Annotation

Мир человеческих страстей и эмоций у Александра Дунаенко мне кажется живее и ярче мира классики женских и мужских образов, но главное он дарит нам какое-то новое понимание мира мужчины. В этом его особенная сила. Он позволяет посмотреть на мужчину так, как умеет смотреть любящая мать на своего сына, видя за его часто непутёвостью, огромный и сложный мир нереализованных талантов, которые жизнь превращает в бессмысленную растрату драгоценных возможностей…

Надежда Либерман.

Александръ Дунаенко

НЕЛЮБИМАЯ

КОД ПРЕДАТЕЛЬСТВА

ТРИ ЦЕЛОМУДРЕННЫЕ НОВЕЛЛЫ

МЕРА ЛЮБВИ

БОЛЬНО!..

СОН В ЛЕТНИЙ ДЕНЬ…

ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ ХХХ

ВИД ГЛАГОЛА

ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ

Александръ Дунаенко

АФРОДИЗИАК

Когда уйдёшь, мой милый,

Оставь мне на память

Красивые строчки, болящие мной.

Когда уйдёшь, мой милый,

Оставь мне на память

Хотя бы две ночки,

Как свечи, горящие мной.

Когда уйдёшь, мой милый,

Оставь мне на память

Твои тёплые руки,

Так любимые мной.

Когда уйдёшь, мой милый,

Оставь мне на память

Свои глаза и губы -

Они зацелованы мной.

Когда уйдёшь, мой милый,

Оставь мне на память

Твоё слабое сердце -

Ведь оно до краёв наполнено мной

Когда уйдёшь, мой милый,

Возьми себе на память

Меня…

Автор неизвестен.

НЕЛЮБИМАЯ

Никто бы не назвал тебя красавицей. Рыжеватая, с острым носом, искривлённые, вечно бледные, губы. Но вопиюще эротично всегда выглядела ты. Стройная фигурка, плотно, до подчёркивания лобка, обтянутая джинсами. Острия маленьких грудок всегда через очень тонкую ткань, без лифчика. Так было летом 75-го, когда мы проезжали на велосипедах мимо речки Бутак и остановились передохнуть. И ты стояла на берегу среди июньской жары, следила кошачьими своими глазами, как я над ледяной бездной черной и прозрачной воды, плавая, собирал для тебя кувшинки. Совсем чужая, едва знакомая, ты чуть улыбалась на берегу, почти равнодушная, хотя в воде, в этой холодной родниковой, хрусталистой воде я купался бесстыдно, абсолютно голый. Ну, пришла мне на ум такая фантазия. Я слышал, что там, откуда ты приехала, у тебя были мужчины. К двадцати годам у девушки уже должны побывать мужчины, и я слышал, что у тебя они побывали. И ты ещё корчила из себя – ну, очень современную девушку. Ну, без предрассудков. И я без предрассудков – наглый такой нудист – разделся, полез в горячую у кромки берега воду, сорвался с подводного обрыва, плюхнулся, ушёл с головой в летнюю красоту нетроганной никем здесь, в отдалении, речки. Ты, современная, ты и бровью не повела, бесцветной своей бровью, на моё бликующее сияние среди немыслимой для нашего века прозрачности речки. Я вышел из воды с кувшинками: подплыл к берегу, наступил на подводный обрывчик, встал в рост из воды, лицом к тебе, современно. Ты и бровью не повела, бесцветной своей, почти отсутствующей, бровью. Скользнула взглядом – бегло так – от моих колен до кувшинок в руках. Жарко – лицо порозовело твоё, но не хотела прыгнуть в воду – ах! – не захватила купальника. Держала – уже теперь свои – кувшинки, а я, жалостливый, набрал в пригоршню воды, горячей, прозрачнейшей, той, что у берега лежала без движения, живой, сонной и горячей, с каплями солнца, я набрал в ладони этой воды и вылил на шейку тебе, набрал ещё и смочил плечи, и блузка, тонкая блузка, стала прозрачной, груди проявились розовыми сосочками через ткань, от тёплой воды оставшимися нежными, не затвердев. Я лил ещё эту воду, эту первую ласку к тебе, и ты даже не двинула своей, почти отсутствующей, бровью, я тоже не выдал ничем волнения от тебя, от некрасивой, но мучительно, колдовски как-то притягательной. Выдержанно, я чуть расстегнул мокрую твою блузку, и больше в тот день у нас не было ничего. И даже потом, когда было, я не любил, не полюбил тебя. Я любил других, а к тебе приходил через годы и месяцы, как будто впереди была целая вечность, и мы не умрём никогда, и в любой момент я могу прийти к тебе, к нелюбимой. А любимые женщины появлялись, потом терялись навсегда, я называл их любимыми. Называл сам, а тебя – раз или два, когда ты попросила об этом. Что ты была одна и единственная, я понял тогда, когда ты, как умерла, уехала насовсем и из нашего города, и от речки Бутак, которую я с тобой, с нелюбимой, никак не могу забыть. 04.12.96г.

КОД ПРЕДАТЕЛЬСТВА

Сперма мужчины содержит в среднем восемьдесят миллионов сперматозоидов. Если представить супружескую пару, у которой близость происходит регулярно, два раза в неделю, а живут муж и жена, пусть, не пятьдесят, не сорок лет вместе, а хотя бы тридцать, то получается, что женщину на протяжении супружеской жизни призывают к зачатию около ведра сперматозоидов. Сотни миллиардов. Целый Китай. С Бирмой, Индией и Лаосом, вместе взятыми. А за жизнь – два три ребёнка – больше почти не бывает. Все остальные когорты сперматозоидов, помыкавшись в женщине, отходят в мир иной, так и не сумев себя в этой жизни реализовать. Но… Невостребованность этих хвостатых шалунов не является их собственной проблемой. Если их так много, значит, это кому-то нужно?.. Нужно. Ну, да! Кому? Природе. Этой Природе желательно, чтобы сперматозоидов оплодотворилось, как можно больше. Ей как-то и в голову не приходит, что одна женщина не может родить даже один миллиард детей. Ей это абсолютно всё равно. Природа навешивает на мужчину яйца – генератор спермы, пенис и, как Партия, даёт задание, засеять, как можно больше, посевных площадей. У Природы на этот счёт нет никаких моральных принципов. Сей! – и всё тут!.. Ну, и… мужчина по этому поводу испытывает всю жизнь известное беспокойство. С одной стороны – однажды и навсегда, и только смерть разлучит. С другой – куда же девать всех этих своих претендентов на гражданство? Выдерживает не всякий. Попробовал я когда-то разводить гусей. Не по своей воле – старушка Гурьевна, по доброте душевной, подарила пару. А Маркин, преподаватель биологии в местной школе, сразу сказал, что эксперимент по разведению гусей, заранее обречён на неудачу. Потому что для существования популяции необходим определённый минимум особей. В моём случае – гусиное стадо. Где этих гусей и гусынь несколько десятков. Иначе, в своём небольшом семейном коллективе, гуси перестают нестись – и конец. Гусь вообще по своей природе однолюб. Он всё время при своей супруге-гусыне состоит, ухаживает за ней, одаривает любовным вниманием. До тех пор, пока не посадит её на яйца. Потом влюбляется в другую, которую любит так же беззаветно. Вот для этого-то и нужно гусю стадо. Бывают ли случаи, чтобы гусь, если его разлучает судьба с возлюбленной, вдруг взмывает в небо и оттуда, как лебедь, сложивши крылушки, бросается вниз, чтобы умереть, погибнуть? Рассказов таких нет. Я думаю, причина тут скорее эстетическая, нежели в отсутствии на свете таких верных и благородных гусей. Если с неба падает лебедь – тогда «ох!» и «ах!» – красота-то какая погибла! А, если простой гусь – то, кроме мыслей о борще, такая романтическая смерть ничего не вызывает. Это я про что? Бывают Правила. И бывают Исключения. Правила – это когда Гусь сажает Гусоньку свою на яйца и отправляется дальше для исполнения своего природного долга. Чтобы род гусиный не вывелся, не пропал. И – Исключения. Это, когда Гусь, потерявши свою Единственную Возлюбленную, взлетает повыше и разбивается насмерть. Подозреваю, что и у лебедей то же самое.

Вернёмся же к нашим баранам, то есть, к нам, к мужчинам.

Природа, когда навешивает на мужчину все необходимые приспособления для продолжения рода, одновременно в мозги вводит ему и программу неверности. Кодирует. Мужчины, потому что у них воспитание, долг, совесть со стыдом, конечно, от этого мучаются. У них и борьба всё время идёт с этой аморальной кодировкой, и ломка. Но, в основе своей, остаются предателями, потому что, хоть взглядом, хоть мыслию, а допускают себе отклонение от равномерного моногамного существования. Даже самый первый поцелуй мужчины – самый чистый, самый искренний, это уже поцелуй Иуды… Он будет засматриваться на других женщин. Он будет…

У каждого на этой земле своя роль, своё предназначение.

Иисус знал, чем для него кончится его земная жизнь. Живой человек – он не хотел мучений, он просил Господа – «Пронеси мимо меня эту чашу!..». Так, риторически, просил. Знал, что произойдёт то, что должно произойти. Но трагедия не могла состояться без Иуды. Роли распределены. Расписан распорядок действий. Любимый ученик Христа должен его предать. Потом страдать. Потом повеситься. Потом быть проклятым во всех человеческих поколениях.

Такова была Воля Господа.

Хотел ли этого Иуда? Мог ли упросить Бога пронести мимо него Эту Чашу?..

ТРИ ЦЕЛОМУДРЕННЫЕ НОВЕЛЛЫ

1

Ранний летний вечер. Тёмная аллея в городском парке. Женщина, ей около тридцати, в джинсах, с чёрной сумочкой через плечо, идёт по середине аллеи. Душновато. Батник расстёгнут чуть больше, чем себе смогла бы позволить замужняя женщина и чуть меньше, чтобы к тебе приставали любители лёгкой наживы. Кленовые листья стали поодиночке желтеть, падают на асфальт. Наверное, август. Совершенно случайно, минут через десять, молодая женщина повстречает мужчину. Ему уже за тридцать. По виду или талантливый поэт, или пьяница с хулиганом. Но как окажется впоследствии, очень интеллигентный человек. Учитель. Завуч в средней школе. Ему понравится женщина с чёрной сумочкой через плечо и в голубых джинсах. Дальше они пойдут вместе. У женщины тонкое чувство юмора и приятный, хоть и чуть коварный, смех. Бледные, очень бледные веснушки на её лице, почти незаметные, они начинают нравиться. Чем дольше будет длиться разговор, тем больше мужчине будут нравиться эти веснушки. Аллея кончится. И кончится длинная улица, за поворотом которой – дом женщины. Кончится дорога к дому женщины, по которой с ней в первый раз прошёл слегка лысеющий мужчина, которому чуть за тридцать. Он тоже станет приятнее, чем там, в аллее. Не худощав, а – строен. И близорукость – очки – очень к лицу. Они не остановятся у подъезда, как это делают малознакомые люди, чтобы поставить многоточие или точку в конце маленького пути, который они в первый раз прошли вместе. Потом будет лестница, в сумочке ключ, поворот выключателя – на улице уже темно – вешалка, с которой начинается не только театр, театральные пьесы, но и все новые и не отрепетированные акты пьес домашних. Они всё же так мало знакомы, что мужчина даже не будет читать газеты, когда женщина примется хлопотать на кухне. Потом – ужин. Они так мало знакомы, что всё время будут улыбаться, разговаривая друг с другом. Женщина заметит плохо пришитую пуговицу на пиджаке мужчины. Пиджак – на спинке стула. Рубашка на стройной груди мужчины. Перед тем, как лечь спать, он снимет рубашку, брюки. Слабо выраженные грудные мышцы, дряблые мышцы интеллигента. Хорошо ещё, что нет живота. Но волосат весь – смотреть страшно. Забываешь, что он знает Есенина. Женщина расстегнёт до конца свой светлый батник. Она любит красивое бельё. Наверное, тратит на него уйму денег. Без сумочки и голубых джинсов, божественно обнажённая женщина, держа губами заколки, будет укладывать свои длинные-длинные волосы пред зеркалом. Она видна в нём во весь рост. И – туфельки на необычайно высоком каблуке, которые ещё остались на ней. Потом погаснет свет. Мужчина будет лежать на раскладушке у окна и скоро уснёт. Уснёт и женщина в двух-трёх шагах от него на широкой, как пустыня, кровати. Засыпая, мужчина будет думать, что хорошо бы сделать на «Яву» электронное зажигание, только долго придётся возиться с обмотками. Где-то часов семь – ведь всё вручную…Ему снится сон, как он ездит на мотоцикле по реке, и свечи не заливает, хотя вода доходит до бензобака… Лунный свет будет падать на подушку у лица женщины. Перед сном она подумает, что завтра день рождения у подруги, а она и не знает, что же ей подарить. Может, чеканку?.. И ей тоже приснится сон, который она потом забудет, но который тоже не будет содержать ничего особенного.

