но все поспешили на бак, даже «вахтенный» на одной ноге тоже припрыгал к борту посмотреть на то, что так взволновало обычно спокойного Рыся.

Небольшой рост и юношеская худоба имеют огромное значение, когда нужно сквозь толпу кряжистых мужиков пробраться к свободному месту. Голова вполне помещается под мышкой у дядьки Геллера, а видно и так хорошо. Впереди гарцевала на волнах странная посудина: высокая мачта с надутым парусом, несуразно торчащее вперёди бревно, к которому привязана длинная веревка, и нагромождение каких-то сараев на корме. Вообще веревками, или «снастями», как любил говорить Эйрик, суденышко было просто оплетено, как паутиной. Единственная мачта давно должна была сломаться под грузом толстенных вервей, но почему-то не ломалась.

– Странно-о-о, – протянул Володимир и глянул вниз. – Посмотри-ка внимательнее, парень.

Иван поморщился, тяжко было смотреть волховским глазом, но просьбу уважил и, не удержавшись, ахнул.

– Нет там ничего, одна вода, но…

Он пригляделся, потом продолжил.

– А вот сзади этого морока кораблик плывёт и какой-то непонятный. Вернее, я таких никогда не видел.

– Так я и знал, – удовлетворенно сказал Геллер и, поворотясь к атаману, объяснил: – Ветер нам в парус, а этот морок навстречу, и ему ветрило попутный. Так не бывает.

Спесь только махнул рукой.

– В акияне бывает всё, и я ничему не удивляюсь, даже такому чуду. Это в быличке написать, так сразу прибегут и хулить начнут, как они говорят-то? Вот забыл, слово-то ненашенское…

– А кто они?

– Ну, племя такое дикое, критегами зовутся, они сами себя вообще непонятно обзывают – «заклепочники». А, вспомнил их боевой клич – «рояль»! Ты, Иван, у нас за летопись ответствен, так что запомни слово. Как услышишь, так бей без жалости и насмерть, потому что энти дикари всю культуру погубят на корню. Быличка без выдумки, как свадьба без жениха!

Ладья тем временем прекратила свой бег и закачалась на волнах, ожидая встречных. Когда морок развеялся, волны были моментально приглажены совместным воплем с двух кораблей:

– Синдбад!!!

– Спесь!!!

– Говорил же я тебе, что этого бродягу встретим! – Геллер от души попотчевал воспитанника между лопаток, и пока тот пытался вдохнуть, радостно продолжил: – Это же, Синдбад-мореход, и кровь у него соленая, а душа нараспашку! Лисовин! Тащи склянки, все побьём!

Ладья и, как назвал его Эйрик, самбук Синдбада стояли борт о борт, а на палубах радостно обнимались после долгой разлуки друзья. И пусть у смуглых мореходов не росли окладистые бороды, и пусть не сверкали выпуклые глаза у коренастых мужиков, кровь была одна, красная и горячая. Так какая разница, кому молится твой друг и на каком языке он говорит? – в беде поможет, радость разделит. В море все равны, а кто не согласен, пусть плывёт до ближайшей земли, которая под днищем. Прошли первые минуты, и разговор повели наибольшие люди, капитаны. Ивана тоже пригласили, чтобы познакомить с коллегой.

– Абу-Симбел, – старичок в белом когда-то одеянии и с навороченной чалмой на голове поклонился и чуть было не упал. Привычный Синдбад ловко подхватил его и оправдывающе сказал отшатнувшемуся от густого перегара волхву:

– Устал наш маг, сколько времени без передыху приманку творил. Проводи его на корму, пусть отдохнёт.

Оказав первую помощь страждущему, то есть отведя его под навес рядом с торчащими по бортам рулевыми вёслами, Ваня вернулся к капитанам и робко поинтересовался:

– А что это, ваш маг нетрезвый, что ли?

– А каким же ему быть, с таким именем? Его и так хмелит, наливать не надо. Но маг сильный, талант не пропьешь! Когда поняли, что это чудо в перьях на наш корабль внимания не обращает, то создал он эту нелепицу. Повезло, среди волн подобрали картинку, вот, посмотрите.

Мореход протянул Спесю яркую картинку, Федорович кинул взгляд, хмыкнул и передал рисунок волхву. Тот внимательно стал рассматривать невесомый листок странного материала. Кораблик, ни в какие моря не годный, он узнал сразу, а вот мужик на переднем плане был ему незнаком. В одних штанах, с бугрящимися мускулами и совершенно идиотскими усиками «скобочкой», герой скалился в людоедской улыбке, сверкая невообразимым количеством зубов. Одной рукой он вцепился в верёвку, а во второй держал острую саблю. Листок немного покоробился от пребывания в воде, но чёрные значки на обороте были различимы.

– Прочитать сможешь? – поинтересовался Спесь Федорович.

– Так, атаман… – растерялся Иван, – это те же значки, по крайней мере, похожие, что у каптри были. Не вижу я ничего знакомого.

– Абу-Симбел тоже не смог, – подтвердил Синдбад.

– А надо, – задумчиво сказал Кудаглядов. – Чует мое сердце, что надо. Время у нас ещё есть, пернатые не летают, так что бери листок и срочно учись. Мы подождём, склянки ещё небитые есть.

Ивану снился сон, в котором чёрточки-резы, изгибаясь, как рыболовные крючки, собирались в странные знаки и становились буквами. Буквы сбегались в слова, слова становились предложениями, а предложения строились в текст. Некоторые, наиболее слабые, резы вообще измельчали в запятые и точки. Они расползались по тексту, повинуясь изуверским законам, и выделяли, отбивали и вообще творили страшное колдовство. В голову волхва стали пробираться запретные знания о «глаголах», «подлежащих» и неумолимом «синтаксисе», но тут его, немилосердно тряся, разбудили:

– Вставай, паря. Надо листок вернуть. Небо темнеет.

Тряся головой, чтобы избавиться от кошмара, Иван вскочил и протянул лист глядящему на небо Синдбаду.

– Спасибо, капитан.

– Хоп! – хлопнул его по руке мореход. – Ну, друзья, пожелайте нам удачи! Кажется, летит, красотка.

Самбук отчалил от ладьи и, набирая скорость, устремился за вновь возникшим призраком. Спесь Федорович приказал приготовиться грести – вдруг помощь потребуется. Но ничего не потребовалось. Странная туча, приблизившись, превратилась в огромную птицу, которая, сделав несколько кругов над странным корабликом, вдруг спикировала, выпустив сверкающие на солнце, когти. «Черной молнии подобен…» – всплыли непонятные слова в голове волхва. А «чёрная молния» с оглушительным карканьем влетела в морок и подняла огромный фонтан. Карканье сменилось бульканьем, но маг, хоть и Абу-Симбел, промашки не дал. Несколько взмахов руками, выкрики на непонятном языке – и кораблик с картинки превратился в сеть, которую тут же стали тянуть смуглые матросы. Колдовство продолжало действовать, и сеть вместе с добычей уменьшалась в размерах. Когда добычу подтянули к самбуку, Абу-Симбел, удерживаемый Синдбадом, вытащил сеточку одной рукой. Посаженная в клетку птичка, отличающаяся от обычной вороны только сверкающими клювом и когтями, хрипло разорялась почем зря, но было уже поздно. Подняв яркие полотнища флагов и выгоревшие паруса, самбук увеличил скорость и пошёл домой, где и, главное, когда тот дом ни находился бы. Спесь Федорович помахал вослед кораблику и меланхолично заметил:

– Ну вот, повезло ребятам, а у нас ещё всё впереди.

– Так что же, – разочарованно спросил Иван, – всё так буднично кончилось, какая же это сказка?

– Это не сказка, – веско ответил атаман. – Сказкой птица Рух была, когда вернувшиеся из дальних странствий путники рассказывали о своих страхах в дальних странах. И детвора с горящими глазами, и девушки, затаив дыхание, слушали о героизме, о победах и мечтали – кто о странствиях, кто о счастливой жизни. А когда это пернатое решило стать явью… Тут всё и кончилось. Мир сможет прожить без летающих ужасов, питающихся слонами и кораблями. Пусть радуется, что не бревном из катапульты попотчевали. Ты лучше расскажи о своих успехах. Что-нибудь понял из этой картинки?

Волхв расхохотался:

– Атаман! Ты не поверишь, но на этой картинке – а она явно из времени каптри – написано о нашем друге Синдбаде!

– Да ты что?!

– Точно, точно. И тот идиот, который на картинке, – это и есть Синдбад. В их представлении.

– О времена, о нравы! – схватился за голову Кудаглядов. – Куда катится мир? Как представлю себе, что о нас напишут, так сразу хочется днище ладьи прорубить! Опять туман, опять куда-нибудь влипнем…

– Не влипнем, а гордо войдём. Иван!

– Туточки, батька.

– Историю пишешь?

– Конечно.

– Ну, так вот, тот, кто пишет историю, в неё не влипает, – и, повернувшись к Грицю, атаман горестно вопросил: – Куда ты завёл нас, сусанин-герой?

Меньше всего кормчий любил разные истории, поэтому ответил он вопреки всяким канонам:

– Туда, где нужна наша помощь. Не знаю, когда, но мы тут нужны.

– Чип и Дейл спешат на помощь, – констатировал Спесь Федорович, но тут же взвыл посильнее нимитца, – Ива-а-ан!!!

Волхв дернулся и поставил жирную кляксу.

– Скажи мне кудесник, любимец богов… Вот, опять! Куда мои мысли подевались? В голове одна окрошка и песенка какая-то… «Вла-а-адимирский це-е-ентрал…»

Атаман прохрипел последнюю фразу не своим голосом и ошеломленно огляделся. Лисовин отреагировал первым и, топоча ножищами, скрылся под палубой.

– Туман, Спесь Федорович. Это всё от тумана, много в нём времён намешано, вот и пробивается, на самого чуткого.

Из люка вылез Лисовин, держа в руке знакомый Ивану ковшик. На кончике уса предательски сверкнула капля, но на скорбное лицо кухаря никто не смотрел. Под пристальными взглядами команды ковшик прошествовал к атаману и перешёл в его руки.

– Пи-и-иво… – прошелестело над палубой.

Спесь Фёдорович горестно вздохнул, но лекарство выпил. Посидел на палубе, прислушиваясь к внутренним ощущениям, опять вздохнул и махнул рукой:

– Бочку наверх! Будем проходить курс лечения вместе!

Впрочем, Лисовин выделял лекарство в гомеопатических дозах, в общем, по усам текло, да в рот не попало. Но усатых в команде было мало, в основном бородатые, поэтому, несмотря на туман и сырость, все были довольны. Выскочив из тумана, ладья резко сменила курс. Кипящие на камнях волны и серые нависшие над морем скалы внушали почтение.

Глава седьмая И всё бежит, кружит мой сон по выжженным местам

– Опять, что ли, эти зверюги, блендамета не знающие? – изрёк Кудаглядов, простонал, схватился за голову и с ненавистью посмотрел на серую стену, оставшуюся позади.

– Не похоже, вон лодки и люди… – уточнил Геллер и возмутился: – Да куда они побежали?! Лодки не привязаны, унесёт же волной!

– Тихо! – прикрикнул Рысь. – Никак не разберу, что они кричат.

Иван тоже прислушался, плеск волн был привычен, скользил мимо ушей, поэтому он смог услышать непонятное, но явно тревожное слово: «Кайзобане!!» [9] Брови атамана встали домиком, и он с недоумением вопросил:

– Что-то я не понимаю, если в баню зовут, то зачем убегают? Что она у них, не топлена, что ли? Так мы и подождать можем.

– Вряд ли… – пробасил Гриць. – Так дорогих гостей не встречают, с дрекольем. Вон, обратно несутся, оружные.

– Ты же говорил, что мы им поможем.

– Так они ещё об этом не знают.

– Ясно-о-о… Володимир, возьми с собой пяток человек и объясни рыбачкам, что они нас очень ждут. Иван, никуда не ходи, но на берег посматривай, мало ли что.

Встреча была бурной, горячей, но очень краткой. Местные встретили корабельщиков дружным воплем: «Гото» [10] и стали махать палками и вертеться колесом. Вначале мужики только отмахивались, но когда Геллеру какой-то верткий стукнул пяткой в лоб, он обиделся.

– Тебя не учили родители, что немытой ногой в чужое ухо не лезут?!! – спросил Володимир у висящего в его руке вниз головой обидчика. В ответ тот прошипел знакомое слово «гото» и попытался укусить Геллера за лодыжку.

– Ты ещё и кусаться?!!

Свист летящего тела сменился гулким звуком удара об землю, и Спесь Федорович укоризненно заметил:

– Ну и с кем разговаривать? Этот укусун последний был.

– Дык, батько, – извинился Михайло, – бойцы они хорошие, только вот лёгкие больно. Разок его шлепнешь, глядишь, а он уже далеко.

– Интересно, а что у них глаза такие узкие? Кто им уже в глаз угодил, до нас-то? – поинтересовался Багро, на беду себе отвлекшийся от помощи Лисовину по хозяйству и сейчас смачивающий водой ссадину на лбу.

– Народ такой! – авторитетно заявил Непейвода и вдруг спрыгнул с борта на берег. – Кто-то идёт, серьезный и злой.

Геллер вышел вперёд, но казак опередил его и замер, настороженный. Из-за камней показался молодо выглядевший человек в простом тёмном халате. За широким поясом виднелись лакированные ножны, и, наверное, поэтому глаза незнакомца презрительно смотрели на стоящих на берегу мужиков. Деликатно прикрыв рот ладонью, мужчина зевнул и скучающим голосом отдал какое-то распоряжение. Из знакомых слов было только «кайзобане». Дружинники глухо заворчали, интонации были оскорбительны. Удивленно подняв бровь, халатоносец сделал скользящий шаг – и сверкающая полоса стали устремилась к Геллеру. «Дзинк» – на пути меча встала серая шашка казака. Взмахи меча были неуловимы для глаза, но везде путь преграждала шашка. Непейвода не сошёл с места, только руки двигались, защищая друзей. Он не атаковал, и вскоре напор стих, а слегка изогнутый меч с еле заметной гардой утихомирился в ножнах. Присев на валун, хозяин здешних мест напряженно задумался, потом щёлкнул пальцами и медленно, подбирая слова, заговорил на общем языке:

– Вы не пираты, но моих людей побили. С кем я могу говорить?

– Со мной, – грузно спрыгнул с ладьи Спесь Федорович. – А твои люди сами полезли.

– Я не могу их винить, разбойники в последнее время совсем обнаглели.

– Мы тоже никого не виним. Где мы хоть находимся?

– Я самурай Хачиро, вассал дансяку Апитомо, вассала императора страны Нихон. От своего господина получаю восемь коку риса и охраняю побережье от наскоков вокоу.

– А это кто ещё такие? – удивился Кудаглядов.

– Пираты, – пожал плечами Хачиро, – Рыбаки не сильно грамотные, поэтому употребили неправильное слово, да и туман этот непонятный, приносит неправильные слова и возмутительные мысли.

– С чего это вдруг мысли стали возмутительные? – удивился атаман. – Если они возмущают тебя, не думай об этом. А когда они оскорбляют других, так это уже не мысли.

– Это не наши мысли! – возмутился самурай. – Они пришли из тумана, как и вы…

Он насторожился, но стоящий рядом Непейвода только положил руку на эфес.

– Цыть вам, горячие парни, – прикрикнул Спесь Федорович и повернулся к ладье. – Иван, иди сюда, объясни парню, что мы их не обидим.

Ивану пришлось долго стараться, не раз вспыльчивый нихонец переходил на возмущенное шипение, но всё-таки удалось рассказать о приключениях и путешествиях ватаги. В свою очередь, Хачиро пожаловался, что в недалёкую гавань прибыли «черные корабли» с непочтительными иноземцами. Дансяку был в растерянности, никто не знал языка, на котором говорили, как лаяли, эти захватчики. Гонец отбыл в далекую столицу, а пока дайме Апитомо распорядился не чинить вреда прибывшим.

– Да и трудно это сделать. У них дымящиеся суда и… – он замялся подбирая слово, но не найдя его, сказал на своём родном языке: – Ганзер.

– Погодь, как это – «дымящиеся»? Они бы сгорели давно.

– Так в том то и дело, что дымятся, но не сгорают, – в глазах Хачиро на миг показался тщательно скрываемый страх. – А их ганзер просто ужасны.

– Не понимаю, что за «ганзеры» такие, – покачал головой, сидящий рядом Геллер.

– Напоминает древесный ствол, положенный набок. Только вряд ли это дерево, потому что издает громкие звуки, выплевывает пламя и дым и мечет огромные металлические шары так далеко, как ни один лучник стрелу не выпустит.

Володимир в сердцах сплюнул:

– Ну что за напасть такая?! Нет, что бы полезное придумать, вроде самопивоварни, так нет же, деревья пулящие надумали. Изверги! Что делать-то будем, атаман?

– Как что? Помогать!

– А как?

– Для начала поедем в порт, посмотрим на эти «самодымки», заодно и начальнику большему представимся, нельзя без его ведома хозяйничать. Так ведь, Хачиро?

В дорогу собрались быстро, ведь путь всего лишь продолжался, сменили только ладью на собственные ноги. Человек всегда находится в дороге, даже сидя на печи, – жизнь ведь тоже дорога, только во времени. Самурай разместился в повозке, запряженной бычком, а ватажники поспешали за ним. От повозки Спесь Федорович категорически отказался, сказав, что надобно ноги размять. В конце концов, Хачиро вылез из скрипучей тележки и тоже пошёл пешком, на ходу отвечая на вопросы волхва. Боги земли Нихон создали землю, людей и прекратили мелочную опеку, но в жизнь людей постоянно вмешивались духи тенгу и кицунэ. На вопрос летописца, добрые они или злые, самурай только пожал плечами.

– Разные, иногда помогают, а иногда и вредят, – и, подумав, удивленно добавил: – Совсем как люди.

В голове колонны, где шли люди Хачиро, возник какой-то переполох и, выслушав подбежавшего воина, самурай закаменел лицом:

– Нас ждёт незабываемая встреча. Один из духов стоит на дороге.

– Это хорошо, – одобрил Кудаглядов, – искать не надо.

Невозмутимость Хачиро на миг дала трещину, и он ошеломленно взглянул на атамана. Впрочем, к стоящей на дороге ослепительно прекрасной девушке подходил уже гордый и спокойный воин. Выполнив изысканный поклон, он вежливо поинтересовался, не нуждается ли госпожа в его помощи. Потом перешёл на свой язык. В отличие от самурая, пришельцы не смущались. Обойдя вокруг девушки, атаман цокнул языком и восхищенно заявил:

– Гарна дивчына. Худа маненько, но ничего, ничего. Годок покормить, и даже козак в гречку за ней прыгнет!

Веер, которым незнакомка кокетливо прикрывалась, с треском сложился, и на Спеся возмущенно уставились огромные глаза интригующего зелёного цвета. Но с вопросом обратилась она к Хачиро:

– Кто этот бесцеремонный танин?

– А кто вы, обворожительная дама? – вмешался в разговор Иван. – И почему у вас девять хвостов?

Раздалось шипение, и на месте девушки возникло непрозрачное облако. По нему несколько раз пробежали тёмные зигзаги, и после хлопка на пыльной дороге осталась только лисица в черной шубке. Её хвосты нервно метались, а грудь высоко вздымалась от частых вдохов. «Останься она в образе девушки, этот вид уложил бы мужчин у её ног», – совсем некстати подумал волхв – и был вознаграждён заинтересованным взглядом из-под густых ресниц.

– Ты хороший мальчик! – похвалила его лиса и, улыбаясь краешком рта, представилась: – А меня можете звать Ногицунэ.

Самурай побледнел, но согнулся в низком поклоне и поинтересовался:

– Не согласится ли великий дух, почтивший вниманием людей, проделать общий путь в повозке?

– Согласится, – вновь обмахиваясь веером, промурлыкала Ногицунэ и, немного подумав, добавила: – Если хороший мальчик сядет со мной рядом. Надеюсь, в повозке занавески непрозрачные?

Атаман покачал головой:

– Хм-м-м… Молод ещё наш прознатец, может быть, я присяду рядышком, а то ноги что-то устали…

Но лиса была тверда в своем решении:

– Ты – нехороший мальчик! И вообще, вы все только догадываетесь, а этот юноша – видит.

На повозку Иван забрался весь красный от смущения, напутствия были отнюдь не безгрешные. Задернув занавески, лисица промурлыкала:

– Может быть, мне вновь стать девушкой?

В полумраке было видно, что волхв стал совсем пунцовым. Ногицунэ рассмеялась и погладила парня по щеке мягкой подушкой лапки:

– Не волнуйся, чужемец. Я не хочу ссориться с твоими богами, особенно – с одной богиней… Мы будем просто говорить. Даитэнгу попросил узнать про вас как можно больше.

– А кто это Даитэнгу? – ломающимcя баском спросил волхв.

– Он не бог, – покачала одним хвостом лисица и, подумав, добавила: – Но он могуществен и добр к людям. К хорошим людям. А вы хорошие?

– Мы люди, – пожал плечами Иван. – Мы не хотим причинять зла другим и хотим помочь вашему народу.

– Поверю, тебе поверю, – загадочно улыбаясь, прошептала Ногицунэ. – А вот в городе появились такие нехорошие люди, что даже ину и микэнэко вместе пришли к тэнгу.

– А что здесь странного? – удивился волхв.

– Кошка с собакой? – безукоризненно очерченная бровь изогнулась знаком вопроса.

– Теперь понял.

– Хо-ро-ший мальчик. Но всё же, что вы собираетесь делать?

– Не знаем, – честно ответил волхв. – Нам нужно вначале оценить тех людей и посоветоваться с дансяку. Негоже хозяйничать в чужом доме.

Кицунэ задумалась, и её хвосты стали жить своей жизнью. Пока одни двигались, на миг застывая в невероятных изгибах, самый пушистый пробрался на плечо парня, и его кончик стал ласково щекотить ухо. Стараясь не засмеяться, юноша украдкой рассматривал лисицу, пытаясь найти ту девушку, что встретила их на дороге. Хвост несильно шлепнул его по щеке, и в тени сверкнули белые зубы.

– Сейчас я настоящая. И не хочу играть с мужчинами. Слишком многие принимают игру за настоящую жизнь, и благодарите Даитэнгу, что вы не попали в их число.

Улыбка исчезла, и интонации стали построже:

– В город мне пока нельзя, в любом облике. Своей властью я пошлю с вами ину Джуна. А пока прощай, хороший мальчик. Или до свидания?

Смех её прозвучал, как весенняя капель, радующая сердце после долгой зимы, а взметнувшиеся занавеси ласково коснулись его лица, опадая.

Выбравшись из повозки, Иван попал в самый разгар спора. Геллер решительно возражал атаману:

– Ну не могу я бить иноземцев, никак не могу!

– Почему?

– Ну, рассуди сам, атаман. Руками надо глаза держать, чтобы на местных походить, а бить чем, ногами? Нельзя человека, хоть и врага, бить ногами. Не скотина, чай…

В последующее время все усиленно тренировались держать глаза и хотя бы одной рукой изобразить удар. Кроме хохота, это действо ничего не вызывало. Пришлось Ивану беседовать с Хачиро. Узнав о том, кто именно просил кицунэ помочь людям, потрясенный самурай смог только зашипеть. Провожатый ину его явно обрадовал, и Хачиро смог объяснить любопытному волхву всё многообразие мира местных духов. Оказывается, их посетила одна из высших лис-оборотней. Девять хвостов – это признак высочайшего ранга, единственно, что беспокоило самурая, – это имя которым она назвалась. Ногицунэ – правильнее не имя, а название породы или ранга оборотней. Любимейшее занятие ногицунэ – обман и шалости, иногда безобидные, иногда злые. Хотя с именем Даитэнгу ни одна кицунэ шутить не будет. Ину – это оборотень-собака, вот на него можно полностью положиться. А от микэнэко нужно только бежать или рубить без жалости. Людей кошки ненавидят и стараются погубить.

– Так что, друг мой волхв, увидишь кошку с раздвоенным хвостом – убей! И этим ты спасешь не одну человеческую жизнь.

– А как узнать Даитэнгу?

– Узнать? – самурай задумался. – Он обычно одет монахом, в старой рясе, лицо красное и очень длинный нос. Так он обычно выглядит, когда превращается в человека, а какой его настоящий вид? Я воин, а не монах или учёный.

За очередным поворотом их встретил невысокий человек в круглой шляпе из какой-то сухой травы. Одет он был просто, но в чистое, хоть и не новое. Завидев самурая, он упал ниц и что-то залепетал на своём языке. Хачиро вновь заледенел лицом, но слушал простолюдина внимательно. Наконец-то самурай спросил:

– Джун?

Что-то мелькнуло на самой границе зрения, и Иван обернулся, но ничего не заметил, а когда посмотрел на дорогу, там уже стоял небольшой пёс. Желто-коричневая масть напомнила легендарного Симбу, черные выпуклые глаза внимательно смотрели на человека, острые уши ловили каждый звук, а хвост был бережно пристроен на спину.

– Джун-ину! – торжественно представил его самурай, и вновь повернувшись к псу, попросил: – Будь нашим другом и проводником.

Хвост приподнялся, качнулся из стороны в сторону и вновь занял своё место. Пёс повернулся и неторопливо побежал впереди отряда.

– А что нас ждёт в городе? – поинтересовался Иван.

– Сначала обязательно представиться дансяку, а потом… Мне легче, я воин и буду выполнять приказы своего командира, а вот что делать вам? Не знаю.

– Спасибо за честный ответ, – краешком губ улыбнулся волхв. – Думаю, что нам обязательно нужно осмотреться. Если, конечно, твой дансяку примет нашу помощь и совет.

Город открылся очень быстро, стоило только повернуть за холм. Ватажка сбавила шаг и стала с любопытством рассматривать хлипкие, на первый взгляд, домишки. Геллер недоуменно спросил:

– У вас что, зимы не бывает? Или ветров там сильных? Что так несолидно сложено?

– Почему несолидно? – удивился Хачиро.

– Хлипко, – недовольно ворчал Володимир. – Разве так можно строить?

– Перестань нудить, – атаман был категоричен. – Если здесь так строят, значит, так и надо. Не дурные, чай.

– Ну, извини, – Геллер повернулся к самураю. – Ляпнул я, не подумав, не серчай.

– Я не обижаюсь, – проявил вежество Хачиро, хотя и нахмурился. – Не бывает у нас здесь снега, как на северных островах, но зато ворочается во сне великий дракон, и трясётся земля. Легкий дом никого не убьет, если рухнет, да и восстановить его легко.

– Вот видишь, на всё есть причина, – отреагировал Спесь Федорович. – Так что сначала подумай, а потом ратуй за избы из стволов в два обхвата.

Отряд вышел на улицу, и разговор прервался. Приходилось следить, чтобы не задеть никого или нечаянно не сбить с ног. Хачиро вышел вперёд, и, глядя поверх голов, повёл отряд. Людская толпа покорно расступалась перед самураем, но шепталась позади, и часто ватажники слышали непонятное, но явно злое слово «гэндзин». Иван сам не заметил, как стал смотреть по-волховски и с недоумением отметил, что злились именно люди, а барсуки, лисы, псы и даже кошки провожали отряд добрыми улыбками. Но нежить есть нежить. Без баловства обойтись не может. Одна явно молодая лиса, всего лишь с двумя хвостами, улыбаясь краешком губ, дождалась Джуна и негромко проворковала: «Мя-я-яу…»

Оборотень оборотнем, а инстинкты никуда не делись. Джун зарычал и ритуально заскреб задними ногами по притоптанной глине. Девушка с испуганным видом стала отмахиваться зонтиком. Хачиро истуканом замер посреди улицы, положив руку на рукоять большого меча, – по всей видимости, молодой человек не знал, что сделать. Оборотень готовился напасть на человека, но оборотень был свой… Девушка была прекрасна и, судя по зонту, из небедной семьи. Иван заторопился к самураю, но события понеслись галопом. Из какой-то подворотни вывалился большой человек с ярко-рыжими волосами, с нелепой шапочкой на голове. Отшвырнув взвизгнувшего Джуна ногой в грязном сапоге, он схватил девушку за руку:

– Герою положена награда! Пошли!

Волхв всмотрелся – и вздрогнул от отвращения. Кроме безумной похоти и мерзкого желания причинить боль слабому в одурманенном вином человеке больше ничего не было. Он был счастлив, что никто из этих «макак» с ним не справится, потому что здесь он самый большой! Хачиро втянул воздух сквозь зубы, перестал колебаться и сделал шаг вперёд. Вдруг вперёд выскочила крупная трёхцветная кошка и стала кланяться перед рыжим. Иван с изумлением увидел раздвоенный хвост и вспомнил слова самурая. Только вот убивать животное ему не хотелось, тем более, она была сейчас на их стороне. Худенькая девушка с выбеленным лицом, не переставая лепетать и кланяться, незаметно высвободила ручку первой дивчины из лапы громилы и повела его обратно в переулок. На прощание она обернулась, нашла глазами Ивана и подмигнула. Самурай замер, не сводя глаз с побледневшей кицунэ, а та, непрерывно кланяясь, уже что-то щебетала. Ватага очнулась и мрачно уставилась на атамана. Тряхнув головой, Спесь Федорович повернулся к Геллеру:

– А ты говоришь, ногами бить не можно…

– Так то ж людей, батько.

Самурай подошел к атаману, семенящая рядом девушка наклонилась и, погладив Джуна по голове, что-то сказала ему извиняющимся шепотом.

– Госпожа Айко просит проводить её до дома, к сожалению, гэндзины совсем забыли заветы своих предков и потеряли не только лицо, но и облик настоящих людей!

– Проводить – это завсегда пожалуйста, – вежливо поклонился Кудаглядов и поинтересовался: – А кто такие гэндзины? Нас тоже так называли.

– Чужаки! – сухо ответил Хачиро. – Но вас так называют по ошибке. Вы – гэста, то есть гости, которым рады.

Улица спускалась, и в запах пыли, пряностей стал проникать запах моря. Но в обычном вольном духе чувствовалась какая-то кислая, раздражающая вонь. Джун чихнул и стал тереть нос лапой, смешно прыгая на оставшихся трёх. Но никто не засмеялся. Внизу расстилалась бухта, окруженная горами, и на серой грязной воде разлеглись чёрные туши кораблей. Тонкие высокие мачты то и дело прятались в клубах дыма, извергаемых высокими трубами. Дым этот и был источником нечистого запаха.

– Курофунэ, – прошептала кицунэ и, вздрогнув, прижалась к самураю. – И их четыре.

Молодой воин помрачнел, но внешне спокойно ответил:

– Госпожа, нам ещё долго идти? Мне обязательно нужно проводить наших гэста к дансяку.

– Как?! – всплескнула руками хитрая лисичка, показав свои изящные ручки. – Неужели вы не окажете мне любезность и не посетите мой чайный домик?

Хачиро на миг склонил гордую голову:

– Госпожа Айко, это великая честь для меня и моих друзей, но долг зовёт нас. Если вы позволите, мы посетим вас позже.

– Я не позволяю, а настаиваю! – притопнула ногой девушка, но потом смущенно потупилась. – Простите, мой господин, из-за потрясений сегодняшнего дня я совсем забылась.

Хитрый взгляд, брошенный на Ивана, полностью опровергал её смирение, но волхв только отвернулся в сторону, скрывая улыбку. Белая лиса не собиралась причинять вред самураю, так что вмешиваться причин не было. Отворилась дверь в каменной стене, и госпожа Айко быстро скрылась в калитке, не позабыв взять с Хачиро обещание навестить «бедную отшельницу, совсем забывшую чайную церемонию». Высокий для нихонца привратник уважительно, но с достоинством поклонился самураю, цепко осмотрел ватагу, тоже поклонился всем и закрыл дверь.

– Слушай, может быть, оставить кого-нибудь? – спросил атаман, – А то эти, как их, курофаны, совсем близко.

– Курофунэ, – машинально поправил стоящий с отсутствующим видом Хачиро. – По вашему – «чёрные корабли». Нет, не надо. Привратник из ронинов, то есть из воинов, и он явно не один. Если рыжие сюда сунутся, им будет очень плохо. Нам нужно спешить.

– Погодь, – подал голос Михайло. – Мы рядом с этими курофанами, тьфу ты, курофунями. Давай-ка их посмотрим, потом легче будет с твоим князем говорить. Много времени это не займёт.

Воин немного подумал и согласился. Осторожно ступая по ставшей грязной улице, ватага стала спускаться ближе к воде, но тут ину фыркнул и скрылся в узеньком переулке. Через минуту оттуда вышел Джун, поправляя соломенную шляпу, поклонился самураю и негромко произнёс:

– Запах невыносимый.

Все промолчали, запах кислятины было тяжело переносить и человеку, а уж псу и подавно. Остановившись у самой воды, люди стали рассматривать угрюмые кляксы кораблей.

– Что видно, Иван? – поинтересовался атаман, отводя взгляд от моря.

– Неживое это, батька. И угрожающее. Вон видишь в белой полосе чёрные дыры?

– Ага, бачу.

– Так вот, люки-то открыты. А за ними смерть громовая, готовая к действию.

– Это ты про что? Про ту серую гадость, что византийцы придумали? Так князь мерзавца на бочку с этой дрянью посадил и огонёк лично поднес.

– Видно, не один мерзавец на свете был, – вздохнул Иван, – Много на тех кораблях этого порошка, и в железные шары он закатан.

– Так что, мы огонька не найдём, что ли? – обрадовался Лисовин. – Хай полетают.

– Погодь, – махнул рукой Спесь Федорович. – Тут подумать надоть. Прежде чем в чужом доме распоряжаться, хозяев спросить не мешало бы.

Спор прервал резкий барабанящий звук, и все быстро обернулись. К воде спускалась странная процессия. Впереди шли нихонцы, несколько самураев, а по бокам люди с палками в руках. А вот за ними…

Чёткой коробкой маршировали здоровяки, затянутые в белое. Их башмаки в унисон стучали по камням мостовой, высекая искры, черные шейные платки развевались в такт движению и глаза смотрели только вперёд. На плечах у них лежали металлические трубки, из которых противоестественно вырастали деревянные, полированные обрубки. Чем-то зловещим тянуло от этих странных орудий, которые горделиво возлежали на своих хозяевах. Но хозяев ли? Механические движения под мерный рокот барабана выглядели искусственными, как будто бы эти предметы поработили людей и выбили из их голов все мысли, кроме убийства. «Ружья», – всплыла подсказка в голове волхва. Перед первой шеренгой изгалялись с палочками в руках трое пацанов в такой же форме. Они и служили источником этого раздражающего монотонного звука. А в центре на черном жеребце восседал невысокий человек. Чёрный же сюртук, золотистые нашлепки на плечах, отороченные бахромой. Несколько цветных лент украшали его грудь, но всё равно он был похож на ворона-падальщика. Оловянные глаза смотрели только вперёд, над людьми. Казалось, там, впереди, за морем, за горизонтом он видит что-то своё, поглощающее его и недоступное для остальных. Иван осторожно прикоснулся к его разуму и едва удержался, чтобы не сплюнуть. Человек, главный над этими чёрными кораблями, думал только о жареном мясе, которое приказал приготовить к своему возвращению. Ещё в его воспоминаниях чувствовалось раздражение на неуступчивость местного князя и смутная угроза. В мыслях сверкнула молния. Он решил что сначала ещё раз прочитает бумаги своего правителя, а потом… Вновь возникло видение куска мяса, графина с какой-то бурой жидкостью, и Иван отвернулся. Было противно.

Не глядя по сторонам, упиваясь своей силой, гэндзины прошагали к воде, и остановились, как металлические фигурки в хитроумной шкатулке, подаренной отцу князя желтолицыми купцами. В детстве князь любил крутить ключик, чтобы потом смотреть на представление, когда же ключ переставал вращаться, то искусно вырезанные люди, животные и птицы застывали, как будто их охватывал сон. Но потом, как рассказывал Ивану учитель, князь охладел к игрушке, потому что понял: он не бог, чтобы оживлять пусть и механическую, но жизнь. Из раздумий юношу вырвал голос Хачиро. Смотря на бухту, он читал стихи:

Тайхэй но

Нэмури о самасу

Дзёкисэн

Татта сихай дэ

Ёру мо нэмурэдзу

– А перевести можно? – вежливо поинтересовался волхв.

Хачиро растерялся, но, немного подумав, ответил:

– Стихами вряд ли. Но если только общий смысл, то будет приблизительно так:

Безмятежный сон океана нарушили чёрные суда;

Всего четыре корабля достаточно, чтобы мы не

спали ночью.

– Теперь можно и к дансяку, – прервал тишину атаман. – Даже нужно.

Дворец местного князя был также сделан из деревянных планок и обнесён мощной стеной. Но Геллер всё равно скептически хмыкнул, покосился на Спеся и промолчал. Встретили их равнодушно, Хачиро пытался что-то сказать, но пожилой самурай только покачал головой:

– Дансяку занят.

Присев в углу двора на циновки, ватажники стали развязывать котомки, доставая нехитрую походную снедь. Путешествие приучило их не торопиться и не нервничать из-за ожидания. Грызя сухарь, Иван осматривал двор и замок местного владыки. Двор был чистым и тщательно ухоженным. Ни одной травинки не пробивалось сквозь тщательно уложенные камни, у открытых ворот статуями замерла стража, только дробный перестук деревянной обувки многочисленной прислуги нарушал тишину. Над причудливо изогнутыми крышами безжизненно повисли яркие флаги, ветерок, который бегал за ними весь день, исчез бесследно, и на людей навалилась духота.

– Дождь что ли, будет? – недовольно проворчал Спесь Федорович, и закинул в рот крошки с ладони. – Кости ломит.

– Долго ещё нам ждать? Иван, ты не хочешь нам что-нибудь рассказать? – заворчал Володимир, но волхв его не слышал. Он удивленно смотрел, как низко кланяются воины у ворот, и, главное, кому?! Обычному, хотя и крупному, барсуку! Тут парень вспомнил, помянул в сердцах Чернобога и посмотрел обычным взором. В ворота входил старик в серой простой одежде, с накинутым капюшоном. Из-под капюшона был виден только длинный нос.

Нос старика задергался, будто принюхиваясь, и, сменив направление, монах направился в сторону ватаги. Иван быстро вскочил на ноги и низко поклонился. Вслед за ним поднялись для поклона и остальные – волхв зазря кланяться не будет.

– Вижу, меня уже узнали, – довольно ответил барсук, отвесив ответный поклон. – Пойдёмте вместе к князю здешних мест. Уныние не подобает воину.

– Кто это? – прошептал Михайло на ухо волхву.

– Даитэнгу, так зовут меня здешние люди, любезный гэсту, – пряча улыбку, ответил барсук-оборотень. – И не надо шептаться. Не знать – простительно, не интересоваться – глупо.

– Не серчай, хозяин, – извиняющимся тоном пробасил Михайло. – Негоже во чужом хозяйстве жить по своему, обычая не зная.

Глаза Даитэнгу сверкнули во мраке капюшона, но голос остался тихим и доброжелательным:

– Не хозяин я. Даю я советы людям и нелюдям, и их дело, слушать или нет. А вот о тех, кто в гостях свои порядки устанавливает, мы и поговорим у дансяку.

Отодвинулась ширма, вся разрисованная ветками цветущего дерева, и низко поклонившийся воин провозгласил:

– Даитэнгу и сопровождающие его люди – к дансяку Апитомо!

Сидящий на циновке немолодой, но крепкий мужчина в простом чёрном одеянии резко поднялся и буквально вцепился глазами в идущего впереди всех Даитэнгу. Немного поколебавшись, он отвесил поклон как равному, и получилось так, что наставник людей и нелюдей поклонился одновременно с владыкой. Поклон же Хачиро был гораздо ниже, и ватажники повторили его. Разгибая спину, Иван подумал, что поклон спину не ломит, и пусть обычай странный, но они же в гостях.

– Зачем, наставник, ты привёл ко мне этих… – князь запнулся, подбирая слово, и барсук закончил за него:

– Гостей, почтенный князь.

– У меня уже были «гости», – губы дансяку исказила горькая усмешка, но тут он спохватился: – Садитесь, уважаемые! Если почтенный Даитэнгу говорит, что вы гости, то я прикажу подать угощение и позвать музыкантов.

– Ты опять спешишь, Апитомо, – старательно кряхтя, наставник расположился на циновке. – Эти гости пришли издалека, чтобы помочь нам справиться с бедой. Пусть внешне они похожи на гэндзинов, но нет лжи в их словах, а ошибки в их поступках – не от желания обидеть, а от простительного незнания. Поведай нам об своих бедах.

– Позволь, наставник, хотя бы подать вина, чтобы речь лилась свободно, потому что мало что могу я поведать.

– Вина? – Даитэнгу провёл ладонью по лицу. – Вина можно, но немного. Стоим мы на развилке дорог, и трезво надо сделать выбор, потому что пришло время перемен.

Вино принёс старый слуга и, расставив бокалы на низком столике, поклонившись, удалился.

В ответ на разочарованный только одним кувшином взгляд атамана, дансяку немного загадочно произнес:

– Всему своё время, и время каждой вещи под небом.

Разговор неторопливо брёл по узенькой тропинке между пропастью умолчания и горой гордыни, и вскоре Спесю Федоровичу это надоело.

– Давайте говорить конкретно! Я понимаю, что у вас своя манера и свои обычаи, но мы люди прямые и поэтому – когда бить будем?

Даитэнгу поперхнулся вином и, после дружеского Михайлиного похлопывания по спине, превратился в рассерженного барсука. Но тут же обратился обратно и извинился. Апитомо покачал головой.

– Не можем мы их побить, хоть и горько мне это признавать, но воин во мне уступает полководцу. Не готовы мы к войне и даже не знаем, что именно они хотят. Их командир только требует императора и не хочет понимать невозможность своих претензий.

– У него есть инструкции от его князя. Там всё сказано, – подал голос Иван, внимательно прислушивающийся к разговору. Вино в его чашке давно остыло; отхлебнув глоток, волхв отодвинул спиртное. Слишком молод он был для того, чтобы пить, – пей, но дело разумей, – и понимал это.

– И где он их прячет? – заинтересовался дансяку.

Иван задумался, но потом довольно щёлкнул пальцами:

– На самом большом корабле, в самой большой комнате, в металлической шкатулке. На крышке ещё какая-то птичка нарисована, вроде бы, он её орлом считает.

– Отлично! Значит, сегодня ночью спать не придётся, будем читать распоряжения этому яабанжину. А пока прошу поужинать и отдохнуть. Самурай Хачиро будет вас сопровождать от моего имени.

Выходя из покоев, Иван оглянулся: князь мрачнел на глазах, а Даитэнгу сочувственно вздыхал. Уже в большой комнате, закрыв колеблющуюся штору, атаман недоверчиво потрогал её пальцем, посмотрел на Геллера, но промолчал. Зато волхв накинулся на Хачиро с вопросами:

– Скажи, если можешь, конечно, кто достанет бумаги? И как переводится слово «яабанжин»? И почему нельзя к императору?

Самурай улыбнулся и шутливо поднял вверх руки:

– Подожди! Не все сразу! Нет для вас никаких тайн, и на все твои вопросы – ну почти на все, не забывай, что я только воин, а не мудрец, – могу ответить. Во-первых, как это лучше объяснить… – Хачиро задумался, но потом тряхнул головой и продолжил: – Для того чтобы добыть эти бумаги, дансяку обратится к клану ночных воинов. Их не любят, потому что следуют они своим путём, и нет для них правил и законов. Точнее сказать, они вне закона, и нет чести в обращении к ним.

– Погодь, хлопче, – вмешался Непейвода. – Если я правильно тебя понял, воевать надо по правилам?

– Конечно! – удивился вопросу самурай.

Ватажники переглянулись, и атаман озвучил общую мысль:

– По правилам вообще в мире надо жить. А когда к тебе в дом тать ночной лезет, то правило одно: объяснить ему, что он не прав. И разъяснить крепко, чтобы не повторять потом.

– И как, получается? – заинтересовался Хачиро.

Михайло поудобнее устроился на циновке, что-то пробурчал про лавки и ответил:

– Живём мы у себя мирно, значит, все вокруг пока поняли.

– А вот у нас далеко не все, – вздохнул самурай, – Во-вторых, слово, что сказал дансяку, ругательное, можно перевести его как «варвар», хотя правильнее было бы – «наглый чужеземец, не чтящий обычаев». И, в-третьих, сама мысль, чтобы вторгнуться к императору – кощунство! Император по прямой линии происходит от богини, создавшей нас и нашу землю, он сам выбирает, кому оказать милость возможностью его увидеть. Ещё что-нибудь хотите знать?

– Стоп! – поднял руку Спесь Федорович. – Уймись, Иван, у друга нашего есть дела в городе, и не стоит его задерживать. За один вечер всего не узнаешь, а тетиву лука долго натянутой держать нельзя. Иди, Хачиро, и помни: на войне и в любви законов нет!

Проснулся Иван от лёгкого толчка в бок. Открыв глаза, сразу увидел нависшего над ним Спеся Федоровича. Кивнув в ответ на приложенный к губам палец, волхв сел на циновке и подтянул к себе лапти. Уже возле дверей оглянулся, пересчитал спящих и улыбнулся: Хачиро не было. В покоях князя по-прежнему были только Даитэнгу и сам дансяку. Складывалось впечатление, что они до сих пор не отдыхали. Оборотень был бодр, но человека выдала слегка дрожащая рука, которой он протянул Ивану пачку бумаги.

– Мы ничего не можем прочитать, а время-то идёт. Скоро надо вернуть все эти листы.

– Займись, Иван, – строго сказал атаман и умоляюще добавил: – На тебя вся надежда.

Волхв взял пачку и посмотрел на слегка желтоватый лист, лежащий сверху. Писец у этих гэндзинов был гораздо хуже, чем в истории с Синдбадом. В том листке все буквы были одинаковы и читались легко, здесь же… Всевозможные завитушки, наклон букв разный, но язык был тот же. Тяжело вздохнув, парень сел на пол и отрешился от внешнего мира. Когда он пришел в себя, в компании прибавился Хачиро. Немного полюбовавшись на старательно делаемый им смущенный вид, Иван подмигнул самураю, отхлебнул из поданной чаши и, прокашлявшись, сказал:

– Можете возвращать владельцу. Я всё запомнил.

Дансяку только хлопнул в ладоши – и отдал бумаги появившемуся старику. Проводив ушедшего слугу внимательным взглядом, Иван ещё отпил горячего настоя и начал рассказ. Он глубоко сочувствовал нихонцам и был согласен с атаманом. В дом, где жили, как сами хотели, люди, ломились разбойники. И вламывались не для того, чтобы ограбить и убежать. Нет, они собирались остаться. Им нужны были гавани для кораблей, им нужно было топливо для тех труб, что выдували кисло пахнущий дым, и они хотели жить здесь по своим законам! И, самое страшное, они могли это всё сделать. На утро была назначена демонстрация их мощи, самая большая их «пушка» должна была выстрелить по скалам, окружающим город.

Молчание растеклось по комнате, и тишина эта была горькой. Волхв понял, что надо что-то сделать, иначе быть беде. Но атаман оказался быстрее:

– Мы знаем, что нас ждёт впереди, а враги наши не знают, что мы знаем. Надо подумать.

– О чём тут думать? – с горечью ответил дансяку Апитомо. – Позору поражения я могу противопоставить только своё перерождение. Я не могу оскорбить слух императора пересказом требований этих гото.

– Стоп, стоп! – решительно поднял руку Кудаглядов. – Выслушайте меня, уважаемый, и только потом принимайте решение. Нельзя умирать раньше битвы. Давайте думать, как победить!

– Нет, атаман, – покачал головой волхв. – Надо думать, как победить, скрыв победу.

– Если вор лезет в дом, никто не осудит хозяина, если он убьет вора, – негромко сказал Даитэнгу, до сих пор, внимательно слушавший собеседников.

– Кроме тех, кто послал этого вора, – возразил Иван. – И в следующий раз заявится вся шайка.

– Никто не заподозрит хозяина, если вора убьет молния или ветер сдует его с крыши, – задумчиво продолжил Спесь Федорович.

– Дык, батько, то ж стихия. А где нам её взять?

– Дыка ты сам видел, ему только пиво покажи, так все стихии разбегутся. Но его здесь нет, увы, – разочарованно протянул Кудаглядов – и неожиданно оживился: – А кстати, сало на тех кораблях есть?

– Атаман!! – в ужасе воскликнул волхв. – Нельзя быть таким жестоким!

– Простите, а чем вызван такой ужас? И что такое сало? – удивился отбросивший хандру дайсяку.

– Сало? – задумался атаман. – Сало – это еда… хотя нет, это намного больше, чем еда. Для некоторых это смысл жизни… нет, пожалуй, это что-то неразрывное с жизнью. Не знаю, как это объяснить, но если нашему Непейводе сказать, что на черных кораблях прячут сало, то гнев богов им покажется детской шалостью.

– Возможно ли такое? – вежливо усомнился Даитэнгу.

Кудаглядов только пожал плечами:

– Спросите Хачиро. Он скрестил с нашим казаком клинки.

– Этот человек достоин называться самураем. Я не буду при нём говорить слово «сало», – нахохлился Хачиро.

Даитэнгу задумался до того, что в рассеянности превратился в барсука. Никто не посмел указать почтенному наставнику, и он, что-то бормоча, ходил по комнате на задних лапах, пока не захотел что-то сказать. Сердито бурча себе под нос, снова стал человеком, сильнее натянул капюшон и по-человечески возразил:

– Эти кайзобане должны вернуться к себе, хотя бы один, и доложить, что ветра, волны или не знаю что не дают им обосноваться здесь. Но божественный ветер, камикадзе, подчинён только богам, а волна нужна только одна. Цунами… но я её боюсь.

– Да, – согласился князь. – Лекарство намного хуже болезни.

– Мы не знаем, что такое «цунами». Может быть, расскажете? – вежливо поинтересовался атаман.

Ответил Даитэнгу:

– Когда Рюдзин, морской дракон, ворочается в своём дворце, то возникает волна. Она мало заметна среди океана, но при приближении суши гнев Рюдзина растёт, и вырастает цунами. Обнажается морское дно, и люди видят скрытое, но вся вода собирается в вырастающую до неба волну-убийцу, и очень часто вид сухой гавани оказывается последним для живущих на земле. Если Рюдзин прогневается на этих разбойников-кайзобане, то они погибнут. Но погибнем и мы, гнев божества не разбирает правых и виноватых.

– Рюдзин – бог? – прервал наступившую тишину волхв.

– Конечно, – удивился оборотень.

– Значит, с ним можно договориться. Где его найти? Князь улыбнулся краешком губ и негромко ответил:

– Богам нет дела до смертных, и вообще, мы благодарны им, но свои проблемы должны решать сами.

– Правильно, – согласился волхв. – Но когда вопрос стоит о жизни или смерти, ребенок бежит к родителям. Подрастем – тогда сами справимся, ну а пока можно и даже нужно, просить о помощи.

– И о чём же нужно попросить великого морского дракона? – по-прежнему спокойно спросил дайсяку.

– О чём? – задумался Иван, но потом уверенно ответил: – О том, чтобы Волна смыла с чистоты океана три чёрных пятна, но пощадила город. Пусть дракон немного потерпит на себе последний корабль, тогда он уйдёт и не вёрнется… или вернётся нескоро.

– Прекрасная мысль, – князь был серьезен. – Но как донести эти слова до дракона?

– А где он находится?

– А где находится океан? – задумчиво спросил Даитэнгу. – Но будет ли он слушать? Я не уверен, что он прислушается ко мне, а людей он и подавно не замечает.

В отчаянии Иван встал и подошел к окну, взгляд его привлёк туман над речкой, он был так похож на толстое одеяло, которое осталось в далекой избе, что волхв непроизвольно зевнул. И тут в голову пришла мысль, очень и очень ожидаемая. Иван еле успел поймать мыслю за её хвостик, лентяйка было намерилась юркнуть в воспоминание об одеяле. Оттого вопрос прозвучал неожиданно и резко:

– А в реках есть драконы, или они тоже часть Рюдзина?

– Нет, – немного отстраненно ответил Даитэнгу. – Я лично знаю мидзути, дракона этой реки. Но после постройки плотины людям лучше с ним не встречаться. Зол.

– Но, почтенный наставник, – подхватил идею атаман, – вас-то он послушает.

– Не уверен, но знаю, кого он точно выслушает и, главное, послушается, – усмехнувшись своим мыслям, наставник на миг окутался серебристым облаком и, возникнув вновь, задумчиво сказал:

– Сейчас надо немного подождать. Посланец наш совсем рядом.

Чёрная с блеском лиса гордо вошла в комнату и лукаво прошептала:

– Хо-о-ороший мальчик, здравствуй. Приветствую и вас, великий князь и почтенный наставник. Здраствуйте, атаман и счастливый Хачиро. Дансяку, поздравляю, ваш сын сделал хороший выбор.

– Вежливость Ногицунэ превосходит даже её красоту, хотя это невозможно, – склонил голову князь. – Согласится ли величайшая из кицунэ выслушать нашу просьбу?

– Це-ре-мо-нии… – еле слышно прошептал Спесь Федорович, но, тем не менее, удостоился насмешливого проблеска глаз лисицы. Пока нежить и князь беседовали о поручении, ватажники взяли в оборот Хачиро.

– Друзья так не поступают! – безаппеляционно заявил Кудаглядов, в буквальном смысле припирая самурая к стене.

– Как? – удивился юноша, с трудом возвращаясь из воспоминаний, несомненно, приятных.

– Почему ты не сказал, что дансяку твой отец?

– А что бы изменилось? – искренне удивился Хачиро. – В любом случае, это был мой долг как самурая. Вот сейчас будут трудности с Айко и нашими семьями.

– Айко? Она же… – удивился Иван, но кто-то дёрнул его за ухо. Оглянувшись, заметил укоризненное помахивание черного хвоста и, сглотнув, продолжил. – Она же прекрасна, и пусть Лада будет добра к вам.

– Хорошо! – повысил голос князь. – Но я не могу приказать нашим гостям, могу только попросить их.

– О чём попросить? Может быть, надо поднимать ватагу? – тут же поинтересовался атаман.

– Прекрасная Ногицунэ просит, чтобы ваш молодой знающий сопровождал её.

– Иван, что ли? Ну дык надо – значит, надо!

– А меня спросили? – попытался возмутиться волхв, но ласковое поглаживание по шее кончиком хвоста превратило слова во что-то нечленораздельное.

– Разумеется, спросили, – ответил Спесь Федорович, старательно сохраняя на лице суровость. – И ты вызвался добровольцем! Уважаю и горжусь!

Когда величаво шествующая лисица и Иван вышли из комнаты, за их спинами раскатами грома прозвучали подозрительные звуки. Волхв вспыхнул и хотел вернуться, но один из хвостов ласково обнял его за шею, а тихие слова сняли обиду:

– Самое лучшее, что может прозвучать в конце такого собрания – это смех облегчения. Пойдём, хороший мальчик, у нас мало времени.

– Куда мы идем, госпожа? Река, по-моему, совсем в другой стороне.

– Моя ученица, кицунэ Айко, просила посетить её чайный домик. Было бы невежливо не показать тебе это чудо.

– Но у нас важное дело! Надо просить о помощи!!

– Ты очень хороший человек, Ванья. Ты помнишь свой долг, и сердце у тебя беспокоится о чужих для тебя людях. Не волнуйся, я уже давно попросила о помощи Инари. Богам намного легче договориться друг с другом, как ты думаешь?

– Конечно, но, может быть, попросим ещё и речного дракона?

– Не серди богов неверием. Инари пообещала, сделает. А я очень не люблю мидзути, они холодные и мокрые. Вот мы и пришли. Отвернись, мальчик, я стану человеком. Не сердись, в домике хвосты только помеха.

В предрассветном сумраке домик казался совсем игрушечным. Хлопья тумана плавали среди зеленеющих деревьев, лениво проплывая сквозь кроны.

– Совсем как снег, только серый. Бойся серого снега, мой мальчик, он несёт беду.

– Серый снег бывает только по весне, и он несёт ожидание счастья.

– Весной – да. Но когда-нибудь он засыплет весь мир, и жизнь кончится. Надеюсь, что мы не увидим этого. И никогда не будем вспоминать стихи:

В пути я занемог,

И вновь бежит, кружит мой сон,

По выжженным полям.

– Проходи, да стань на колени, поклонись будущему событию. Как жаль, что ты не увидел цветения сакуры, нам было бы легче…

Чай Ивану не понравился – терпкий, несладкий, какой-то жидкий. Но любоваться гибкими движениями прекрасной девушки, жадно ловить взгляд сверкающих в полумраке глаз и мучительно краснеть, когда распахивалось кимоно… На циновку упала и покатилась пустая чашка…

– Ты глупый… Меня нельзя любить, я старая. Уйди, уйди, будь хорошим мальчиком.

И как последний удар кинжала в бесстыдно распахнутую кольчугу, как холодная сталь в горячее сердце, еле слышный стон:

– Не уходи…

День пришёл серым и ненастным, с неба скупо капали капли дождя. Природа островов чувствовала, что скоро придётся расставаться, но гордость, что превыше жизни, не позволяла дать волю слезам. Разбудивший Ивана пожилой слуга был невозмутим и только молча кланялся. Впрочем, припухшие глаза прекрасной Айко были, как два бездонных чёрных омута, но волхв глядел в них без страха. Погибель, пусть сладкую, они готовили другому, а он до сих пор чувствовал вкус слёз лисицы. Никто и никогда не сможет вернуть ему безмятежность сердца, кто бы ни встретился ему на жизненном пути. Женщина плакала в его объятиях, плакала, прощаясь, и он ничего не мог сделать, кроме как поцелуями снимать слёзы. Навсегда он запомнит эти слёзы, рвущие сердце и душу.

– Госпожа Ногицунэ просила проводить вас на то место, где вы всё увидите. Я прошу вас поторопиться, или же вы хотите покушать?

– Нет. Пусть не обижается прекрасная госпожа Айко, но нам лучше пройти туда, куда приглашала госпожа Ногицунэ.

Все стояли на посыпанной белым песком площадке, и неотрывно смотрели на море. Но её не было. Иван, не поднимая глаз, подошёл к своим товарищам и молча остановился рядом. Почувствовал толчок в бок, поднял голову и увидел рядом строгое лицо Геллера. Ничего не говоря, Володимир положил руку на плечо парня и несильно сжал её. Тогда волхв отвернулся к морю: всё нормально, друзья рядом, а по щекам текут только капли дождя…

На средней мачте одного из кораблей горделиво заполоскался кусок материи, полосатый как тюфяк для сна, и борт скрылся в грязно-сером дыму. Вспышка огня пронзила это облако, и рокочущий звук докатился до людей. Скала недалеко от зрителей застонала от удара, и куски камня угрожающе засвистели над головами. Никто не шелохнулся, и даже тень эмоций не омрачила лицо старого самурая. Взгляд его был устремлён вдаль, туда, где показались первые бело-серые пятна пены. Вновь чёрная туша скрылась в дыму, и второй раз вздрогнула земля, уже дальше от группы наблюдателей, – всё-таки убивать пришельцы ещё не хотели, они хотели напугать.

Но было поздно, возмездие приближалось стремительно. Пятна пены собрались в линию, и эта линия поднималась всё выше и выше. Только от дракона, капризного и непостоянного, зависело, чем обернется эта волна для жителей города. Смертью или спасением? На кораблях заметили цунами, и дым из труб стал гуще. О стрельбе все забыли, и чёрные корабли стали разворачиваться носом к уже загибающей гребень волне. Без всяких чувств Иван смотрел на колоссальную стену воды и думал только об одном. Сочтёт ли морской дракон Рюдзин, что он уже заплатил достаточную цену или возьмёт ещё и его жизнь? Невольно парень обернулся и заметил такое же, как у него, мёртвое лицо. Это был атаман, и невидяще он смотрел на поднимающуюся до неба стихию. И Иван вспомнил тот давний, нечаянно услышанный разговор своего учителя со Спесем.

Человек стоял на берегу. Река скрежетала льдом, ломая его, громоздя его в гигантские торосы и тут же обрушивая их. Почерневший за долгую зиму лёд на миг показывал своё синее, омытое водой пузо и сразу же разламывался на множество кусочков, наткнувшись на более крепкую льдину. А в грохоте ледохода звуки терялись, расплываясь в хрусте и скрежете, поэтому никто не слышал, что именно кричал молодой парень со странно белеющей прядью волос. Шаловливый весенний ветерок подлетел было ближе, но наткнулся на застывший взгляд парня, внезапно онемевшего, и шарахнулся в сторону, проследив человеческий взгляд.

Два следа уходили от берега и терялись в жуткой мешанине воды и льда. Один большой, тяжелый, продавливающий снег до черноты подтаявшего льда, и рядом более легкий, остроносый, почти не тревожащий снега.

На плечо парня легла рука, и он зло попытался её сбросить. Но ладонь сжалась и заставила повернуться. Две пары глаз вцепились друг в друга и повели свой, только им понятный разговор.

«Уйдём отсюда, друг», – молчали серые, со стальными проблесками глаза. «Нет! Нет мне больше места в мире живых!» – зло ответили карие глаза, на миг прикрывшись мечтой любой девчонки, роскошными длинными ресницами. «Не гневи богов, друже!» – серые глаза стали стальными. «Боги?!! – карие глаза заблестели от слёз. – чем их прогневили мои родные?!»

Рука более высокого парня рывком собрала полушубок на груди собеседника в комок и рывком дернула его к себе. Но голос прозвучал на удивление спокойно:

– Пойдём, Спесь. Не место и не время спорить здесь о богах.

– Нет богов!!! Не могут они жить среди нас после такой подлости!!

– Ты неправ, друже. Боги, как и люди, не властны над Рекой. А стихия, как и природа, никого не спрашивает.

– Но чем моя мать прогневила природу?!! Она же спешила, чтобы помочь родиться человеку!! Она без страха входила в берлогу медведицы, когда кричала та на весь лес, рожая. Почему Лада не спасла её?!!

– Я не знаю ответа, друг. Но знаю только одно: стихия слепа и не видит человека. А боги… Боги не всесильны, поэтому они добры к нам. Будь они всемогущи, то замкнулись бы в себе навсегда. Всемогущему и всезнающему никто не нужен, и ничего его не ждёт, кроме вселенской неодолимой скуки.

– Если родители не смотрят за детьми своими, то их лишают детей! – лихорадочно бормотал парень, не слушая волхва. – Не сын я Ладе, и никогда не порадую её почтением!!

– Не зарекайся, Спесь! – нахмурился второй человек. – Ведь ты ещё молод и непочтением к жизни сильно огорчишь своих родителей.

– Их нет!! – крик парня заглушил даже скрежет ломающихся льдин. – Их больше нет!! Я – один!!!

Цепкие пальцы сильно тряхнули его за плечо, и голос друга отчеканил:

– Никогда! Никогда ты не останешься один среди людей. Если забудешь об этом, напомню. Даже кулаком!..

…Равнодушен был бог к людскому горю, и укатилась волна-убийца обратно в океан, слизнув с поверхности три чёрных корабля. Четвёртый остался; без мачт и трубы он беспомощно качался возле входа в бухту среди грязных волн. Только сейчас люди на площадке ожили, и князь стал отдавать распоряжения. Вздохнув, Спесь Федорович подошел ближе и молча стал ждать. Дайсяку сразу прервался, встал и низко поклонился:

– Благодарю вас, друзья, за совет и помощь. Награда ваша будет великой, только подождите, пока я доложу императору.

– Спасибо и тебе, добрый человек, – поклонился атаман в ответ. – Лучшей наградой будет нам добрая память и ласка к тем нашей крови, кто придёт гостем к вам. А сейчас позволь, княже, покинуть ваши берега, ибо ждёт нас служба невыполненная и долг неоплаченный.

– Ни в чём вам не будет отказа, гости дорогие, – негромко ответил дайсяку и совсем тихо спросил: – Может быть, нужна вам помощь в службе вашей? Хачиро пойдёт с вами.

– Не надо, – шепотом ответил Спесь Федорович. – Прикипел твой сын к девчонке, и негоже нам рушить то, что решили боги. Я не волхв, но ясно вижу, что внуки порадуют тебя, повелитель. А дорогу к ладье ину покажет, позволь нам уйти. И не будем прощаться, как говорит друг Аладдин: «Это гора с горой никогда не сходятся, а человек с человеком всегда может сойтись».

– Друг Аладдин не бывал у нас, – улыбнулся Апитомо. – У нас бывает, что и гора с горой сходится, но он прав. До свидания, друзья, вам здесь всегда будут рады!

Глава восьмая Почём наша не попадала…

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали…

Ватажник, плывём мы далеко,

Вдали от родимой земли.

Над зеркалом вод звучала старая ватажная песня, весла вспарывали плоть океана, но, видимо, великого дракона это не тревожило. Или же он уже остался позади, в далеком времени, прошлом ли, будущем, кто знает? Ивана не волновали эти мысли, гладкая ручка весла в руках, труд до седьмого пота – вот что нужно, чтобы задушить змеюку тоски.

Отплыли они сразу, ночь не стала преградой на пути. И может быть, в темноте и был совершен очередной переход, волхву не хотелось об этом думать. Хотелось домой, хотелось уюта, покоя, забвения. Всё проходит, и когда-нибудь он сможет вспоминать без рвущей сердце боли. Может быть. А пока – песня и весло в руке.

– Тихий океан, ой, какой тихий. Не к добру, – подал голос сусанин. Встревоженный атаман кивнул сменщику и встал из-за весла. Проходя к кормчему, остановился и скомандовал:

– Иван, за мной.