2

Солнце ярко светило в безоблачном небе. Пожухла трава. Сентябрь слегка холодил воздух. Женька-Джек вёл Милку на романтическую прогулку. Он и его подруга давно испытывали друг к другу симпатии, но реализовать их всё никак не находилось подходящей возможности. Теперь же у Женьки-Джека был выходной, Милка помирилась со своим вторым мужем, отправила его в командировку, и впереди ожидался длинный голубой день, который друзья могли провести вместе. Троллейбус в городе ввели недавно, и он возил людей с могилок на пляж и обратно, то есть, через весь город. В салоне было настолько тесно, что Милка и Женька-Джек чувствовали себя на седьмом небе от счастья. Боже! Как их прижимали друг к другу! С некоторым опозданием Женька-Джек и Милка заметили, что в салоне уже никого нет, что троллейбус стоит на конечной, а водитель через микрофон интересуется, спят они, или не спят. – Вот дурак, можно ли уснуть, стоя в такой тесноте, – пробурчала Милка, оправляя кофточку. Им удалось найти маленькое уютное местечко у самой реки. Комаров не было. Они собирались в косяки и улетали на юг. Песок не жёгся. Милка и Женька-Джек убрали с него пустые консервные банки, простелили коврик и стали загорать. – Давай, пусть у нас будет дикий пляж, – сказал Женька-Джек, и заинтересованно посмотрел на Милкин, почти прозрачный, кремовый лифчик. – Да ну! – ответила Милка, – дурак ты, что ли? – и повернулась к Женьке-Джеку спиной: – Расстёгивай, только осторожно, пряжечку сломаешь… К воде, откуда-то из кустов, сбежал мальчонка, лет шести. С мячиком. Он так забавно стал играть, плескаться водой! Женька-Джек заботливо ему намекнул, что вода уже холодная, и мальчик может простудиться. – Всё равно не уйду, – ответил мальчик и закричал: – Света, Юля, идите сюда! Пирожки будем делать. Оказывается, это были не настоящие пирожки, а из песка. Ребятишки набирали в ладони воду, смачивали песок и лепили из него безобразные комочки, которые и назывались у них пирожками. Женька-Джек очень быстро освоил эту технологию, и смог бы уже сам повторить все операции с завязанными глазами. Милка уснула. Мамы и папы Юли и Светы и мальчика Эдика спросили, не помешают ли они? Они не помешали. Запахло консервами. На новом месте песок оказался каким-то пыльным, грязноватым. Решили пройти ещё дальше. Там из кустов вышел волк, равнодушно посмотрел, вначале на Милку, потом на Женьку-Джека, зевнул, полакал немного воды из реки и уплыл на другой берег. Это новое место, очевидно, было уже совсем диким местом. Милка легла загорать. Женька-Джек опять забубнил что-то про дикий пляж и стал возиться с Милкиной пряжечкой. – Вы собаку мою не видали? – спросил пожилой охотник, выходя из кустов. У него была кудрявая чёрная борода, ружьё с двумя параллельными стволами, голубые глаза и длинные – по грудь – сапоги. – Мы не видали, – ответил Женька-Джек, подошёл к реке и опустил в неё раскалившиеся ладони. Вокруг пальцев зашипела, забулькала вода, и ещё от неё пошёл пар. – Серая такая собака. Уши у неё стоят, – продолжил интересную беседу охотник. – Нет, не видали, – опять ответил Женька-Джек и с тоской посмотрел на белое солнце. Охотник пошёл в речку. Пока он двигался к другому берегу, вода не доходила ему и до колен. В сентябре все наши реки становятся мелководными. – Я пойду, искупаюсь, сказал Женька-Джек. – Здесь же мелко, – отговаривала его Милка, но он пошёл, не оглядываясь. Лежал в холодной воде, на холодном песке дна, и из воды ещё торчали всё время колени. За одну коленку его укусил бзык. Когда Женька-Джек перевернулся на грудь, бык опять его укусил. Было так мелко, что из воды обязательно что-нибудь высовывалось. Женька-Джек, дрожа от холода, вылез на берег. Милка сама осторожно расстегнула пряжечку, чтобы загар ложился ровнее. Бзык, наверное, тот самый, коротко прожужжав, сел на светлую полоску её тела и сказал: «Вступайте в ряды доноров». Прежде, чем стукнуть Милку ладонью по спине и промазать, Женька-Джек прошипел ей, чтобы она сидела и не шевелилась. Она не шевелилась. Бзык улетел довольный, как всякий человек, которому удаётся кого-нибудь укусить безнаказанно. Потом к реке пригнали на водопой баранов. Ну, не день, а клуб кинопутешествий. Воду пили и лошадь чабана, и её жеребёнок. Пил и сам чабан, отойдя чуть выше по течению. Ещё выше поили стадо свиней. Наступал вечер. Женька-Джек застегнул Милке пряжечку, и она пришлась как раз на середину пятерни, которая чётко отпечаталась на спине Милки. В троллейбусе было совсем свободно, потому что, какой дурак будет сидеть на пляже осенью до самого вечера. Им даже нашлись свободные места. Милка и Женька-Джек сидели рядом. Он взял её руку в свою. И она её не отняла. Хотя и была замужней женщиной.

3

Звали её Вера. К её лицу не шли ни рыжие, ни чёрные, ни белые волосы, а, если бы она постриглась наголо, то её можно было бы принять за малолетнего преступника. Далеко не красавица, Вера, к тому же, в свои двадцать девять лет имела заскорузлую невинность, о чём с кокетливым достоинством предупреждала излишне нахрапистых мужиков. А они обижались: ни кожи, ни рожи, а туда же. Девица нашлась, кому ты в чёрта нужна сто лет! Кузьма Ерофеич приехал в Полтавку молодым специалистом. Ему было тоже около тридцати, он увлекался техникой, спортом и девочками. Вера влюбилась в молодого специалиста с первого взгляда. В колхозном клубе молодой специалист имел возможность насладиться танцеванием медленного танго с прилипающей к его натренированному телу Верой. Боже! Как отчаянно она одевалась к этому вечеру! Модельные туфли, лёгкое, с большим вырезом, платье и, самое главное, о чём Вера мучительно раздумывала в течение всего дня, – она не надела лифчика! Забытый, заброшенный, остался он лежать перед зеркалом на туалетном столике, а раскрепощённая дева, закусив удила и победно задравши хвост, поскакала на танцы. Кузьма Ерофеич не смог сразу по достоинству оценить смелых революционных взглядов Веры, потому что прибыл из Актюбинска, крупного областного центра, где девушки на танцы приходят, если так помягче выразиться, совсем налегке. Кроме того, Кузьма Ерофеич не был посвящён в трогательные подробности невинного организма Веры и потому, когда вечером, у плетня, помяв её эмансипированные груди, он решил перейти к следующему этапу знакомства, и получил оплеуху, то очень огорчился, решив, что понапрасну истратил несколько часов своей кипучей молодой жизни на тупую колхозную дуру. Дура же проплакала до утра, упав лицом в мягкую пуховую подушку, предназначенную ей родителями, вместе с периной, чайным сервизом и половиной дома, в безвозмездное приданое. После этого Кузьма Ерофеич имел блестящий успех у Тамарки Зубковой (прямо на цементе молочной фермы. Цемент был мокрым, его полили из шланга, смывая пролившееся молоко. Пахло плесенью, молоком и навозом), Тамарки Рассохиной (мамка в колхозе базу сторожила, а ночью дома одной жуть, как страшно), и Любки Вишиной (эту просто в кустах). Но, несмотря на это, в колхозе утвердилось мнение, что Кузьма Ерофеич дружит с Веркой, а если какая к нему на шею и вешается, так что ж – парень ведь. Тихими июльскими ночами Вера тоже обвивала жадными влюблёнными руками шею Кузьмы Ерофеича. Колхозная общественность к осени уже ожидала свадьбу, а молодой специалист не мог добиться от упорной девушки простой половой взаимности. – Проклятая провинция, – рычал он, мучаясь от бессонницы после безрезультатного свидания, и вспоминая с тоской о прогрессивных идеях, которые заполняли умы молодёжи его родного Актюбинска. Ведь, если представить, то Актюбинск – это, вместе взятые, Инсбрук и Зальцбрук, не говоря уже о таких задрипанных городишках, как Монако, Женева и Сан-Марино. После необычайно насыщенного круговорота передовой актюбинской культурной жизни, вдруг оказаться в такой дыре – в Полтавке, где какая-то щербатая Верка корчит из себя сдобный пряник, чтобы её взяли замуж. Но это же только в кинофильме гордая непокорная девушка может вить верёвки их бандюги и развратника. В жизни бандюга предпочтёт расквасить лишних две-три физиономии, чем попусту тратить время на ритуальные танцы вокруг эгоистической девицы с судорожно сжатыми коленями. Кузьма Ерофеич находился в затруднительном положении. Жениться ему не хотелось. Тем более – на Верке. Его же в Актюбинске друзья засмеют. Но ослиное упрямство старой девы уязвляло его мужское самолюбие. И тогда в голове у Кузьмы Ерофеича созрел коварный план, который был уже неоднократно проверен молодыми людьми в сходных ситуациях, и всегда давал положительный результат. Кузьма Ерофеич решил обольстить несчастную девушку, пообещав жениться на ней в течение 48 часов, и убежать в Актюбинск на любой попутной машине. Подвиг, вполне доступный для молодого мужчины в расцвете лет и всегда достойный подражания. Но, поскольку в щепетильных вопросах обольщения, Вера зарекомендовала себя, как неприступная крепость, то в помощь Кузьма Ерофеич придумал пригласить Бакириху, местную колдунью, сводню и знахарку. Плюнув ребёнку в глаз, она излечивала его от трахомы, шептанием устраняла мастит и бородавки, и даже останавливала такси в городе, если хотела съездить к знакомой бабке за сто километров. Взятые наугад таксисты, всегда соглашались и денег с Бакирихи не брали. Впрочем, отыгрываясь потом на остальных клиентах. Бакириха дала Кузьме Ерофеичу грязный пузырёк и рекомендовала перед обольщением зазнобы накапать ей в кофе, компот или водку, – смотря что будете пить, сукины дети, дай вам Бог счастья. Вера нарумянила свои рыжие щёки, помылась мылом «Легли», надела своё лучшее платье, в котором она в первый раз танцовала с Кузьмой Ерофеичем, и уселась за полированный стол, накрытый чистой скатертью. Кузьма Ерофеич обещал вечером зайти в её избу городского типа, чтобы поговорить с Верой об одном важном деле, касающемся их обоих. По такому случаю, Вера даже надела лифчик, и он торжествующе выглядывал всеми своими частями через просторный вырез танцевального платья. Пусть Кузя знает, что в жёны он берёт порядочную девушку, а не какую-нибудь из вертихвосток, которые на танцах, без лифчиков, об мужиков так и трутся. Вера сердцем чувствовала, что разговор пойдёт именно о замужестве, и потому под радиоприёмник уже положила паспорт, чтобы был под рукой, чтобы долго его нигде не искать. Они выпили по стакану водки. Закусили жареной картошкой. Кузьма Ерофеич вяло заговорил о своей одинокой жизни, о том, что его никто не понимает. Произнося эти шаблонные фразы, он выжидательно поглядывал на Веру. Рыжая нарумяненная Вера перестала есть картошку, вытерла губы носовым платочком, достала помаду и, глядя в зеркальце, несколькими смелыми движениями сделала из себя кинозвезду. Что-то между Софи Лорен и Фернанделем. После этого обаятельно улыбнулась Кузьме Ерофеичу. Чтобы как-то сдвинуть дело с мёртвой точки, Кузьма Ерофеич предложил Вере жениться. Вера согласилась, и они выпили ещё по стакану водки. Стало жарко. Вера обмахивала лицо утренней газетой. За печкой стрекотал сверчок. Кузьма Ерофеич ждал, когда же начнёт действовать бабкино лекарство.