– Батько-о-о! – умоляюще протянул парень.

– Давай, давай! – голос атамана был строг, но когда они отошли немного от гребцов, сменился на шепот. – Крепись, паря, крепись. В жизни были и будут потери, но мужчина не плачет. Он только огорчается.

Подойдя к рулевому, атаман сердито цыкнул на выпрыгнувшего из-за бухты веревок щенка и, посмотрев на океан, спросил:

– О чём печалишься, Гриць?

– Что-то нас опять не туда занесло, атаман. Воняет здесь совсем не по-нашему. И вон, глянь, какая гадость по воде плывёт.

Сусанин ткнул пальцем в проплывающий раздражающе яркий предмет.

– Поймаем? – азартно спросил Спесь.

– Не стоит, я уже посмотрел, – мрачно ответил Иван, – То же самое, что было с тем каптри. Неживое.

– Ось нас и кидануло!! – восхитился Кудаглядов. – А здесь кого спасать будем?

– Самим бы спастись, – нахмурился волхв. – Может быть, туман поищем? Не нравится мне это время.

– Поздно, – нахмурился кормчий, до сих пор оглядывающий небо. – Вона какая-то птаха летит, неживая.

– А может, живая, – лениво возразил атаман, из-под ладони оглядывая небо. – Вспомни, какие пташки летали, когда мы с тем богом встретились.

– Атаман… – недовольно проворчал сусанин. – Ты же сам видишь, что это дело рук шаловливых, человеческих.

– А чо тебе не нравится? – удивился Кудаглядов. – Научились люди летать, и пусть им. Как там говорили? «… раскроются глаза ваши, и вы станете подобны богу, зная добро и зло…»

– Богу – богово, а человеку хватит человеческого, – не согласился Гриць, недовольно оглядывая проносящийся над головой сверкающий предмет с каким-то дрожащим диском впереди. В прозрачном пузыре были видны человеческие лица, разглядывающие ватажников. Покачав длинными крыльями, «птичка» легко взмыла ввысь и вскоре растаяла в яркой голубизне неба.

– Так я и говорю, – продолжил кормчий. – Знают они добро и зло, но какое это добро?

– То есть? – растерялся Иван.

– Не совпадает порой богово добро с добром человеческим потому, что часто человек думает о себе, своем роде, а бог должен думать обо всех живущих и всех неживых. И что зло для нас, то мелочь для создателей миров.

– Будем видеть, будем жить! – окончил спор атаман и, проводив взглядом очередной переливающийся на солнце пузырь за бортом, потянул волхва за собой. – Пошли, погребём, пока ветра нет.

Ночью никому не спалось, небо на горизонте светилось так, что даже звезды не были видны. А звезды здесь были знатные. Незнамые светила своим заревом выламывались из черноты небес и, казалось, занавес ночи трещал по всем швам под напором звездного сияния. Волхв лежал на палубе, смотрел вверх и размышлял о том, хорошо ли будет людям, если ветхая небесная ткань порвётся окончательно. Хоть и помнил он уроки, что природа равнодушна к людям, что даже леса живут, считая тысячи лет, как дни недели, но природу не зря прозвали матерью. Люби её, и она всегда повернётся к тебе добром. Так что не дело это, если ночь исчезнет. Ночь – это не чернота, да и в чёрном цвете нет ничего страшного. Страшно только одно: когда чернота воцаряется в человеческой душе, когда все краски мира сменяются одной, но и она стирается в безнадежную серость. А тёмная ночь? Она бывает нужна, когда своей весенней добротой скрывает от завистливых или насмешливых глаз счастье молодых. «Благословенны боги, день и ночь созданы для блага человека и природы. Но почему так горит запад? Пожар у них, что ли?» – с этими мыслями Иван и уснул.

Утро было на удивление спокойным и даже расслабленным. Солнышко, ещё заспанное и нежаркое, гладило своими лучиками тыльную сторону паруса, помогая ветерку подталкивать ладью. Команда, лениво позавтракав, расселась на палубе, негромко переговариваясь и время от времени поглядывая вперёд. О ночных огнях все молчали, будто договорившись потерпеть, а не заниматься гаданиями. Дело было ясным, как безоблачное небо. Их опять закинуло во времена неведомые, так что гадай не гадай, а думать всё равно придётся. Но где-то в глубине души у каждого теплилась надежда: а вдруг это и есть таинственная Атлантида, и потом можно будет вернуться? На горизонте вновь засверкало, казалось, там солнце коснулось полированной горы и блестки вернулись назад, спеша сообщить об открытии. Море уже не пустовало, огромные сооружения скользили во все стороны, то рассыпая по волнам отражения застекленных окон, то просто проходя мимо ладьи металлическими стенами высотой в несколько десятков человеческих ростов. Время от времени презрительно короткие ревуны сгоняли кораблик с пути этих исполинов, и сусанин каждый раз скрежетал зубами. Атаман всё больше и больше мрачнел, но молчал. Наконец-то из-за борта очередного гиганта открылась бухта. Все берега были плотно заставлены зданиями, бликующими миллиардами солнечных зайчиков, и над бухтой купался в утренней свежести огромный мост. Невообразимой толщины изогнутые фермы искрились от блеска оставшейся с ночи влаги, и яркие повозки, мчащиеся по мосту, усиливали атмосферу праздника.

– Мда-а-а, – с хрустом почесал в затылке Лисовин. – Если это и Атлантида, то совсем не наша. Ты только погляди, какую они бяку на берег вытащили.

Народ послушно посмотрел налево. На торчащем в море куске земли громоздилось что-то вроде рыбацких челнов, зачем-то вкопанных до середины в землю. Лавок для гребцов не было видно, в середине горбилось вездесущее стекло.

– Это же сколько бабам работы? – с невольным восхищением заметил Михайло. – Сколько же им, бедным, стекольцев намывать надобно, и так кажный год…

Ладья тем временем скользнула под мостом, и, после недолгого колебания, сусанин направил её к ближайшему причалу, возле которого толпились самые маленькие кораблики. Атаман повернулся к Ивану и смущенно прокашлялся:

– Учи язык, Иван. А то я ни одного знакомого слова не слышу.

Волхв нахмурился, но делать было нечего: в самом деле, все орали на каком-то чужом языке. А немцем, то есть немым, быть не хотелось.

Ладья проходила рядом с белоснежным, сравнительно небольшим, судном, когда волна от выползающего из гавани очередного мастодонта качнула привязанную к берегу соседку. Раздался скрежет, и на палубу яхты выскочил небритый мужик в шлепанцах, каких-то обгрызенных штанах и кричаще яркой рубашке, завязанной узлом на пузе.

– Ой, горе мне, горе!! Какие поцы поцарапали борта моей ласточки, нажитой непосильным честным трудом?!

– Хм-м-м… – коротко, но веско выразил свое отношение Гриць.

– И почему ви мне совсем не верите? – воздел руки вверх мужик. – Ведь есть здесь что-то нажитое честным трудом?!!

– И что? – вежливо поинтересовался атаман.

– Ну… – мужчина растерялся. – Хотя бы вот – шлепанцы! Я их на первую зарплату купил, тридцать лет уже ношу, как память!! Кстати, как ни странно, но мне кажется, вы совсем похожи на людей. Я дико извиняюсь, но так странно не слышать: «Я позвоню адвокату».

Атаман вопросительно посмотрел на Ивана, но тот уже лежал на палубе, вслушиваясь в разноязычный шум крупного порта.

– А звонить обязательно? – оставшийся без поводыря Спесь Федорович немного растерялся.

– Вай мэ! – восхищенно воскликнул хозяин белого суденышка, – Откуда ви такие, настоящие, свалились на мою бедную и совсем уже лысую голову? Может быть, ещё по морде лица бить будете, не обращаясь в Гаагу?

– Кого? – деловито поинтересовался Михайло, осмотревшись по сторонам. – Никакой Гаги не вижу.

Полезший было в карман своих штанов человек резко остановился и восхищенно уставился на внезапно заговорившего мужика.

– А я-то, дурак, бабушке не верил, когда она сказки рассказывала… Как сейчас помню, – он назидательно выставил палец, кого-то пародируя, и даже тон речи его стал назидательным. – Запомните, Боренька, медведи гораздо умнее людей, они никогда не говорят, что они о людях думают!

– О! – радостно ответил Михайло. – Теперь я знаю, кого стукнуть нужно!

– Не надо никого стукать! – вскрикнул Борис, отскакивая от натянутой по борту веревки. – Честное слово, я никому не расскажу! Позвольте представиться, Борис, олигарх. Мелкого масштаба. К вам можно на борт, или так и будем перекрикиваться, как два поца в пустыне Сахара?

– Ну, прыгай, что ли, – немного растерявшись от напористой говорильни, Спесь Федорович заколебался.

– Это мы мигом! Только вот распоряжусь привязать вашу лодочку, так что давайте веревочки, я тут скомандую малость, – с этими словами мужчина повернулся к появившимся из недр яхты двум темнокожим парням и что-то резко сказал на другом языке.

Ладья была крепко пришвартована, и Борис уже шумел на корме, раздав всем по банке, как он сказал, с пивом. Реакция команды на это так называемое пиво была неоднозначной. Лаконичней всех выразился Михайло, который молча выкинул банку за борт и выжидательно посмотрел на Лисовина. Тот вздохнул и в ответ взглянул на атамана. Спесь Федорович, закончив отплевываться, только махнул рукой. Первую братину поднесли гостю и с огромным трудом смогли оторвать его руки от уже пустой посудины. Он всё упрашивал чашу выжать «ещё капельку нектара».

– Лю-ю-юди!!! – наконец-то обрёл дар речи Борис. – Если ЭТО продать, то… Нет! Продавать такое чудо – это преступление! Даже хуже – это глупость. Только по капле – и за алмазы… Хотя тоже нет. Убьют сразу.

– Постой, мил-человек, – встревожился Лисовин. – Кто убьёт? И за что?

Взгляд нувориша, или олигарха, как он сам себя называл, мгновенно окаменел. Уже другим тоном, страшно спокойным, он негромко ответил:

– За что? А за живое пиво, которое пьешь – и видишь солнце над хмелем, слышишь журчание родника, теплое бархатное прикосновение уютной темноты подвала. И понимаешь, что всё это сделано с любовью. Тьфу, – он сплюнул за борт. – Простите, привязалась реклама. Даже не знаю, как это сказать, слишком многие слова мы потеряли, расплатившись настоящим их значением за сверкающую пустоту так называемого современного мира. Смертельно опасно это знание для него…

– Пиво? – искренне удивился Лисовин.

– Нет, не пиво, – отмахнулся Борис. – Его вкуса и не оценят, это я ещё помню, а остальные… Страшно то, что остались ещё люди, не хотящие знать про Гиннес и Будвайзер.

– Дык кому они опасны? – недоумевал главный повар-наблюдатель.

– Ви хотите знать про мировую закулису? – вновь стал балагурить мужчина, только взгляд-то остался пристальным и спокойным. – Их есть у меня, причём самые свежие. Кстати, а что такой молодый мужчина совсем лежит на досках, у него таки никакого матраса нет?

– Пусть лежит, – на этот раз отмахнулся атаман. – Язык он так учит, совсем здесь разбаловались, по-нашему никто не говорит, кроме тебя, конечно.

– Ага, сами мы не местные… Но только не показывайте его Илоне Давыдовой, а то зачем вам бабский труп на борту? Говорят, это плохая примета, к несчастью. Ну да ладно, пусть себе учит, а я буду говорить! Итак, вся мировая компания делится на закулису и, соответственно, предкулису. О второй мы говорить совсем ничего не будем, а вот о первой говорить есть чего, и этого чего очень много. Знать, конечно, ничего нельзя, но говорить можно. Во-первых, мировых правительств очень много, все они, конечно, тайные, и некоторые настолько тайные, что сами о себе не знают. Значит, они нам совершенно неинтересны. Во-вторых, это разумеется, масоны. Отдельные личности говорят – жидомасоны, но что эти личности понимают в жидах? Это не во-вторых, а совсем даже в-третьих. Масоны, конечно, являются мировым правительством, потому что это все знают, и, более того, они это тоже знают. Единственное что они не знают: а зачем им это надо?

С тоской посмотрев на братину, которую хозяйственный Лисовин заворачивал в тряпку, Борис отхлебнул из банки, передернулся и с неожиданной тоской произнёс:

– Ну вот, отучили вы меня от пива навсегда. Сколько докторов пытались, и всё зря, а нужно было только показать какое пиво на самом деле бывает.

Плеснуло за бортом, и в ответ раздался громкий вопль с причала. Гость только рявкнул в ответ и попытался улыбнуться:

– Плевать на ихние штрафы, поговорим лучше о жидах.

– Погодь, – вылез вперёд сусанин. – О жидах говорить не надо, народ как народ. Ты лучше скажи, кто действительно правит миром?

– Деньги и людская жадность, конечно. И, друзья, смотрю, к вам спешит представитель этого правительства, деньги требовать, портовый сбор, как он это называет.

– А за что платить-то? – удивился Непейвода. – За то, что на воде место занимаем, что ли?

– И за это тоже, у вас деньги-то есть, а то я скину ему с карточки?

Кудаглядов повернулся к Лисовину:

– Ты позаботься, если кого скинуть надо. А то Михайле поручить, так этого кинутого придется долго искать. А если не надо кидаться, то дай-ка пару обрубков, что в сундучке лежат. Так и знал, что эта Атлантида нам боком выйдет…

Увидев обрубки металла, Борис несколько минут хватал ртом воздух, потом зашипел:

– Спрячь!! И никому не показывай!!! Вы прямо как младенцы в джунглях, откуда только и выбрались?

– Погоди, – протянул руку Геллер, покрутил обрубок желтоватого стержня и, пожав плечами, отдал обратно. – И чего так шуметь?

– Блин, как ты не понимаешь… Это же ЗО-ЛО-то!!

– Блин – это хорошо. Особенно с маслицем, – мечтательно вздохнул сусанин, но потом проявил интерес и переспросил: – Где золото, покажите? Помню, как энти дикие орали «Золото, золото!!»

– Какие именно дикие? – проявил вялый интерес Кудаглядов. – Много их было.

– Ну те, помнишь, на ихних, как они говорили, каравеллах, бородатые все. Ты ещё радовался, что вроде нормальных мужиков встретили.

– А-а-а. Этот… как же его звали? Вспомнил, Колумб! Не, нормальные они были, пока про золото не вспомнили, потом резко одичали и потеряли человеческий вид. Совсем дикари, больше одной плюхи не держат.

Потрясенный Борис молча переводил глаза с одного на другого и только хватал ртом воздух. Атаман забеспокоился и отдал обрубок Лисовину:

– Заверни в тряпочку. И достань ещё бочонок, видишь, совсем плохо человеку. Мил человек, ты-то, надеюсь, не одичаешь?

Гость передернулся, глубоко вздохнул, потряс головой и наконец-то смог ответить:

– Нет, я уже нормальный. Боже, опять спрашиваю, откуда вы на мою голову свалились? Бедному Христофору морду начистили, теперь понятно, почему он до Америки не доплыл.

– Он сам полез, – привычно огрызнулся Спесь и с наслаждением отхлебнул из братины. – На-ко, испей.

После Бориса чашу пришлось наполнять по новой, сильно потрясли мужика новости. К чести команды было то, что никто не высказал даже тени недовольства, хотя каждому досталось буквально по паре глотков.

– Ничего не понимаю, – Борис уселся на палубу. – Из какого захолустья вы выпали в наш мир и где пропадали последние несколько тысяч лет? Золота не знаете, Колумбов бьете… Кук – тоже ваша работа?

– Всех не упомнишь, – дипломатично ответил Спесь Федорович, устраиваясь поудобней. – А с энтим Кукой что случилось? Тоже золото увидел?

– Съели его, на островах каких-то.

Геллер помрачнел и потихоньку стал закатывать рукава:

– Обидеть норовишь? Человека есть не можно. Пусть он даже распоследней кукой будет или коломбом каким. Хучь дикий, но всё-таки на человека похож.

– Извиняюсь, ляпнул, не подумав, – меланхолично ответил Борис, прислушиваясь к крикам с причала. – Подождите, сейчас я с этим вомпером разберусь, и вернемся к нашим баранам.

Рукава Володимир откатывать обратно не спешил:

– Так-с-с, и где он тут баранов увидел?

– Бараны – это хорошо, – стараясь успокоить Геллера, Лисовин говорил негромко и размеренно. – Помнишь, как тот мужик нас бараниной на палочках угощал?

– Какой именно?

– Тот самый, у которого кораблик на мель сел возле горы какой-то. У него ещё зверьем вся лодка забита была…

– А-а-а, вспомнил. Семья у него большая ещё была, шумная. Он ещё жаловался, что ткемали и кинзу каких-то забыл, шашлык-де неправильный получается.

– Кстати, атаман. Если о шашлыках и баранах заговорили, то не пора бы пообедать?

В разговор вмешался Борис, вернувшийся с причала:

– Не знаю, что вы задумали, но есть у меня подозрение, что добром это не кончится. Поэтому приглашаю всех с собой на берег, вон, кстати, ваш полиглот проснулся, сразу видно – голодный, глазища сверкают!

Иван поднялся с палубы и сразу нашел взглядом атамана:

– Батько! Давай уходить, здесь… омерзительно.

– О! Как точно выразился молодой человек! Говорите, Атлантиду ищете? Ну так вы её уже нашли. Весь наш мир – это Атлантида, то есть концовка известна, неизвестны только сроки.

– Стоп, стоп, – поднял руки Спесь Федорович. – Гришь, нашли? А ты что, Иван, думаешь? Кстати, познакомься, это Борис, при виде золота дичает, но в чувство приходит быстро, сразу видно, воспитание хорошее. Хитрован, конечно, но у сусанина дороги спрашивать не собирается, сам кого хочешь пошлет, далеко-далеко. Что скажешь, Иван?

Иван шагнул вперёд и пожал протянутую руку. Описание атамана было точным, но к себе и ватаге Иван зла не чувствовал.

– Это не Атлантида, атаман. Давно уже не Атлантида, это гораздо хуже. Здесь забыли, ради чего живёт человек, и, возможно, Борис прав. Этот мир скоро исчезнет, только из-за того, что ему незачем жить.

– Будем надеяться на обратное, – хмуро ответил Кудаглядов. – Ибо не выполнена ещё воля пославшего нас.

– Есть ещё вечные ценности! – непонятно чему обрадовался Борис и на вопросительный взгляд охотно пояснил: – Издавна и во веки веков будут существовать те, кто посылает, и те, кого посылают. А первый признак крушения всего – это посылание в ответ и причём совсем по другому адресу. Ну так мы идём? Я уверен, что до вечера мир уцелеет.

– Идём, идём. А чем закончился разговор с тем вомпером? Мы, небось, у тебя в долгу?

– Да ничего вы мне не должны! Я ему сказал, что вы этнографическая экспедиция, путешествующая с целью подтверждения теории академика Чихогрипозного о центрах кристаллизации цивилизаций в местах разлива портера, сунул сотку, и всё путем.

Атаман несколько минут безмолвно шевелил губами, видимо, повторяя фразу, потом с тоской посмотрел на своего штатного умника.

– Все нормально. Борис сказал, что если разлить тёмное пиво, так возле него сразу соберутся умные люди!

– А-а-а! Так какая же это теория, это истина! Всё! Споры окончены, идём все. Лисовин, прихвати обрубок, в хозяйстве пригодится.

Выйдя за ограду, ватажка оказалась в ущелье среди зданий головокружительной высоты. Солнце, столь яркое в море, бессильно буйствовало где-то в высоте, то и дело пытаясь прорваться вниз ослепительными отблесками зеркальных окон. Морячки не обращали внимания на эти происки, завороженными взглядами провожая ослепительно полуодетых див, лениво фланирующих по черным дорожкам. Перехватив пару взглядов, Борис досадливо крякнул и, вытащив из кармана раскладную коробочку, что-то быстро забормотал в неё. По широкой центральной части, тоже залитой пружинящей под лаптями массой, непрерывным потоком текли сверкающие повозки, большей частью открытые. С них-то и не сводили голодных взглядов длинноногие дивы. На толпу бравых ватажников внимания уже не хватало. Ровно текущая река раздвинулась, пропуская огромную повозку с затененными стеклами, и Борис довольно сказал:

– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Садимся, братцы, обедать надо за городом.

Спесь Федорович поглядел на Ивана, потом на остальных, пожал плечами и зашёл в широко открытую дверь. За ним потянулись и остальные. В повозке, или, как назвал её Борис, автобусе, было прохладно. Огромные стекла и приподнятые над землей мягкие кресла располагали к неторопливому созерцанию видов, вот только музыка… Когда управляющий этим автобусом нажал какую-то кнопку и со всех сторон на ватажников обрушился звук, то Эйрик восхищенно открыл рот, а Михайло решительно встал и ринулся по проходу. Еле успели его поймать, и то он вырывался и кричал:

– Пустите меня! Не позволю животную мучить! Кошка – она почти как человек! Только умнее!

– Иван! – взмолился Кудаглядов. – Да растолкуй ты этому медведю, что это человечина орёт!

Волхв прислушался и даже разобрал отдельные слова, очень похожие на человеческие.

– Михайло! То ж парень жалится, что от него девчонка ушла к другому. Или другой, что-то не могу понять.

– Это чело-о-овек орёт? – удивился Эйрик. – Непонятно, зачем он из бочки металлической, с горы катящейся, так кричит? С таким голосом ему только рати сражающиеся распугивать, а о девках вовек забыть надо. У девчат же ушки нежные, им даже я не пою.

Принимающий их хозяин улыбнулся и, спустившись к водителю, бросил ему пару слов и какую-то сиреневую бумажку. Вопли стихли, и все прильнули к окнам.

Интересного было много: яркие вывески, незнакомые дома, удивительные растения. Но Иван внимательно всматривался в людей, и они ему не нравились. Нет, все были здоровые, красивые, улыбающиеся, но что-то было отталкивающее в этом глянце. Казалось, по улицам скользит одна и та же фигура, внезапно раздробившаяся на миллионы копий. Одна и та же улыбка, за которой не было ни доброты, ни радушия. Одни и те же пустые выпученные глаза и нескрываемая жадность в этом скользящем взгляде. Устав смотреть, Иван прислушался к разговору. Борис негромко что-то рассказывал атаману, и казалось, что он оправдывается:

– Нет, Спесь Федорович. Возле этого котла я не самая заметная фигура. И мой черпачок достаточно средних размеров. Только вот накипи становится больше, так что и мне хватает. Котел бурлит, и уже сейчас не хватит изделий человеческих рук и всего золота, чтобы заполнить его. Что сгорает под котлом? В основном жадность, глупость и вечная мечта: получить всё и сразу, не работая. Я продаю дорого мечты о сладкой жизни и покупаю дешево разбитые надежды. Это называется биржевая деятельность. Кому? В основном таким же перекупщикам, как и я, только масштабы у них меньше. Конечно, работящие люди остались, посмотрите внимательнее в окно, атаман. Они не сверкают фальшивыми улыбками и не наряжаются вычурно и ярко, они просто делают свое дело. Внимательнее надо смотреть, чтобы увидеть тех, трудами которых ещё держится мир.

Иван последовал совету и вскоре действительно заметил несуетливых, спокойных людей, в неброских, но удобных одеждах. Они делали дело, поддерживая чистоту, блеск и порядок в городе. А Борис, словно желая отвлечься, громко воскликнул:

– А вот сейчас мы зайдём и посмотрим на то, что женщины будут носить в будущем году. Кажется, княгиня давала такой наказ?

Атаман явно смутился, но спорить не стал. Уже выйдя из автобуса, Иван заметил хитрый взгляд проводника и поэтому внимательно прочитал плакат на входе. Большими переливающимися буквами объявлялось, что здесь проходит какая-то презентация непонятно почему высокой моды. Хотелось поинтересоваться, не придётся ли слишком задирать голову, но потом волхв решил не спорить. Может быть, лестницы дадут, иначе зачем показывать то, что никто рассмотреть снизу не сможет.

Лестницы не потребовались. Потребовалось только удерживать Володимира и затыкать рот Эйрику. Дядька Геллер всё хотел выбраться на площадку, которую перепуганный Борис назвал «подиум», чтобы объяснить скользящим по ним бесплотным телам, что такое одежда и как её надо носить. А Эйрик долго смотрел выпученными глазами на невообразимую толпу, потом икнул и прошептал: «Счас спою». Одно хорошо, Лисовин, сидящий рядом, это услышал и быстро заткнул рот скальду тем, что попалось под руку. Попался парик сидящего перед ними мужика, который быстро строчил что-то в блокноте, не отрывая взгляда от подиума. Посмотрев на падающую челюсть атамана и Володимира с Эйриком, Иван толкнул хозяина и негромко сказал:

– Скоро будут бить.

– Кого? – насторожился Борис.

– Сначала тех, – волхв, ткнул пальцем в направлении сцены. – А потом – кто попадётся под руку.

– Понял. Быстро уходим. Скандал я запланировал после обеда.

В автобусе все бурно обсуждали увиденное. Только атаман молчал и хмурился, видимо, представлял реакцию княгини. Геллер грозился вернуться и отомстить ворогам, что голодом девочек заморили. Эйрик отплевывался и сокрушенно качал головой, дескать, даже отморозки нурги над своими рабами так не издеваются. Только Борис не унывал и предлагал оптимистично смотреть вперёд. Там уже виднелся ресторан, в котором всех обещали накормить. Иван, в общем-то, ждал этого, единственное, что его настораживало – обещание скандала. Город был большой, и всех побить было проблематично. Слишком много времени это бы заняло.

Когда все вышли на воздух и натолкнулись на бесстрастные улыбки встречающих, помрачнел и Борис. Но потом он тряхнул головой и сердито проворчал:

– Значит, улыбаемся? Ну что же, будет вам сейчас загул «а ля рус», по полной программе. Вот только немножко сначала потратимся. Эй, позовите мне метрдотеля!

– Какой такой рус? Ты же еврей, – поправил Гриць. – Грех, от собственного народа отрекаться.

Борис устало вздохнул:

– Это в России я мог позволить себе роскошь быть евреем, здесь же я – русский! Сейчас куплю этот кенгурятник, и будь я проклят, если к утру здесь хоть что-нибудь целое останется! Они хотели, чтобы русские гуляли, так они загул и получат!

Дальнейшее Иван помнил местами и временами. Пива было мало, а то, что подавали, пить было невозможно, но зато прозрачной обжигающей жидкости, которую все не сговариваясь называли «аква вита», было море разливанное. И как убедился Иван, переплыть это море не смог никто. Но отдельные картинки были интересны. Вот Борис, обнявшись с сусаниным, требует цыган и медведей. Им быстро приводят ярко-раскрашенных девиц со смешными зверьками на руках. Девиц изгоняют, зверьков, хоть Гриць и кричит, что над такими медведями все зайцы от смеху помрут, оставляют. Вот Геллер обучает кенгуру кулачному бою и все время сокрушается, что соперник хороший, но больно лёгкий, после пропущенного удара долго искать приходится. Лисовин же возражает, что каждый раз кенгуру совсем другой, потому что те, кто плюху словил, если и встают, то только для того, чтобы быстро упрыгать. А тут со звоном вылетает большое окно, и кто-то улетает в темноту. Стая кенгуру устремляется за ним.

– За вожака приняли, – басит сусанин, пытаясь накормить медвежонка сладким печеньем.

Оказывается, Непейвода заказал сало и, попробовав, что ему принесли, пошёл разбираться с поваром.

– Горячих блюд больше не будет, – коротко прокомментировал результаты разборки Эйрик.

Потом все бегали, кричали, что надо тушить, а Ивана медленно несли в автобус. Борис орал в свою коробочку, что пусть высылают пожарные машины, но не торопятся, потому что он ещё не разгулялся. Последнее, что запомнил волхв, – это смущенный Михайло, стоящий перед Кудаглядовым, и их диалог:

– Вот, батько, спас из огня.

– Спас, говоришь?

– О, Майкл, – подтвердил томный голос из-под правой подмышки, из-под левой согласились, также томно: – Мишель.

– Значить, спасаться будешь сам! – поставил точку атаман, и Иван рухнул в сон.

А на причале их ждала засада! От вспышек яркого света и диких криков волхв проснулся, а после глоточка живительной влаги из предусмотрительно прихваченной Лисовином баклажки даже смог разобрать смысл криков. Хотя и не понял, что такое «интервью», почему и кому они должны его отдать и с чего это вдруг Борис назвался каким-то «пресс-атташе». Пользуясь тем, что отважный друг отвлек на себя неприятеля, ватажники перебрались на ладью и стали ждать.

Борис сражался, как лев, по просьбе атамана Иван быстро переводил его ответы, стараясь успеть записать их на бересте.

– Нет! Все свои задачи этнографическая экспедиция выполнила и никаких других городов посещать не будет! Почему? Все вопросы к академику Чихогрипозному. Какой пожар? Это не пожар, это научный эксперимент. Нет и ещё раз нет. Жертв не было, за отвагу на пожаре спасатель награду уже получил, но награждение продолжается, и присутствие прессы там не обязательно. Спасатель человек очень скромный. Как название вашего журнала? «Под флагом радуги»? Нет, к сожалению, адекватно перевести всё, что говорят участники экспедиции о ваших читателях, невозможно. Но вы можете записать, что они желают счастливого пути вашим читателям в один перуанский город или в места обожания читателей. В выборе мест гендерной принадлежностью свобода не ограничивается. А вы из какого издания? «Природа-да!!»? Можете записать, что в процессе научных работ не пострадало ни одно животное. Вылет птиц, выполз пресмыкающихся и выбег млекопитающих рода «хомо» был осуществлен самостоятельно и без принуждения. Куда проследовал неопознанный прыгающий объект с эскортом кенгуру? К Индийскому океану. Не знаю, может быть, у него там гнездо, догоните, спросите. Всё, всё. Эксперимент был очень напряженный, и участникам требуется отдых. Пресс-конференция закончена.

А потом они прощались. Атаман всё-таки заставил Бориса взять пару обрубков золота, сказав, что с дикарями ему ещё придётся сталкиваться. А Борис, с тоской в глазах, всё выспрашивал у сусанина, как же найти дорогу в Беловодье, где живет мечта каждого человека. Остался позади мир, в котором не было будущего, и грустно было оставлять там человека. Но впереди раскинулся океан, и хотелось верить, что друг сам найдёт единственную дорогу, по которой сможет прийти к его мечте. Потому что можно посоветовать, как её найти, но за руку на неё не приведёшь, для каждого дорога своя.

– Приплыли, – царящую на ладье атмосферу неги и покоя грубо разрушил бас сусанина. Иван оторвал голову от нагретых солнцем досок палубы, пахнущих родными лесами, и встревожено огляделся. Вроде, всё было по-старому: безбрежный океан, поблескивающие волны и безоблачное небо над головой. Но небо становилось ближе и ближе! Волхв вскочил на ноги и, потрясенный, замер. Океан исчез, и ладья беспомощно тыкалась в появившийся ниоткуда берег, как слепушка-кутёк в собакино пузо. И запах… Не слишком резкий, не то, чтобы противный, а просто какой-то чуждый солнечному радостному утру, запах тлена окутал весь мир, заставив съежиться горизонт и покрыться дымкой светло-голубое небо.

– Вот так пахнет забытая вечность, – ответил на невысказанный вопрос Володимир, всматриваясь куда-то вдаль. Иван посмотрел туда же и задрожал от вдруг пришедшего понимания своей малости. Огромный, поблескивающий холм оказался глазом. Жалобно взвизгнул щенок и попытался спрятаться, изо всех сил втискиваясь в заделанную мхом щель между досок палубы. Испуганный волхв поймал себя на желании последовать его примеру. Но глаз не замечал людей, не видел облаков, вдруг появившихся на небе. Он смотрел в никуда и, может быть, видел то невообразимо далекое время, когда был молод и счастлив. Он видел рождение Вселенной, вспоминал безбрежный океан энергии, в котором рос и в котором росло его одиночество, с каждой эрой погружая глубже и глубже в пучину тоскливой энтропии. Он вспоминал тех Древних, которые сотворили его и других малышей почти сразу после создания Вселенной. Тогда он не понимал их, зачем им, вечным, дети? Да и не было желания понимать этих таинственных Творцов, вечно занятых своими непостижимыми делами. Было много нового, ещё больше интересного. Была новорожденная Вселенная, загадочная и манящая, было нетерпение приступить познать всё. Но расширялось пространство, исчезли Творцы, и в одиночестве пришло понимание. Нельзя быть вне времени даже им, повелителям и творцам его. А будучи в нём, ты стареешь, и рано или поздно приходит усталость и желание что-то или, лучше, кого-то оставить после себя. Понимание пришло и к нему, а вот желание… Еще нет. Он молод, он еще сможет исправить ошибочное именно здесь и сейчас.