…– Я сниму платье, ты не против? – мы же всё равно поженимся, – сказала Вера, неловко вышла из-за стола и, пошатываясь, стянула через голову своё шикарное платье. – А ты не хочешь посмотреть моё приданое?.. Вера, одно за другим, доставала из сундука тонкое заграничное бельё (хочешь на мне посмотреть?), убегала в соседнюю комнату и появлялась голая сквозь белую ночную рубашку, голая сквозь розовый пеньюар, голая в кружевных плавочках и бюстгальтере. – Ну и Бакириха, – подумал про себя Кузьма Ерофеич и решительно шагнул в комнату, где Вера готовилась к демонстрации очередного костюма. – Должна же быть ещё свадьба, Кузя, – чуть испугавшись для приличия, сказала Вера и попятилась к нетоптаной постели, которая, увы, никогда не могла в подобных случаях предотвратить роковой неизбежности глупого женского счастья. Кузьма Ерофеич за всю свою сознательную жизнь ещё не видел женщины более страстной и жгучей. Казалось, огромное хранилище, в котором любовь собиралась на протяжении многих лет, вдруг прорвало плотину, и весь этот кипящий смертоносный сель чувства обрушился на бедного молодого специалиста. Всё было настолько неожиданно, что в первый момент Кузьма Ерофеич растерялся. Бесцеремонный, на грани противоречия естеству, перехват инициативы оглушил его. – В конце концов, я женщина, или она женщина, – в замешательстве думал он, слыша, как, вырванные с мясом, пуговицы его рубашки посыпались на линолеум у кровати. Это тебе не Тамарка Рассохина, пронеслось у него в голове, когда влажные жадные губы Веры захлестнули его огнедышащим поцелуем… – Ну, что ты, миленький, что с тобой? – Кузьма Ерофеич услышал над собой участливый голос Веры. Он открыл глаза и увидел, что девушка наклонилась над ним с кружкой холодной воды и, чуть не плача, брызгает ему в лицо. – Ничего, это пройдёт, – слабым голосом ответил Кузьма Ерофеич, – просто что-то в глазах потемнело…Губы Веры нежно прикрыли ему рот, а её безумно ласковые руки…- Кто женщина? Я женщина, или она женщина? – подумал Кузьма Ерофеич, уже с какой-то обречённостью. С третьими петухами чары старой колдуньи перестали оказывать своё зловредное действие, и Вера уснула, оставив, наконец, в покое полурастерзанного Кузьму Ерофеича. Он тоже спал, и ему снилась армия, Курильские острова, где он служил, и где на сотни километров не было ни одной женщины. Проснувшись поздно утром, Кузьма Ерофеич потянул на себя простыню и прикрыл свой бездыханный срам. Вера хлопотала на кухне, пела популярную детскую песенку «Лучше хором, лучше – хором!». Аппетитно пахло жареной картошкой и салатом из огурцов. Перебирая в памяти подробности своего ночного подвига, Кузьма Ерофеич вдруг со всей ясностью представил, что ему, в его положении, теперь и на улице показаться нельзя. К великому своему стыду и страху, он вдруг обнаружил, что женщины перестали его интересовать. Уже сейчас, точно, всё село об этом знает, хотя, он уверен, Вера никому ничего не рассказывала, и даже из дому ещё не выходила. Может, и вправду на неё жениться? А там уже – обратиться к врачам… В сельсовете их расписали за каких-нибудь десять-пятнадцать минут. Вера была в светлом платье с небольшим вырезом, в белых туфельках. На Кузьме Ерофеиче ладно сидел его вчерашний костюм. Чистая, гладко отутюженная, рубашка, И все пуговицы на рубашке и костюме были пришиты крепко-накрепко тонкими руками рыженькой девушки Веры, которая в это утро выглядела необыкновенно красивой.

МЕРА ЛЮБВИ

Я любил тебя. Любил пылко, страстно, сильно. Так не любят. Так не хотят. Это была болезнь. Я так хотел, чтобы ты мне изменила. Изменила. Изменила. Изменила. Потому что я сильно и страстно любил тебя. А так нельзя. От женщины можно сбежать, когда она тебе изменит. Когда изменяет. Замечательный повод! Не подошли характерами. Наскучили тела. С другим, наверное, интереснее. Как узнать, если не попробовать, как с другим? Я тебя любил. И у меня не было выхода. Уйти, бросить, самому переключиться на какую-то другую женщину, я не мог. Я знал, что это получится у тебя. У тебя получилось. И так здорово, что даже я не ожидал. Это была и не измена вовсе. У тебя с ним ничего не было. Если не считать… Да, если этого не считать, то ничего, конечно, не было. И ты ему рассказала, как любишь меня. Единственного своего и неповторимого. Неповторяемого. Если не считать, то это была и не измена вовсе. А, впрочем, что нас связывало? Чем мы были обязаны друг другу? Встретясь – шутили. Шутя целовалися. Ничем не обязаны. В мире каждую секунду рождаются и гибнут тысячи связей. Шутя, ты рассказала мне про эту свою почти не связь. Взахлёб, с восторгом и радостью, как только можно рассказывать самому близкому человеку. Я не упал, не умер. Со мной не случилось истерики. В конце концов, я сам этого хотел. Во рту что-то пересохло. Почему не попить водички? Воды целый графин. Я сам этого хотел. Я представлял, как мне будет легко. И руки и ноги развязаны. То было какое-то чувство вины: обманул – и не женюсь. Ну, в конечном счёте, всё равно выходит, что обманул. А тут – прекрасный случай: вот видишь, сама виновата. Ай-ай-ай, какая бессовестная! И у меня и руки и ноги развязаны. И никакого чувства вины. Но я тебя любил. Оказалось, что любил, даже с развязанными ногами. Как бы я ни прятал, как бы ни скрывал это от самого себя, я любил тебя. Почему-то я чувствовал, что, хотя 40 лет, это ещё не предел, а, если и предел, то не последний, но… как будто должно было что-то, самое дорогое, потеряться безвозвратно, и я должен отвернуться, не заметить, и даже забыть, что оно у меня было. Потом ты плакала, говорила, что то, что случилось, совсем не случилось. А любишь ты меня. Но мне-то была какая разница. Мне нужно было тебя бросить, и я дождался уважительной причины. Ах ты, бессовестная! Изменница. А я – свободен. Как пень. Как перст. Как сокол. Хочу – к Людке пойду. Хочу – к Нинке Васильевой. Пока ты плакала, мучаясь угрызениями совести, я ходил по бабам. Самый простой способ разлюбить, забыть женщину – это поспать, либо позаниматься бессонницей с другой женщиной. Я завлёк женщину, кинулся на неё спать, но у меня ничего не вышло. Я думал, что это какая-то ошибка, и кинулся ещё и ещё. Женщина нормальная. Прекрасные пропорции. Совершенная, гладкая кожа. Глубокие глаза. Она мне говорила: "Что с вами?", да, она была ещё и молода, как ты, называла меня на "вы". Была внимательна, тактична и терпелива, даже без меры. Ведь, всё равно, у меня ничего не получилось. И не могло. Я тебя любил. Я любил тебя. Во всём виновата была, конечно, ты. Сучка проклятая. Проститутка. За всё, что сам я с тобой сделал, я злился на тебя. Тогда, когда у меня ничего не получилось, я побежал к тебе. Я всё-таки побежал к тебе. Я вырвал тебя из тёплого гнезда твоих родителей и трахнул тут же, в подъезде, стоя, осыпая ругательствами и проклятьями. И были ещё встречи, короткие и безумные, как прыжки в пропасть. Был какой-то восторг предсмертия любви, её сладострастная агония. Расстались обычно. Так, как обычно расстаются навсегда. Ты выходила замуж. У тебя была новая любовь. И я благодарил Бога, что, в сущности, всё кончилось так благополучно. Ты определена. И я, наконец-то, свободен. Когда любовь, когда эта жгучая страсть, покинула моё тело, моё сознание, я, конечно, смог опять зажить спокойной, размеренной жизнью одинокого сорокалетнего мужчины. Который неподконтролен, никому ничего не обязан. Который встречается с женщиной, когда ему нужна женщина и давит в огороде колорадского жучка в промежутках времени, когда женщина не нужна. Когда захотел – выпил. И постирал себе носки, когда захотел. Через пару лет моей прекрасной независимой жизни я встретил тебя в скверике Туглук-батыра. Коляска, ребёнок. Хороший ребёнок. Хохотун, весь в тебя. Но увидел меня, и ему захотелось плакать. Потом, дома, я посмотрелся в зеркало. Что-то, действительно, было в облике жалостное. И я подумал, что, видимо, на всё в жизни отпускается какая-то мера. Зла, терпимости, добра, здоровья. Мера любви. Я много, беспорядочно влюблялся. И мне везло на удивительных, замечательных, прекрасных женщин. Они безоглядно доверялись моим обманчивым восторгам. И, благодаря им, я прожил много мучительно-счастливых и разных жизней. А с тобой что-то сломалось. После тебя. Там, в сквере, среди фраз о быте, семье и погоде, я вдруг случайно запнулся. Всё было хорошо. Светило солнце. В коляске играл ребёнок. А в больших твоих глазах, если заглянуть туда глубже, оставалась на всю нашу с тобой, уже разделенную, жизнь, твоя любовь первая, и моя – последняя.

17.06.93г.

БОЛЬНО!..

Жена ушла. Вот так вот – взяла и ушла. Прожили вместе три десятка лет, и – ушла. Как будто умер кто. Почему всё не так? Будто всё, как всегда, То же небо – опять голубое…А ведь я её любил. И сейчас люблю. Ну, подумаешь – писал в Интернете письма виртуальной красавице. Ведь это письма. Только письма. Их я и не скрывал особо. Теперь думаю – зря. А письма были хорошие. Перечитывал – самому нравились. И не удалял из компьютера. Художественные произведения, блин! А жена, возьми, да и наткнись. И – прочитай. Вообще читать чужие письма нехорошо. Чужие – оно, конечно. Но какой же я чужой моей ласточке? Плоть от плоти. И, пусть не лучшая, но – половинка. А, раз не чужой – значит, письма можно читать. Ну, и – взяла и прочитала. Не понравились. Положа руку на сердце, мне бы тоже не понравилось, если бы жена тихонько создавала кому-то подобные художественные произведения. Не понравились – это не значит, что написаны письма были плохо. Вот я, сколько свои рассказы по редакциям толстых журналов рассылал, так все хвалили. Хорошо, говорили, пишете. Только нам не нравится тематика. Так вот и супруге моей, видно, очень тематика не понравилась. В компьютере жена не разбирается. И, до знакомства с определённым разделом моего эпистолярного творчества, не знала, в какой руке мышь держать. А тут за трое суток овладела всеми необходимыми навыками. Перереворошила все внутренности моих дисков, каждый байт со всех сторон осмотрела, каждый пиксель. Если бы она заподозрила, что возможная любовная моя записочка спрятана за семью закодированными печатями в Главном Компьютере Пентагона, то печати бы эти облетели, как драный сургуч. В общем, всё она про меня, бесстыжего поганца, узнала. Как бы и ничего нового – каким ты был, таким остался, опять нарушил мой покой. Ещё раз убедилась, что с горбатым уже ничего нельзя поделать, только в могилу его. Высказала мне много всяких нехороших слов. Чего их тут повторять? Любой среднестатистический мужик все эти определения про себя знает. Ну и – собралась меня бросить. Совсем, к чёртовой матери. – Признайся, говорила, – у тебя от неё дети?.. -???????????. Ну, да, хорошо, проникновенно я письма писал, но – не настолько же!.. И – ушла. Собрала вещички в чемоданчик и ушла. Вот как так можно? Прожить с человеком рука об руку, бок о бок, бедро о бедро тридцать лет, а потом – бац! – и уйти. Хоть бы о детях подумала. Пусть выросли сыночки, пусть оба женаты, но им ведь по-прежнему нужны папа с мамой, как семья, как единое целое. И это называется женщина – хранительница домашнего очага? Плюнула женщина и на очаг, и в него, задрала гордый хвост и ушла. Ведь я и на коленях стоял, и плакал, прощения просил. Умолял, говорил, что больше не буду. Ну, всё, что в таких случаях полагается говорить нам, среднестатистическим мужикам. А ей бы, покричать бы, пожурить. Ну, пообзывать, там, меня всякими последними словами, да и простить. Ну, как это положено во всех нормальных семьях. Нет – собрала чемоданчик и ушла. Выбрала самый лёгкий путь. Ведь, ещё когда замуж выходила, что говорили на свадьбе, умудрённые жизнью, пожилые пары? – Терпения, говорили они, вам, главное – терпения. И – прощайте друг друга… Забыла всё на фик. Простить, оно, конечно, трудно. Но в жизни не бывает лёгких путей. Никто и не говорил, что будет легко… Одному оставаться страшно. Уходит женщина – как будто земля уходит из-под ног… И ничего тогда не нужно Ни огород не нужен, ни – скотина. В деревне, где мы жили, у нас был небольшой огородик, корова, куры, телёнок. И всё это враз оказалось совершенно ненужным. «Изменилось всё вокруг, всё ненужным стало вдруг…». Как будто всё – и корова, и посадки овощей и картофеля существовали для того, чтобы кормить жену. А теперь только я остался. Кого теперь кормить? Мне и куска хлеба с консервой хватит. Только – надолго ли меня хватит? Когда мужчина выбирает себе женщину, он выбирает себе судьбу. В первую очередь – это время, которое он проживёт, какими болезнями будет болеть. Ведь женщина – это еда на каждый день. У неё не бывает выходных. Семья, дети. Каждый день нужно что-то приготовить из еды, каждый день вымыть посуду. Что такое жить без выходных я понял, когда оказался в селе. Мы обзавелись хозяйством. И каждое утро мне нужно было вставать, доить корову, отгонять её в стадо. А вечером встречать корову, доить… Корова не знает ни праздников, ни выходных. Её нужно каждый день кормить, за ней убирать. Ты не можешь никуда уехать, даже, если в отпуске. Самое большее – это поездка в город в течение дня. К вечеру нужно успеть – встретить корову, подоить… У женщины семья – это её хозяйство. В праздники, выходные, в отпуске, нужно встать приготовить еду – дети, муж уже крутятся вокруг. Они крутятся три раза в день. Кушать… Кушать… Кушать… Продолжительность жизни. «Чего жена едает, того муж не видает». Жена любит солёненькое – муж всю жизнь кушает солёненькое. Жена любит жирненькое – муж кушает жирненькое. Жена лапшу – и муж лапшу. У жены камни в почках – у мужа камни в почках. Жена в сорок лет охладела к мужу – у мужа аденома простаты. Впрочем, это уже не про еду. Ну, и как же я зажил в своём приобретённом одиночестве? Да, ничего хорошего. Всё сам. Кругом один. Вечером, когда ходил за коровой, встречался с Анхисом Димитриевичем, сельским учителем. Он был моим давнишним другом. Много совместных бесед проводили о положении в народном образовании, я пытался что-то своё поговорить, о литературе. Анхис Димитриевич в обсуждении вопросов литературы проявлял встречный интерес. После десяти лет знакомства решились заговорить и про бап. Всякий раз при встрече я читал учителю какое-нибудь двух-четырёхстишие, сочинённое прямо по дороге, типа: «Всю жизнь носил бы на хую, Тебя, красавицу мою…». Несмотря на высокое учительское звание, ничто человеческое и в этом плане оказалось не чуждо Анхису Димитриевичу. Правда, на момент моего оглушительного семейного краха, он находился от меня в весьма выигрышном положении. С появлением на селе компьютеров, и его не обошла эта зараза – знакомство с виртуальными дивами. Но ему повезло в два раза больше, чем мне. Во-первых, его зазноба оказалась по местожительству чуть ли не по соседству – в соседнем районе, в каких-то двух-трёх часах езды по просёлку. И, во-вторых, его жена ничего совсем не подозревала, потому что о компьютере знала только то, что выключать его нельзя путём выдёргивания вилки из розетки. Но всё равно выдёргивала. Ну, и – вот… Анхис Димитриевич – счастливый обладатель сразу двух женщин, а у меня – ни одной. Ещё и всё ското-огородное хозяйство, смысл ведения которого совсем потерялся. Где женщина – там и дом. Уезжаешь с женщиной на дачу, в отпуск – только и всего-то, что рядом с тобой обыкновенный человечек с сумочкой, а – дом, уют передвигаются вместе с ней. Повесила платьице на плечики, зацепила за гвоздик в поезде – и тут уже дом. Откуда-то пирожки, варёная курица, яички всмятку… Наступили – отдельные, одинокие, ночи. Кровать сразу стала непомерно большой. Неудобной. Горбатой какой-то. Всю ночь ворочаешься – там яма, а там – бугор, давит. Без конца просыпаюсь. Тишина мёртвая. Никто рядом не дышит. Рука, забывшись, привычно тянется к родному телу – пройтись касанием по милым тайнам и спать дальше. А – нету тела. И тайны исчезли, растворились, Бог знает, где. Понимаю холостяков. Они привыкли, чтобы рядом никто не дышал. Холостяк может спать в морге, как у себя дома. А я привык быть частью, половиной. И, если рядом нет жены – то сам по себе я уже какой-то неполноценный. С физическим увечьем. Когда не хватает не просто руки, там, или ноги, а – целой половины. И я теперь дома сплю, как в морге. Плохо сплю. Сам виноват? Полагается, конечно, сказать, что – да. Кобелина поганый. Хотя уже и виртуальный, но суть от этого не меняется. Но! Обыкновенный же я! Как все. «Так же, как все, как все, как все, я…». Ну, должен всякий нормальный мужик непрерывно интересоваться прекрасным полом. Ну – должен! Если не интересуется, тогда и в семье – зачем он такой нужен? Возлюби ближнего, как самого себя. Если ты не научился любить себя, то, как ты возлюбишь ближнего? Возлюби каждую женщину, как свою жену. Ибо – если ты не научился, не любишь женщин, то как же ты и зачем живёшь со своей женой? Вообще все мужики делятся на хищников и травоядных. Хищники – это как раз те, которые оделяют половым и человеческим вниманием нуждающихся в этом женщин. Узнают они таких женщин по глазам. В толпе, на службе. Замужних, одиноких, девственниц… Ну, и – оделяют. Хищника не всегда можно отнести к положительным героям. Скорее – это «врун, болтун и хохотун». Но – «знаток бабских струн». Он ещё и – как не трудно догадаться – полигамен до безобразия. Нехорошо это, конечно, аморально. Но вины его в этом никакой. Как и всякий хищник, он – необходимый компонент нашего человеческо-животного мира. Его таким создала Природа. И загнулся бы вообще без него весь наш благообразный мир. Вот сухая безжалостная статистика говорит, что в семье каждый третий ребёнок не от того отца, который записан в паспорте. Ну, кому-то из отцов повезло – у него все дети его, а у кого-то и все импортного происхождения. И всё это не из-за того, что женщины, исходя из той самой сухой статистики, поголовно безнравственны. А потому, что если у женщины травоядный муж, и никого, кроме своей жены вокруг себя не видит, то в такой семье и дети появятся с такой же генетически ущербной зависимостью. Природе наплевать на моральные принципы. Ей главное – рост народонаселения. «Чтоб кино событий шло в жизни этой, ты должен любить, хотеть!». И не для того тестикулы мужчины наполняются миллионами сперматозоидов, чтобы их всю жизнь с минимальным эффектом впрыскивать в одну женщину. Вторая, третья, пятая… Где-то порвётся презерватив, кто-то перепутает дни в месячном своём календаре. Не каждая забеременеет, далеко не все они будут рожать. Но, чем больше попыток – тем выше вероятность успеха. И женщина – верная супруга и хорошая мать, интуитивно расслабляется при виде такого безнравственного, щедро раздающего своё семя, мужчины, чтобы подобного ему вырастить у себя в семье. Природе нужны мужчины, которые принимают активное участие в размножении. Мужчина, который теряет интерес к размножению, заболевает и умирает. То, что мужчина хищник, бабник, совершенно не исключает многих его положительных качеств. Он может быть хорошим руководителем и прекрасным семьянином. Ещё бы! Он любит женщин и в жёны себе выбрал лучшую! Его жене не нужно искать негодяя на стороне, этот кобель у неё – законный супруг, в кровати каждую ночь, родненький. Ну, вот. А моя ушла. И семя своё никуда не разбрасывал, всё ей одной, до последнего хвостика. Замуж выходят – согласно головой кивают: – Да, – мол, – и в горе и в радости. – Да, и только смерть разлучит нас! И где она теперь, когда у меня горе? Из-за какой-то фантомной любовницы! Не курю, не пью. По хозяйству изо всех сил, помогаю. Мне бы только выспаться хорошо… Приезжал из города младшенький сын Витя. Видится он с матерью. Устроилась она от него неподалёку дворничихой. Дали ей комнатёнку при ЖЭКе и метлу. Ну, слава тебе, Господи! И крыша над головой есть, и кусок хлеба. И гордость свою уестествила.

Витя рассказывал – пыталась она поначалу найти работу по специальности. Два красных диплома, высококлассный специалист. Звонила по объявлениям – только о возрасте услышат – сразу трубку бросают. Женщина после пятидесяти у нас в стране уже не человек. (Еще, для того, чтобы устроиться на работу, у нас не совсем человек молоденькая женщина с подозрением на материнство). Ну и что – если два диплома? Все начальники, все народные избранники – бывшие троечники. Иногда задумываешься: а зачем вообще государство на образование деньги тратит? Достаточно ПЛАТНЫХ курсов, где будут учить ботать на фене, пилить бабло и мочить в сортире. А на сэкономленные деньги сделать, наконец, одну нормальную «Булаву», да уже одним махом покончить с Америкой, из-за которой мы почти во всём перешли на китайские товары. Ну и вот – одним дворником с двумя высшими образованиями у нас в стране стало больше. Можно сказать – в Израиле тоже таких на улицах полно. И улицы метут, и санитарами в больницах. Но там нашим троечникам просто не дают гражданства. Даже обрезание там на втором месте. Прямо у трапа самолёта проверяют дипломы, аттестаты и, если что – катись обратно в свою Россию. Алевтине Юрьевне семьдесят три года. Супругу её, Митрофану, недавно отметили семьдесят пять. Идёт на-днях Алевтина Юрьевна с подругами за коровами, улыбается загадочно и счастливо. – А что, бабы, что делали в субботу-воскресенье? Ну, заскулили бабы, затянули: кто про свиней начал рассказывать, кто про уборку в доме, кто – про стирку. Юрьевна выслушивала всё это нетерпеливо, серые глазки её при этом аж поблёскивали. Когда в вечернем, наполненном отдалённым мычанием воздухе, прозвучал и затих последний отчёт, Юрьевна, как бы вскользь, между делом, своё добавила: – А мы, с моим дядей Митей, два дня на диване прокувыркались!.. Счастливая пара. Вместе прожили уже столько, что и счёт потеряли. И было за эти совместные годы, конечно, всё. И гулял её дядя Митя, и водку пил, и ногами бил, пинал ногами вдохновенно по квартире, как мячик, неоднократно. Если рассуждать исключительно с женской колокольни, то, что она от него уже сто раз не ушла? Могла уйти? – Могла. Да за каждое отдельное дяди Митино преступление – будь то пьянство, неверность или что ещё, можно было каждый месяц ему чемодан на порог выставлять. И грозилась Юрьевна. И сама собиралась к маме уйти, да остывала. Мирилась. Прощала. В мороз хватала вёдра с водой, таскала от колонки своему дяде Мите в «К-700» заливать. Сама от горшка два вершка. Детей воспитали. Правнуков дождались. Сейчас нет-нет, да кувыркаются с дядей Митей на диване, на зависть одиноким бабам. Которые мужей своих недостойных когда-то с гордостью повыгоняли. Много женщине дано – и ум у них подвижнее, и организм выносливей. Много, в чём они значительно превосходят нас, мужиков. Но редко удаётся из них кому скрывать своё превосходство, обращаться с мужчиной на-равных. Если добавить ещё к этому, что в каждом мужчине глубоко запрятан комплекс своей неполноценности перед женщиной, то можно понять и примитивную механику их извечных конфликтов. Мужчина, комплексуя, старается показать, что он во всём круче. И умнее, и – сильнее. А женщина, вместо того, чтобы тихонько поджать хвост и поддакивать, начинает свои права качать, выпячивать наружу данные ей от природы превосходства. Мужчина в какой-то момент ощущает перед женщиной полное своё бессилие. Не может он справиться с ней парламентскими методами, не хватает инструментария. Мужское самоутверждение держится на трёх китах: пить, бить, гулять. В критических семейных ситуациях пить начинают самые слабые. Те, кто характером посильнее, от безвыходности решаются на супругу уже и руку поднять. А то – и ногу. Ну, а те, кто здоровье своё и жену жалеют – те гуляют. Тихо так, чтобы не нарушить дома политическую обстановку, чтобы не травмировать жену. В общем, у них принцип вполне христианский: кто в тебя камнем, ты в того – хлебом. Обидела жена, не дала, когда переполняла любовь, вместо этого заставила половики вытряхивать – так он ушёл тихонько, поплакался в чужие голые груди – и опять домой. Бывает, конечно, какой-нибудь мужик срывается с катушек и пускает в противодействие супруге сразу весь пакет: напивается, ну и т. д… И что? После этого нужно выгонять человека на улицу?.. Ведь, по большому счёту, инициаторами конфликтов, их провокаторами чаще всего выступают сами женщины.

НО, ДАЖЕ ПОД ПЫТКАМИ, ДАЖЕ САМИМ СЕБЕ, ОНИ НЕ ПРИЗНАЮТСЯ В ЭТОМ НИКОГДА!