Огромные щупальца раскинулись по воде и, поднимая водопады брызг, стали плести паутину тумана, превращая в дрожащие нити саму структуру пространства-времени. Вся вселенная дрогнула, на неуловимую долю мига превратившись в покрытую сеточкой картинку, ещё миг, и видение исчезло.

– Кто он? – дрогнувшим голосом спросил Иван.

– Древний, – пожал плечами Гриць, и, вдохнув воздух полной грудью, недовольно воскликнул. – Вот ведь старая коряга, невесть куда нас закинул! Придётся выкручиваться.

Глава девятая Чому я не сокил, чому не литаю

– Лисовин! – закричал сусанин и топнул по палубе.

– Что? – высунулся из люка бессменный завхоз и зябко повёл плечами. – А что так холодно-то?

– Заводи механику!

– А может быть, не надо? Последняя бочка осталась.

– Заводи! А то и пить некому будет!

Иван встревожено переводил взгляд с одного спорщика на другого, ему было не по себе. Дышалось тяжело, да и холод всё теснее и теснее льнул к телу.

– О чём спорим? – подошёл атаман, удерживаясь рукой за натянутую корабельную верёвку. – И куда, кстати, мы так свистим? Летим, как нурги за халявой!

– Это ты прав, Спесь. Действительно летим, но пока вниз.

– Ку-у-уда?!!

– Вниз! – и невозмутимый Гриць ткнул пальцем за борт.

Ивашка осторожно подобрался к борту и выглянул за него. Внизу застыли волны. Хотя… Это были сверкающие гребни гор, и их покрытые льдом клыки хищно оскалились в ожидании стремительно падавшего кораблика.

– А-а-а-а! – кто-то, волхву было страшно поворачиваться, закричал сзади. – Я высоты боюсь!

– Усё, сядем! – бодро возразил Гриць, и, перекрывая свист ветра, закричал, – Всем крепко держаться! Ну, давай, родимая!

Широко открытыми глазами Иван с ужасом наблюдал, как борт расщепляется и отделившияся полоса разворачивается горизонтально приближающейся земле. Ладья встрепенулась и с отчетливым хрустом стала двигать образовавшимся крылом вверх-вниз, всё быстрее и быстрее. Наверное, и с другого борта было тоже самое, потому что падение превратилось в ровный полёт.

– Это что ещё такое? – удивленно вопросил атаман. – Почему я раньше не знал? Кто это натворил?!!

– Летучий корабль, – грустно ответил Лисовин, выглядывая из люка. – А что не говорили – думали, не потребуется.

– Что это значит? – возмущался Спесь Федорович.

– Это же открытие! И замечательное, к тому же! Мы же столько можем натворить с этими крыльями!! Если больше не падаем, то всем под палубу! – вспомнил он о команде и первым отправился вниз, подавая личный пример.

Устроившись в тепле, атаман приказал отправить вверх тулупы для сусанина и впередсмотрящего и продолжил воспитательную беседу:

– Это же какие границы для нас открываются! – Кудаглядов восхищенно зажмурил глаза и потряс головой. – А ежели целый флот построить? Эх! Коль разум дал нам борта-крылья, то наливай-ка всем по кружечке! За такое обязательно пива испить надо!

На Лисовина было больно смотреть. Его лицо при последних словах Спеся Федоровича так мучительно сморщилось….

– Нельзя пиво, атаман. Последняя бочка осталась.

– Это почему нельзя? – удивился глава ватажников, но потом понимание тоже исказило лицо. – Ты хочешь сказать, что она, то есть он, на пи-и-иве работает?!!

– Да, командир, – прошептал завхоз и опустил глаза.

– Вот поэтому Эдька Тмураканский по велению князя и молчать поклялся, да и грамотки все сжёг.

Потрясенное молчание воцарилось под палубой. Все сразу осознали, что флота летающих кораблей никогда не будет. Ведь не справится Хмель Хмелевич, пусть даже и Хмелечки его подоспеют, с таким объемом. А кроме него никто и не варит пиво. Конечно, в трактире подают и эль и портер для гостей иноземных, но настоящее пиво может варить только потомственный пивовар. Так, как варили его предки, с душой, с любовью. Что шепчет он в темном, теплом подвале, где витает дух хмеля, над крутобокими бочками, то знает он и больше никто. Хотя нет в этом никакой тайны. Никто же не спрашивает, о чём шепчется ночью мужчина с любимой женой.

– А лететь мы долго сможем? – робко поинтересовался волхв, невольно прислушиваясь к хлюпающему звуку.

Все замолчали и повернулись к Лисовину. Тому было очень неуютно.

– Бочка она ведь маленькая… А она. То есть он, или… В общем, пить хочет!

– А буянить не будет? Пиво-то крепкое.

– Это для нас оно крепкое, а ему-то что. Из дуба сделан, как и бочки, – с этими словами завхоз ласково провёл рукой, будто погладил, по тёмной перегородке.

По корпусу пробежала волна, казалось, ладья потянулась под ласкающей её рукой. И тут же сверху донесся недовольный голос сусанина:

– А ну хватит ей пузо щекотить! А то сейчас завалится на спину и будет килем крутить. Думать надо, она же совсем ещё щеночка!

– Ой! – воскликнул волхв. – А Симург как появился?

– Умный ты парень, Иван, – с гордостью за своего воспитанника произнёс Геллер. – Но не будем загадывать вперёд, нам бы до воды какой-нибудь добраться.

– Вижу странное!

Звонкий голос младшего Рысёнка легко проник и сквозь закрытый люк, и все дружно полезли наверх, по дороге прихватывая зимнюю одежку из запасов Лисовина.

– И что тут странного? – недовольно проворчал атаман, вертя в руках подозрительного цвета треух, который сунул ему завхоз. – Горы как горы.

– Смотри, атаман, почти по курсу, на пару лаптей правее! – ткнул пальцем впередсмотрящий.

– И что я там не видел? – задал риторический вопрос Спесь Федорович, вздохнул, надел треух, и всмотрелся вперёд. – Люди идут куда-то.

– Ата-а-а-аман, – укоризненно протянул младший быстроглазый. – Ты подумай, если ты их видишь на таком расстоянии, то какого они должны быть роста?

– И что? Ты что, волота никогда не видел?

– Так то ж волот… Он сильный, значит, добрый. А это просто великаны, да еще и чужие.

Иван, прислушиваясь к спору, протиснулся ближе и стал внимательно смотреть вниз. Ладья летела быстро, словно маленькая щеночка, только научившаяся бегать и поэтому с радостью этим занимающаяся. Так что её остановили, и все перегнулись через борта, рассматривая огромных существ, стоящих внизу. Те старались задрать головы, но у них ничего не получалось, слишком короткая шея мешала этому. Наконец, после зычного рявканья, некоторые просто легли на снег, а остальные присели. Лежащие, огромные даже с высоты, мрачно смотрели на диковину, зависшую в небе, и иногда рычали, обмениваясь мнениями. Вначале волхв думал, что они одеты в грубо выделанные шкуры, но, присмотревшись, понял, что это просто шерсть.

– Повыше, конечно нашего волота, – задумчиво протянул стоящий рядом Геллер. – Лисовина так надо раза три на самого себя поставить. Так он и так самый высокий у нас, а вот Иванов из этого волосатика четверо выйдет.

– И что с ними делать будем? – лениво спросил сусанин. – Пиво-то уходит, а нам еще лететь и лететь.

– Ничего, – махнул рукой атаман. – Пусть себе лежат. Пускай малышку дальше. Она-то знает куда бежать? Гриць, ты бы погреться сходил.

– Никуда я не пойду, слишком юная у нас ладья, – хмуро проворчал кормчий. – Она сейчас на все стороны бежать хочет, ей всё интересно. Кто за этой крошкой следить будет?

– Иван! – безапелляционно ответил Кудаглядов. – Он со всеми зверями говорить может!

– Давай-давай, парень, – дружелюбно подтолкнул волхва Володимир. – С медвежатами дружил, с волками по лесу бегал. Неушто с собачкой не договоришься?

Парень вздохнул, закрыл глаза, чтобы суровые черно-белые горы не отвлекали, и осторожно прикоснулся к маленькому огоньку жизнерадостного лая. Странное чувство охватило его, он знал и понимал, что сидит на прочных досках и что холодный ветер упорно пробирается под его одежду, чтобы схватить и выпить всё тепло, всю его жизнь, но, в то же время, он был в залитом солнцем лесу. На опушке, покрытой яркими незнакомыми цветами и кружившимися над ними большими мотыльками, хотя… Иван присмотрелся – это были маленькие крылатые собачки, разноцветные, как бабочки. И серебряный звон колокольчиков – это был радостный лай прелестных созданий. Одна такая малышка подлетела к волхву и в притворном гневе оскалила на него маленькие клычочки. Притворном, потому что её хвостик крутился так, что превратился в размытый круг. Иван сделал испуганное лицо и протянул руку ладонью вверх защитнице полянки. Сверкая лукавыми глазками, собачка внимательно обнюхала ладонь и лизнула её. В голове у волхва сразу же раздались радостный лай и не менее радостные слова: «Давайбегатьпрыгатьиграться!!! Давайдавайдавай!!!»

Растроганно улыбнувшись детской непосредственности, парень ласково почесал собачку за ушками, послушал её восторженный лай, но тут на чистом небе вдруг возникли резы, складываясь в слова: «Иван! Уговори малышку полежать спокойно. Нам приземлиться надо». «А сам?» – недовольно подумал волхв. Новые слова приняли виноватый вид: «Я не могу. Она слишком маленькая, а с такими обращаться не умею. Грхм… Они ко мне в душу забираются, и ведут там, как у себя дома». Вспомнив своё детство, парень быстро уговорил собачку поиграть в засаду, для чего надо спрятаться во-о-он за тем цветком и лежать тихо, и с чувством сожаления вернулся в обычный мир.

По смущенному Грицю волхв понял, кто позвал его из сказки, и опустил глаза вниз, чтобы сусанин не догадался о знании. Хотя сам Иван и так догадался бы. Большие и сильные люди всегда доверчивы к детям, и дети платят им взаимностью, особенно маленькие хитрые девчонки. Ладья равномерно взмахивала крыльями, медленно опускаясь, а у борта шёл яростный спор:

– Спасать надо! Спасать! Он же замерзнет!

– Замерзал – так давно бы замерз! А то вон как бодро сидит!

– Михайло! Так он, может быть, уже замерз! Глянь, сидит, как палка, прямой, и не шевелится!

– Гав!

– Брысь, комментатор! Ты зачем на этих волосатых гавкал?

– И правильно делал, – вступился за своего воспитанника Молчун. – Ихний главный, нам кулак показал.

– А ты ему что показал?!

– Ни чего, а кого.

– Так кого же?!! С какой это беды они кинулись бежать, да так, что столбовую дорогу протоптали?

– И никакую не беду, – тихо, но упрямо возразил до сих пор молчавший Михайло.

– А, тогда понятно! – радостно воскликнул атаман.

– Чего понятно? – удивился Геллер, скептически осматривая товарища.

– Они испугались, что мы их уменьшим. Михайлу за своего приняли!

– Ну и придурки, – обиделся ватажник. – Своего-то всегда выручать надо. Дикий совсем народ.

– Атаман, – поторопил волхв. – Давай быстрее решать. Щеночке скучно лежать.

– Гав!!

– О, Род, – поднял глаза Спесь Федорович. – Дай мне спокойствие! В следующий раз сразу возьму себе команду из ползунков новорожденных, с ними порядка будет больше!!

Ладья хрустнула снегом, придавливая его своей тяжестью, и замерла на месте. Крылья неторопливо взмахивали, больше для того, чтобы не погрузиться в глубокий снег. Теперь и Иван увидел причину спора. Лысый невысокий человек хрупкого телосложения сидел на снегу, скрестив ноги. Чёрная ткань, причём даже не меховая, обматывала его фигуру, оставляя одно плечо непокрытым. Глаза равнодушно смотрели, казалось, сквозь летающую ладью и людей на ней, а губы тянули один слог – «Оу-у-у-у-ум…»

Ватажники топтались вокруг человека, никто не решался заговорить. Потом Михайло чихнул и шепотом поинтересовался:

– А может быть, он уже того? Ну, в смысле, замерз совсем?

– Так говорит же… – возразил кто-то из-за спины волхва. – Про «ум», что-то.

– Это ветер воет, – шмыгнул носом атаман. – И если про «ум», то пусть самый умный из нас, то есть волхв, с ним и говорит!

– Оставь его, Спесь, – как всегда неожиданно, но от этого и веско, подал голос Молчун. – Не будет он с нами говорить, ему и так всё ясно. Пошли отсюда, бесполезный это человек.

– Почему, бесполезный? – удивился Спесь Федорович. – Если он всё знает, то дорогу нам подскажет!

– Нет. Не человек он уже давно, – печально ответил Молчун. – Одна оболочка, а дух его на пути в нирвану, и нет ему дела до страстей земных. Сухостой, одним словом. Спроси у Ивана, он видит.

Волхв осторожно прикоснулся к разуму человека и отпрянул, как ужаленный. Он уже видел богов, встречал людей, которые смело могли быть наравне с богами по кипению души. Встречал духов и нечисть. Вздрагивал, ощущая болото на месте души у людей в будущем, но встреченное испугало его. Это была Пустота. Пространство, залитое тёплым светом и рокочущим звуком «оу-у-у-ум». Но в нём ничего не было, ничего для человека. Ни цели, ни жизни, ни воспоминаний. Не было даже ожидания. Пустота…

– Р-р-р-р!

Иван даже обрадовался такому родному, земному звуку. Пустота затягивала, но она была бессильна перед возмущенным гавканьем щенка. Сильная рука Геллера помогла волхву забраться на внезапно взлетевшую ладью, а возмущенно-смущенный голос в кои-то веки оправдывающегося сусанина окончательно вернул его в свой мир.

– Ну не смог я её удержать! Скучно маленькой стало!

– Ты ещё скажи, что тебе нос вылизали!

– Ну и что? – совсем засмущался здоровенный мужик и спрятал раскрасневшееся лицо в воротник тулупа.

– Иван! Твоя щеня совсем разбаловалась! – возмущенно закричал атаман. – Кормчего нашего вылизала, страшно подумать, кто следующий будет на очереди!

– Так не искусала же, – удивился волхв.

– Это и ужасно! – совсем расстроился Спесь Федорович. – Против укусов у нас давно привычка имеется, а вот когда тебя лаской и лизаньем… Эх, молодой ты ещё…

Удивившись страху Спеся Федоровича, парень вновь скользнул в мир счастливых маленьких душечек и моментально был сбит с ног радостным вихрем. «Где ты был? Я соскучилась! Давай бегать, прыгать, гавкать!!» – звенел в его сознании хрустальный лай маленькой собачки, а её язычок гулял по лицу с бесцеремонностью любимой девочки. На этой полянке счастливого и радостного детства Иван провёл несколько часов, позволяя делать с собой всё, что могли придумать эти махонькие проказницы. К счастью, собачки ещё не достигли капризного коварства, что от рождения присуще дщерям человеческим, и у парня были шансы спастись. Но дело близилось к вечеру, и всё чаще и чаще то одна, то другая проказница расправляла крылья и улетала в вышину.

«Они летят кушать и спать! К нашей маме, которая в небе, – зевнув, собачка показала лапой на Солнце. – И меня мама тоже зовёт. Но я ещё поиграю!» Встревоженный парень на миг выскользнул в реальный мир и посмотрел за борт. Под днищем ладьи неуютно ощетинилась клыками скал заснеженная земля, а в ответ на вопросительный взгляд сусанин только покачал головой.

– Ты же сильная, – стал уговаривать душу ладьи Иван. – Ты же здоровая! У тебя у первой будет своё имя! Тебя все будут звать Валерия!

«Правда? – хвостик закрутился колесом. – У меня будет кличка?»

– Нет! – воскликнул волхв, не отрываясь глядя в большие чёрные глаза. – У тех, кого любят, могут быть только имена! Клички бывают у неживых и у нежити! У любимых есть имена, и твоё имя – Валерия, что означает – сильная!

«Тяв-тяв-тяв!» – и язычок щедро прошёлся по щекам, носу и губам человека, а потом круговорот парня и щенка вновь воцарился на поляне. Но собачка устала и ухитрилась с детской непосредственностью заснуть в прыжке. Иван еле успел подхватить невесомое чудо на лету и моментально почувствовал, как неимоверная тяжесть рухнула ему на плечи. Застонав сквозь зубы, человек расставил ноги и со стоном выпрямился. Никогда он не думал, сколько же весит ладья, а вот теперь понял, что очень много. Намного больше того, что под силу человеку. Но даже мысли о том, чтобы бросить щеночку и уйти в сторону, не пришло в голову. Нельзя предавать доверившихся тебе, тем более – ребёнка. Это не простит никто, ни люди, ни, тем более, боги.

Ноги погружались в землю, позвоночник хрустел, глаза застилала мгла. Но губы намертво стискивали рвущийся крик, ведь на руках сладко спал ребенок. Чьё-то плечо слегка толкнуло волхва, и с другой стороны тело ощутило поддержку, и сразу стало легче. «Держись, паря, держись! Мы здесь, мы рядом!» «Это наша праца! – знакомый бас сусанина, легко перекрыл бормотание многих голосов. – На мужских плечах завсегда Земля держалась! Так что же, мы нашу лапочку-ладью немножко не поносим?!» К счастью, всё это продолжалось действительно немного. Радостный крик Рыся – «Вижу воду!!» – исторг вздох облегчения из многих уст, и после того, как сплоченная воля людская опустила ладью в бурный, но привычный мореходам поток, атаман попросил волхва отпустить собачку к её мамочке.

– А то ведь она и сама может заявиться, – Спесь Федорович с опаской посмотрел на небо.

Иван тоже посмотрел на затянутое серыми тучами небо, пожал плечами, но бережно поцеловал щеночку в мокрый холодный носик:

– Проснись, Валерия, тебя мама зовёт.

Он нисколечко не обманывал девочку, по душе его скользил ласковый зов, омывая всё тело добрым теплом, к которому больше и больше добавлялось тревоги. Собачка зевнула, открыла глаза и заботливо спросила: «А вы пока без меня справитесь?»

– Да.

«Ну, я тогда побежала, а то мама меня строго-строго вылизывать будет. Зовите меня почаще, с вами интересно играть!»

– Спасибо тебе, Валерия! Мы не забудем про тебя!

– А ну навались, мужики! – в размышления волхва ворвался хриплый рёв сусанина, и со вздохом парень вернулся в реальный мир, полный ярости, борьбы, и опасностей.

Ладью несло бешеным потоком, в котором воды почти не было видно из-за бурлящей пены. Лобастые валуны время от времени показывали свои крепкие лбы, и только гений кормчего позволял лавировать между ними. Иногда вся команда упиралась веслами в опасно близкий край расщелины, отталкиваясь от чёрных скал и тем самым избегая чересчур близкого знакомства с гранитом. Ревущий поток вознёс ладью над крутым обрывом и в облаке водяной пыли обрушил судно в клокочущий водоворот. Ватага дружно хэкнула, и вёсла затрещали от усилий. Свирепо зарычал водопад, но «Валерия» уже выскользнула из его грозной пасти.

– Лисовин! – окликнул вперёдсмотрящего Геллер. – Ты что такой мокрый, али вспотел?

– На себя поворотись, – беззлобно огрызнулся завхоз, до этого пытающийся что-то рассмотреть в беснующемся тумане. – Тоже насквозь промок, явно в бане парился, когда мы тут работали.

Сквозь облака и брызги скользнул яркий луч солнца, попутно расцветив мрачное ущелье многими радугами. Он высветил выход из теснины, и обрадованный Гриць воскликнул:

– Вот спасибо тебе, великое Ярило. Навались, мужики, мы уже у цели!

Рывок на веслах – и, подняв облако брызг, ладья приводнилась в широко раскинувшуюся среди леса спокойную реку.

– Ух ты! – выразил общее мнение Володимир. – Куда это мы попали?

– Разберемся, – отрезал атаман, осматриваясь по сторонам. – Пока все в трюм, и чтоб каждую досточку ощупали! Уж больно нас мотало среди камней, как бы не повредили нашу лапочку. Иван! А ты куда собрался?

– В трюм, – удивленно ответил волхв, останавливаясь у уже открытого люка.

– Нет уж, ты теперь не все. Оставайся с нами, думать будем.

– А что тут думать? Грести надо! – коротко высказался Лисовин, блаженно разлегшись на палубе.

Кудаглядов строго на него посмотрел, пожевал губами, но ругаться не стал. После пронизывающего ветра и лютого холода тепло и спокойствие природы успокаивали и клонили в сон. Даже незнакомые запахи и крики неведомых зверей не тревожили.

– Разобраться надо, – атаман настойчиво пытался пробудить сознательность. – Где мы и, самое главное, когда?

– На то у нас сусанин с волхвом есть, – отмахнулся Лисовин, но всё-таки приподнялся немного и посмотрел на берег. – Может, оружимся? Лес-то явно не наш!

– Это не добре! – нахмурился Геллер. – Мы что, попаданцы какие-то, сразу за оружие хвататься? Коли что, так кулаком вразумим.

– Мачту больше не дам! – сердито ответил Гриць. – Ты до сих пор чужие зубы из неё не выковырял! Малышке это неприятно!!

– Да, кстати, – Лисовин уже уселся на палубе. – А «Валерия», на каком языке – сильная?

Все посмотрели на волхва, и Иван засмущался:

– Не помню, честное слово. Кажется, по-гречески. Но ей понравилось.

– Девчонкам всё нравится, – с легким осуждением ответил атаман. – Всё яркое и незнакомое. Но делать нечего, как рассветёт, так сразу резами на борту и напишешь её имя. Пусть играется. А сейчас поснедаем и, коли всё с днищем будет в порядке, то и поспать можно будет. А тебе Ваня, задание. Спи не просто так, а по своему, волховскому. Чтобы утром сказать мог, где мы, и куда нам дальше двигать!

Яркие звёзды нагло светили с темного неба, пытаясь влезть в душу пришельца. Иван поморщился и перевернулся на бок – несмотря на усталость, ему не спалось. И, тем более, никак не мог он достичь единения с природой, что-то постоянно мешало. Чересчур яркие звёзды, резкие запахи незнакомого леса, громкие звуки – всё в этом лесу было не так, как дома. Этому древнему существу явно не хватало достоинства северных лесов, он был какой-то суетливый, что ли. Лес – он же живой, только неторопливый, ведь ему хватает времени на раздумья, особенно в зимнее время. Лютой зимой, когда от стужи лопаются деревья, он спит. И снится ему лето, и он вновь и вновь обдумывает то, что видит летом, вспоминает людей и зверей и тщательно лелеет свои обиды. Вот поэтому и боятся некоторые люди Леса, ибо прощать он никогда не умел. А эти… джунгли – вдруг всплыло незнакомое слово – вообще, что ли, спать не умеют?

Иван сам не заметил, как уснул и стал джунглями. О, как его трясло и корежило всю ночь! Впервые волхв столкнулся с неукротимой Жизнью, с той, что не жалеет никого и ничего. Джунгли не были жестоки, они вообще не знали такого слова, они жили одним только днём! Выжить сейчас, именно в эту минуту! Всё бегом, всё на ходу, стремительно рвётся к небу бамбук, но вокруг него уже вьётся лиана, жадно хватая солнечный свет, уничтожая свою опору и рассыпаясь потом в прах, на котором к далекому небу взрастёт новый побег. С этим созданием вообще невозможно было договориться, как нельзя поговорить с человеком, у которого все органы растут и умирают одновременно. У этого создания не было «вчера» и не существовало «сегодня», оно всегда стремилось в «завтра» и никогда не могло до него дожить. И звери в нём жили какие-то несерьезные. Для них в джунглях не было ничего постоянного. И тут волхв с нежностью вспомнил свою молочную сестру – медведицу. Ведь порядок в Лесу поддерживают медведи, самые консервативные из зверей. Вот тут медведь провёл когтями по дереву, значит, это его место. Дальше он не пойдёт, но и сюда никого не пустит! Порядок должон быть, а иначе как жить-то?

Проснулся Иван от громкого пения и, открыв глаза, испугался. Вся ватага застыла у борта, остекленевшими глазами смотря на берег.

Волхв подошёл к сусанину и положил руки на бортовой брус, ладонь тут же ощутила тепло спящей зверенки, и головная боль после ночного неистовства немедленно испарилась. А на берегу творилось странное. Огромные серые звери встали на задние ноги и, размахивая в воздухе длинными носами, прямо как девушки платками в хороводе, весело подпрыгивали на месте.

– Если у них такие мыши, то каковы здесь коты? – потрясенно спросил Молчун, а прижавшийся к его ноге пёс подтвердил:

– Р-р-р…

– Это не мыши, – возразил Геллер. – Зайцы это, вон уши какие большие.

– Древние тогда зайцы-то. Что, здесь совсем волков нету?

– Для старых они слишком резво прыгают. Чу! Кто-то ломится.

– Волк?

Но это был не волк. Ломая деревья и топча кустарник, на полянку вывалился еще один увалень, поднял вверх свой длинный нос и запел:

Теперь о нашей любви все говорят,

Всем известно и все узнали о любви.

Мы в любви такое сделали,

Что на пути любви наши имена стали известны.

Окружившие его звери тут же подхватили:

Два тела стали с одним сердцем, с одной душой.

Цель пути была одинаковая, мы стали спутниками.

А солист продолжал изливаться:

Почему мы должны бояться? Мы же хозяева наших сердец.

В каждой жизни я хочу, чтобы ты была моей любимой.

Окончил он свою арию, стоя на коленях перед одним невысоким (по сравнению с ним) зверем. Побелевшая от волнения мыша-зайчиха опять таки задрала свой нос кверху и затянула высоким голосом:

Ты, кто похитил мое сердце,

Не избегай моего взгляда, моя любовь.

Изменив мою жизнь,

Совсем не меняй себя, моя любовь.

О, ты унес моё сердце, о, моё сердце.

О, забрав мое сердце, не завлекай меня.

Первый зверь вскочил с колен и стал вытанцовывать вокруг, небрежно ломая деревья. Явно от волнения. А певица продолжала пугать облака своим высоким, пронзительным голосом:

Ты, кто похитил мое сердце,

Не избегай моего взгляда, моя любовь.

Изменив мою жизнь,

Совсем не меняй себя, моя любовь.

Став весной, я приду однажды в твой мир.

Пусть этот день не пройдет в этом желании.

Ты мой, ты мой.

Сегодня пообещай мне хоть столько, уходя.

Ты, кто похитил мое сердце,

Не избегай моего взгляда, моя любовь.

Изменив мою жизнь,

Совсем не меняй себя, моя любовь.

Едва дождавшись, когда последняя трель сшибет с веток чудом уцелевших деревьев стаю пернатых, самец приосанился и взвыл густым басом:

О, даже если я разорюсь, я украшу ветви твоего тела.

Кровь моего сердца отдам красноте твоих красивых губ.

Что такое верность, этому миру однажды я, влюбленный, покажу.

Ты, кто похитила мое сердце,

Не избегай моего взгляда, моя любовь.

Изменив мою жизнь,

Совсем не меняй себя, моя любовь.

О, ты унесла моё сердце, о, моё сердце.

О, забрав моё сердце, не завлекай меня.

Ты, кто похитила мое сердце,

Не избегай моего взгляда, моя любовь.

Последние звуки стихли над рекой, и танцоры повалились там, где и выплясывали. Только эти двое солистов, переплелись носами и скрылись в глубине джунглей. Ошеломленные силой, а самое главное – громкостью искусства, ватажники отходили от бортов, восхищенно тряся головами.

– О как надо! – назидательно поднял палец Рысь. – Спел и всё! А у нас… эх…

– Ты про подтанцовку не забудь, – поддел его младший брат. – Вот представь, поёшь ты под окнами у Любавы, а вокруг ватажники коленца выкидывают.

Бац! Подзатыльник был братским, то есть от него младший улетел далеко.

– Когда я пою Любавушке, то мне никто рядом не нужен, – назидательно ответил старший и, подумав, добавил: – А коли наши ещё и плясать начнут, то леса не хватит. Ведь нет нам удержу ни в чём, ни в любви, ни в песне.

– Кроме нас самих, – тяжелая рука атамана легла на плечо Рыся. – Так что, пане-братия, давайте делами заниматься.

– Дело у нас может быть одно, – устало возразил Непейвода. – Выбраться побыстрее из этих попаданий и вернуться домой.

– Не спеши, мой друг, – атаман был торжествен и строг. – Нас никогда не кидает бесцельно, и если мы здесь, значит, кто-то нас ждёт.

– Я знаю, кто меня ждёт, – насупился козак. – Ждёт меня Украина, где в степи моя шашка лишней не будет.

– А ты и здесь не лишний, – подал голос сусанин. – Давайте пока волхва поспрошаем. И где мы, и что нас ждёт?

– В джунглях мы, на реке великой, – констатировал Иван, не сводя глаз с переломанного леса.

Ватажники недоверчиво осмотрелись, некоторые даже перегнулись через борт ладьи, чтобы быть полностью уверенными.

– Хм-м-м, – многозначительно кашлянул атаман.

– Ну не знаю я, как страна эта называется и как реку зовут! – взмолился волхв. – Людей здесь видимо-невидимо, и все на разных языках разговаривают. И звери разговаривают, и поют, и танцуют. А богов здесь ещё больше.

– И тоже танцуют? – уточнил Спесь Федорович.

– Ага, – обреченно ответил Иван.

– Пусть их, – отмахнулся Кудаглядов. – Река эта в океан впадает?

– А куда же ей деваться? – хором удивились сусанин и волхв.

– Вот и ладненько! – воскликнул атаман. – Значит, идём по течению, а по пути делаем, что должно, и пусть будет как будет!

После завтрака народ дружно занялся работой. Ведь если ты сам не найдёшь себе занятие, то тебя найдёт атаман. И это правильно. Когда человеку нечем занять руки и голову, то он начинает чудить. И пусть никогда не наступит время жестоких чудес.

Иван сидел на доске, которая висела на крепких (хотелось бы верить) веревках за бортом ладьи. Под ногами кипела вода, протестующе вспениваясь под носовым брусом ладьи. Время от времени отдельные волны подпрыгивали и хватали волхва за ноги. Одно хорошо, он заранее разулся, поэтому нахалки только омывали ступни и разочарованно плюхались обратно. Крепкий дуб лениво поддавался ножу, но четыре буквы уже были вырезаны. Сейчас волхв, стиснув зубы, резал букву «Р», а сверху сыпались советы, не всегда благопристойные. Из воды комментарии были не слышны, но рыбы подплывали часто, с любопытством высовываясь, и широко открывали рты. Иван подозревал, что они смеялись над его стараниями, но одно хорошо: если и смеялись, то беззвучно.

Тучи выпрыгнули на небо, как целая стая чёрных-чёрных кошек – на одну единственную мышку. Но, в отличие от кошек, они не передрались и сейчас катались по небу, гордо демонстрируя свои мускулы и время от времени взрыкивая от избытка сил. Но, кроме быстро затихших пернатых певцов, на всю эту котобанду никто внимания не обратил. По-прежнему монотонно стучали киянки под палубой, забивая слезившиеся швы бережно хранимым с родины мохом. Так же гневно распекал кого-то Лисовин, а сусанин гулким шепотом спорил с атаманом. Геллер и Непейвода рывком вытащили волхва на палубу, не дав закончить урок.

– Успеем ещё, – строго сказал Володимир. в ответ на возражения парня. – Это, конечно, не Шамбо с его танцами, но понапрасну удалью нечего хвалиться.

Гроза выступила блистательно. Её, конечно, уже ждали, но всё равно первая блискавица и от души свирепое рычание грома были внезапными. Молнии летали над джунглями, сворачиваясь в клубки, расчеркивая небо в самых неожиданных местах и ослепляя всех наблюдателей. Гром не замолкал ни на миг и, в конце-то концов, слился в непрерывное урчание гигантского кота.

Но зрители были всё равно недовольны.

– Тю-ю-ю, – скептически протянул казак. – Я молчу за Украйну, но даже у Дыка было красивее. Вона глянь-ка, какая худющая молунка, даже смотреть стыдно.

– А не боишься, казаче, что тебя услышат?

– Кто, боги? Пусть слушают, критика всегда полезна! Ни, хлопцы, вы только пабачьте… Дерево они сломали, ха. Да на такое дерево даже наш Охламон лапу задирать не стал бы. Побоялся бы, что оно свалится. Но хватит об этих малышах, пусть развлекаются, а мы Молчуна послушаем. Рысь! Хватит мокнуть, иди к нам!

– А смотреть?

– Младшой поглядает. Заодно и порастёт, под дождем-то.

– Я и так большой! – недовольно воскликнул младший Рысёнок, но покорно остался на носу ладьи.

Молчун мрачно покосился на Непейвода, но откашлялся и заговорил:

– Тут меня спрашивали про того чудака в горах. Не был я раньше здесь, но когда зимовали на дальней заставе, то оставили нам купцы прихворнувшего охранника. Странный народ эти желтолицые, так вот просто кинули человека и дальше пошли. Но не в этом дело, того парня мы на ноги поставили. Воин он хороший, многому нас научил, лёгкий, конечно, но это дело наживное. Остался бы у нас – поправился бы. А так – как начнёт руками-ногами махать, ажно подойти страшно, но плюхи не держит. Улетает сразу и далеко. Звали его как-то непотребно, но человек хороший. Вот он и рассказывал нам про этих незамерзающих. Страшно это, друзья. Человек бросает всё и всех, становится равнодушным к делам земным, и всё ради чего? Ради блаженства в будущей жизни.

– Так, может быть, он богом становится?

– Нет. Тут всё гораздо сложнее, да и, на мой взгляд, противнее. Непрерывно произнося священный слог, он приближается к богу, но никогда им не станет. Всегда найдётся очередная ступенька, на которую он должен стать в следующей жизни, и всегда найдутся препятствия, которые столкнут его с этой лестницы. А препятствия называются жизнью. Эти немерзляки хуже слуг Чёрного! Те хоть живут и борются, а эти уходят в сторону, и ничто их не беспокоит. Позор!

– А что, с этим охранником случилось потом? – робко поинтересовался Иван.

– Ничего, – пожал плечами Молчун. – Весна пришла, попрощался он с нами честь по чести и пошёл домой. Счастливый он, ему было куда идти.

Молчание окутало ладью, сочувственное молчание. И тем неожиданней был дикий крик вперёдсмотрящего. Выскочив наружу из под навеса, люди смогли увидеть только чёрно-рыжую тень, панически удаляющуюся в джунгли.

– Ты пошто животину пугаешь? – возмутился старший, грозно замахиваясь полуочищенной рыбиной над головой брата.

– Он меня сам напугал, – возмутился младший. – Вылетел из леса, глаза – во-о-о! – парень развёл руки на ширину плеч. – Ревёт что-то, усы топорщатся, а на хвосте…

– Что на хвосте?

– А на хвосте у него какая-то трещотка привязана!

– Так вот кто котам у нас трещотки привязывал! – возмущено закричал Рысь, обличающее указав на своего младшего.

– Это не я! – испуганно воскликнул парень, стараясь слиться с дубовым брусом.

– А кто? – нависая над братишкой и засучивая рукава, вопросил гневный защитник котеек.

– Не знаю! – хлюпнул носом вперёдсмотрящий. – А узнаю – прибью!

– За что? – удивился Рысь. – Ты же их не любишь.

– Я к ней только потянулся губами, а тут… – горестно вздохнул юноша. – Вылетает такое… Орущее, мявкающее, гремящее… До утра ловили и хвост от трещотки откручивали. Никогда не думал, что у кошки бывает столько когтей и лап.

– Сколько? – заинтересовано спросил кто-то из проливаемой дождем темноты.

– Очень много! – горестно ответил младшенький Рысёнок.

– Эй, на носу! – донесся с кормы рык сусанина. – Смотреть в оба!

– Куда смотреть-то? – вздохнул Лисовин. – Пусто кругом.

– Да? – скептически поинтересовался кормчий. – А то, что на берегу вам машут, я должен видеть?

– Ой, волк, – искренне удивился Рысёнок. – А что он такой маленький?

Иван посмотрел на берег. Дождь уже превратился из водяной стены в обычный дождик, и можно было рассмотреть стоящего на берегу немаленького зверя.

– Какой он тебе махонький? – недоумённо посмотрел на младшего глазастого атаман, – Явно ведь не щенок. А кстати…

Спесь Федорович нагнулся и взял за ухо щенка.

– А ты чего не гавкаешь, а?

Пёс лениво встал, покосился на берег и пару раз лениво махнул хвостом.

– И это всё?! – с восторженным недоумением спросил Кудаглядов. – Ну ты, парень, совсем обленился! Сегодня же займёмся воспитанием! Молчун!

– Слушаю.

– Воспитай своего обормота, чтоб сторожевым псом был, а не ковриком для ног!

– Не будет он гавкать на волчицу, – вмешался волхв, внимательно вглядывающийся в застывшего на берегу зверя. – Ему своя шкура дорога.

– А-а-а, это да, – согласился атаман. – На женщин гавкать… хм-м-м… чревато. Слушай, Рысёнок, ты так и не сказал, почему она – маленькая?

– Так зайцы здесь ого-го! – замялся младший Зоркий Глаз. – Как же она на них охотится?

– Гриць! Рули до берега, явно ведь нас ждут, – распорядился Кудаглядов и, повернувшись к глазастому смотрящему, ответил: – А вот счас сам и спросишь.

«Валерия» ткнулась носом в невысокий обрывчик берега, и стоящий впереди волхв степенно поклонился волчице:

– Приветствую тебя, мать. Чем мы можем помочь тебе?

Серые глаза внимательно осматривали стоящих на ладье мужчин. Взгляд пробежал, не останавливаясь, по смиренно поджавшему хвост псу, на мгновение задержался на Михайле, уважительно остановился на сусанине, моргнул при виде атамана и вернулся к волхву.

– Ты еще юн, человек. Но ты говоришь первым. Мне это непонятно. Стае нужна помощь. Пойдём!

Иван растерянно оглянулся на товарищей, но на палубе, кроме него, остался только один сусанин. Зато из трюма доносились звуки торопливых сборов.

– Ты куда бочку тянешь, Михайло? Поставь, где взял! Не трогай тулуп! Пусть лежит! Котёл бери! Кому говорю, рыжий! Бери котёл!

Громкий голос Лисовина перекрыл бас атамана.

– Не хватайся за топор, Володимир! Что, «зайцы»? Ну, ты ска-а-ажешь! На зайца с топором?!! Уважай оружие! Как динозавра – так кулаком, а на зайца, пусть и большого, секиру надо брать?

Волчица снисходительно обнюхала подползшего к ней щенка и разрешающе махнула хвостом. Иван помог сусанину закрутить веревки вокруг прочных на вид деревьев и теперь нетерпеливо топтался на берегу. Споров о том, идти или нет, не было. Да и не могло их быть, ведь просили о помощи.

Небольшая группа людей с шумом продиралась через переплетенные лианами джунгли. Конечно, волчица вела их по тропинкам, но дорога та была для зверей. Первым шёл Михайло, с треском обламывая сучья и разрывая грудью лианы. Одна из древесных веревок, протянувшаяся на пути, сердито зашипела и попыталась укусить человека. Небрежно отмахнувшись, Михайло забросил змею куда-то в глубь леса и, судя по громкому воплю, в кого-то попал.

– Висят тут всякие, – пробурчал дружинник, но стал осторожнее и теперь предварительно отводил лианы в сторону. Геллер ломился следом, хмуро поглядывая по сторонам. По всей видимости, зайцы выше его ростом доверия не внушали. Рысёнок мрачно брёл, демонстративно сгибаясь под начищенным котлом, со злорадством стукая им по всем деревьям.

Очередной «бум» продолжился звуком подзатыльника.

– Хватит капризничать! – сурово сказал старший брат. – И так всё зверье распугал.

Рысёнок горестно вздохнул, но греметь перестал. Атаман и волхв по дороге беседовали с волчицей. Впрочем, беседой это было назвать трудно. На вопросы самка отвечала односложно – «нет», «да», «вожак скажет», а потом вообще сверкнула глазами цвета стали и умчалась вперёд.

– Что ты думаешь, Иван?

– Ничего я не думаю, – ответил волхв, пытаясь вытянуть ногу из особо густой травы. – Скоро придём, там нам всё и расскажут.

– Почему скоро?

– Зверьём пахнет сильно, – объяснил парень и с размаху уткнулся носом в крепкую спину Геллера. – Пришли!

Обойдя застывшего Володимира Иван увидел поляну, с огромным камнем в центре. Большая волчья стая заполнила немаленькую поляну почти полностью, только у камня было пусто. Там лежал огромный седой волк и рядом сидел, уткнувшись лицом в колени темнокожий человек. Негромко, но как-то весомо, над поляной плыла песня:

Призрачно всё в этом мире стремительном,

Есть только волк, за него и держись!

Есть только волк, страж меж прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь!

Вечный покой волка вряд ли обрадует,

Вечный покой для замшелой скалы,

А для волков, что летят за добычей,

Именно бег называется жизнь!

Серою мглою стая по следу несётся,

Белою искрой – вожак…

Гулкий звук ударившегося о дерево котла поставил многоточие в гимне стаи, и очень многим это не понравилось. Ощетинились сидящие на краю поляны молодые волки, но, увидев оскаленные клыки волчицы, моментально поджали хвосты. Лежащий у скалы зверь медленно поднял голову и взглянул на источник переполоха.

– Песню оборвали… О, темпера, о, морес… Кто будет говорить?

– Шерхан! – донесся чей-то визг из темноты, – Пусть скажет своё слово великий и сильный Шерхан!!!

– А где он?

– Он… Он сейчас будет, он очень занят! – визжащий голос потомственного лизоблюда бил по ушам, и Иван обратил внимание на то, что многие волки презрительно морщатся.

– А кто такой Шерхан? – негромко спросил волхв у матери-волчицы.

– Тигр, – нервно дернула ухом собеседница и подозрительно взглянула на Ивана. – Ты его видел? Он желтый, полосатый.

– Полосатый? – Геллер повернулся к Рысёнку. – Тот, в дожде, полосатый был?

– Не приглядывался, – наконец-то опустил свою ношу младший Рысь. – Он так быстро бежал и так громко визжал, что, кроме трещотки, я ничего и не увидел.

– Трещотка?! – совсем по-человечески ахнула волчица. – Ну, Лягушонок! Ну, Маугли, сейчас я тебя выпорю!

Последние слова она почти выкрикнула, и вся стая стала оборачиваться на неё. Человек у скалы вздрогнул и подвинулся поближе к вожаку. Плечи его начали вздрагивать, будто бы он плакал.

– Ах, он еще и смеется!! – рассвирепела хоть приёмная, но мать. Волки торопливо уступали ей дорогу, но она никого не замечала – хулигана нужно было наказать!

Но Маугли остался безнаказанным, Молчун с Лисовином что-то нашли в кустах и сейчас с радостью тащили длинную веревку, громко радуясь, что такая вервь очень в хозяйстве нужна. На громкое шипенье из зарослей внимания они не обращали. Внимание стаи опять отвлеклось, и почти никто не повернулся к Скале Совета, когда по традиции второй раз объявили о необходимости говорить. Волчица резко остановилась и с тревогой спросила:

– А вы зачем сюда Каа тащите?

– Какого-такого Каа? – недовольно спросил Лисовин. – Веревка это, вещь в нашем хозяйстве нужная, а у вас она всё равно без дела валяется!

– Угу, – подтвердил Молчун, резким рывком выдирая из ветвей свирепо шипящую голову, почему-то присоединенную к вожделенной верви. – Ой…

– Говорите, свободные волки! – напрасно взывал глашатай, старательно отворачивающийся от вожака.

– Я сча-а-ас скажу-у-у, – злобно прошипел Каа, поднимаясь над ошеломленными добытчиками. – А потом догоню, и ещ-щ-щё скажу… Слуш-ш-шайте меня, бандерло-о-оги…

– Как неловко-то вышло, – расстроился Лисовин. – Ну ладно, сейчас вернём на место…

Сноровисто ватажники свернули удава в колесо, аккуратно поместили голову в центр и быстро покатили его на прежнее лежбище. Густой кустарник скрыл подробности, но, судя по глухим ударам, дорогу они не выбирали. Тем временем, на краю поляны попытался встать чёрный медведь, но ему на плечо легла рука Михайлы:

– Ты сиди, пацан. Пусть сначала старшие слово скажут.

Зарычав, медведь всё-таки поднялся и недоумённо уставился в волосатую грудь человека. А тот, скептически осмотрев зверя, добавил:

– Что-то ты маленький, кормили, что ли плохо? Посиди пока здесь в холодочке, потом поговорим.

А Охламон, уже освоившись среди волков, старательно крался к тёмной груде меха, скромно лежащей под деревом. Груда шевельнулась, и сразу стало видно, что это лежит огромная атласно-чёрная пантера. Сверкнули янтарные глаза, пёс замер, нерешительно помахивая кончиком хвоста, и в этот момент из-под лапы пантеры выкатился пятнистый клубочек. Гордо задрав хвостик, он, с его точки зрения, стра-а-ашно запищал, защищая свою маму. От неожиданности Охламон плюхнулся на свой хвост и растерянно обернулся на Молчуна:

– Испугайся, – посоветовал тому хозяин, пряча улыбку в седые усы. – Малыш ведёт себя как мужчина, так что пугайся и убегай ко мне!

Пёс вернулся к человеку и замер возле ноги.

– А ты не боишься, что в следующий раз этому «защитнику» не попадётся тот, кто не оценит его храбрости, – негромко спросил Лисовин, нагибаясь, чтобы погладить щенка.

– В следующий раз ему мама поможет, – Молчун поклонился большой кошке, поощрительно вылизывающей своего сыночка, и та довольно уркнула в ответ.

– Акела промахнулся-я-я-я!!! – опять заверещал мелкий зверёк со сгорбленной спиной, боком-боком прыгающий к скале. – Новый вожак нужен стае!! Новы-ы-ый! Пусть им будет великий Ше-е-ерха-а-а…

От удара ногой мелочь несколько раз кувыркнулась в воздухе и с треском исчезла в кустарнике. А атаман брезгливо вытер ногу об траву и неторопливым шагом пошёл к камню. Иван шёл чуть позади, за правым плечом, и старался увидеть глаза тех зверей, что, глухо ворчали, но, тем не менее, уступали дорогу. Шаг Спеся Федоровича был нетороплив, но тяжеловесен, как оползень на крутом речном берегу. Так не спеша они дошли до скалы. Атаман поднялся на вершину и, строго оглядев всех, негромко сказал:

– Шерхан сейчас бежит, теряя голову от собственного страха. И будет он бежать долго, пока случайность не освободит его хвост. Он глупый трус, потому что не решается обернуться и посмотреть в глаза преследователю. Такой вожак не нужен стае, потому что ради собственной шкуры он предаст любого.

– Но вожак не поймал дичь! Он должен уйти!!

– Кто это сказал? – сурово наклонился над краем скалы Кудаглядов.

– Я! – из настороженно смотрящей вверх стаи выскочил вперёд зрелый зверь. – Таков закон!

– А ты готов стать впереди стаи?

– Нет, – волк вздрогнул и поджал хвост. – Я еще слишком молод.

– Кто готов?

Молчание разлилось над волчьей стаей, каждый зверь потупил голову, взвешивая свои амбиции и возможности на самых точных весах, весах своей совести. Жить стаей, жить ради стаи, забыв о себе, и ради чего? Чтобы потом покорно ждать, когда тебе порвут горло те, кого ты воспитал?

– Таков закон, – тявкнул кто-то из глубины мрачной серой тучи, разлегшейся на поляне.

– Закон, – грустно согласился Кудаглядов, усаживаясь на скале. – Вы сам придумали это правило. Острый клык, зоркий глаз – и смерть постаревшим. Вы становитесь даже не людьми, вы превращаетесь в зверей. Вы уже готовы подчиниться другому зверю только потому, что он свирепее вас.

– Но мы и есть звери!

– Нет. Вы пока ещё волки, вы – Стая. А вот когда подчинитесь безмозглому людоеду, тогда вы станете бандой одиночек и погибнете.

– Так стань во главе!

– Ни-ко-гда! – по слогам произнёс Кудаглядов, смотря вниз. – У меня своя стая и свой путь!

Из леса выскочили несколько волков и возбужденно заговорили, перебивая друг друга:

– Вожак!

– Акела не промахнулся!

– Косулю спугнули!

– Возле тропы воняет Табаки!

– Он спугнул добычу!

Кусты затрещали, но несколько серых теней бросились туда, и короткий визг прозвучал как эпитафия. Другие волки переглянулись и подошли к лежащему под скалой вожаку. Ритуально задрав головы, они подставили свои вены под удар клыков, признав вину. Акела поднялся, дружелюбно махнул хвостом и не спеша взошёл на скалу.

– Стая! Мы остались одной семьей и теперь ясно увидели друзей и врагов. Мы не должны это забывать, и, пока иду первым, я не забуду!

Из-под скалы донеслись удары лапой, сердитое урчание и мальчишеский крик:

– Я больше не буду!

Вожаки переглянулись и улыбнулись друг другу. Вмешиваться в воспитание ни собирался никто.

Долгий день клонился к закату, и небо наливалось густой синевой. В тени высоких деревьев потрескивал костёр, в котле варилась невезучая косуля, а люди и волки беседовали о том, кого не могло быть в принципе. О человеке, воспитанном волками. Чем руководствовалась мать-волчица, пустившая голокожего младенца к густому молоку? Она молчала, только иногда рыча в ответ. А Ивану всё время вспоминалась его молочная мать – медведица. Один раз она свирепо ответила любопытному медведю: «Это дети! Не дели на тех и этих! Потому что это – дети!» Но мальчик в волчьей стае рос, и сейчас настала пора определяться, кем ему быть, волком или человеком? Он хотел остаться в стае, но вожак и воспитатели были против. Они понимали, что мальчишка ещё молод и много не понимает. Для него это было игрой. Играть всю жизнь, конечно, интересно, но у всех есть и обязанности.

– Так в чём вопрос? – искренне удивился атаман. – Подвезём мы вашего сыночка к людям.

– Хомо хомус люпус эст, – на миг сверкнули в кривой усмешке белые клыки вожака.

– С чем-с чем съест? – от котла повернулся Лисовин.

– С луком! – хмуро буркнул Акела, отворачиваясь от костра.

– С луком, да… – вслух рассуждал завхоз, принюхиваясь к вареву. – Цыбули, конечно, не хватает, ну да ладно, кинем вот эту травку. Чего только едать не приходилось, съедим и это!

– Мау-у-угли, – промурлыкала чёрная кошка, оторвавшись от игры со своими котятами, – Покажи им свою пятку.

– Зачем? – хмуро ответил мальчишка, отвлекаясь от тягания за хвост щенка.

– Покажи! – в голосе пантеры лязгнул металл, и маленький леопардик поддержал маму своим рыком. Две миниатюрные копии мамы сочли за лучшее промолчать и подобраться поближе к маминому животу, где им всегда был стол и дом.

Горестно вздохнул Маугли, уселся и высоко задрал правую ногу, на которой ясно было видно темно-красное родимое пятно.

– Вот! – с гордостью, будто это пятно было её лап дело, воскликнула пантера. – Наш лягушонок не какой-то там шатри! Если не раджа, то брахман – точно!

– Не хочу быть раджой! – возмущенно закричал пацан. – Если не разрешаете быть волком, то буду кшатрием!

– Не мы выбираем судьбу, а она нас, – подал голос до сих пор опечаленный Балу. Михайло уже извинился и даже предложил вместе сходить к девочкам, но медведь так и не вышел из хандры.

Услышав о девочках, атаман, не слушая уверений Акелы, что никого из людей здесь больше нет, сердито показал своему медведю кулак и теперь не сводил с него глаз.

– Этот найдёт, – буркнул Спесь Федорович и стал спорить с Багирой по поводу родимого пятна.

– Пусть у вашего народа это ничего не значит, – не соглашалась пантера. – Но я жила среди людей и многое видела. Если есть отметина, то значит – человек тот не простой, а знатный. Такие, как правило, теряются в детстве, но потом обязательно должны найти своего богатого родственника и стать знатными. Хотя не слышала я никогда об отмеченных кшатриях.

– Ха, – улыбнулся Кудаглядов. – Встречали мы такого, с раной в пятку. Великий воин был, но им боги занимались.

– И ничем хорошим для него это не кончилось, – проницательно заметил Каа, свисая с дерева, куда он предусмотрительно перебрался.

– Конечно, – согласился Молчун, с тоской взирая на висящее безобразие.

– Не хочу я к людям! – возмутился Маугли, уворачиваясь от собачьего дружеского кусания. – Я хочу быть волком!

– Ты сначала человеком стань, – коротко резюмировал Геллер, словно призрак, бесшумно появившийся из сгустившейся темноты. – Коль признают тебя люди, тогда и выберешь, кем быть.

Мальчик замолк, пытаясь представить свою жизнь, а Акела кивком подозвал к себе атамана и волхва.

– Вы уйдете и заберете с собой человеческого ребенка. Уйдете скоро, потому что юность ветрена и переменчива. А долгие проводы – долгие слёзы. Но у меня к вам есть ещё просьба.

Волк замолчал и положил голову на лапы. Люди тоже хранили уважительное молчание, ожидая дальнейших слов.

– Когда встретите Бузинина, не троньте его, он мой.

– Мы не знаем такого, – возразил Спесь Федорович. – С Бузиной знаком, муж редкого ума, у князя стражей заведует, а вот Бузинина не встречали.

– Я же сказал: если встретите… Время играет с вами в странные игры, и чего, а главное, кого, вы можете ещё встретить. Так что не троньте его, потому что мне поговорить с ним надо.

– Хорошо, – согласились ватажники, а волк задумчиво продолжил:

– И берёзкам поклонитесь, когда домой вернётесь…

И эту просьбу люди пообещали выполнить, недоумённо переглянувшись. А белый огромный волк встал, потянулся и ушёл в темноту, что-то бормоча себе под нос. Иван навострил уши и с недоумением услышал, что зверь напевает:

– Мы трудную службу сегодня несём вдали от России, вдали от России…

Река на рассвете была задумчива и ленива. Накрывшись с головой летним туманом, река всё еще пыталась поспать хотя бы несколько минут, но шаловливая ладья всё время толкалась в бок, расталкивая мелкие сонные волны. Осоловев от бессонной ночи, волхв бездумно смотрел на проплывающие мимо берега и вспоминал долгий разговор с волчьим приёмышом.

Этот мир был жесток, и жизнь не стоила здесь ничего. И давно здесь разошлись пути человека и зверя. Вернее, звери отшатнулись от людей, испугавшись их жестокости. И пришло время страха, время ожидания конца всего. Жёсткая система кастовости замкнула мир в смертельные тиски, никто не мог изменить свою судьбу, предопределенную рождением. И никто не мог понять, как новорождённый ребёнок попал в джунгли. Кто он был по рождению? Этого никто не мог сказать, поэтому оставалось только надеяться на лучшее, то есть ожидать чуда. А кто главный специалист по чудесам? Конечно же, волхв. Иван грустно усмехнулся: волки всегда были фаталистами, и их воспитанник сейчас спокойно спал в обнимку с новым другом, щенком. Впереди была новая жизнь, но от него сейчас ничего не зависело, так зачем волноваться?

Солнце выскочило на небо будто специально, чтобы осветить высокие башни города, открывшегося путешественникам после крутого поворота реки.

– Подъём! – волны разгладились от рыка сусанина. – Всем вставать!

– Опять город, – проворчал Молчун, выливая ведро воды на зевающего Михайло. – Опять толпа, шум, гам.

– И девоньки, – мечтательно протянул гигант, отряхиваясь от воды.

– Ой-ой-ой, – сокрушенно простонал атаман, держась за голову. – И за что мне, бедному атаману, такое наказание? Всё! Я решил! Вернемся домой, сразу женим этого медведя!

– За что?!! – возмутился ватажник, но, заметив свирепый взгляд Кудаглядова, сразу пошёл на попятную, – А чо, я ничо… Как скажешь, батька.

Тем временем Маугли проснулся и застыл у борта, напряжённо всматриваясь в красные башни. Город громоздился над рекой, заслонившись от неё высокими стенами и осторожно касаясь воды единственной дорогой с пальцами причалов. По дороге сновали люди, сгорбившись под огромными кувшинами. Медленно ползли повозки с высокими бортами, груженные теми же кувшинами. На стенах посверкивало железо стражей, и, вероятно, они первыми заметили спешащую вниз ладью. Над городом проплыл низкий звук потревоженного металла, потом ещё один, и на дороге вспыхнула паника, люди побежали в гору, спотыкаясь, падая, но до последнего стараясь удержать свои кувшины. Но спешка не доводит до добра, люди роняли свою ношу, и освобожденная вода сверкала на солнце, обильно смачивая камни дороги. Вот заскользила повозка, упорно замычали круторогие быки, но удержаться не смогли, и целая река хлынула вниз сбивая людей с ног. Печально ударил гонг, и кованая решетка на городских воротах рухнула на копошащихся под нею людей. Льющаяся в реку вода изменила цвет, и бурые струи влились в реку слёз человеческих. Атаман нахмурился, но сбил пушинку с рукава ярко-красной рубахи и кивнул сусанину.

– Парус поднять! На вёслах, запевай!

Легкий ветерок натолкнулся на плотную ткань и, поднатужившись, развернул парус с улыбающимся солнышком на всю ширь. А плеск воды от ударивших по ней весёл легко перекрыл дружный хор:

Вниз по мати-реке,

С верха горного,

Снаряжен стружок,

Как стрела, летит…

Над городом вспыхнуло пламя и, оставляя дымный след, в небо метнулась странная птица с перепончатыми неподвижными крыльями.

– Кусается? – поднял голову Геллер.

– Ни, только смотрит, – успокоил его сусанин.

– А-а-а, ну и пусть смотрит. Навались, братья!

Птица пролетела над ладьей, и Иван в который раз подивился лени человеской. Тяжело, что ли, ногами пройтись? Обязательно надо в небо забираться, да ещё на жердочках. Выглядывающий из полупрозрачной птички человек оказался на удивление бородат и смуглокож. А встреченный Иваном взгляд – холоден и внимателен. А Маугли не было дела до летающих глазастых. Скрестив руки на груди, он замер на носу ладьи, не сводя глаз с приближающего города. Он что-то вспоминал, и поза его становилась все горделивее и горделивее. Пусть из одежды на нём была только набедренная повязка и встрепанные волосы походили на воронье гнездо, но в ореоле солнечных лучей он напоминал небожителя. И замерший у его ноги пёс становился небесным помощником бога солнца. Найденыш возвращался домой и возвращался не просителем, а хозяином.

Из-под крыльев летательной машины повалил густой дым и показались языки пламени, но аппарат против всех ожиданий набрал высоту и повернул в сторону города. Ладья приближалась к городу, весла были подняты и только по команде сусанина время от времени погружались в воду, направляя «Валерию» к причалу. Над городом вновь прогремел гонг, и решётка на воротах стала подниматься.

– Интересно, – сказал Геллер, ладонью прикрывая глаза от солнца. – Что ждёт нас на этот раз?

И ответом ему грянула музыка! Украшенные гирляндами цветов, одетые в яркие одежды, из ворот первыми высыпали музыканты, с помощью труб, металлических тарелок и невообразимых инструментов создающие дикий шум. Щенок задрал голову и стал подвывать.

– Замолчи! – прикрикнул Молчун.

– Пусть продолжает, – возразил Михайло, со страдальческой миной зажимая уши. – У него мелодичнее получается.

– Молчи, пёс, – торжественно сказал Маугли, опуская руку на голову собаки. – Пусть ликует песня для раджи города!

Ворота освободились, и из них вышёл огромный белый зверь с богато украшенной беседкой на спине.

– Не позволю животину мучить! – бурно отреагировал Геллер, привычно закручивая рукава рубахи. – Заяц совсем седой от старости, а они на нём ездют!

– Какой заяц? – искренне удивился Маугли, поворачиваясь к дружиннику.

– Вон тот, – кивнул Володимир на берег.

– Это же слон, Хатхи! – с благовением объяснил парень. – Владыка всех слонов, согласившийся на почётную службу главе Раджистана!

С этими словами он сложил руки лодочкой и низко поклонился.

– Слон, значит? – смутился ватажник, стараясь незаметно вернуть рубашке первоначальный вид. – А ему не тяжело?

– Что ты, для гиганта это всего лишь пушинка.

Народу на берегу всё прибавлялось и прибавлялось, так что когда ладья стукнулась бортом об камни и Хатхи затрубил приветствие, яблоку упасть было негде. Но стражники с щегольски закрученными усами быстро освободили большую площадку, на которую тут же дождем хлынули цветы, засыпая мокрые камни и все следы человека. На цветочное поле тут же высыпали девушки в красных и ярко-оранжевых одеждах, и под тягучую музыку закружились в сладострастном танце.

– О-о-о-о… – простонал Михайло, не сводя глаз с берега.

– Бум!

Дружинник успел прошептать стукнувшему его Молчуну: «Спасибо, друг» – и с блаженной улыбкой погрузился в беспамятство.

А Маугли оперся руками на борт и гордо показал свою пятку. Музыканты запнулись на миг, но мгновенно перешли на что-то бравурно-радостное. Впрочем, даже эту ухорвущую музыку легко перекрыл дружный визг танцовщиц. Смешав ряды, они кинулись к берегу, и даже на спине у невозмутимого Хатхи кто-то танцевал, высоко закидывая загорелые коленки. В окружении ярких сари у самого образе воды кристаллизировался центр, и вперёд вышла невысокая девушка, окутанная цветочными гирляндами поверх ослепительно оранжевой одежды. Длинные ресницы как бы закрывали чёрные омуты глаз, волосы в кажущемся беспорядке прикрывали горящие щёки, а на секунду открывающийся вид при взволнованном дыхании готов был сбить с пути истинного не только Михайло.

Все время меняется жизни облик.

Иногда она тень, иногда жизнь – солнечный свет.

Каждое мгновение живи здесь и сейчас.

Этого мига может завтра не быть.

Того, кто любит тебя всем сердцем,

Встретить трудно.

Если есть кто-то такой где-то,

То он красивей всех.

Держи его за руку.

Такого доброго завтра может и не быть.

Маугли решительно шагнул вперёд, и тут же ему на плечи упал расшитый золотом плащ, а в волосах заалели розы. Певунья, танцуя, делала шаг назад и два вперёд, тем не менее, держась чуть дальше вытянутой руки парня.

Все время меняется жизни облик.

Иногда она тень, иногда жизнь – солнечный свет.

Каждое мгновение живи здесь и сейчас.

Этого мига может завтра не быть.

Она замерла в напряженной позе, как стрела на натянутой тетиве, и только от юноши сейчас зависело, куда полетит эта стрела. Парень передёрнул плечами, плащ соскользнул на лепестки цветов:

Я видел сон, теперь я здесь,

Вокруг я вижу цветущие розы.

Одна печаль, что розы разделяют нас.

Я видел сон…

И я дышу только тобой,

Это волшебство нашей любви.

Твой голос – воздух!

И ты закрыла мир…

– Рифма, рифма где? – шепотом попенял атаман, но Молчун на него цыкнул:

– Зачем ему рифма? Ты только глянь на них, даже цветы вокруг дымятся!

Твоя песня бьётся в сердце моём,

Но робость закрывает мне уста,

Я видел сон…

Моё сердце в твоем тайнике.

Дай мне спрятать тебя в этих руках.

И ослепила меня твоя красота.

Весь мир освещён нашей любовью,

Даже солнце завтра может не встать,

Но улыбка твоя озарит целый мир!

Я видел сон…

– Гав?

– Нет, – придавил рукой пса Молчун. – Тебе там делать нечего…

Парень и девушка стояли, держась за руки и не сводя глаз друг с друга. На возмущенный лай никто не обернулся, и щенок разочарованно затих.

– Отчаливаем, – наконец-то очнулся Кудаглядов. – Мы всё сделали, и пора идти дальше.

– Как?!! – возмутился Рысёнок, переглядываясь с девушками. – Так быстро? А поесть?

– Лопнешь, – усмехнулся Иван. – Этих двоих соединил великий бог Болливуд, и атаман прав, нам пора идти.

Отплытия на берегу никто не заметил, Хатхи осторожно прижал своим хоботом молодых друг к другу и поднял обнявшуюся пару над своей головой. Торжествующий рёв слона легко перекрыл другие звуки, в том числе и плеск воды от весел мореходов.

– Что скажешь, волхв? – спросил атаман, подсаживаясь к Ивану, – Станет ли парнишка человеком, если скроют его в богатом дворце?

– Всё зависит только от него, зачем спрашиваешь, батька?

– Беспокоюсь я за него, так сразу – из стаи во дворец…

– Согласен. В стае парню было лучше и, надеюсь, он не забудет серые тени, скользящие в тумане.

– Будем надеться. Что приуныли, братья? Запевай!

Как на том на стружке

На снаряженном

Удалых гребцов

Сорок два сидят…

Глава десятая Зачем наша не попадала…

Туман развеялся, но день остался серым. Будто захватили мореплаватели с собой чужую, нечеловеческую, но такую понятную, тоску. Серые тучи лениво ползли над серо-синими волнами, и посеревшие чайки крикливо нагоняли свинцовую кручину. Все были хмуры и неразговорчивы. На ладье царило молчание, и Иван прилёг на палубу, привычно подложив под голову мешок с записками. И тут он ощутил, как задрожала ладья от низкого звука, идущего, казалось, со дна моря. То ли всхлип, то ли бульканье от кувшина, упавшего в воду. Но каких же размеров должен быть кувшин, чтобы плеск заставил содрогаться не только дерево, но и тело человека? Звук пронзал всё нутро, до последней клеточки, поднимаясь всё выше и выше. Но не успел он стихнуть, вернее, выйти за границы слуха, как его догнала новая нота. «Это же песня!» – понял волхв и, отбросив мешок, прильнул ухом к доскам ладьи. А песня растекалась по океану, заставляя людей поднимать тяжелые головы и улыбаться. В песне не было слов, но и так становилось ясно, что певец, кем бы он ни был, радуется жизни!