Звонил Витя. Интересовался, как у меня дела. – Ничего дела. – Что я мог ещё сказать? – Как там мама? – Мама наша ничего. Подметает. Заходит часто, с внучкой играется. – Обо мне что-нибудь говорили? – Нет, папа. Она даже слышать о тебе ничего не хочет… Вот, значит, такие дела… Решил сходить вечером к Анхису Димитриевичу. У него жена поехала на курсы повышения квалификации, можно посидеть, покалякать чисто в мужской компании. И застал я моего друга вконец убитым. Сидит в своей маленькой комнатке, смотрит на экран телевизора и ничего не видит. – Что, – спрашиваю? – Что случилось? – Корова домой не пришла? – Да, какая корова, Александр Иванович… После нескольких настойчивых вопросов раскололся: разбито непоправимо его сердце. Жестоко. Неожиданно. Непоправимо.

Несмотря на то, что его виртуальная подруга находилась, чуть ли не по соседству, они ещё ни разу не встречались. Но динамика чувств в электрических письмах нарастала, и дело, казалось, двигалось к счастливой развязке. В легкомысленных своих мечтаниях Анхис Димитриевич многократно представлял себе, как увидит ещё издалека свою женщину, как подойдёт, как попробует рукой коснуться её волос… Будучи уже достаточно взрослым, учитель допускал самые смелые предположения. Ведь, если и она к нему испытывает ответные чувства, то не только поцелуи, не только прикосновения могут между ними произойти. А вдруг – не получится? Если в эту самую первую, важную, самую ответственную, судьбоносную, встречу, у него элементарно «не встанет»?.. Можно тысячу раз говорить «люблю», но от этого сладко во рту не будет. В конце концов, сказать «люблю» можно и потом. Когда уже добился от женщины нескольких оргазмов. (Не нужно путать свои оргазмы с женскими. Свои-то как раз практически ничего не значат). Если добился – значит любишь. И, если потом ещё свой успех дополнишь словесным признанием, то все приличия будут соблюдены. Анхис Димитриевич заранее, утаив кругленькую сумму из зарплаты, купил Виагру. Уж там – как сложится. Но в первый раз не должно быть никаких осечек. Ну и – продолжал пописывать любовные послания, добавляя в каждое последующее всё более жаркое слово. Его пассия не была многословной. Но в разных скобочках и смайликах, союзах и междометиях угадывал для себя пятидесятилетний повеса робкое поощрение. Ну и, видимо, не рассчитал. Решивши как-то, что где-то там, в пространстве многоязыкого Интернета, в этом земном, забитом людьми, космосе, есть для него тёплая звёздочка. Его звёздочка. Которую вот он полюбил на склоне лет, и она ему откуда-то издалека отвечает светом взаимности. Увлёкся Анхис Димитриевич. Утратил чувство реальности. Почему-то он забыл, что все процессы в мире, который нас окружает, протекают с разной скоростью. И любовные тоже. У одних чувство быстро вспыхивает и горит жарко. Другим, чтобы оно разгорелось, нужно время. Нужно обращать внимание на то, с какой скоростью проистекают романтические процессы в вашей избраннице. Если что – лучше выждать. Никогда не нужно опережать события. Подбросив лишнюю охапку хвороста, можно просто загасить огонь. Друг моей молодости Моня Кузинский рассказал как-то случай из своей актёрской, богатой любовными приключениями, биографии. Встречался он с молоденькой актрисочкой. Которая ему все уши прожужжала, что она девственница. Ну, ничего страшного. Никого из мужчин этот физический недостаток ещё не отпугивал. Отношения у Мони с его подругой развивались, они уже вовсю целовались голыми. Кузинский говорил, что тогда он думал, что вот-вот не выдержит, от такой любви сдохнет. Однажды, заперши дверь на конспиративной квартире, любовники торопливо кинулись к кровати. Ну, чтобы опять пообниматься, раздеться и поцеловаться. Моня, чмокнув пару раз свою подругу, сбросил рубашку, потом – всё остальное… И тут произошла заминка. Девушка была ещё одета. Расстёгнута кофточка, без юбки, но – ещё одета. И она вдруг остановилась, замкнулась. Вообще отвернулась к стенке. Буркнула что-то про то, что, мол, ишь – уже разделся. Чуть ли не – смотреть противно!.. Кузинский нарушил распорядок действий. Он поторопился снять свои трусы. Если бы он, как раньше, обцеловал свою девушку с ног до головы, осторожно и незаметно поснимал бы с неё все кофточки, трусики и лифчики. И ещё потом в таком виде опять обцеловал её от мизинчиков рук до мизинчиков ног, то вопрос о том, почему он сам до сих пор в одежде, встал бы сам собой. И, при своём разрешении, не вызвал бы никаких возражений. Этого бы даже никто не заметил… Так вот. Утративши чувство реальности, решился Анхис Димитриевич быть перед своей возлюбленной до конца откровенным. Ну – до самого конца. И, в очередном письме, до самого конца излил ей свою душу. Со стороны, в том письме не было ничего нового: – Ну, никогда в жизни такого ещё не было, – ах! – какое это, оказывается, счастье, – ну и – пр., пр., пр… Остаток вечера проходил в любовном томлении. Ночь почти не спал. Ворочался, вставал, ходил по комнате. Пребывал в таком сладостном ожидании. Представлял, как он подсядет утром к компьютеру и получит в ответ… Подсел. Получил. – Чего Вы несёте?.. – было в письме… Анхис Димитриевич поторопился снять трусы. А, если рядом находится другой человек, одетый, то зрелище это довольно жалкое… Мой друг пересказывал эту историю, и вид был у него, как у Мимино, когда он вышел из телефонной будки. Когда ему сказали: «Катись колбаской по Малой Спасской!!!». Выход из грустной ситуации был один: напиться. Правда, Анхис Димитриевич, по российским понятиям, был человеком непьющим. Пил при случае, или по праздникам не более полутора рюмочек беленькой. Принципам своим не изменял, потому что, по его наблюдениям, когда он превышал указанную норму, ему приходилось потом жаловаться на здоровье. Но сейчас, как я понимал, Анхису Димитриевичу не только было наплевать на здоровье, но и на саму жизнь. Сбегал я через дорогу к соседке Бибигульке. У неё всегда было. Бедный учитель собрал на стол скромненькую закуску. Стали пить. Как на похоронах, не чокаясь. Ведь у меня тоже было горе. Не каждый день жена уходит из дома насовсем. Анхис Димитриевич захмелел быстро. Стал всхлипывать. Речь путалась, из обрывков фраз складывалась какая-то пьяная жуть: – Верёвка… Не хочу жить!… Правда, ни одним плохим словом об своей изуверке-обидчице не отзывался. Просто начинал иногда, пытался произнести её имя и застревал на первом слоге, прерывался в рыдания. Я пытался его успокоить, врал: – Анхис Димитриевич, – говорил, – прекратите, сколько у вас ещё таких будет! Хотя мы оба понимали, что, после пятидесяти, вероятность получить такой от судьбы подарок, ещё раз так безбашенно увлечься, практически равна нулю. Ещё пять-десять лет и, по российской статистике, – кефир-сортир-ящик. Его бормотания о верёвке могли быть обыкновенным пьяным бредом, если бы не контекст периодических самоубийств в нашем посёлке. Почти каждый год кто-то самостоятельно сводил свои счёты с жизнью. Верёвка была самым распространённым видом транспорта в мир теней. Но случалось и по-другому. За десять лет моего проживания в селе один мужик ножом вспорол себе живот, другой – облил себя бензином и поджёг, третий – лёг под гусеничный трактор… Нужно было что-то делать. Как-то исправлять ситуацию. Кто его знает, где находится эта граница, которая отделяет пьяный бред от случившейся потом трагедии? Чтобы заглушить в человеке какую-то психологическую боль, его нужно отвлечь. Испугать, поразить чем-нибудь воображение. Бросить с парашютом, облить ледяной водой. Ударить по голове. Как на железной дороге – перевести стрелки. Ну, чтобы мозги совсем переключились. Чтобы состав со всеми тяжёлыми мыслями покатился в другом направлении, растерял их на кочках и ухабах другой дороги. Анхис Димитриевич сполз на пол. Он пытался встать, но сил хватило только, чтобы приподняться и упасть грудью на диван, и в такой неудобной позе мой товарищ уснул. Я тронул Анхиса Димитриевича за плечо, пару раз встряхнул. Диалога уже не получалось. И тогда я решился. Чего уж тут, собственно, терять? А вдруг – поможет? Пусть, хоть одному человеку полегчает… Я приспустил джинсы, рванул от поясницы вниз старенькие треники Анхиса Димитриевича, вместе с трусами. Бог мой!.. Я, видимо, всё-таки переоценил свои возможности. Мужская волосатая жопа!.. Нет… Это выше моих сил… Я потянулся рукой к своему пиджаку, который висел рядом на стуле. Там, во внутреннем кармане, у меня всегда лежала фотография жены. Мне очень нравилась эта фотография. Когда-то Валера Бауэр, будучи у нас в гостях, случайно щёлкнул фотоаппаратом. Обычный чёрно-белый снимок. Жена кушала арбуз… Я прислонил фото жены к спинке дивана. – Больно! – Проснулся, вскрикнул, а потом застонал Анхис Димитриевич. – Конечно, больно, Ансик… Всем больно…

11.10. 10.

СОН В ЛЕТНИЙ ДЕНЬ…

Кладбище в Растсовхозе… Разросся городок из крестов и оградок. Я не был тут пятнадцать лет. Когда-то это кладбище было посторонним объектом. Умирали в совхозе люди, их хоронили на кладбище. Родственники шли за гробом, плакали. А в нашей семье все были живы – и бабушка, и папа и мама. На кладбище из нашей семьи никто не лежал. Поэтому было ощущение такого автономного бессмертия. Бессмертие не может продолжаться вечно. И бабушка умерла. И папа. И дальние родственники. И кладбище уже не посторонним стало. Знакомыми стали его улочки – проходы между могил. И дома – холмики в оградках. Я пришёл проведать родных. Положил цветы. Оправил могилки. Потом решил пройтись по городку. Июньский ветер приносил из степи запах полыни. Шелестели бумажные цветы на венках. И тут… Да, конечно, много времени прошло, но… Кирхгеснер, Мальзам, Зайцев, Вибе, Лаутиншлагер… Моок, Кихтенко, Савицкий, Иллинзеер… Сколько знакомых людей ушло из жизни!.. Немцы… Я думал, что все они выехали в Германию… Никуда они не уехали… Здесь они все… В семидесятых я написал «Неверную жену», которая так и не получила признания прогрессивной общественности. Значительная часть моей мелодраматической повести была посвящена ему, моему любимому Растсовхозу и его обитателям (отрывки):

СЦЕНА 1

К концу рабочего дня Доблер и Колтайс крупно повздорили и сошлись в честном поединке в обширной земляной яме, которую сами же в этот день выкопали для силоса. Доблер повалил Колтайса, сел ему на грудь и стал словесно доказывать свою правоту. Колтайс вывернулся, подмял Доблера и наложил ему в рот земли, чтобы тот, наконец, замолчал. Но Доблер землю выплюнул, укусил Колтайса под дых и, пока его противник беззащитно корчился в яме, проутюжил его сверху бульдозером, и так весь трактор на Колтайсе и оставил. А сам ушёл домой. Жена Колтайса, Матильда, управлять трактором не умела. Поэтому, громко ругаясь по-русски, с большими затруднениями, авторитетным низом спины, она сдвинула бульдозер со своего супруга и, продолжая всё так же ругаться, пинками погнала его домой.

СЦЕНА 3

Виктор Ильинёв ударно трудился в совхозе на должности завхоза тридцать лет. И даже, когда Ильинёв ушёл на пенсию, он продолжал принимать участие в жизни хозяйства, баламутя народ во время собраний. Жена у него умерла, и уже несколько лет дед вёл уединённый образ жизни, выкармливал поросят и вышивал на пяльцах. Когда после смерти жены Ильинёва прошёл положенный срок, многочисленные совхозные невесты зашевелились. Словить себе старичка, когда самой уже лет двадцать, как не сорок лет – задача мудрёная. Здесь скромностью не возьмёшь. Здесь хватка нужна. Потому что конкуренция. Бабка Тишиха имела и хватку, и молодой задор, хотя моложе Ильинёва она была всего месяца на три. Поговаривали, что в молодые годы Ильинёв имел с Тишихой любовную связь, что, однако, нельзя было проверить ни по каким документам. Работы в холостяцкой квартире оказалось невпроворот: полы не скоблены, занавески засалены, посуда, хотя и помыта, но не так, как положено. И побелить в квартире не мешало бы. А стирки!.. Старуха неделю трудилась, как пчела, или жук навозный, и дед ей исправно во всём помогал. Когда работы были закончены, Тишиха опять пришла в опрятном ситцевом платье и в белом платочке. Ильинёв сидел за столом, читал Большую Советскую Энциклопедию. Тишиха села подле на скамеечку, вздохнула, сказала о погоде. Дед согласился и уткнулся в книгу. Тишиха поговорила про скотину. Старик и тут поддержал: да, мол, хвост козе надо бы подстричь. И опять замолчал. Так сидели часа три. Потом Тишиха сказала: – Ну, я пойду…Ильинёв ответил: – Ну, иди. Тишиха сидела ещё полчаса и снова сказала: – Ну, я пойду…Дед ей опять разрешил: – Ну, иди. А потом Тишиха всем рассказывала, что он, старый хрен, ни на что не способный, и – Боже мой – как она ругалась! И так по-русски, что её оглохшая сестра, баба Юля, обрела слух, и побежала к совхозной модистке со своей смертной одеждой, чтобы та перешила ей, пропахший нафталином саван, на что-нибудь весёленькое.