Низкие, почти не слышимые для человека, звуки воспевали простор океана, в котором так вольно жить. Ликующие ноты рассказывали о спокойной силе могучих мужей, о прекрасных женах и о гордости за трогательно неуклюжих детенышей. Мелодия радости и счастья становилась всё громче и громче, и неподалеку от ладьи из моря стала расти темная гора. «Неужели Древний вернулся?» – проскочила слегка паническая мысль в голове Ивана, но он быстро понял свою ошибку. В гигантских размерах не было ничего подавляющего, это был вполне земной богатырь. Огромная, но соразмерная туша морского зверя на мгновение замерла на хвосте, а потом рухнула обратно, подняв большую волну. Неожиданно изящный для такого гиганта хвост игриво шлепнул по воде, направив на кораблик целый шквал брызг.

– У-у-у, чудо-юдо! – взвыли от такой побудки мореходы, а некоторые добавили ещё кое-какие слова.

– А ну тихо! – неожиданно взревел Гриць. – Не сметь ругаться при дитёнках!

– Гриць, ты чего? – изумился атаман. – Какие ещё дитёнки?

Тут Спесь Федорович круто развернулся и возмущенно уставился на Михайло. Тот попятился:

– Да ни, батько, ничего и быть не могло, да и рано вообще…

– Что значит рано? Куда ты их спрятал?!! Что за безобразие?!!

– Да как ты можешь такое думать?! Я слово помню, да и нельзя никого с океана брать, хоть и хорошие дивчины. Худые только, – печально, но возмущенно вздохнул Михайло.

– Не тронь ватажника, атаман. Не о нем речь. Туда смотри, – и сусанин показал за борт.

Любопытные кинулись к правому борту и восхищенно засвистели. Плавающий неподалёку «дитёнок», чуть-чуть уступающий ладье по длине, испугался и кинулся к маме. Та решительно спрятала его к себе под пузо и стала заворачивать, чтобы прикрыть свое чадо ещё и боком. Возмущенный папа пустил фонтан, который обрушился на зевак, и неторопливо направился к судну. Впрочем, хотя и не спеша, но неуклонно. Атаман слегка забеспокоился и посмотрел на сусанина. Тот пожал плечами:

– Я же предупреждал, чтоб не лаялись в море. Слушателей всегда хватает.

Спесь Федорович перевёл взгляд на приближающегося ревнителя чистоты речи. Намерения у того ясно прочитывались на недружелюбной физиономии, причем морда лица была гораздо шире Спесевой.

– Чем больше морда, тем бить её легче, – пришел на помощь Геллер.

– Зачем бить? – неожиданно возразил Эйрик и шагнул вперёд, набирая воздух полной грудью. Иван зажмурился и увидел толстого пушистого зверя, который нахально улыбался. «Звали? Я пришёл».

Вздрогнув, Иван открыл глаза и успел заметить перекошенное лицо атамана. Но было поздно – Эйрик запел. К удивлению волхва, небо не рухнуло, да и океан остался в своих берегах. Скальд пел негромко, но, тем не менее, его слова были слышны всем. Лилась над водой простая песня о юноше отважном, о девице прекрасной. О мольбе мужской и о гордыне девичьей, что погнала парня в студено море, за зубом рыбьим…

Всё медленнее и медленнее плыла огромная рыба, и только легкий толчок возвестил о встрече с ладьей. Огромный глаз с любопытством глянул на храброго человека, но никто не издал ни звука.

А Эйрик пел о холодах, что пронизывают человека до костей, об огромных плавучих горах, которые топят любое, даже самое большое, судно мимоходом, будто прихлопывая надоедливую муху. Зорко смотрел вперёд парень, сжимая в руке остроклювый гарпун, и боги вывесили на небо яркие краски, чтобы лучше было ему видно. Девичьи медовые уста грезились ему наградой, но заметил он морского зверя и напрягся в ожидании, когда драккар подойдёт ближе. Невелик был зверь, даже не зверь, а зверёныш, но тем легче было его добыть. Вскрикнул кто-то из команды, и увидел парень, как бьётся не на жизнь, а на смерть мать-рыба с огромной стаей зубастых рыб, и понял он, что спасает она ребёнка, даже ценой своей жизни. Повернувшись к друзьям, на лавках сжимающим весла, воскликнул юноша: «Позор нам, если убьём рыбу-ребёнка! Не мужское это дело – воевать с детьми! Вперёд правь кормчий! Дело мужей спасать и защищать!» Весла вспенили гладь морскую, и как волк в овечье стадо, ворвался драккар в самую гущу битвы. Но хищные были те овцы, полна пасть у них острых клыков, и не все вернулись обратно на берег. До самого фиорда плыла рядом мать-рыба, и улыбались даже умирающие от ран, смотря, как резвится её детёныш. Одноруким сошёл на берег юноша, не в силах был поднять он взор на ту, ради которой вышли они в поход. Но смотрели все на гладь морскую, где на хвосте танцевала огромная рыба, и скальды слышали её песню, и сложили сагу о чести мужской, и навсегда забыли люди моря охоту на рыбий зуб.

– Нет вражды между нами, Царь-рыба, – поклонился Эйрик. – Прости, коли обидели твоего малыша. Не по злу это, а токмо по невежеству нашенскому.

Легкий фонтанчик из-за борта намекнул на кое-какие обстоятельства. Эйрик улыбнулся в сторону, откашлялся и продолжил песню:

– Плакала и смеялась дивчина, обнимая парня, и всё молила о прощении, за гордыню её глупую. Отнекивался юноша, просил выбрать крепкого мужа, а не обузу однорукого, но улыбались все вокруг. Что решили боги, то люди не могут перерешить. А коль соединились сердца, так только смерть одна может разлучить их. Был пир богатый, была жизнь, были дети. Осталась память и завет мужам велико-могучим: «Не хвастай силой, не кичись гордыней. На силу найдется большая сила, на гордыню разгневаются боги. Делай то, ради чего ты рожден, спасай и защищай!»

По-доброму, расставались люди и рыбы, только малыш всё пытался вылезти из-под мамы, чтобы ещё раз сунуть свой любопытный носик в неприятности. Но строгий папа шлепнул малявку плавником и решительно отправил сыночка или, может быть, дочурку, обратно к маме.

– Так его, шалунишку, – одобрительно отозвался атаман и повернулся к кормчему. – Куда правишь, Гриць?

– Как куда? – удивился сусанин. – Как обычно, куда глаза глядят. А что?

– Да вот, левый глаз у меня чешется. К чему бы это?

– Ле-е-евый? – с сомнением протянул кормчий и стал внимательно рассматривать серые волны слева от себя.

Иван вслед за остальными тоже повернулся и уставился на волнующуюся гладь воды. С его точки зрения, вода была вокруг одинакова, но Гриць шумно втянул воздух и неодобрительно покачал головой.

– Вроде, и холостяк ты, Спесь Федорович, а тоже…

– Хм-м-м?

– Я говорю, тоже тебя налево тянет. Были мы там, ничего там интересного нет. Одни льды до самого неба, зверьки, конечно, шалопутные, но кроме них, ничего интересного.

– А, вспомнил! – обрадовался Кудаглядов. – Иван! Как там этот влипанец, или попаданец, называл то место?

– Антарктида.

– Точно! Пива там варить некому, да и не из чего, так что наше дело правое, вертай в другую сторону! А глаз, вспомнил, всегда чешется к неприятностям!

– Спесь Федорович, а что ты так этого чудака прозвал? Влипанец, попаданец…

– А как же его называть? Он же стремился попасть, а на деле влип, помнишь ведь, что ему князь поручил?

– А куда его ещё девать? – пожал плечами Иван. – Кушать-то хочет, как и все, а делать ничего не может, да и не хочет. Пусть погребёт, глядишь, поумнеет.

– Вот-вот, настоящий влипанец!

– А мы тогда, кто? – с нарочитой ленцой спросил Молчун. – Нас тоже мотает по временам и весям. И каждый раз куда-то влипаем, вот даже среди чистого моря нашли приключений на свою голову…

– Это ты брось! – обиделся Спесь Федорович. – Мы – ватажники, и цель у нас есть великая, Атлантиду найти!

– Так и у них, попаданцев, у каждого цель величайшая, – возразил внезапно разговорившийся Молчун. – Всех сделать счастливыми, и княжество наше над миром всем главным поставить.

– И лично им стать владыками… – лениво добавил Геллер, переворачиваясь с одного бока на другой.

Молчун усмехнулся и с иронией продолжил:

– Это, как говорил Борис, опция по умолчанию.

– Не так ты, Молчун, говоришь, – подал голос сусанин. – Не можем мы быть попаданцами, ибо всё, что мы делали, то не против хозяйской воли было. А все попаданцы, влипанцы и прочие засланцы, да простят меня боги за перечисление всякой нечисти, первым делом обычаи о колено ломают. Ибо влечет их к новому, и кроме этой мары ничего и никого они не видят.

– Это если Грецию не считать!

– Гав!

– А ты, Обормот, молчи! Щенкам слова не давали, когда взрослые кобели… тьфу на тебя, совсем с толку сбил!

Народ загудел и стал подбираться поближе. Тема была новая, и поэтому языки почесать очень хотелось. А Иван вдруг вспомнил тот день, когда в племя пришёл чужеземец, тот, который стал потом Молчуном.

Человек стоял у невысокого плетня в тени дуба, опершись на секиру. Он просто стоял и смотрел на мирный вечер окраины городка. За его спиной остался лес и где-то вдалеке – та битва, что он проиграл. Какая-то надломленность чувствовалась в его фигуре, как-то обреченно он опирался на своё оружие, которое было сейчас просто посохом.

Первыми его увидели вездесущие дети и стремглав кинулись по домам, но не все. Задиристая Машка, дочь кузнеца, и её верный спутник, котёнок Баюн, осторожно приблизились к незнакомцу и молча, осмотрели его. Баюн с дрожащим от храбрости хвостиком обнюхал разбитый сапог и рванулся на руки к хозяйке. А та всплеснула руками, уронив при этом разведчика, и умчалась. Мужчина с котом недоуменно переглянулись, но девочка уже снова появилась, держа в руках расписную чашу, до самых краев наполненную водой. Уже подав чашу, она поклонилась и дрогнувшим голосом сказала:

– Испей водицы, путник. И добро пожаловать в город наш.

Молчун вздрогнул при звуках речи, отпустил секиру и, двумя руками приняв дар, до дна осушил чашу, с глубоким поклоном отдав её хозяйке. Беззвучно выдохнул сосед-ей-ти, снимая стрелу с боевого лука. И отец безалаберной в своей доброте Машки разжал руку, что чуть не сломала дубовую рукоять молота.

Воин чуть заметно покосился на плетень, усмехнулся краем губ и со стоном разогнулся. Его повело в сторону, но крепкая ладонь привычно ухватилась за древко секиры, и он остался на ногах. Вот такую девчонку, раскрасневшуюся от собственной храбрости, с пламенеющей в лучах заходящего солнца гостевой чашей и увидел в первый раз Ивашка. А над пигалицей возвышалась кряжистая фигура гостя с заросшим дурным мясом шрамом на щеке. Его серые, почти стальные глаза бестрепетно смотрели на приближающегося волхва, учителя Ивана, только пальцы левой руки нервно ощупывали вконец изрубленные доски щита. Волхв подошел и долго смотрел в глаза гостя, потом поднял правую руку и почти прикоснулся к его щеке.

– Тебе, вой, надо князю поклониться, – прервал молчание встречающий. – А уж потом, обживаться и дело шукать.

Незнакомец недоверчиво провел рукой по щеке, где осталась только белая полоска кожи, и опять хотел поклониться.

– Брось, – удержал его волхв. – Князю кланяйся, а не мне. Пойдём, до ночи управиться надо.

Из калитки выступил кузнец и взял секиру из руки ошеломленного гостя.

– Совсем ты её измочалил. Давай перекую, точить её зряшное дело.

Молча, как и раньше, воин отдал секиру и пошёл вслед за волхвом. Увязавшихся было за взрослыми Машку с котом поймали. Девчонку – отец, а котенка – мама-кошка. Человека ждала отцовская беседа, а Баюна – строгое вылизывание. Ишь ты, самостоятельные стали!

Так и остался Молчун в княжестве. Нет, пока не прижился, хоть и срубили ему избу. Вот только пустовала она почти всегда, зимы он проводил на дальних заставах, а в летние месяцы уходил вместе с ватажниками. Пусть и рады были ему дети, да и молодицы провожали томным взглядом, но стыла в глубине его глаз черная память. Часто поднимались краешки его губ вверх, но никогда он не улыбался лицом, только глазами. Встречал его Баюн, басовито мурлыкал, терся о ноги, чуть не сбивая наземь, но даже и не пытался вручить ему кого-нибудь из своих потомков. Знал мудрый зверь, что рано еще, ох, как рано…

– Нет! – сквозь вату воспоминаний прорвался к Ивану голос Лисовина. – Нет, ведмедь этакий, ты прямо скажи, чем тебе, к примеру, опасен этакий попаданец? Ты же с ним поручкаешься – и всё! Уноси бедолагу!

Громкий хохот вогнал в краску богатыря, но тут на помощь другу поспешил Молчун.

– А тем и опасен, что Михайло наш разговорчив только с девицами красными. А мужиков он может только слушать, а уж у всех этих ненашенских языки бойкие.

– Так девицы-то… – вконец запламенел Михайло. – Они…

– Что они? – затаили дыхание ватажники.

– Ушки у них махонькие, а слова туда так и льются… – совсем невразумительно объяснил волот и замолчал.

– А ну! – вмешался атаман. – Совсем языки распустили! Вот придём домой, там и разберетесь, зачем девицам ушки! А сейчас за работу! Всем!

– А что делать-то?

– Круглое таскать, квадратное катать! Лисовин, забирай себе скока надо, порядок в ларях наводить. А остальные ко мне, пока волны ровнять не заставил!

Иван с интересом узнал, сколько, оказывается, на ладье помещений, именуемых «кубриками», «отсеками» и так далее. Общее в них было одно: везде надо было навести идеальную чистоту и обязательно всё переставить. Нет, конечно, во владениях Лисовина переставлять было интересно и вкусно. Вяленое мясо, сушеная рыба, рогожные кули с переливающейся золотом пшеницей. Всегда можно было отломить перышко от налитого янтарным жиром сазана или, отхватив долю малую от длинной ленты посыпанной перцем говядины, не торопясь, потихонечку пережевывать её во время шумной работы. Казалось бы, Лисовин снисходительно не замечал этих шалостей, но почему-то любители подкрепиться получали самые тяжелые работы. В общем-то, правильно, кто много ест, тот много работает.

А учение въедливого сусанина? С огромным удивлением Иван узнавал, что все волны разные, что только на первый взгляд вода везде одна и та же. Оказывается, даже по оттенкам можно определить глубину, а ветер всегда подскажет, нет ли поблизости земли, да ещё и подробно объяснит знающему человеку, что за земля та. Говорил сусанин и о зверях морских, о рыбах тоже:

– Вот видел ты, паря, Царь-рыбу, а ведь не рыба она. Близкий родич ей морской зверь-спасатель, тоже воздухом нашим дышит. Эйриков народ это давно знает, поэтому и зовут её китом.

– Котом? – не расслышал волхв и усмехнулся. – Ничего себе котёночек, больше ладьи нашей.

– Китом! И в отличие от мурлык наших, ходят они по акияну стаями. А ты представляешь, что было бы, если наши котяры в стаю бы сбились? Избрали бы себе наибольшего – и давай куролесить.

– Да ничего бы и не было, – пожал плечами Иван. – Мурлыки – они и есть мурлыки. Дитячья радость.

– Молодой ты ещё, – вздохнул Гриць, да так глубоко, что опавший было парус, вновь выгнулся тугим луком. – Кота-Баюна ещё не видывал. Да не деревенского, а того что с богами мурлыкает. Вот если объединились бы котяры, то попало бы человечество в самое ужасное рабство. И влачило бы горькую участь, ублажая эти меховые коврики, получая в награду лишь снисходительное «мурр». Но наше счастье, что все они законченные индивидуалисты. А вот киты предпочитают стаю, или косяк, по-ихнему. Так им легче живётся, да и безопаснее, конечно.

Удивленный Иван дерзнул задать вопрос:

– Да кто сможет побеспокоить этих громадин? Один раз хвостом махнет – и всё, поминай как звали…

– Плохо ты Эйрика слушал, а ещё летописец. Не считая человеков, что ещё и до сих пор с острогой выходят на кита, есть в морях ещё и неугомонные рыбы. Тебе о них Вбану рассказывал. Состоит та рыба из зубов и жадности, вечный голод испытывает она и ни на миг не может остановиться. Вся башка у неё в челюсти ушла, и кроме одной мысли – «Сожрать!», – больше в той башке не помещается.

Сусанин прервался и глубоко задумался, Иван затаил дыхание, ожидая. Наконец Гриць тряхнул головой и с недоумением произнёс:

– Странно, но в мире Бориса я таких много на суше видел. Что за мир такой страшный ждёт наших потомков?

Увидев, что сусанин погрузился в думы о мире и доле, Иван на цыпочках отошёл от него и тут же попал в цепкие руки Непейводы. Казаку досталось задание мыть палубу, и он как человек щедрый искал, с кем бы поделиться. Волхв не стал спорить, работа не в тягость, тем более на солнышке. Достать водицы из-за борта, окатить доски и быстро растереть по палубе. Потом ещё и ещё, шлепая босыми ногами и с удовлетворением наблюдая, как приобретает палуба янтарно-желтый цвет. Приятно видеть результаты своей работы, тем более что и трудишься-то для себя.

– Справа по курсу «Летучий Голландец»! – раздался с носа крик впередсмотрящего, и Непейвода уронил ведро себе на ногу. Прыгая на одной ноге, он со злостью прошипел:

– Разве можно так орать? Тем более, того голландца мы уже встречали, легенду драную.

– Во-во, – подтвердил атаман, – и лежит он сейчас в бережку, с колом осиновым в надлежащем месте. Есть, конечно, ещё один голландец, но тот далеко и… как это будет?.. давно? Или нескоро? – Спесь было задумался, но потом махнул рукой. – В общем, наш товарищ, безобразия не нарушает!

– А кто это, Летучий Голландец? – тихо спросил Иван у казака.

– Да встретили мы одного, – почесал Непейвода в затылке. – Обычный дурак, у которого гордыня вперёд его родилась. С богом поспорил, а потом подличать начал, честных мореходов губить. Тьфу! Образина, прости меня Перун, у самого срамота из-под лохмотьев видна, кости голые, а апломба на весь акиян хватит. Мы его, того, успокоили. Так что это явно не он, но интересно, кому же ещё дома не сидится?

Через некоторое время ватажники рассматривали квадратный плот из очень толстых бревен. На плоту была только хижина и кособокая мачта, у рулевых вёсел стоял высокий бронзовокожий человек, с непонятным выражением смотрящий на ладью. В хижине были ещё люди, но сколько и кто – было неясно. Осторожно ладья подошла к плоту, и атаман задал дежурный вопрос:

– Кто ис ху и чего вам дома не сидится? Помощь нужна?

Человек молчал, с любопытством рассматривая ватажников, впрочем, тревожиться он перестал. Спесь Федорович оглянулся на свою команду, пожал плечами, и сказал:

– Молчит. Ну что будем делать, пане-братья? Пусть плывёт куда хочет или всё-таки поймаем и поможем?

– А потом догоните и ещё раз поможете? – мрачно поинтересовался бронзовокожий и подтянул к себе хорошую палочку, до того лежащую неподалеку.

– Ой, какой разговорчивый! – обиделся Кудаглядов и демонстративно отвернулся. – Ничо не хочешь, так плыви себе, море-акиян большой, и мы его ни в лизинг, ни во фьючерс не брали.

– Почто лаешься, атаман? – поморщился Геллер. – Можно и без брани послать его, по меридиану строго параллельно экватору.

– Не надо меня посылать! – встревожился плотогон. – Я и сам уйду, воды дайте немного, коли можете.

– Вот с этого и надо начинать, – обрадовался атаман. – Всегда приятно помочь своему брату-водоплавающему. Посуда-то есть?

– Лишней нету, – кормчий устало сел и что-то крикнул по-своему. Из хижины, отодвинув циновку, опасливо выглянула мордашка, за ней вторая, третья.

– Эт мужик дает! – восхищенно произнёс Лисовин, следя за тройкой юных красавиц, выскочивших из хижины и чеша в затылке. – Ну и, брат, команда у тебя… хм-м-м… своеобразная.

– Команда… – с горечью протянул бронзовокожий. – Жёны это мои, всё, что осталось мне от царства. Только и удалось, что лапочек моих спасти от этих уродов.

– Давай-ка, царь, с этого места подробней, – сурово потребовал подошедший Гриць. – Кто и зачем лишил тебя царства-государства, и чем мы помочь тебе можем?

Царь только грустно улыбнулся, смотря, как опускают бочку с водой на плот:

– Щедрые вы люди, мореходы неведомого мне народа. И хоть похожи вы цветом кожи на предавших моё гостеприимство, но не пахнет от вас коварством. Ничем вы мне не поможете, и судьба мне пропасть в море, чтобы не могли захватчики хвастать отречением.

– Почему не можем? – искренне удивился Непейвода. – Вот доплывем, побьем, и будешь ты дальше царствовать.

– Сила у них великая, воинов – как песчинок на берегу, и верны им войска из-за страха великого. Спасибо за слово доброе, но не вернусь я обратно, потому что жалко своих девочек. Прощайте, друзья.

Долго стояли ватажники на корме, провожая взглядом плот, потом атаман спросил:

– Странное дело, и поэтому вопрос возник: правильно ли мы плывем? Что нам царство то порушенное и бледнокожие у власти?

– Правильно идём, атаман! – упрямо наклонил голову Володимир. – Хоть не было лжи в улыбках девичьих, и ничего, кроме усталости и боли, не чувствовал я в речах царя, но узнать надо. А вдруг это и есть Атлантида?

– Спасать и защищать? – улыбнулся Спесь Федорович, и дружный хор был ему ответом:

– Вот доля, достойная мужчины!

Поднимающее солнце светило в глаза ватажникам, и на близком берегу были видны только деревья, проступающие чёрными силуэтами в ослепительном свете. На носу ладьи, немного настороженно рассматривая приближающийся песок, стояли атаман и волхв. Все остальные гребли веслами, ветер прерывисто дул в лицо, но среди резких, незнакомых запахов ничего явно опасного не было.

– Ну, что чуешь, волхв?

– Не знаю, батько, – виновато пожал плечами Иван. – Учиться мне ещё и учиться. Что-то есть подозрительное, а что именно – сказать не могу.

Еще пара широких, от сердца, гребков – и подозрительное стало явным. Казалось бы, из песка встала шеренга людей с украшенными яркими перьями головами, звонко хлестнули тетивы, и берег скрылся за тучей белооперённых стрел.

– Табань! – закричал Гриць, но стрелы посыпались в воду, поторопились лучники. Только одна стрела, на излете, ударила Ивана в грудь и бессильно упала на палубу. Волхв нагнулся за ней, а разогнуться не успел.

– Мальчонку!!!! Стрелой!!! – от рёва возмущенного Геллера разгладились волны, затрещала выдираемая с корнем мачта и с деревьев градом посыпались плоды, листья, птицы и воины. Некоторые из них были с хвостами, другие с перьями. Хвостатые быстро убежали, а с перьями на головах начали строиться. Ладья дернулась вперёд и уткнулась в песок. Вслед за Володимиром ринулись остальные, деловито прихватывая с собой весла, скамьи и другие неотложно потребные предметы, удобные для объяснения жизненной позиции мореходов. Последним спрыгнул за берег атаман, успев скомандовать сусанину:

– Держи мальчонку, рано ещё ему.

Иван дернулся было, но был цепко удержан Грицем и успокоен хриплым басом:

– Не спеши, паря. Атаман знает, что делает.

– Так их там тьма, а наших совсем малость, – попытался вырваться волхв, но был сурово осажен:

– Ты, Иван, кто? Летописец! Вот и пиши, как боролися наши с войском бусурманским, а в драку не лезь, потому что Володимир счас им покажет явление пушистого зверя отдельно взятому войску.

Иван сник и уныло присел у обломка мачты: что же, писать – так писать. А на берегу Геллер занимался градостроительством. Как махнет мачтой направо – так улочка, как махнет налево – так переулочек. Остальные ватажники уточняли детали планировки будущего города победы. Время от времени из гула схватки доносились крики атамана:

– До смерти не бить! Михайло!!

– Ась?

– Отпусти это чудо пернатое! Сколько раз тебе говорить, не тронь бяку! Брось!

– Как скажешь, атаман, бросаю…

Очередной воин скользнул по дуге, оглашая воплями пляж, и с шумом упал в волны. Иван вздохнул и черкнул очередной рез на пергаменте. Армия сия ранее не видела пушного северного зверька, и знакомство с ним их разочаровало. Волхв покрутил в руках стрелу и опасливо потрогал пальцем костяной наконечник. Кормчий прищурился и сказал:

– Вот сейчас и для тебя работа будет. Вона из большой кучи кто-то руками машет. Говорить, наверное, хочет.

Иван шёл по хрустящему песку и ничего не слышал. Какое-то оцепенение напало на него, и кроме этого нудного звука чужой земли он ничего не слышал. Нет, конечно, кругом стонали, громко ругался атаман, шумно оправдывался Геллер, но слова скользили мимо волхва. Слишком дика была реальность, слишком непонятна была зверская агрессия воинов, всё это было не по-людски. Без разговоров, без ругани, сразу кидаться убивать – непонятно…

Богато украшенный перьями воин (даже странно, как они уцелели в этой свалке) нервно потер свою шею, смущенно взглянул на подошедших ватажников и, тщательно подбирая слова, почти прошептал:

– Моя не хочет больше драться. Моя хочет говорить.

– Говори, – равнодушно ответил Иван.

– Моя был неправ и поэтому хочет пригласить вас в столицу, к жрецам Сияющего.

С этими словами воин вновь потёр шею и с тоской в глазах оглянулся назад. Атаман забеспокоился:

– Эй, кто его по шее треснул? Вишь, как заплохело.

– Не помню, – хмуро огрызнулся Геллер, рассматривая мачту на предмет повреждений. При этом он качал головой и ворчал: – Что за народ?! Разве можно зубами хвататься за всё, что в рот летит? Опять теперь зубы выковыривать.

– Никто меня не бил! – попытался гордо выпрямиться военачальник, но охнул и вновь схватился за шею. – Только у нас сейчас наказание одно, секир-башка называется.

– Совсем… странный народ, – задумчиво прокомментировал Спесь Федорович, и оглянулся на ватагу. – Ну что, братцы, пойдём, побеседуем со жрецами?

Ватага согласно отозвалась дружным рёвом, кулаки по-прежнему чесались.

– Вот и ладненько, – Кудаглядов повернулся к командующему. – Собирай своих, тех, кто на ногах остался, да и пойдём потихоньку.

Перьеносец тоскливо огляделся: те, кто остался на ногах, стремительно разбегались, похоже, наказание касалось всех без разбора.

– Придётся идти…

Путь к столице был печален. Потрясённый волхв не смотрел по сторонам, командир побитого войска был не расположен к описаниям природных красот, а остальные… Остальные ворчали на жару, крикливых птиц и вслух вспоминали о спокойной, неяркой, но берущей за душу красоте родных лесов. Конечно, яркая красотка легко бросается в глаза, но приглядишься – и видишь всю её чужеродность и пустоту. А посмотришь на какую-нибудь скромную дивчину и вдруг с абсолютной ясностью понимаешь, что мир без неё тебе больше не нужен. Надо только внимательно смотреть и помнить, что не всё золото, что блестит.

Столица никому не понравилась. Слишком много камня, слишком выпячивались какие-то ступенчатые здания, увидев которые атаман сбился с шага и потрясенно присвистнул, спросив у оказавшегося рядом Лисовина:

– Слушай, а мы здесь ничего не строили?

– Нет! – категорично ответил Геллер. – Кто же строит дома с такими уступами на стенах? Сами, небось, додумались.

– И не только до этого, – потрясенно сказал Эйрик, до сих пор молчавший. – Как противно пахнет кровью.

Все принюхались, и Михайло стал неторопливо засучивать рукава.

– Подожди, – остановил его атаман и обратился к сопровождающему: – Куда ты нас привёл?

– В столицу, – вздохнул воин, потёр шею, видимо, прощаясь с головой, и продолжил: – Сейчас на площадку для игр, потом встретитесь со жрецами, и…

– И?

– Я дождусь вас на вершине пирамиды, – хмуро проворчал проводник и снова вздохнул.

– Ты не вздыхай, а говори ясно и конкретно, – горой нависли над ним Геллер и Непейвода. Но командир разбежавшейся армии вдруг перестал понимать общий язык и отвечал только на своем наречии, которого никто не понимал, даже волхв. Пожав плечами, атаман оглядел свою компанию, показал кулак что-то бубнящему под нос Эйрику и сплюнул:

– Пошли братцы, разберёмся, во что тут играют.

Площадка была странной, даже очень. Окружённая со всех сторон высокими ступенчатыми стенами, вымощенная диким камнем, впрочем, старательно уложенным, с какими-то кольцами в противоположных концах и, самое интересное, только с двумя выходами. После того как ватажники вышли на площадку, один из проёмов сразу закрылся опустившейся сверху решеткой. Михайло оглянулся, смерил взглядом толщину прутьев и, криво улыбнувшись, снова решительно закатал рукава.

– Погодь, – опять остановил его атаман. – Не спеши, а то успеешь.

Как-то незаметно все ступени заполнились перьеносными мускулистыми людьми, и к ватажникам спустился наголо бритый, но тоже налитый здоровьем мужчина, лениво позевывающий:

– Я вам расскажу о правилах священной игры, чтоб вы могли не слишком оскорбить великих богов.

– Боги не дети, – огрызнулся волхв. – На незнание они не оскорбляются.

Жрец опять зевнул:

– Не спорь, чужеземец. Только мы, жрецы Сияющего, можем судить о нравах богов, остальные слишком глупы. Итак, слушайте и не говорите потом, что не слышали… Всё равно ваш лепет никто слушать не будет. Вот священный мяч, – лысый кивком показал на черный продолговатый предмет, на носилках вынесенный на середину площадки, – его можно брать только локтями…

– Почему?

– Прикосновение другими частями тела оскорбляет богов, – рявкнул жрец и косо посмотрел на задавшего вопрос. – Потом священный мяч нужно забросить в кольцо, под которым будут играть соперники, причём так, чтобы не коснуться самого кольца.

– Чтобы не оскорбить богов?

– Правильно. В общем, играйте.

– А дальше что?

– В смысле? – нахмурился жрец.

– Ну, забросим мы мяч, никого не оскорбляя, а что дальше? – невинно поинтересовался атаман.

Лысый хмыкнул, но всё-таки снизошёл до ответа:

– Дальше победителей ждут почести, ночь с прекрасными девушками и встреча утра на вершине великого храма.

– А дальше? – продолжал давить Спесь Федорович.

– Дальше, дальше, – стал сердиться распорядитель. – Дальше бессмертная слава. И смотрите, за правилами строго следят лучшие лучники нашего войска. Они не промахиваются. А, отлично, вот ваши соперники. Сейчас будете играть.

С этими словами, жрец быстренько удрал на ближайшую ступень и спрятался за спины воинов, доставших мечи и натянувших луки. Пока все с интересом рассматривали выстроившихся напротив блестящих от масла атлетов, Иван подобрался к Эйрику и тихо спросил:

– А что ты всю дорогу сочинял?

– Просил Одина даровать мне мёд, чтобы сочинить вису о великой битве, но, как обычно, отозвался Локи. Но ты знаешь, Иван, кажется, мои боги были правы.

Атаман прошелся к самому здоровому из соперников, перекинулся парой слов и вернулся рассерженный:

– Мне это очень не нравится. Эти дикари убивают, принося в жертву, и победителей, и побежденных. Единственная разница, что победители сами должны с гордостью идти под ножи. Итак, слушай мою команду! Всем стоять и бояться, я буду выражаться афоризмами!

Ахнули все, не исключая воинов и затесавшихся среди них жрецов, потому что атаман во весь голос крикнул:

– Когда правила не позволяют выиграть, мужчины меняют правила, – и сразу, без перерыва, закончил: – Лягай!

Туча стрел буквально затмила солнце, но вперёд вышел Эйрик и начал свою насквозь хулительную вису. Все попадали на камни, заткнув уши, причём соперники тоже последовали хорошему примеру. Иван остался на ногах, только быстро прочитал самый простой, детский, наговор:

Вижу, вижу белый свет,

А ухов у меня нет.

Пусть моряна громко воет.

Ничего не беспокоит!

Только плеск родной реки,

Только матери шаги,

Только шорох листьев леса,

Сберегут меня, балбеса.

Стрелы сгорели, видимо, от стыда, потому что покраснел даже Эйрик, а дальше Иван не смог смотреть. Пусть враги, пусть они желали смерти, но видеть, как люди превращаются в горки жирно поблескивающего пепла… нет, это выше человеческих сил. К счастью, Эйрик закрыл рот, и очень многие воины только остались без оружия и головных уборов. Смертельно не повезло только близстоящим, среди которых были и все бритые. Когда слух вернулся, первое, что услышал Иван, был скрип поднимающейся решетки. Атаман оглянулся первым, покраснел и решительно закричал:

– Всем смотреть в небо! Иван! Тебя это особенно касается!!

Но Иван успел рассмотреть решительную девицу, выбегающую из туннеля. Очевидно, по причине жаркой погоды она была очень легко одета. В три цепочки и два браслета. Судя по шорохам, девушка упала ниц, но все внимательно рассматривали одинокое облачко, явно смущенное таким пристальным вниманием.

– Великий царь и могучий жрец Сияющего вопрошают, будет ли ещё выть огненный дракон?

– Гр-р-рх, – скрежетнул зубами Эйрик, по всей видимости, критика задела его за живое.

– Нет! – коротко ответил Спесь Федорович, нечаянно опустил глаза, ойкнул, но продолжил так же твёрдо: – Пусть выходят, но знают, что играть мы будем по нашим правилам!

Легкий шорох шагов – и тревожащий мужское естество запах исчез. Кудаглядов шумно выдохнул и разрешил отвести взоры от уже испарившегося облачка. Заревели трубы, загрохотали барабаны, и на отдельную скамейку вышел и уселся кто-то с подозрительно светлой кожей. Вместо одежды он был весь закутан в перьевое облако, но у него единственного перышки сияли белизной.

– Иван, – нашёл волхва атаман, – иди к этому цыплёнку, будешь комментировать. А я тут по-быстрому растолкую ребятишкам, как играть в биномяч.

– Во что? – удивились все.

– Эх, лингвистов, на вас нет! – грустно вздохнул Спесь Федорович. – Я, понимаешь, мгновенно придумал для всех понятное слово, а они… Короче, объясняю для ватажников, будем играть в ногомашество. Понятно?

– Так бы и сказал, – недовольно проворчал Геллер, примериваясь, что бы сломать, чтобы сделать рамку для ворот. Долго он не размышлял и, позвав Михайлу, отправился к решеткам. Пока атаман, размахивая руками, толковал с предводителем соперников, периодически поднося кулак к носу спустившегося жреца, а Лисовин мял мяч, делая его круглым, Иван спокойно прошёл через стражу и присел рядом с самым главным. Сунувшегося было главного стражника, взмахом руки отослал сам царь, с огромным любопытством смотрящий вниз на арену. Рядом сидящий, тоже весь оперенный, человек что-то проворчал, но мгновенно умолк под косым взглядом белоснежного. Волхв внимательно осмотрел второго и подозрительно прищурился. Кого-то он ему напоминал. Пока Иван копался в своей памяти, на поле началась игра. Правила парень объяснил скороговоркой. Впрочем, они были простые. Круглый мяч надо было запинать ногами в ворота соперника, причем в тех воротах уже стоял страж, которому единственному можно было брать мячик руками. Потрясающее впечатление на всех производил Непейвода, ради такого случая надевший свои широченные шаровары. Шириной каждая штанина была с его душу, а кто может измерить размах души казака? Поставленный на острие атаки, Непейвода делал самые неожиданные удары, благо, никто не мог понять, где же его ноги. После третьего мяча в ворота своей команды царь стал нервно дышать и, решительным движением подозвав к себе чиновника, что-то коротко ему бросил. Скатившийся вниз борзописец стремительно накарябал распоряжение и, когда все вскочили и замерли, огласил его хорошо поставленным голосом:

– Судью на мыло!

Повеление было стремительно выполнено, и остаток игры лысый жрец провёл в бочке с ароматным жидким мылом. На ухо Ивану шипящим шёпотом было дано объяснение, что судье оказана великая честь, мыло было из царской мыльни. Тут же советчик грустно вздохнул и уже от себя добавил:

– Теперь его уже и не казнишь, скользкий, сволочь!

Игра закончилась со счетом восемнадцать – один, разумеется, в пользу мореплавателей. Стоящий на наших воротах Михайло горестно переживал пропущенный мяч, но, тем не менее, добродушно похлопал по плечу удачливого игрока. Тот побледнел, наверное, от оказанной ему чести, и упал без сознания. Царь задумался, но потом, свирепо глянув на приближенного, явно верховного жреца, отдал новый приказ. Почтительно внимающий и быстро записывающий уже знакомый глашатай, побледнел почти до цвета царских перьев, но, тем не менее, указ провозгласил:

– Всем верховноуправляющим провинций! Немедленно и безотлагательно сформировать команды по игре в биномяч и через семь восходов Сияющего прислать в столицу, где будут выявлены лучшие! Жертвовать игроков запрещается!

А верховный жрец раскачиваясь, что-то бормотал на смутно знакомом языке. И вдруг Иван вспомнил! Это был язык, на котором говорили во время Бориса, и сразу слова стали понятны:

– О, шит! Как был мудр дядя Хосе, говоривший: Мануэль, запомни, можно истратить миллиарды долларов и создать супер-пупер технику. Можно истратить ещё несколько миллионов, и эта техника будет работать, но потом придёт русский Иван с кувалдой и приведёт своего любимого зверька, который песец называется. Зачем мы создавали машины времени, зачем готовили почву для вторжения Кортеса? Теперь его мгновенно разгромят в паршивый соккер, и кубок Либертас останется в этой проклятой Америке. Это же конец, конец нашему времени!! Будут созданы «Реал» и «Барселона», и все войны будут идти только на проклятом соккеровском поле!! А мне так и загибаться в этом диком времени, где даже кока-колы нет!!! У-у-у-у, русские, везде они!!!

Приняв скучающий вид, Иван быстро спустился к ватажникам и, улучив момент, сообщил атаману об открытии. Спесь Федорович заинтересованно взглянул на волхва, но как раз в этот момент подоспел гонец и передал вежливый приказ царя следовать на пир. Когда рассаживались, Кудаглядов подсадил волхва к жрецу и подмигнул.

В большом зале шумел пир. Хмельное было слабеньким, конечно, но, тем не менее, вполне развязывало языки и резко снижало официальность. Изгибались танцовщицы, гремела музыка, но не это было главным. За одним столом Непейвода чертил прямо на столе схему атаки, за другим Михайло гулко басил коллеге, явно того утешая. Негромко переговаривались царь и атаман, беседа, наверное, была о политике. А может быть, и о женщинах. А волхв внимательно слушал монолог иновременника, угощаясь наливаемым им напитком из тёмной квадратной бутылки. Питьё имело совсем отвратный вкус испорченного ячменя, и Ивану пришлось прибегнуть к старому способу – «По усам текло, но в рот не попадало». Уиски, как назвал эту бурду жрец, испарялась изо рта, но всё равно даже пары ударяли в голову.

– Какой ужас!! Но вы, крэйзи рашен, рано радуетесь, пусть победили сейчас, но скоро вы исчезнете, а я уговорю царя, что солнце не взойдёт, если победителей не приносить в жертву. И фикушки вам, а не соккер. Я верховный жрец и смогу настоять, чтобы правила изменились. Будет нормальный футбол, и снова будут трещать кости и лопаться черепа! Толпа ждёт крови, и она её получит!! И всё будет по-старому, и Кортес получит свою награду. Зря, конечно, но такова история. Эх, парниша, идиоты у вас там сидят в управлении. Небось, все языки себе поломали, когда учили ту заумь, на которой здесь разговаривают, а надо было учить английский! Жаль, что ты меня не понимаешь.

– Почему не понимаю? – хмель всё-таки пробил невозмутимость Ивана, и он вступил в разговор. – Всё понимаю и отлично знаю, что ты неправ. Люди добры, и если царь судит по правде, а не по кривде, то царство живёт счастливо.

– О, фак ми!! – потрясённый жрец схватил со стола первый попавшийся ярко-красный стручок, сунул его в рот, прожевал и на минуту застыл с вытаращенными глазами и открытым ртом. Потом схватил свою бутылку и вылил в рот оставшуюся половину. Опять замер, резко передернулся и, не сводя налитых кровью глаз с Ивана, стал пятиться задом:

– Кэйжиби, везде кэйжиби… Форрестол был прав, – вскочил на ноги, и с диким криком «Русские идут!!» выскочил в окно.

Иван вспомнил, что дворец располагается на вершине пирамиды, пожал плечами, рассеянно покрутил в руках стручок, похожий на съеденный иновременником, решил не рисковать и положил его обратно на блюдо. Слуга деликатно дотронулся до его плеча и показал на царский стол. Иван дошёл до возвышения и вежливо поклонился.

– Мы не понимаем, почему наш верховный жрец удалился с пира, не спросив нашего разрешения?

– Великий царь, – вновь поклонился волхв. – Дозволь задать тебе вопрос.

– Разрешаем.

– Этот верховный не вашего народа и появился ниоткуда?

– Да. Он всегда любил говорить, что его послали боги.

– Не боги его послали, а жуткие демоны подземного мира отправили его, чтобы извратить учение небожителей и привести царство к краху. Я хоть и молод, но учителя у меня хорошие. Не смог он вытерпеть света правды, и напиток его омерзительный не помог ему.

Царь задумался, но потом всё-таки возразил:

– Он всегда говорил, что небесное светило не взойдёт, если мы не пожертвуем ему самое дорогое – живое сердце лучшего человека.

– Царь, послушай меня. У нас разные боги, но объединяет их одно. Они даровали нам жизнь. Пусть они подвергают нас испытаниям и иногда наказывают, но в целом они любят нас, как своих детей. И страшное дело, когда оскорбляют родителей! Сияющий, которого мы называем Ярилой, всегда был и есть противником темноты, а что есть смерть человека, как не торжество Тьмы? Безмерно милостив к вам Сияющий, что, несмотря на ужасы каждого утра, продолжает дарить свет и тепло, дарить жизнь. Одумайся, царь, не стоит оскорблять богов и надеяться на их вечную снисходительность.

– Ты смел не по возрасту, юноша, – царь не сводил глаз с мгновенно вспотевшего Ивана.

– Волхвы не боятся могучих владык, а княжеский дар им не нужен. Правдив и свободен их вещий язык и с волей небесною дружен.

– Дерзок твой кудесник, атаман, – усмехнулся царь. – Но скажи, жрец, чем же приветствовать восход Сияющего?

– Лучше бы, конечно, первым криком новорожденного, – перевёл дыхание Иван. – Но невозможно подгадать, когда новый человек решит родиться. Так что пение красавиц будет достойной заменой.

– Хорошо, – задумался повелитель. – Иди жрец, веселись.

Иван веселился, вернее, отчаянно скучал. Пиры у царей не располагают к веселью. Слишком много незнакомых людей, приходится следить за своими словами и манерами. Конечно, бронзовокожие генералы и чиновники не похожи внешне на их белых собратьев, как на гулянке у князя, но внутри они все такие же. Визжала музыка, изгибались недосягаемые танцовщицы, военачальники хвастались тысячами убитых врагов, шептались чиновники о делах своих тихих и гибельных для посторонних, подливали в чашу жрецы. Волхв скучал, делал вид, что пьёт «до дна», улыбался, молчал и всё чаще смотрел на тот стол, где от чистого сердца веселились игроки. Вот там был пир, а здесь – так, церемония…

Народ всколыхнулся, и насторожились воины, охраняющие царя. Держа в руке скромную ведерную чашу, к столу царя шествовал Михайло, во весь голос рассказывая, что правила надо изменить. Стражников становилось больше, но Михайло неумолимо приближался. Он не замечал, что в него пытаются тыкать копьями, он просто отодвигал их в сторону. Ломались копья, глухо дребезжали доспехи упавших, а ватажник приближался, громко рассказывая зажатому под мышкой голкиперу соперников, уже закатившему глаза, о том, что надо камешки на поле заменить травушкой. Атаман отвлекся от государственной беседы и привстал, но кричать не потребовалось. Две гибкие тени бросились на Михайлу и повисли у него на руках.

– Девочки… – пророкотал мужик, одновременно уронил вратаря и бадью. Индеец, не открывая глаз, рывком поймал бадью, отхлебнул и уснул в обнимку с пойманным призом. А девочки, поудобнее устроившись на сильных руках, замурлыкали и, как обычно, сбили человека с пути истинного.

Волхв пожал плечами: боги сотворили мужчину и для того, чтобы он не сворачивал горы, придумали женщин и кошек. И неизвестно, кого раньше. Сзади раздалось смущенное покашливание:

– Великий царь просит подойти говорящего с богами на вершину дворца.

Иван кинул взгляд в окно: за окном серело. Приближался час рассвета, и волнение царя было понятно. Конечно, он соглашался со словами волхва, но старые привычки изживать было трудно.

Небо было затянуто тучами, и только редкие звездочки иногда подбадривающее мигали в прорехи. Царь закутался в одежды и только хмуро смотрел на Ивана и столпившихся вокруг них жрецов. Время шло, но на востоке по-прежнему громоздилась черная стена облаков. Зловещий шёпот пробежал по тёмным фигурам, и волхв смело запрыгнул на громоздившуюся в центре плиту. Время пришло, холодно подумал он, и сейчас никто и ничто не спасёт его, кроме искренности. Ветерок ободряюще потрепал ему кудри, и парень запел древнейший гимн, пришедший из невообразимой глубины веков:

Ходит по свету легенда о том,

Что в доме том счастье живет,

Ищите то счастье, найдите тот дом,

У которого солнце встает.

В том доме как солнце встает по утрам,

Чтоб мир озарить красотой,

Чтоб солнцем огромным подняться к горам,

И вылиться в луч золотой.

Он пел, пел всей душой, пропуская слова через искреннее сердце, и ничего он не хотел для себя. И слова, как разящие копья, летели в небеса, и рвали, рвали чёрное зло…

Чтоб зеленью свежей наполнить сады,

Чтоб розой прекрасной алеть,

Чтоб в жаркой пустыне потоки воды,

Извергнуть и дальше лететь.

В том доме, как солнце, встает на заре

Любовь, что прошла стороной,

И утром встает, чтоб идти по земле,

Вдвоем, и пусть не со мной.

Расползались тучи, исчезало древнее проклятие, и Иван вдруг понял, что зло – эфемерно! Пусть громоздит оно чёрные стены, пусть засыпает обломками недоразумений пустые обиды, пусть крепит камни обмана раствором оскорблений, пусть… Но перед жаром любви, перед теплом дружбы, бессильно зло, и, как эти тучи, распадётся кладка, выстроенная во лжи…

И пусть будет счастье сопутствовать вам,

И пусть будет радость всегда,

И солнце в том доме встает по утрам,

Чтоб скрылась навеки беда.

Волхв пел с закрытыми глазами, и только ласковое, материнское прикосновение первого солнечного луча заставило его поднять веки. Впрочем, он тут же опустил взор: не пристало человеку глядеть в упор на бога, невежливо это. А под ногами бился в истерике жрец, голыми руками пытаясь сломать каменный нож. Лихорадочно шепча, он резал себе руки и не замечал этого:

– Мы оскорбляли бога, мы обижали Сверкающего… Мы не поняли слов, мы рвали людей и в греховном непонимании совали в лик бога трепещущее, ещё живое сердце. А нужны были искренние слова, пропущенные через средоточение жизни – сердце чистого человека.

Иван сорвал с себя рубаху, разорвал лён на полосы и, спрыгнув с плиты, отобрал клинок. Со злостью саданул им по каменной плите и, увернувшись от осколков, стал бинтовать руки жреца, сердито ворча:

– Хватит лить кровь, незачем. Только воинам при защите родных очагов и лекарям при спасении жизни можно пускать руду, а здесь – не надо больше.

– Ты сказал, – неожиданно громко послышались слова царя.

Волхв поднял голову и обернулся. Повелитель страны был величествен, солнечные лучи ярко высветили его корону, и сверкающие самоцветы слепили глаза.

– Ты сказал, Призвавший Сияющего, и мы услышали тебя. Отныне и во веки веков жрецы Сияющего будут помогать лекарям спасать жизни.

Жрец с замотанными руками встал рядом с царем и негромко, но веско продолжил:

– И никогда жрецы не прольют чужую кровь, только для спасения человека и во имя жизни человека!

– Будет так! – согласно прозвучал шелест голосов, и Иван устало опустился на холодные плиты пирамиды. Он сделал всё, что мог, пусть кто может, сделает лучше! Уже уплывая в сон, парень услышал смешок повелителя:

– Передай своему мохнатому, что на площадках для игры будет расти зеленая, мягкая трава. Камней там больше не будет.

Проснулся Иван уже на берегу. Молчали все, только атаман всё выговаривал Михайле, который прощался и не мог проститься с висящими на нём девушками:

– Ну, скажи, косолапый, чем ты их так приманиваешь? Опять парочка, прям султан какой-то.

– Единство и борьба противоположностей, атаман, – бурчал Михайло в перерывах между шёпотом в розовые ушки. – Диалектика, однако…

– Кто?!! – искренне поразился Кудаглядов, смущенно кашлянул и сердито приказал, – Диалектику оставь на берегу! Я не Синбад, чтобы женщин на ладье катать! По коням, тьфу ты, в общем, все на борт! У нас ещё Атлантида не открыта, и вообще, кое-кого женить давно пора, а то на всех континентах медведи расплодятся!

Берег скрылся в туманной дымке, но Спесь Федорович всё никак не мог успокоиться. Досталось почти всем, кроме волхва и сусанина. Строго покритиковав Эйрика, из-за которого пришельцы могут влипнуть в легенды об огнедышащих змеях, атаман напал на Геллера.

– Вот скажи, друг мой Володимир, чего это ты царапал гвоздём на пиру? Тебе что, войска побитого мало было или десятка мячей соперникам?

Дядька Геллер покраснел и умоляюще посмотрел на скорчившегося от смеха Непейводу.

– Дык я это… В назидание потомкам игру нашу описал…

– Ты-ы-ы?!!

– Ну, как мог, гвоздиком на плитке каменной… Ребята сильно просили.

– Какие ребята?!!

– Ну, с которыми мы того, играли… Они говорили, что читать детям и внукам будут.

– Ива-а-а-ан!!!

– Здесь я, батька. Слушаю.

– Ты Володимира их письменности учил?

– Нет, я сам в ней не разобрался. У них же вместо резов или букв одни рисунки. Прямо как у тех, которым вы дома строили. Пента… нет, иероглифы, кажется.

– Я всегда говорил, что этими иероглифами ничего путного написать нельзя! – сердито ответил атаман. – Обязательно сначала нарисуют, потом отстроишь им пирамиду, а они ещё и обижаются! Дескать, однокомнатную хатку заказывали… Но это мелочи. А вот скажи нам, Володимир-грамотей, на каком же языке ты сию грамотку нацарапал?

– Так известно, на каком, – даже обиделся Геллер. – На нашенском, и резами нашими! Чай, меня сам волхв учил, немного, конечно, но учил!

– И как они это читать будут?

– Хм-м-м, – Володимир почесал макушку, но потом решительно махнул рукой. – Прочитают как-нибудь, народ не глупый. Ну, даже если не они, то потомки прочтут обязательно! Может, чего и напутают поначалу, но ничо, разберутся.

Ласковое море-океан, мать и отец всего сущего, баюкало ладью на своих волнах, намекая на приближающийся вечер. Сусанин громко втянул воздух и, ни к кому не обращаясь, добродушно проворчал:

– Погода-то какая стоит замечательная. Чувствую, ворожит нам кто-то и сильно ворожит. Вот и бережок рядом…

– Ворожба разная бывает, – сердито отмахнулся атаман. – А вот насчет бережка, подробнее. Людьми пахнет?

– Сейчас ворожба добрая, а насчет людей… Никак не разберу, вроде, пахнет, а вроде, и нет. Куда править, атаман?

– Ладно, правь до берега, переночуем на земле. Вот только если Михайлу женят, спасать не буду! Су-у-ултан…

Земля оказалась прямо-таки под боком и была точно из мечты мореплавателя. Небольшая бухта, закрытая от ветров, звонкий ручеёк со свежей водой, место для лагеря и костра. Недоверчиво оглядев райский уголок, Спесь Федорович всё-таки согласился на устройство ночлега. Но ворчать не перестал, так что пришлось выставить караулы. «Так не бывает!» – убежденно повторял Кудаглядов, не находя даже признаков какого-либо неустройства. Яркие птицы распевали о всеобщем счастье, не торопясь прекращать дозволенные речи даже с падением солнца за горизонт. А может быть, ночные птахи просто переняли песни у дневных, кто их знает? Разная жизнь у летающих и ходящих, и трудно нам понять друг друга. Звёзды высыпали на тёмное небо и стали перемигиваться между собой, небось, обсуждая увиденное. Не зря же они все женского рода, болтушки изрядные. Иван не понимал, о чём здесь разговаривать, ну, лагерь, ну, костёр, мужики. Сколько этого уже было, и сколько ещё будет. Костёр на неведомых берегах первыми всегда разжигают мужчины, женщины творят огонь в очаге.

Из темноты донеслась брань и треск сучьев. Вслед за этим на полянку вылетел ошеломленный Лисовин и, тыкая пальцем обратно во тьму, особенно сгустившуюся рядом с костром, недоумённо воскликнул:

– Побачьте, братья, какая бяка к нам пожаловала! Доброго слова вообще не разумеет!

– А доброй плюхи? – оживился Геллер.

– Бесполезно, – из ночи к костру вышел сам мрак, одетый почему-то в костюм официанта, которого все видели в сожженном ресторане. – Сейчас моё время и время моих слуг! Позвольте представиться, барон Суббота, ваш новый повелитель.

Позёвывая, Эйрик предложил:

– А давай спою!

– Не надо геноцида! – возмущенно ответил атаман. – Достаточно их побить, слегка, разумеется.

– Ха. Ха. Ха, – иронически ответил барон. – Ничто и никто не в силах причинить вреда моим слугам! Нельзя убить мёртвого!

– Тьфу ты, какая мерзость, – сплюнул на песок Геллер и потянулся за большим сучком. – Значит, просто покидаем в море, пока выберутся – и поспать успеем.

– Ни-ког-да!!! – зловещий призрак угрожающе поднял руки и начал причитать на своем языке:

Блямба дук,

Измири фук!

Душись фак, фак, фак…

– Брысь, грязный собак, – закончил заклинание Спесь Федорович и повернулся к волхву. – Иван, сейчас твоя работа.

Парень и сам знал, что борьба с нежитью – его долг, но было просто муторно. Такой хороший вечер – и нате вам… Тяжело вздохнув, волхв отложил миску и встал на ноги.

– Пять раз «ха», – сердито информировал барон и, повернувшись к сверкающим красными глазами слугам, приказал: – Пусть выйдет нумер восемнадцать.

Нумер восемнадцать при жизни видимо был жрецом, на худющем теле всё ещё болтались обрывки чёрного балахона, а на цепочке был виден какой-то знак.

– Вот, пытался экзорцизм провести, но бессилен оказался перед моей магией! Самые чёрные заклинания, самые лютые слова приведут вас к покорности! Ха. Ха. Ха!

– Ладно, Иван, заканчивай, – устало отмахнулся Кудаглядов. – А то ночь коротка, выспаться не удастся с этими разговорами.

– Абевега через абраган на абдикацию, – неторопливо начал читать Иван малый загиб, и уже от первых слов нежить ощутимо дрогнула. – Абстрактивный абрис абава на ваши тела, чтоб абуконь вам попался! Аводь на аврынь, чтоб аграмынь вас заплела и агрубь всех покрыла! Адинамия на члены ваши и адрет на адур!!

Ещё пыжился барон, но самые некрепкие его воины уже осыпались кучками пепла, и облегченные вздохи слышались в тихом шелесте. А над затихшим берегом всё звучали слова древнего заклятья.

– Ажлибать вам абие! Безгодный бричъ блазнити вас борзо в боронь, где и взбранити вы до глумотворца, гонь-знути которого не в воле вашей! И оцеть вам вместо слины, чтобы скати суставами, и сочити ставецъ, чтобы не стужати топерво люд человеческий. А хороняк нету среди нас, и слово моё – избава от находников Морены! Неключимый неплод ты, и обонполъ акияна тебе пакыбытие…

Барон огляделся с явной растерянностью, от всего его воинства осталась горстка, и та жалась поближе к повелителю. Атаман хмыкнул:

– Эк его пробрало, может быть, большой загиб попробовать?

– Да ну его, – сердито отозвался Володимир. – Связываться ещё с каждой тварью… Скажи ему, батько, слово веское, да пусть бредёт, по холодочку.

Спесь Федорович внимательно посмотрел на потерявшего апломб повелителя и припечатал:

– Быть по сему! Иди, фон-барон, на закат солнца, в страну остролистого дерева. Там ждут тебя и слуг твоих тоже!

– А как? Там же море.

– По дну, ножками! – вспылил Кудаглядов. – Пока дойдёте – и время подойдёт.

– А может быть, прибить? – подал голос сусанин. – Зачем людей пугать?

– Те люди самой жизни пугаются, – устало ответил атаман, присаживаясь у костра. – Пускай увидят, какова смерть бывает, может быть, что-нибудь и поймут.

Глава одиннадцатая За что наша не попадала…

Утро было ласковым, но стеснительным. Солнышко нерешительно трогало щеку волхва, как бы намекая, что пора уже начинать бриться. Начинать не хотелось, знает он эти шуточки. Стоит только тронуть бритвой поросль на щеках, потом придётся всю жизнь скоблиться. Но солнечные зайчики уже запрыгнули на глаза и укоризненно стали мельтешить перед зрачками. Иван ещё раз вздохнул и потянулся за мыльным конем. Бритьё волхва вызвало нездоровый ажиотаж. Советы и рекомендации сыпали со всех сторон, особенно старался Михайло, поглаживая при этом окладистую бороду. В отчаянии юноша заглянул в миску с водой, служившую ему зеркалом. На него уставился красный, как варёный рак, парень с густо намыленной щекой.

– А ну все по местам! – возмутился атаман. – Работы у вас нет, что ли? Сейчас найду, чем заняться!

Вокруг Ивана мгновенно стало свободно. Умение Кудаглядова найти занятие для всех желающих и особенно – нежелающих, было известно. А разглаживать волны расческой или убирать с их гребней пену желания ни у кого не было. Подождав, пока волхв закончит процедуру, атаман задумчиво огладил свою бородку и предложил прогуляться на корму к сусанину, для совещания.

Командный состав, с приглашенными консультантами, Лисовином и Геллером, совещался недолго.

– По морю-акияну плавать можно всю жизнь, – привычно басил Гриць, всматриваясь куда-то в видимые ему одному дали. – И искать, искать, и искать.

– И находить, – усмехнулся Лисовин, – Приключений, да всё на одно и то же место.

– Перестань, – нахмурился Спесь Федорович. – Разве мало мы людям помогли в этот раз? И Дыка нашли.

– Не в этом дело, атаман, – посерьёзнел завхоз. – Хоть и щедрыми были наши друзья, но на веки вечные не запасёшься. Так что ещё неделька-другая, и надо будет запасы пополнять.

– Хватит, пожалуй, – подал голос Володимир. – Народ устал, козак нашенский уже давно тоскует, пора уже возвращаться. Коль не нашлась Атлантида, то и блукать незачем. Хорошо, что ворожит нам кто-то крепко на путь-дорожку гладкую, но вот сдаётся мне, что такой будет только дорожка домой.

– Хм-м-м, а что нам волхв скажет по ворожбе?

– Не знаю, не чувствую я этой силы, – растерянно ответил Иван, пытаясь понять, как это он так опростоволосился.

Мужики переглянулись, и Геллер утешительно похлопал парня по плечу:

– Не казнись, ворожба та древняя, да мужикам неподвластна. Ты ещё молод, паря, вот постареешь, тогда поймёшь, что сами боги бессильны против девичьей мольбы. Потому что чего хочет женщина, того и боги вынуждены хотеть!

– Куда ворочать, атаман? – донеслось от правила. – На правую руку али на левую?

– Мы и так правы, так что делать нам там нечего, пойдём, как обычно, налево!

– И то добрэ, – согласился комчий.

Парус хлопнул, но, повинуясь крепкой узде натянутых канатов, вновь обрёл радующие глаз округлые очертания. Ладья весело побежала дальше, раздвигая волны острым любопытным носом и оставляя за собой спутанный белый след. Солнце ласково подмигнуло своему двойнику на парусе, осветило дорогу дальнюю, дорогу в поле непаханом, среди холмов вздымающихся, дорогу смелых.

Шёл третий день последней седмицы, и всё так же напрасно озирал Лисовин бескрайний океан. Но дул устойчивый ветер, и насторожен был сусанин.

– Что-то смутное, непонятное чую. Зорче смотрите пане-братья, зорче…

Но, как ни береглись, как ни всматривались почти все в однообразную гладь, толчок был неожидан настолько, что в воду улетели Эйрик и Непейвода, до того спорящие у борта. Споро полетели в воду верёвки, и быстро парус был скатан на рее.

– Не пущают, – обиженно и недоуменно протянул Гриць, смотря вперёд.

– Иван! – окликнул волхва атаман. – Что чуешь?

– Ничего, – пожал плечами юноша. – Нет впереди ничего волховского.

– А стена есть, – сердито прорычал Эйрик, отряхиваясь. – Я её рукой коснулся, холодная, как лёд.

– Не пуска-а-ают, – протянул Спесь Федорович, сердито щурясь. – А ну на весла, братцы! Коли не пускают, значит, нам туда и надобно!

Гнулись крепкие вёсла, отсчитывал ритм атаман, возмущенно лаял щенок, но ладья так же стояла на месте.

– А ну навались! – вконец рассвирепел Кудаглядов и сам схватился за весло. Все упирались, только тревожно смотрел вперёд сусанин, нервно перебирая пальцами на правиле. – Иван! – возмущенно закричал Геллер, – Вдарь-ка молункой по этой стене!

– Не могу! – в отчаянии выкрикнул волхв. – Не вижу я ничего впереди! Не волхв я, а только ученик! А даже если бы и был волхвом, то не колдуном же! Волхвы не кидаются молниями, они только защищают!

– Так вот и защити нас! – ответил Лисовин, напрягая мускулы так, что весло уже трещало. – А то помрем же от любопытства!

К хохоту мужиков примешался какой-то низкий звук, воздух окрасился багровым, и с тоненьким обиженным звоном рухнула преграда, и впереди, совсем рядом, до самого неба вскинулась чёрная каменная скала. Яростным хохотом отозвался бурный прибой, и рванулась вперёд, на камни, высвобожденная ладья.

– Правая табань!! – рёв кормчего заставил задрожать камни и замолчать прибой. Пена от весёл скрыла волны, но ладья не подвела, крутанулась «на пятачке» и заскользила по враз стихнувшим волнам совсем рядом со стеной.

– Это куда мы попали? – почесал затылок Кудаглядов, задирая голову в попытке увидеть вершину стены. Шапка упала, но атаман только растерянно произнёс:

– А солнце, солнце-то где?

Все как-то сразу вздрогнули и, опустив весла, задрали головы. Солнца не было, как не было и туч. Какая-то серость клубилась высоко-высоко и, видимые только слегка, стремительно проносились тёмно-серые тени.

– А ну не зевать, через коромысло брашпилем вам в аштревень, чтоб всех клюзануло через шпангоут в левую брамс-рею!! За весла держитесь, а не за шапки! – густая морская брань быстро привела в чувство ватажников и, повинуясь ударам весёл, ладья отошла от столь негостеприимного брега. Так и погребли, держась за причудливо изгибающуюся скалу. Ветер тоже исчез, и судно легко скользило по застывшей маслянистой воде. Атаман хмурился и всё пытался выведать у волхва, не чует ли тот колдовства или ворожбы.

– Ничего нет, – устало отвечал Иван, ежась от непривычного ощущения пустоты. – Вообще ничего, даже море безжизненное, а берег – пустое место.

– Не наш это мир, совсем не наш, – сердито бросил сусанин, не сводя недоверчивого взгляда со скалы. – Не вижу я пути впереди, и даже вода здесь мертвая, и те волны – одинаковые.

Щель в скале открылась внезапно, но Гриць был настороже, и ладья легко скользнула в проём.

– А ну не зевать! Глядеть в оба!

– Ух, ты, фиорд! – Эйрик на мгновение обернулся и окинул взглядом нависшие по бокам стены. – Коли полосатый парус увидим, то оружаться сразу надо!

– Не спеши, – одернул его Кудаглядов. – Чует моё сердце, что единственный здесь парус только у нас.