СЦЕНА 8

Приусадебный участок Ивана Мальзама отличался чистотой и аккуратностью не только в праздники и дни проезда по Растсовхозу знаменитых иностранных гостей. Иван имел какую-то природную слабость делать всё красиво. Помидоры у нег вырастали стройными, огуречная ботва пышно стелилась по грядкам, а сорняки, ближе пяти шагов, боялись подойти к металлической сетке, окружающей участок Мальзама. За двадцать лет работы в совхозной мастерской Мальзам получил множество благодарностей, и трудолюбие его даже поощряли денежными премиями. Когда в Растсовхозе перед Пасхой запустили первый троллейбус, Мальзам, как передовик производства, был приглашён разрезать алую ленточку, а потом его бесплатно прокатили из конца в конец вместе с другими передовиками. Ничто больше, чем серьёзность, не способствует укреплению репутации. И в этом отношении Мальзам был безупречен. Если Иван сказал: дом горит, – значит, дом действительно, горит, нужно звать пожарных и скорее бежать смотреть на пожар. Если Иван сказал: – Дом сгорел, – значит, бежать уже никуда не нужно, пожарники не приехали, а на головешки можно спокойно посмотреть в любой выходной. Не замечалось у Мальзама и крайностей: когда сказали всем сдать коров, гусей и удавов, он послушно сдал. Сосед его, Юзик, спрятал корову в погреб, кормил её там исподтишка, доил. Но, за разбрасыванием в огороде навоза, его выследил Рытхэу и слегка заложил кое куда следует. Юзика забрали вместе с коровой. Рытхэу поставили в совхозе учётчиком. А Мальзам одним из первых сдал свою корову. Поэтому, когда уже, будучи в расцвете лет и сил, и имея на руках четверых крепеньких внуков, Мальзам вздумал пошутить, шутка обернулась для маленького посёлка большой трагедией. Ни для кого не новость, что если семена помидоров посеять в ящики в феврале, то скушать первый помидор, или же его продать, можно уже где-то в июле. Чтобы кушать в июне, посадить нужно в январе. Но в Растсовхозе скромные энтузиасты приусадебных хозяйств весь январь мирно отдыхали. Смотрели телевизоры. Перерезали глотки своим свиньям, пили тёплую кровь, набивали настоящим мясом кишки домашних животных и коптили колбасы. А, по воскресеньям, собирались у Виолины, плясали, читали стихи и ели и пили столько всего такого, о чём неподготовленному городскому жителю и читать вредно Как только февраль начинал пригревать южные скаты железных крыш совхозных частнособственнических домишек, их обитатели засыпали мелкие ящички чернозёмом и сеяли в них помидоры. А в июле наперегонки бежали с первыми помидорами на базар и портили там настроение людям кавказских национальностей. Как-то в середине мая, под вечер, Мальзам освобождал свой погреб от ненужных солений и – какая его муха укусила? – целую бочку, нерастраченных за зиму помидоров, распределил на грядках на молодых кустах, терпеливо привязывая каждый плод к ветке суровыми нитками. На следующее утро, ничего не подозревавшие доверчивые совхозные женщины погнали своих реабилитированных и расплодившихся коров в единоличное стадо, а, поскольку дорога проходила мимо Мальзамова огорода, то глазам их предстало потрясающее зрелище… Если Иван сказал, что дом сгорел… Иван Гельд не выдержал удара и повесился от чёрной зависти. Иван Клясс удавился от белой. Соломон Иванов надрался обыкновенной водки и выл всю ночь белугой. Рытхэу пошёл пешком, куда следует, в надежде получить должность заведующего складом. Представители кавказских национальностей прискакали на своих ГАЗ-24, и вышли к Мальзаму без оружия, с пухлыми пачками советских денег. Мальзам их не пожалел. «Рецепт» уступил за круглую сумму, и пришельцы не торговались. Спокойствие братских республик стоило таких денег. Когда обман обнаружился, и правда раскрылась во всей своей вопиющей наготе, сейсмологи Южной Америки зарегистрировали странные подземные толчки, а также и некоторое подрагивание атмосферы, что можно было принять за крупное землетрясение в Европейской части СССР. Это, в небольшом посёлке Растсовхоз, оскорблённая общественность сотрясала окружающее пространство неистовыми раскатами сочного, непереводимого и понятного на всех языках, русского мата.

Я проходил среди оградок и памятников. История Растсовхоза – здесь она, на этих улицах. Биографии жителей посёлка моего детства уже заключены в строгие рамки «родился-умер». Нет уже ни Мальзама, ни Доблера, ни Колтайса. Давно ушли из жизни гроза местных мальчишек Ильинёв и глухая баба Тишиха. Но это – старшее поколение. Все те, кто не только видел войну, но многие из которых прошли её от Берлина до Магадана. Весь Растсовхоз – это выстроенные в сороковых-пятидесятых годах бараки, заселённые ссыльными со всей нашей свободной страны и дальнего зарубежья. А вот и… Алеся… Двинская… Господи! Неужели и?.. Алеся была ровесницей, помогала своей матери разносить почту. Весёлая школьница, она забегала и к нам, заносила письма, газету «Путь к коммунизму». Однажды… День был жаркий, летний, Алеся, как всегда принесла свежую газету. Улыбаясь, стояла в проеме входной двери, в тонком платье, насквозь просвечиваемая солнцем. Эротическое видение ударило меня по голове, не помню, как стал забирать газету. Алеся рассмеялась, отскочила. Я взялся отнимать, будто бы случайно коснулся ладонью юной, упругой, груди. Сжал её, волнуясь, сходя с ума. Смеясь, Алеся отстранилась от меня, убежала… А я тогда – то ли в седьмой класс ходил, то ли в восьмой. К девчонкам не прикасался ещё ни разу. Девичья грудь… Как это интересно! И как хотелось бы повторить, потрогать ещё… Хоть беги следом, догоняй… Алеся ушла, а у меня всё дрожало внутри. И даже снаружи, по вздыбленным сатиновым бриджам, волнение моё ещё долго было заметно… И вот Алеся здесь. Н а фото – молодая женщина, в которой с трудом узнавалась моя смешливая односельчанка. Я спросил у знакомых в посёлке, что случилось с Алесей Двинской? Ответили, не помню, кто: – Рак груди… А ещё раньше на самосвале разбился её муж, мой одноклассник, Витька Мелешкин. Женились они как-то непонятно. Витька бегал за Валькой Пелевиной, но что-то у них там, не срослось. Как это обычно водится, Вальке нравился совсем другой парень. Ну и Витька психанул, заслал сватов к Алесе. У них раньше, наверное, что-то уже по юности, по баловству, было, ну и – поженились. А у Витьки ещё была сестра, Галина. Галька… Щупленький тонконогий подросток с большущими чёрными глазами. А ещё – у неё были длинные чёрные волосы. Которые Галькина мама всегда заплетала в косы, но иногда она бегала по двору и просто с распущенными волосами. Мы были соседями, и я заглядывался на черноволосую девчонку, ожидая, что порыв ветра вот-вот обнажит, покажет, как можно выше, её тонкие ножки. Да… Галька… В шестидесятые года население нашего советского хозяйства стало потихоньку выбираться из бараков. В черте посёлка находился «лиман», огромная мелкая лужа, которая с весны заполнялась водой, а потом медленно высыхала на протяжении всего лета. Оставалось ровное поле из серой, намытой с далёких холмов, глины. Прекрасный строительный материал, как оказалось. Вообще – эти ссыльные, их пока не убьешь, всё старались выжить. Сколько раз этих немцев, татар, молдаван выбрасывали среди зимы из вагонов в голую степь, и – ничего, выживали. Не все, конечно. Но год-два, десять лет – выкапывались землянки, строились дома… Как только наш «лиман» слегка просыхал, туда устремлялись строители. На обширную, поросшую ярким, зелёным спорышом, лужайку, выносили мокрую глину. Смешивали её с соломой. Забивали в прямоугольные деревянные формы. Потом вытряхивали оттуда мокрые кирпичи. Раскладывали их для просушки. К осени вся лужайка заполнялась пирамидами, составленными из самодельных кирпичей. А потом из этих, практически, бесплатных, кирпичей строились дома. Так отстроили свои аккуратные улицы немцы. Так построили себе дом Мелешкины. А потом, рядом с ними, появился и наш дом… Мы Витькой быстро подружились. У нас во дворе ещё не было ничего, потому что мы только, как переехали из барака в свои новые хоромы. А Мелешкины уже обжились. И свиньи у них уже были, и погреб, и крыжовник в палисаднике. Возле сарая у них стояла почему-то пустая в то время деревянная клетка для свиней, которая для нас, детей, представляла настоящее сокровище. Клетка могла быть и океанским кораблём, и самолётом, и – роскошным домом. Галька от нас была заметно помладше, поэтому мы её часто беззастенчиво дурили. Так, позвали однажды и поспорили, что не напишет она на свинячьей клетке: «Лей, лей! Не жалей! Чтобы спору не было!». Галька взялась писать. Ну, мы на неё сзади, пока писала, с полведра воды из кадки и вылили. Очень было смешно. Она на нас с кулаками, а мы ей про её надпись: – Сама, мол, сказала, чтобы не жалели!.. А ещё Галька любила поспать днём. И сон у неё бывал таким, что пушкой нельзя было разбудить. Однажды мне пришлось принять участие в попытках поднять Гальку с постели, когда всей семьёй ей нужно было куда-то поехать. Мы с Витькой стаскивали вялую, мягкую Гальку на пол, брызгали в лицо водой. Витька её щипал. Мы с полчаса повозились с мёртвым тёплым человеком, потом уложили Гальку обратно в кровать, потому что дело безнадёжное. Пока не проспится, не выспится – никто её никуда не повезёт. Так вот… Про этот Галькин сон… С детства у меня преобладало мужское, мальчишеское окружение, поэтому юная соседка с голыми летними ногами очень даже привлекала моё внимание. Но в школьном возрасте внимание мальчиков к девочкам чаще проявляется через грубости. А пообщаться с Галькой как-то по-другому, не только, чтобы воду за шиворот, у меня смелости не хватало. Ну и внимание моё тогда было сосредоточено в основном на примитивном подглядывании. Как девчонка Галька пройдет по двору, как кормит кур, как – о счастливый миг! – как в коротком своём платьице взбирается по лестнице на чердак. А ещё заприметил я, что часто свою сиесту Галька любит проводить на погрЕбке, деревянной надстройке над погребом. Уходит туда после обеда и на два-три часа отсутствует для человечества в своём смертельном сне. Я стал осторожно прокрадываться к деревянному строению. Не сразу, не в один день. Как Ленин – шаг вперёд, два шага назад. И вот осмелел уже настолько, что добрался до самой стенки и через щель смог посмотреть, где и что делает объект моего наблюдения. Объект спал на ватном тюфяке, посреди погребки. И мои смелые, сладкие ожидания во многом оправдались. Галька лежала, свободно разметавшись, платье у неё задралось, смялось, и можно было и ноги её рассмотреть во всю длину и даже бледно-голубые, в цветочек, трусы. Я простоял три-четыре минуты, потом запереживал, что меня могут застукать за таким бессовестным занятием и – сбежал. Сердце от волнения колотилось. Во рту пересохло. Вот так вот – первый раз увидеть девчонку, почти голую! Как колотилось сердце! Если бы так на женщин реагировали старики, то уходили бы они с разорванными сердцами из жизни быстро, почти без мучений. Но – на то она и молодость, чтобы многое выдерживать. Я не только не умер, но и на следующий день попытался опять повторить свой подвиг разведчика. И кто бы удивился тому факту, что простого подглядывания мне скоро показалось мало. Что мне захотелось – вначале зайти в погребку, а потом и присесть, прилечь рядом со спящей красавицей. Вначале я её просто рассматривал. Потом тронул пальцем. Хотел проверить – так ли крепко она спит. Потом гладил уже ладонью и – всё смелее и смелее. А страшно было-то как! В любой момент в погребку могли зайти Галькины отец, мать. Позора, ужаса не оберёшься! Сердце колотилось. Осторожно задрал повыше платье. А ладонь, пальцы, лезли уже к девчонке в трусы, сдвигали их. Интересно было: а что там? Толька Зубков, мой старший половой наставник, рассказывал, что у девчонок между ног есть дырка, которую он называл матерщинным словом. И что в эту дырку нужно засовывать то, что есть у нас, у мальчишек. И он называл это другим матерщинным словом. Вообще так делают все мальчишки и девчонки, когда подрастут. – А ты делал? – спрашивал я Тольку. – Сколько раз! – с гордостью отвечал Толька. Ну и, поскольку он уже определился у меня, как половой гуру, то обещал и меня всему обучить. Сказал, что есть у него девчонка, которая ему всегда даёт, мне она даст тоже. И мы даже обговорили время, когда всё должно было произойти. Вообще я тогда ещё был совсем молодой, в классе так, третьем-четвёртом. Помню в ночь, накануне перед обещанным половым актом, что-то лежал я в постели вместе с родителями. Заговорились мы о чём-то перед сном и родители уснули. А мне – не спалось. Мне было ужасно стыдно за предстоящее моё грехопадение. Если вдруг родители узнают про такие мои, даже – мысли – нужно будет просто умереть от стыда и позора. И – потом – вдруг что-то случится непредвиденное? Я старался с Толькой разобрать все возможные ситуации, чтобы уже быть готовым ко всему. Я спросил его как-то: – А вдруг, я – засуну, а мне в этот момент ссать захочется? Логично вообще. Потому что, как я уже понимал, один и тот же орган мог употребляться в разных целях. Толька на минуту задумался. Потом авторитетно сказал: – Ссы!.. По какой-то причине свидание с обещанной Толькиной девчонкой у меня не состоялось. Но мудрые советы своего наставника я запомнил. Оставалось ожидать подходящего случая… В общем, когда я со всех сторон рассматривал мертвецки спящую Гальку, я уже знал, что мальчикам нужно делать с девочками. Оставалось прояснить детали. Беспрепятственно приспустив, наконец, с Гальки трусы, я стал рассматривать, где же у неё та самая заветная дырка, про которую рассказывал Толька. Дырки не было. А была сплошная складка, которая начиналась сверху, от живота и пряталась между ног где-то внизу… Вот, блин, ну, не бежать же сейчас за Толькой! А Галька всё так же спала. Хоть бы ойкнула, там, или ещё что-нибудь. Ну и – ладно. Я решился. Осторожно стянул с неё трусы совсем, снял свои… Конечно, сердце в эти минуты – триста ударов! А вдруг зайдут? А вдруг – всё-таки проснётся? А вдруг?.. Для удобства, я раздвинул Гальке ноги и ткнул своим окоченевшим древом куда-то в середину складки. И… Как будто всё рухнуло! Внизу живота что-то задёргалось, заныло, и на Гальку забрызгала мутная струя жидкости, похожая на яичный белок. Точь-в-точь такая, как после аналогичного сновидения остаётся на сатиновых трусах. Опять перепугался страшно. Вот сколько страху, оказывается, с этими девчонками! Ох! Быстро натянул трусы, нашёл в углу погребки чистую тряпочку, всё у Гальки насухо вытер, надел на неё трусы. Всё сделал, как было. И тихо-тихо, озираясь по сторонам, чуть ли не по-пластунски, через огурцы, помидоры, крыжовник, убрался к себе… И страшно было. И сердце колотилось. Но и чувство какое-то было, будто чего-то – то ли сделал не так, то ли недоделал…Походил туда-сюда по дому, чуть успокоился. А ни моих, ни Мелешкиных родителей дома не было. Все уехали на базар, и приехать должны были только к вечеру. Витька удрал на рыбалку. Ему сказали в палисаднике крыжовник собрать, а он удрал. А сейчас там лежит, спит Галька, которую ничем нельзя разбудить, что только с ней ни делай. И откуда у меня опять смелость взялась? Нет, нужно тут выразиться несколько по-другому. У меня опять вспыхнуло жуткое желание, не знаю, чего. Но опять вздыбился мой юный дружок, опять властно чего-то затребовал. И это что-то напрямую было связано с той девчонкой, что продолжала спать в деревянной пристройке, всего в каких-нибудь двадцати метрах от нашего дома. И вот смелость у меня, значит, и появилась. И я уже, почти не прячась, пригнувшись, правда, как по весне наш кот Василий, побежал к погребке. Гальку пришлось перевернуть. Потому что спала она уже на животе, а мне было нужно, чтобы на спине. Трусы я с неё снял, уже почти привычно. Разделся сам. Немного задержался напротив раздвинутых ног. Спит. Точно, спит. Волосы разметались по подушке. Свободно, сонно лежат руки по сторонам. Вновь затвердевший, напрягшийся свой заострённый ствол я приставил опять к середине складки, надавил, и… легко и сладко куда-то провалился и каким-то седьмым чувством, понял, что на правильном пути. Верно говорил Толька Зубков: есть у них, у девчонок, дырка. Всё опять повторилось, но уже в более замедленном виде. И как мне показалось, уже по-настоящему. Я потом всё за собой прибрал. Гальку обтёр. Нашёл трусы, стал надевать. По ходу процедуры на них порвалась резинка. Взялся завязывать. Руки, блин, тряслись, будто кур воровал. Кое-как завязал на корявый узел. Платье обратно натянул, прикрыл живот и бёдра. Ноги соединил вместе. Потом подумал, что поза получается слишком торжественная, как у покойницы. Чуть согнул одну ногу в колене, чтобы выглядело всё естественно. И – опять осторожно, пригибаясь и оглядываясь, совсем, как по весне наш кот Василий, заторопился к своему дому… Конечно, тем, кто делал подобное уже сто раз, может показаться неинтересным всё, что я рассказываю… Ну, вот… Совершил я, значит, свой ратный подвиг и, как и положено настоящему преступнику, «залёг на дно». В тот памятный для меня день, как будто ничего не случилось на белом свете. Галька проснулась, как ни в чём ни бывало. Гремела у себя во дворе тазиками, чего-то мыла, стирала, убирала. Поливала грядки с овощами. Потом приехали родители. Сначала её – раньше распродались. Потом – мои. Потом пришёл с тремя пескарями Витька со своей рыбалки, получил пендюлей, полез в крыжовник отбывать трудовую повинность. Если бы не возникающий в моих штанах возбуждённый предмет, как только я вспоминал о своём преступлении, то можно было подумать, что всё мне просто приснилось. Может, и правда, приснилось? Но – нет. Слишком ясно, слишком хорошо я всё помнил. Но – хоть и вспыхивало каждый день у меня желание проскочить ещё разок в погребку во время Галькиной сиесты, скрипя зубами, я его подавлял. Хватит. Внутренний голос говорил, что, если застукают – не сносить тогда ни головы, ни того, что у меня в штанах настойчиво требовало нового свидания. И прошло какое-то время. Отошли огурцы. Появились первые помидоры. Которые родителям удавалось продавать сначала по три рубля, потом по два пятьдесят, а потом, когда возить стали уже не сумками, а корзинами – и по сорок копеек. И вот уехали как-то и мои и Мелешкины родители опять на базар. У себя на хозяйстве остался я. Во дворе Мелешкиных подметала двор Галька. Витька чистил сарай. Потом они уходили в дом. Потом вышел Витька, перескочил через забор ко мне и позвал есть ранетки. У них во дворе росло невысокое дерево уральской ранетки, плоды которой были сказочно вкусными, хоть и наполовину с червями. Мы приставили к дереву кривую, сколоченную из кленовых жердей, лестницу, нарвали в пазухи ранеток, потом спустились и прямо под деревом устроили пир. Простелили старое одеяло, высыпали на него ранетки, сами сели рядом. Приблизительно так взрослые садятся поболтать за стопочкой самогона, бутылью браги, или ведром пива. Все детские игры – имитация взрослой жизни, подготовка к ней. Мы, обтряхивая червей, ели ранетки, как и положено, вели беседы, которые с каждой ранеткой становились всё сокровеннее. Постепенно заговорили ПРО ЭТО. Витька спросил меня, ПРОБОВАЛ ли я? Хотя за моими плечами уже имелась вполне конкретная шалость, я предпочёл о ней умолчать. Во-первых, Галька Витькина сестра. Во-вторых, всё-таки «не сама дала». А я вроде, как украл. Нет, признаваться в этом было никак не возможно. Хотя поделиться с кем-то, обменяться впечатлениями, конечно, хотелось. И я сказал так: что, мол, в теории я уже всё знаю очень хорошо. И книжки читал, и пацаны рассказывали. И Вальку Потееву кругом трогал, когда в кулюкушки играли. И она не сопротивлялась. Мы вместе прятались, и кричать было нельзя. И Валька молчала. Игра кончилась, а мы про неё и забыли. Уже