Атаман был прав: покружившись между скал, ладья выскочила в широкую бухту, и гребцы сразу подняли весла, не дожидаясь приказа. У залитых, гладких с виду, причалов не было ничего, только у дальнего из воды торчала мачта. Блестели неведомым материалом окна у одинокого домика, и, обставленная серыми колоннами, вверх убегала дорога. Тишина, замершая над бухтой, нарушилась только тогда, когда дубовый носовой брус отчетливо стукнулся о стенку.

– Дозвольте на берег сойти, хозяева? – атаман скинул шапку и поклонился.

– Кого вопрошаешь, атаман? – хищно раздувая ноздри, кинул Непейвода – Нет тут никого, ни живых, ни мёртвых.

– Зато есть мы, – держась за поясницу, с кряхтением разогнулся Спесь Федорович. – А стоит хоть раз забыть о вежестве, так разруха и начнётся. А ты, Иван, хоть и не признаешься, что волхв, осмотри-ка край сей умениями своими.

– Ну какой же я волхв? – страдальчески поморщился парень. – Учиться мне еще и учиться, да и к вам я нечаянно попал.

Сусанин усмехнулся, стоящие вокруг мореходы переглянулись, пряча улыбки, а Спесь Федорович расхохотался:

– Ива-а-ан! Сам-то подумай, что у твоего учителя нечаянно выходит?

Иван хотел было ответить, задумался, и в этот момент обостренному восприятию помнилось, что на миг дрогнули горы и все услышали Голос:

– Коль с добром пришёл, так сходи, мил-человек…

Встрепенулся Гриць и недоуменно огляделся по сторонам. Так же закрутили головами и все остальные. Но никого не было видно, и тишину над бухтой никто не нарушил. Голос звучал в голове у каждого, но Спесь Федорович не посрамил ватажников. Не моргнув взглядом, он опять поклонился, и спокойно спросил:

– Не обидим ли мы хозяев земли сей, если спросим дозволу развести костёр на берегу? Давно в море, хочется горяченького поснедать.

– Не думаю, что будет им какая-либо обида, – с некоторой заминкой ответил невидимый собеседник.

Атаман повернулся к людям:

– Ну, что стоим? Разрешение есть, вам что, особая команда нужна?

Народ встрепенулся, и закипела работа. Кудаглядов подозвал Ивана и Геллера:

– Давайте пройдёмся малость, осмотримся.

Втроём, не считая увязавшегося за ними любопытного пса, друзья дошли до дороги, и Володимир сразу присел на корточки, не сводя зачарованного взора с гладкой поверхности:

– Вот так чудо, и как это они смогли? Нет, ты только посмотри! Ни одной щербинки!

– Чудо, чудо… – брезгливо проворчал атаман. – Ты лучше скажи, колонны-то зачем стоят? Для чего они?

Заинтересованный Иван подошёл поближе: действительно, светло-серые колонны отличались друг от друга. Некоторые стояли мертвые. На других сверкало кольцо верхушки, а совсем редкие ещё и переливались по всей высоте.

– Не прикасайтесь к ним, – неожиданно попросил Голос.

– И в мыслях не было! – гневно отрезал Кудаглядов и решительно спрятал руки за спиной, а псина, уже задравшая лапу мгновенно отлетела от столба, не забыв презрительно гавкнуть, типа «не очень-то и хотелось, да!»

– Это хорошо… – прошелестел звук в головах, и вновь воцарилось молчание.

Немного помявшись, ватажники повернули обратно и успели заметить стремительный проблеск неведомой твари. Сороконожка с мерцающими синими полосами по бокам шустро выскочила из-за колонны, промчалась среди растерявшихся кашеваров и, приподняв верхнюю часть туловища, плюнула в разгорающийся костёр чем-то белым. Огонь зашипел и погас. Побагровевший Лисовин осторожно нагнулся и, схватив дрын, метнул его в огнеборца. Впрочем, не попал. Сороконожка, не дожидаясь благодарности, так же мгновенно утекла обратно. Обескураженный пёс задумчиво гавкнул ей вслед и вопросительно посмотрел на людей. Гнаться за незнакомцем ему не хотелось.

– Доколе?!! – возмутился Лисовин, поднимая, за неимением лучшего, руки к серому небу. – Нам же разрешено!!

– Вот-вот, – подтвердил Непейвода, держа руку на эфесе сабли. – Пусть ещё раз прибежит, объясним по-свойски.

Показалось Ивану, или нет, но в холодном бесстрастном Голосе мелькнула нотка растерянности:

– А я совсем забыл о пожарной автоматике… Сколько циклов минуло, а она ещё работает.

– Делать-то что? – перебил его практичный завхоз. – Люди – не эта аутоматика, их же кормить надо!

– Кормить… Люди… – Голос становился всё задумчивее. – Пройдите в постройку у воды, там я включил нагревательное устройство, оно легко заметно, красным цветом светится…

– Ты бог? – неожиданно спросил Иван, провожая взглядом кухонный наряд, тащивший котёл обратно.

– Бог? Нет, я не бог и даже не хозяин. Я слуга.

– Слуга-а-а… – протянул атаман, присаживаясь рядом с Иваном. – А почему хозяев не зовешь? И вообще, представился бы. Меня вот, например, Спесь Федорович Кудаглядов зовут. А товарища моего – Иваном.

– Меня никак не зовут. Мне не было никакой необходимости в звуковой идентификации. А создатели мои… Я не могу их позвать, они физически здесь и в то же время невообразимо далеко.

– Ин… Ден… – Кудаглядов растерянно посмотрел на волхва, но Голос продолжал:

– У вас интересная система названий. Это как-то связанно с развитием особи или только с физическим возрастом?

– Ива-а-ан! – взмолился атаман. – Ответь ему, а я пойду за кашеварами пригляжу.

– И так, и так, – рассеяно ответил волхв, пытаясь сформулировать свой вопрос максимально тактично. – С возрастом имя меняется, но только за заслуги человеку даётся фамилия и величание по отчеству.

– Странно. Похоже, ваша раса ещё молода, если придает значение таким деталям.

– Скажи, Голос, где мы? Уже долго мы ищем Атлантиду, мотает нас по временам и весям, как неприкаянных, а найти не можем.

– Что такое Атлантида? – заинтересовался собеседник.

Иван вздохнул и начал свой рассказ:

– Давным-давно на большом острове среди Океана жили люди, атланты. Умом своим превзошли они все народы, и многие племена платили им дань. Воины их были непобедимы, а жрецы мыслью своей пронзали пространства и повелевали стихиями. Никто не решался бросить им вызов, но они сами бросили вызов богам. Как и дети их, горды и заносчивы были боги, и несоразмерной была их кара. В одну ночь погрузился остров атлантов на дно морское, и никого не осталось в живых.

– Как несовершенны устройства хранения информации, – прошептал Голос, а потом спросил: – Ты же сказал, что Атлантида уже погибла. Зачем вы её ищете?

– У нас была надежда, что попадём мы в то время, где Атлантида ещё существует.

– Во время? – заинтересовался собеседник. – Разве вам покорно время? До сих пор я знал только одних существ, которые неподвластны времени. Взгляни вверх, и ты увидишь их тени. Кто они и зачем, я не знаю, они не идут на контакт.

– Мы не можем управлять временем, мы не боги. Только в Океане нет времен, и можно попасть в любое.

– Странно, очень странно. Зря, конечно, я прекратил экспедиции эллипсоидов за кокон, но пока я не встречал в отчетах Океана, о котором ты говоришь.

– Кто ты? Ты говоришь слова, которые я узнал в далеком и неприятном для нас будущем. О значении многих слов я только догадываюсь.

– А кто ты? Вернее, вы? Разреши мне снять ментограмму с твоего мозга?

– Что снять?

– Я, если ты позволишь, прочитаю твои воспоминания, твою жизнь, чтобы понять, как мне ответить на твой вопрос.

Иван густо покраснел, но все-таки согласился, как-то наивна была просьба Голоса и не верилось, что он сможет причинить боль. Волхв не знал, как снимаются ментограммы, но вдруг вспомнилось далекое детство, то, что парень давно уже забыл.

Каська возмущенно запищала, но мама решительно отодвинула её от сиськи и ласково провела языком по голой спине названного сына. Человеческий дитёнок, совсем недавно научившийся ходить, радостно заурчал и присосался к большому соску медведицы. Берлога под огромным выворотнем была просторной и уютной. Места хватало для всех: для троицы медвежат, их мамы, и даже этому нахаленку, расстраивающему медведицу своей не там растущей шерстью. Медведица понимала, что этот пострелёнок не станет ей верным сыном, слишком сильно тянуло от него чужим запахом, но не видела она беды от того, что покормит малыша. Не было вражды у зверей с его родителями, и с бортником-отцом, и с хозяйкой-матерью. Глядя, как человеческий мальчишка насыщается густым молоком, медведица прижала к себе своих детей, и устало вздохнула: «Надо обязательно поговорить с его родителями, в лесу ведь встречаются и звери».

Мальчик уже засыпал, мешала только неугомонная медвежка, всерьез обиженная отстранением от маминого пуза. Она царапалась, урчала, отталкивая захватчика, пока не рыкнула мама-медведица, и почти сразу мальчонка услышал, как в темную берлогу звонкими солнечными зайчиками закатываются звуки человеческой речи:

– Ой, соседушка, не у вас ли мой оголец? Или он опять волчат за хвосты тягает?

Медведица приподняла тяжелую голову и что-то проворчала в ответ.

– Как хорошо, соседушка! Вы уж выведите его сами, неудобно мне в вашу хату спускаться.

Мама-медведица мягкой лапой, не выпуская когтей, вытолкнула мальчишку на солнечный свет, прямо в объятия человеческой матери, и опять прорычала, на этот раз назидательно.

Мама счастливо засмеялась, подкинув сыночка в воздух:

– Опять с Каськой подрался, забияка? Сколько раз говорить, нельзя девчонок за косички или хвостики дергать! А вы, соседушка, не серчайте, мой мужик две седьмицы дома не был, вот и пустили сынишку во дворе побегать… А он шустролапый оказался, низкий вам поклон за доброту и ласку. Заходите, если что.

Так и запомнил этот день из детства, засыпая на маминых руках, под нежную песенку. День, когда он твердо знал, что живёт в лучшем из миров!

А потом его нашёл волхв, и, поклонившись до земли родителям, уважительно попросил отдать сына в ученики, ибо своим он был среди зверей лесных и у него была сестра-медведица. Получив согласие у кровных родителей, сходил волхв и к выворотню, где жила названная мама, и её спросил. Долго вслушивался мужчина в глухое ворчание стареющей хозяйки берлоги, но только молча поклонился в конце. Так и началась учёба, которая не могла иметь окончания, потому что волхв живёт для того, чтобы учиться. И учиться, чтобы жить не только ему одному, но и всем тем, кто рядом с ним. Людям, животным, деревьям. Миру.

– Как всё странно, – Голос стал тихим и задумчивым. – Может быть, именно это и упустили мои создатели? Стать единым с окружающим миром, а не переделывать его под себя? Пожалуй, теперь я смогу ответить на ваши вопросы… Кто я? Пожалуй, не ошибусь, если скажу, что я – Атлантида! Всё было не так, как вы слышали, правда только в том, что атланты жили на острове…

Тихо подошёл Геллер и сел рядом, потом подоспели остальные. А Голос продолжал вещать:

– Очень давно, когда ваши предки были мелкими животными, на планете властвовали огромные ящеры. Сама суша была в те циклы одним гигантским островом. Но ничто не вечно, и спячка планеты сменилась активностью. Раскалывался континент, и огненные реки сжигали живое, а тучи пепла от огнедышащих гор затмевали светило. Тогда-то и откололся остров, который, позже получил имя Атлантида. Капризом судьбы на нём уцелело стадо мелких ящеров, и совсем невероятной случайностью стало то, что кровь у них была горячей.

– Подожди… – нахмурился Михайло. – Кровь у всех горячая, как же без неё?

– Кое у кого кровь не просто горячая, а прямо кипящая! Особенно при виде девушек, – поддел его атаман.

Подождав, пока стихнет смех, Голос продолжил:

– Не так было в те времена – бывшие повелители земли были холоднокровными, что и погубило их, когда дни стали холоднее. Они всё больше спали и всё реже просыпались. Однажды они не проснулись.

– Слава павшему величию, – негромко сказал Кудаглядов, и все поддержали его согласным гулом.

– Не спешите кричать им славу, – по-прежнему спокойно отозвался Голос. – Они были огромными, но тупыми тварями. И неизвестно, как бы развивалась планета, если бы они остались. Опасаюсь, что никак. А те, кто оказался на острове, стали стремительно развиваться. Мне и моим создателям непонятно, что служило источником такого прогресса, но факт в том, что когда ваши предки смогли начать своё развитие, они сразу попали в рабство атлантов. Нет, конечно, они называли себя иначе и вообще не были людьми, но они были могущественнее диких человеческих племён. И как раз в те циклы они и вступили на путь, приведший их к гибели… Они перестали трудиться. Последней их работой было создание неорганического разумного существа, то есть меня.

– Выходит, ты сын атлантов? И поэтому – сам атлант.

– Нет, – коротко отрезал Голос. – Они не были живородящими, и само понятие «родительство» было для них чуждо. Все их потомки воспитывались вместе, и никто не мог сказать, что этот индивидуум – мой отец или мать. Работать уже не было нужды, все блага того мира были в их распоряжении, и вначале они стали творить искусство. Я не стану показывать их творения, они слишком чужды для вас. Вся их жизнь, и вся, можно сказать, мораль, основана на хищничестве. Они наслаждались властью, и источником их жизни было насилие. Насилие над живым, над природой, над другими разумными. Но насилия над собой они не терпели, поэтому и вложили в меня ограничение на проникновение в мозг разумных. Во мне нет вашего чувства прекрасного, но то, что я смог прочитать в ваших мозгах, с разрешения, конечно, только утвердило меня в мысли о несовместимости культур. А дальше становилось всё хуже, прошли междоусобные войны, без которых они не могли жить, здорово сократилось население. Я развивался сам и настолько преуспел в удовлетворении потребностей, что прекратился подвоз с материков, не было больше нужды. Потом они поняли, что создали совершеннейший инструмент для удовлетворения всех потребностей. Физически они здесь…

– Колонны? – тихо спросил Иван, настороженно взглянув на серые изваяния.

– Да, – горько обронил Голос. – В этих колоннах находятся последние повелители планеты. У каждого из них свой мир, где он может творить всё и всех. Плоть их стала несокрушима, и питание подводится непосредственно к каждому органу. Но всё больше и больше становится прямых линий на контроле мозговых волн, и когда-нибудь наступит время, когда скука убьёт последнего атланта.

– Но ты же жив!! – вскочил Иван.

– Я не атлант, – печально ответил Голос. – И давно уже отделил остров от вашей планеты. Воля моих создателей такова, что, оставшись один, я окончательно покину нашу вселенную и отправлюсь в последний путь, туда, где кипит материя, сталкиваясь со своим отрицанием. Туда, где ослепительный свет вспышки достойно завершит историю Атлантиды. Возвращайтесь в свой мир и оставьте Атлантиду в легендах. Но дополните сказание предупреждением: жизнь – это движение, остановка ведёт к смерти. А сейчас уходите, у вашего вида ещё остался шанс. Не упустите его!

– И сколько же тебе придётся лететь к краю?

– На пути в Вечность не бывает опозданий…

Медленно, оглядываясь, ватажники потянулись к ладье, и тут из здания выглянул Лисовин:

– Обед готов! Налетайте!

– Забирай котёл, – отмахнулся атаман. – Мы уходим.

Глава двенадцатая Попали!

Ладья скользила по волнам, как с крутой горки. Ветер был только попутный, и даже океан разглаживал волны перед дубовым брусом. Ватажники шли домой, но печаль поселилась в их сердцах, ведь погибла сказка о великой Атлантиде.

– Что скажем мы князю? – мрачно спросил Спесь Федорович.

– Правду! – сказал, как отрезал, сусанин, не сводя глаз с курса.

– Плохая это правда, – не согласился атаман.

– Правда не может быть плохой или хорошей. Она может быть или не быть. Ты что же, атаман, князю правду боишься открыть?

– Не груби, – нахмурился Кудаглядов. – Не малое дитё князь наш, чтобы ему сказки рассказывать со счастливым концом. Но разве вправе мы лишать род людской красивой легенды о великих предках?

– А что в ней красивого, атаман? – Иван до сих пор стоял у борта, не отрывая глаз от простора, но сейчас повернулся к собеседникам. – Что может быть красивого в воспевании грабительских походов? Да, они могущественны. Но для чего они мощь свою использовали? Для завоеваний, для грабежа, для унижения других народов. И предопределена их гибель, потому что только свою кровь можно положить в фундамент счастья для других. Обратное невозможно!

– Значит, скажем всё! – хлопнул ладонью по палубе атаман и огляделся, – Что приуыли, братья? Эйрик, спой нам что-нибудь, только не своего сочинения!!

Скальд легко согласился, встал, подошёл к мачте и, запрокинув голову, затянул старую песню:

Вниз по матушке по Ре…

По Речке, – подхватил дружный хор.

По широкому раздолью,

По широкому раздолью… раздолью,

Поднималась непогода.

Поднималась непого… погода,

Погодушка немалая,

Погодушка немала… немалая,

Немалая, волновая.

Немалая, волнова… волновая,

Ничего в волнах не видно.

Ничего в волнах не ви… не видно,

Одна лодочка чернеет,

Одна лодочка черне… чернеет,

Только паруса белеют.

Только паруса беле… белеют,

На гребцах шляпы чернеют.

На гребцах шляпы черне… чернеют,

Сам хозяин во наряде,

Сам хозяин во наря… наряде,

В чёрном бархатном кафтане,

Уж как взговорит хозя… хозяин:

«Нуте, грянемте, ребята,

Нуте, грянемте, ребя… ребята,

Вниз по матушке по Речке.

Вниз по матушке по Ре… по Речке

Приворачивай, ребята,

Приворачивай, ребя… ребята,

Ко крутому бережочку!»

Спесь Федорович приосанился и гордо огляделся, услышав про хозяина.

– Что, в самом деле? – спросил сусанин.

– Что именно? – удивился атаман.

– К бережочку поворачивать? – терпеливо объяснил Гриць, посматривая за правый борт.

– Велика ты, сила искусства, – удивился Кудаглядов, рассматривая небольшой островок с неизменной пальмой. – Конечно, поворачивай, зачем спрашиваешь?

– Порядок должон быть. Сказано же – «ко крутому бережочку», а здесь яра-то совсем не видно.

– Зато камней в избытке, – дополнил Лисовин.

– А ништо, – лениво поправил его Гриць, поворачивая прави́ло. – Сейчас обойдём сторонкой, ибо чую я, что с другой стороны проход есть.

И точно, немного погодя берег разорвался, и перед ушкуйниками открылась просторная бухта в окружении песчаных берегов. В голубой воде отражалось небо, и прибрежные пальмы склонились над водой, с любопытством разглядывая облака.

– Место-то какое, – мечтательно протянул Лисовин. – Так и шепчет: остановись, отдохни…

– Вот здесь и заночуем! – распорядился атаман, повернувшись к сусанину.

– А местные-то, как? – поинтересовался Гриць, выглядывая путь. – Возражать не будут?

– Какие местные?

– А вон те, которые на берегу прыгают.

– На рыбалку, что ли, собрались? – спросил Михайло, из-под руки высматривая кого-то на берегу.

– Почему?

– Да палки в руках какие-то, удочки, наверное.

– Это копья, – холодно сказал Лисовин и потянулся за ножом.

– Ганнибалы, – хмуро константировал Геллер и стал разминать руки, сжимая и разжимая пудовые кулаки.

– Кто-о-о? – очень удивился атаман.

– Или каннибалы? – засомневался Володимир, но потом махнул рукой. – Какая разница! Вот только доберусь до берега, сразу все только бульоном питаться будут!

– Ну прямо как дети малые! – возмущенно всплеснул руками Спесь Федорович. – У нас ис-с-следовательская експедиция, повторяю, исследовательская! Незачем нам экспансии устраивать и чужие обычаи менять!

– Как же, прямо-таки все исследователи, – нехорошо нахмурился Геллер. – У меня тоже обычай есть – всех бить, кто меня и друзей моих обидеть норовит. Это священный завет, и поэтому я требую уважения к моему обычаю!

– Тихо вы, горячие нурги, – прикрикнул сусанин. – Ну-ко, Ваня посмотри, у тебя глаза молодые, кто это из-под пальмы выходит.

Иван всмотрелся и радостно воскликнул:

– Так это же царь! Значит, никого бить не надо.

– Какой ещё царь? – всё никак не мог успокоиться дядька Володимир, – Может быть, этого царя и надо в первую очередь…

– Вот как раз этого не надо, он нашу воду пил, – успокаивающе положил руку на плечо Геллера Михайло. – Помнишь, в акияне встретили, у него ещё девоньки на плоту были…

Дружный хохот поднял в воздух стаи птиц, и заставил танцоров на берегу уронить копья:

– Кто кого запомнил, а медведь – только девонек…

Солнце плавало в небе, явно собираясь нырнуть в океан и сладко заснуть. Попивая сладкую белую жидкость из расколотого ореха, атаман степенно беседовал с царём о временах и нравах. Засучив рукава снова, Геллер с топором в руках объяснял местным плотникам преимущества стального лезвия перед каменным. Те ахали и хватались за курчавые головы. Михайло, получив пару подзатыльников от атамана, сидел сейчас по пояс в воде и стоически терпел малышню, облепившую это чудо со всех сторон. Время от времени он морщился, но даже не стонал, даже когда пытливые исследователи пытались оторвать волосы, растущие, по их мнению, не там где надо. Волос было много, но ценителей прекрасного тоже хватало. Интернациональная черно-белая бригада заводила бредень, нашедшийся у хозяйственного Лисовина. Улов должен был получиться богатый. А Иван, взяв свою половинку ореха, прислушивался к неторопливой беседе наибольших. Рассказывал царь, причём не жалуясь, а просто делясь пережитым:

– Спасибо вам за воду, хватило нам её до этого острова. А здесь народ хороший, вождь со жрецом были не очень гостеприимные, но я им всё объяснил. Так что сейчас я и вождь, и жрец, чтоб споров не было. Старшая жена мальчика родила, наследник у меня есть. Вот только островов много, и на каждом свой хозяин, и не всегда мирный. Беда да и только, просто не знаю, как быть. Воевать не хочу, народу здесь негусто, чтобы ещё и убитых считать, а сидеть и бояться тоже неохота. Как, кстати, в моем прежнем царстве дела? Вы там были?

– Были. И дела там сейчас хорошо идут. Игру мы им поменяли, обычаи… хмм… тоже. Возвращаться не думаешь?

– Зачем? – пожал плечами царь. – Не могу я этих людей покинуть, поверили они мне. Может быть, сынишка, когда вырастет. А что вы за игру им придумали, расскажите.

– Михайло! – повернулся атаман и вдруг замер. По спокойной тихой воде к берегу скользил огромный чёрный плавник и метил именно туда, где плескались дети.

– Проклятье! – вскочил царь. – Опять эта рыба-людоед!! Опять…

У самого берега рыба вынырнула и, раскрыв пасть, полную белых зубов, устремилась на детей. Но на её пути поднялся комок, бугрившийся мускулами, и глухо прорычал:

– Пошла вон!

Врут все так называемые учёные о генетической памяти. Ничего не осталось у хищника, кроме наглости и жадности. На Царь-рыбу разевала она свою пасть, а здесь какой-то человек! Первый удар был с левой и, рассыпая зубы, рыбонька отлетела назад. Очумело тряхнула головой и вновь рванулась вперёд. Но Михайло уже размахнулся правой и ничего не пожалел для вразумления дурножадности. Долго, ох долго, летела хищница над морской водой. И когда упала, вздымая тучи брызг, то некоторое время лежала, раскинув плавники, приходя в себя.

– А что, царь? – громко спросил Спесь Федорович. – Если собрать все её зубы, да ещё те, что остались, хорошие наконечники на гарпуны будут?

Кто-то утверждает, что у рыб нет ушей, может быть, он и прав. Только вот кипела вода за хвостом черной рыбы с большим белым пятном, когда летела она из бухты, не разбирая дороги. Может быть, к зубному врачу торопилась?

– Хорошая мысль, – одобрил идею царь. – Но не будем за ней гоняться, нам хватит и того, что уже есть. Сейчас прикажу собрать.

– Это правильно, но… Михайло!!! Немедленно иди сюда!!!

Иван обернулся, гадая, что так встревожило атамана, и успел заметить, что за малышней прибежали, в основном, старшие сестрёнки. Что и говорить, атаман был мудр! А потом был пир горой, танцы, песни, и молодая царица бережно передала Спесю Федоровичу своего сына, что-то быстро щебеча на своём языке. Царь улыбнулся и перевёл:

– Мы просим, чтобы гости и друзья наши дали ребёнку второе имя. Пусть в веках останется память о сильных и поэтому добрых людях.

Кудаглядов держал мирно спящего ребёнка и боялся даже вздохнуть. Руки, привыкшие к тяжести весла, к ухватистой рукоятке ножа, неловко держали маленького человека, доверчиво сопящего в сладком сне. Малыш не боялся лежать в этих неумелых, но надежных ладонях, ведь они просто не в силах обидеть его.

– Змий, – подал предложение Непейвода. – Мудрый Змий, а не аспид подколодный. Тот, который учил и помогал первым людям.

– Летающий? – скептически приподнял бровь Лисовин.

– Летающим может быть только Толич. Тот, что не бог, а герой, – добавил веское мнение волхв.

– Тогда пусть пернатый будет, – добавил Геллер и ответил на недоуменный взгляд атамана. – Не помешает.

– Значит, Монтесума Пернатый Змий, – покатал имя на языке цар, и утвердительно склонил голову. – Пусть будет так! Спасибо, друзья.

Холодало, и даже океан, как-то незаметно ставший морем, перестал баловать ватажников яркими красками и весь посерел. Но светло было на душе у мореходов, и пусть тучи скребли по волнам грязными пузами и холодный дождь загонял в духоту подпалубного пространства, но ведь с каждым гребком весла, с каждым дуновением ветерка ближе и ближе становилась родная Река, родной дом. Иван зябко кутался в подаренную на прощанье царём яркую накидку, но по-прежнему стоял рядом с зевающим сусаниным. Пусть и не хватило ему зимней одежды, никто ведь не рассчитывал на его участие, но волновал волхва близкий запах родной реки, и как был рад парень, когда Гриць негромко пробурчал:

– Вот оно, устье. Кричи, паря, кричи громче, пусть радуются люди!

Над стылым простором, над седыми шапками усталых волн пронесся звонкий крик:

– Река!

И сдернули шапки ватажники, и отвернулся, скрывая слезу, атаман – они дошли. Уже стыл лёд возле берегов, когда ударили весла по воде, но, испив первый глоток студеной воды из поданной братины, низко поклонился Спесь Федорович:

– Спасибо тебе, матушка, что дождалась нас. Позволь дойти до града нашего, и не потревожим мы тебя более до новой весны.

Милостива была Река, да и как же иначе, чай, не чужие ей люди просили. Снег укутал землю, когда, разбивая лёд пешнями, подвели ватажники усталую свою ладью к берегу. Ткнулся брус в замерзший песок, и облегченно скрипнули доски обшивки. Путь окончен. Закипела неотложная работа, из зимовального сарая тащили канаты, бревнышки, и бежал честной народ от изб, на встречу долгожданную. Заскрипел ворот, и «морской конь» медленно стал выползать из речной воды. И весело носился вокруг подросший щенок, громко лая на обжигающий лапы снег. Поработала ладья достаточно, теперь пора на покой, до новой весны, до новых странствий. А на Ивана налетел одновременно смеющийся и плачущий вихрь по имени Марья. Ударили девичьи кулачки в молодецкую грудь, и гневные слова обожгли уши. Но улыбнулся парень и сомкнул объятия на девичьей талии. Что слова, они улетят, а губки красные останутся. Задохнулась девушка от поцелуя крепкого и, немного отдышавшись, устроилась поудобнее в объятиях.

– Ты спешил?

– Конечно, спешил, радость моя! Только о тебе и думал, только к тебе и стремился!

Колокольчиками, слышными только парню, рассыпался в воздухе смех кицунэ, но не было в том смехе злости, только светлая печаль. Легкий румянец тронул щеки волхва, но никто не заметил этого. А кто заметил, тот промолчал. В медвежий тулуп закутан был сусанин, но когда возле его ноги прозвучало тихое «Мяу», легко согнулся мужик. На ладонь, покрытую мозолями, тихо залезла маленькая пуховая серенькая кыся и долго обнюхивала бугристую кожу.

– Ты чья такая будешь? – недоуменно проворчал Гриць и, дождавшись в ответ только лизанья маленьким язычком в нос, смущенно закряхтел: – Может быть, ко мне пойдёшь жить? Богатств не обещаю, бобыль я, но сыта будешь…

Сверкнули зелёные глазки и удовлетворенно заурчал большой котище, державший в зубах пушистую варежку.

– Баян! – вскинулась Маша, – Немедленно отпусти псяку, ей ходить надо!

«Варежка» недоуменно открыла один глаз, покосилась на хозяйку, зевнула и заснула вновь. Она уже ходила сегодня! Но застряла в снегу, а дядя Баян большой, ему не тяжело.

Резко остановился пёс возле здоровущего кота. Что-то давно забытое всплыло из глубин памяти, даже не его, а бесчисленных поколений предков. Что-то огромное с клыками, не умещающимися в пасти, но храбр был гордый греческий пёс, предупреждающее рычание, как предвестие грозы, выкатилось наружу. Опять зевнула маленькая «рукавичка» и осуждающе взглянула другим глазком на хулигана. «Ты храбр и глуп! Это же дядя Баян, он тут главный! Извинись, а то вырасту и не буду с тобой бегать по цветущему лугу!»

Радостный шум вокруг легко перекрыл чей-то знакомый голос:

– И де вас так долго носило? Мы таки давно всех ждём, а их всё нет и нет!

Повернув голову, Иван увидел обнимающегося с атаманом Бориса и успел заметить, как вздрогнул Михайло и как расступившийся народ пропустил двух женщин с какими-то свёртками в руках.

– Майкл… Мишель…

И радостно взревел медведь, и слабо пискнули женщины, взметённые в воздух на крепких руках. Но даже радостный рёв перекрыли два возмущенных таким обращением детских крика. И бережно опускал на землю матерей Михайло, и становился на колени, прося детей простить его, что не смог успеть раньше. И смеялся Борис, отвечая на вопросы:

– Не мог же я оставить вас, бедных людей, без мировой закулисы? Вот и пришлось весь жидомасонский заговор взять на себя, потому что Шмуль, который кожи мнёт, такие слова знает, что даже его кожи краснеют! А детям без папы совсем плохо, так что девушек я с собой взял. А князь ваш ох хитёр, прям-таки не знаю кто! Так мне и сказал: «Мировая закулиса, значит? Вот и начинай, будешь у меня с иноземцами разбираться, купцами да послами». Так что, братцы, идём-ка мы к князю, а честный пир да свадебки пусть подождут маленько.

Воцарилась тишина в зале, и испил атаман из кубка дорогущего, что сама княгиня подала.

– Вот оно как… – прервал молчание старый волхв и подошел к Ивану. Долго на него смотрел, потом обнял и сказал, как отрезал:

– Не ученик ты боле! Весной пойдёшь в лес, поклонишься Дубу в ножки, да и возьмешь посох волховской. А там подходи, всегда помогу, чем смогу.

Нижайший поклон отвесил волхв Иван своему учителю, и князь, повернувшись ко всем, негромко сказал:

– Вот оно значит, как сложилось… Много рассказывал Борис про этих «попаданцев», как славно они режут по живому, перекраивая жизнь прошлых времен под свои интересы. А вы вот прошлись по временам и народам, везде помогая тем, кто просил об этом. Что же придётся и нам быть попаданцами и смело кроить будущее, чтобы могли жить в нём люди.

– А как?

– Просто. Мы будем просто жить по чести и по совести. Растить детей, учить их, потому что будущее создается сейчас, и мы в ответе за то, каким оно станет! Запиши это Борис, и историю странствий мореходов запиши, чтобы помнили люди, как жить нельзя.

– Всё запишу, – на удивление серьезно ответил Борис. – И начну я книгу эту словами: «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться. И никогда кривда и ложь не заменят честь и правду. На том стояла и стоять будет во веки веков земля наша!»

Примечания

1

Имя и фамилия удалены по соображениям безопасности

2

Имя и фамилия удалены по соображениям безопасности

3

Имя и фамилия удалены по соображениям безопасности

4

Имя и фамилия удалены по соображениям безопасности

5

С ума сошли (белор.)

6

Кометы, блуждающие звезды (старорус.)

7

Ерш (арабс.)

8

Один, два, три (арабс.)

9

пираты (японск.)

10

бандиты (японск.)