друзья наши стали кричать, звать нас… А Витька сказал: – А я уже ПРОБОВАЛ… У меня глаза на лоб полезли. Витька на год младше меня, я считал его ещё соплёй, хотя об этом ему по дружбе не говорил. И он уже – ПРОБОВАЛ! – По-настоящему? – Ну, да… – А с кем? – С сеструхой, с Галькой… Тут у меня ещё и встали дыбом волосы. С… Галькой?.. Витька?.. – А ты, если хочешь, можешь к ней сейчас пойти, она и тебе даст, – великодушно продолжил свои откровенности Витька. – Она сейчас на погребке, наверное, спать собирается. У меня был какой-то ступор, который Витька истолковал за нерешительность: – Да чё ты, всё нормально, мы уже с ней три года!.. Ну… да… конечно… три года – это… Три года?.. И Витька тут сказал: – Чего ты, – мол, – ссышь? Иди, пока она спать не завалилась… И я… пошёл… Галька сидела в полутёмной погребке, на знакомом мне ватном матрасе. В коротеньком халате. Расчесывала свои длинные волосы. – Привет, – говорю, Галя, – что делаешь?.. Как будто слепой, не вижу. Но заговорить как-то нужно. Галька мне что-то отвечала, а я думал, о чём бы её дальше спросить, чтобы беседа не оборвалась. Сел рядом – А ты, говорю, что, ногти ножницами не стрижёшь, обкусываешь? – А можно я на тебя на голую посмотрю, я никогда девчонок голых не видел?.. Галька, как будто не заметила странного перехода в моих вопросах от ногтей к раздеванию, смущённо улыбнулась и сказала просто: – Ладно. Только ты тоже разденься, а то я так стесняюсь… Мне казалось, что всё это не со мной, что это вообще какой-то сон. Галька расстегнула халатик, осталась в маленьких жёлтых трусах. Потом сняла и их. Легла на ватный матрас, вытянув вперёд свои тонкие ноги и зачем-то сделав руки по швам. Раздевался, путаясь в одежде, и я. Уже задубел и жёстко встал мой мальчишеский друг, торчал колом, трусы за него зацепились, я чуть не упал. Наконец, ото всего освободился, остался совсем голым перед лежащей на матрасе Галькой. Стоял с вздыбленным писом, который в напряжении чуть подрагивал. Не знал, что сказать. Вроде время, которое необходимо, чтобы посмотреть на голую девочку уже прошло. И посмотрел уже и рассмотрел. И что-то нужно было делать дальше. Или – сказать… Когда я учился в четвёртом классе, у нас в школе пошла эпидемия любовных признаний. Кто-то в кого-то обязательно влюблялся, образовывались пары, которые ходили вместе в школу и обратно, подолгу стояли рядом… Большим успехом пользовалась Валька Киселя. Несколько сердец она безжалостно разбила, но были у неё и романы, почти, как настоящие. Мальчишки завидовали тому, кто завладевал вниманием Вальки. И это уже являлось как бы поводом, чтобы влюбиться в неё тоже. Не избежал этой участи и я. Стал оказывать Вальке знаки внимания, а однажды, когда мы остались с ней наедине у почты, я в любви ей признался. В этом возрасте каждый из нас уже не раз смотрел в клубе фильмы про любовь и в общих чертах был знаком с техникой признания. Я сказал Вальке: – Я тебя люблю. Валька ответила: – Я тебя тоже. Ответила, как и положено во всех советских фильмах про любовь. Мы постояли возле почты. Я ждал наступления счастья. Но оно почему-то не приходило. Наверное, оно не сразу приходит после того, когда произносишь волшебные слова «Я тебя люблю». Наверное, оно, как таблетка. Должно пройти какое-то время – потом наступает счастье. Значит, нужно просто подождать, убить время. – Ну, что, погуляем? – спросила Валька. – Пойдём, погуляем, – я ответил ей. И мы пошли. Прошлись по всему совхозу из конца в конец. Счастья не было. Я предложил пройтись ещё раз. Но Валька уже не согласилась. Потому что была зима, и мы оба уже замёрзли, как собаки. По молчаливому обоюдному согласию на следующий день и на всю оставшуюся жизнь мы с Валькой сделали вид, что у нас ничего не было. И, правда, не было. И вот теперь я стоял перед Галькой без трусов с бессовестно большим голым писом и не знал, что сказать. Пауза затянулась, и я спросил, я сказал ей то, что не говорил потом никогда ни одной девушке: – Давай поебёмся?.. – Давай, – опять просто ответила Галька. Немного опустилась с подушки вниз так, что подогнулись колени, и – развела их в стороны… Нет, это продолжался какой-то сон. Я взобрался на матрас, взгляд мой остановился на вертикальной складке между Галькиных ног. Знакомая складка. Галька прикрыла ладошкой глаза. А складку не прикрыла. Что тут думать-то! Член вонзился туда, в середину, толстым поршнем, по-взрослому, вошёл глубоко внутрь. Я не мог ни думать ничего, ни контролировать себя. На смену обычным земным чувствам пришёл целый космос неизведанных ощущений! Я не мог остановиться. Я безжалостно пронзал худенькую Гальку, а она в ответ только постанывала. И потом вдруг кончилось всё. Ноющее сладострастие в низу живота, вспышка в мозгах и медленно наступающее успокоение… – Ты всё? – по-будничному спросила Галька. – Слазь. Спать я уже не буду, нам ещё с Витькой помидоры нужно готовить к базару. «Готовить к базару» – это собрать, протереть тряпочкой, уложить помидоры в корзины. Те, что позеленее, более плотные – на дно. Самые красные – сверху, чтобы не помялись, когда их будут везти в автобусе. Работы много. Я вышел. У меня тоже по домашнему хозяйству было много дел. И стал я с тех пор потихоньку забегать к Гальке. То на погребку, то и – прямо домой, когда её родителей не было дома. Но у меня возникли некоторые вопросы к брату её, Витьке. Мне было интересно, как это он умудрился уже давно стать взрослым и ещё скрывать это ото всех так ловко. Я улучил момент и обратился к нему со всякими расспросами на волнующую меня тему. Как раз была ночь. Мы выгнали в ночное совхозных лошадей. Зажгли костёр, побросали туда картошку. Наломали душистой конопли, сделали себе из неё мягкие постели, улеглись перед костром и под звёздами. Время от времени звёзды падали. Их, падающих, в августе много. Можно одно за другим загадывать желания, которые обязательно потом будут сбываться. Ну и я тут к Витьке о своём. Пусть не наболевшем – чему уж тут болеть, но – о волнующем. В общем – Как? Когда? Ну – ты ва-а-щее! Поскольку мы стали с Витькой уже почти, как родня, то не стал он ничего скрывать, не стал отнекиваться. Тем более что поговорить на взрослые темы ему, по-видимому, ещё ни с кем не удавалось. Это мне повезло: у меня был Толька Зубков. В теории я был уже подкован – как я думал – дальше некуда. А тут уже как-то так удачно и практика подоспела… В общем, рассказал мне в эту ночь Витька свою историю. Во-первых, почему молчал, никогда не похвалился? – Ты что? Если бы папка с мамкой узнали – сразу бы убили! И, правда – убили бы, кто бы сомневался! Ну, а как всё получилось? Тут всё как-то само собой вышло. Ну, Витька с сестрой росли вместе. И вместе – прямо совсем. У них была общая спальня, чуть ли не до окончания школы. Друг дружку не стеснялись, имели полное представление о том, что девочки отличаются от мальчиков, и даже знали, чем. Как-то летом, Галька тогда, кажется, окончила пятый класс, а Витька седьмой, собрались они «в поход». Звучит громко. На самом деле «поход» – это была небольшая прогулка в степь за дом. Нужно было взять с собой хлеба, бутылку молока и где-нибудь подальше от дома их съесть. В степи росла кукуруза. Её приказал посадить дедушка Хрущёв. Чтобы маленькие дети могли по кукурузе гулять, в ней прятаться, играть в войну. Играть в войну, чтобы потом напасть первыми на Америку, которая всё время хочет на нас напасть. Ну, и Витька с Галькой пошли в кукурузу. Местность, где её посеяли, была неровной. Бугры, ложбинки. На буграх королева полей вырастала низенькой, не дотягиваясь, даже нам, детям, до колен. А в ложбинках вытягивалась так, что хитрая частная корова могла в ней укрыться с рогами. В одной из таких ложбинок сестрёнка и братик решили устроить привал. У Витьки на этот случай было прихвачено с собой небольшое тонкое одеяло. Его расстелили. Галька, как хозяйка, накрыла на стол. Шли до кукурузного поля каких-то минут пятнадцать, а аппетит уже разыгрался зверский. Покушали. Дома хлеб с молоком никогда такими вкусными не были. Дел вроде уже не было никаких. Поход закончился. И тут Витьке пришла идея поиграть «в доктора». – Давай, – обрадовалась Галька, – а как? – Ну, ты снимай трусы, а я тебе буду укол делать. Сделали Гальке укол. Потом решили укол сделать Витьке. Пока готовили «шприц», «растворы», пока, наконец, сделали Витьке укол, у него встал его пис. Решили, что его тоже нужно лечить. Галька оторвала широкий кукурузный лист и аккуратно обмотала, «перевязала» Витьке «больной» орган. Правда, пис от этого ещё больше напрягся, и головка его даже высунулась из перевязки. Потом очередь «лечить» настала у Витьки. Он тоже оторвал кукурузный лист, попросил Гальку снять трусы и наложил ей «повязку»: пропустил зелёный бинт от пупка по дуге вниз, до попки. Сверху натянул трусы, чтобы «повязка» не спадала. «Болезнь» у Витькиного писа не проходила. Он так у него торчал всё время, пока «доктор» занимался «лечением» своей сестры. Тогда решили поиграть в «папки-мамки». – А что это такое? – опять спросила Галька. – Витька сказал: – Снимай трусы. Галька сняла. «Бинты» размотали, повыкидывали. Витька знал, что «папки-мамки» – это, когда дяденька ложится на тётеньку и тыкает в неё своим писом. Да, что там – Витька! Все во дворе уже давно об этом знали. И Галька тоже. Только они с Галькой ещё не пробовали. Ну, Витька на Гальку лёг, стал тыкать. Когда оба устали, решили, что пора уже идти домой. Но игра, хоть и не доставила обоим удовольствия, но понравилась. Была в ней какая-то тайна, которую вообще-то знают одни взрослые, а теперь вот и они, Галька и Витька. И стали они ходить в поход всякий раз, когда не было по дому особенных дел, когда родители уходили на работу, ездили на базар. И тут как-то случилось неожиданное. Пошли Витька с сестрой, как обычно, «в поход». Как обычно, расстелили одеялко, сели, покушали хлеба с молоком. Галька сняла трусы, легла играть в «мамку». И – то ли легла как-то по-особенному, то ли Витька тыкнул сильнее обычного, только пис у него просунулся дальше, стал уходить вглубь Гальки. Раньше только головка окуналась, тыкалась в Галькину щелку, а теперь весь пис, будто чего прорвав, стал уходить внутрь. Галька ойкнула, А Витька ещё надавил. И потом стал в ней двигаться, двигаться… Галька сразу пыталась оттолкнуть, как будто ей больно было, а потом сама стала двигаться навстречу, «подмахивать». Потом Витька устал, вытащил своего писа. И!.. Такой ужас они увидели вместе с Галькой! Весь Витькин пис был в крови, в крови было у Витьки всё вокруг, весь низ живота у Гальки был перепачкан кровью!.. Перепугались оба страшно! Витька подумал, что разорвал чего-то своей сестре. Конечно, он же чувствовал – как будто чего-то рвётся! Он приложил своего писа к Галькиному животу. Длинный возбуждённый пис от низа живота дотягивался до пупка. Что тут может быть? Кишки? Лёгкие? Если Витька проткнул сестре лёгкие, то она вот-вот умрёт. А родители его убьют. Галька плакала, била Витьку кулаками. Если бы она была при смерти, то кулаками, наверное, не била бы. Витька стал успокаивать сестру. Обтёрлись травкой, листьями кукурузы. – Трусы не надевай, – предупредил сестру Витька, – запачкаются. Немного посидели. – Пойдём домой, ты как? – спросил сестру Витька. – Ничего. Только страшно – сказала она тогда ему, размазывая слёзы, которые всё ещё продолжали катиться из глаз. Но никаких страшных последствий после кровавого происшествия не случилось. Родителям ничего не сказали, и они ничего не узнали. У Гальки ничего не болело, крови больше не было и вообще всё опять стало весело и хорошо. Только перестали они ходить «в поход». Витька иногда звал: – Пошли, просто погуляем. Но Галька отказывалась. Боялась. А Витька звал опять. Клялся, что ничем её не обидит. Только сходят в кукурузу, выпьют вместе молочка – и всё. Поверила. Когда молоко выпили и съели хлеб, Витка осторожно попросил: – А, давай, попробуем, как раньше? Мы с тобой поиграем в «папку-мамку», как раньше, я просто на тебе полежу?.. – А, давай, вначале – в «больницу»? – сказала Галька. Она медленно, как-то по-особенному перевязывала Витькин пис. Вначале подержала, погладила, внимательно его рассматривая. Потом обмотала кукурузным листом и продолжала держать в руках. «Лечить» Гальку Витька уже не стал. Они, не сговариваясь, пошли к одеялу. Галька улеглась, приподнявши бёдра, сняла трусы. И – да, как в прошлый раз, раздвинула согнутые в коленях, ноги. Витька не сдержал своей клятвы. Он сразу хотел делать всё, как раньше, но не встретил уже привычного препятствия, и продвинул, правда, с усилием, своего писа дальше и так – по самые, до самого конца. И Галька не вскрикнула и ничего не сказала. И потом, когда они ещё и не раз, и не два приходили в кукурузу играть в «папу-маму», крови у неё уже не было. Когда Витька это рассказал, почти всё мне стало понятно. Только один вопрос я в своё время не прояснил с Толькой Зубковым и спросил у Витьки. Я сказал, что, говорят, от этого бывают дети. Что будет, если Галька вдруг забеременеет? И Витька меня успокоил: – Что ты! Дети родятся, когда уже все взрослые, когда женятся!.. В общем, опасений на этот счёт, оказывается, тоже никаких быть не могло. Мы ещё не взрослые и жениться нам – как пешком до дружественного Китая. Но лето это у меня было последним в совхозе. Я поступил в культпросвет, и уже с осени стал жить в городе, в общежитии. А с Галькой встретился вновь уже на её свадьбе. Меня нашли, пригласили пофотографировать торжество в семье Мелешкиных. Галька дружила где-то с год с парнем из соседней улицы, Серёжкой Пантюхиным. У них, говорят, была любовь. Как похвалялся своим дружбанам Серёжка – он сломал Гальке целку. Количество сломанных целок в рассказах совхозных сердцеедов раза в два превышало число девушек призывного к половой жизни возраста. Но, тем не менее, Серёжка, как порядочный человек, был обязан на Гальке жениться. На тот момент она ещё счастливо забеременела. Прав был Витька: дети появляются уже у взрослых и – в период женитьбы. Галька была на свадьбе очень красивой. У неё даже выросли груди! Но прожили они с Серёжкой всего лет десять. Они переехали в город, купили машину, дачу. Там, на даче, Сережка и сгорел. В небольшом деревянном домике, который сам построил. Хоронить его привезли в Растсовхоз, на «родовое» кладбище советских ссыльных. В разных местах совхозного погоста расположились холмики друзей, товарищей моего детства: Витьки Мелешкина, Алеси Двинской, Серёжки Пантюхина. В короткую надпись «родился-умер» вместилась целая жизнь каждого. Где уже не было войны. Не было голода. И у каждого – какое счастье! – были и папа и мама. И была обыкновенная жизнь. Единственная и неповторимая.

ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ

Юлька Петракова. Мелкий серый воробышек на первом курсе Актюбинского пединститута. Кругом в тёплом сентябре поприходили на занятия накрашенные студенточки в мини и с разрезами до пояса макси. А Юлька – во всём простеньком, без изысков. Хотя и могла бы выделиться – папа зубной техник, мама – известная в городе на дому колдунья. Но – нет. Всё обыкновенное, слегка подростковое. Что, впрочем, выглядело вполне органично: всего семнадцать лет, росту чуть более полутора метров. Выдавали и все-таки выделяли Юльку из общего контингента глаза. Умные. Чёрные. А я тогда в институте был уже «дедом». Третий курс, через год – учитель русского языка и литературы. Проходя как-то мимо Юльки и чуть не перецепившись, потому что маленькая и не заметил, я что-то отпустил в её адрес весёлое. Конечно, совсем не обидное, потому что девчонка, потому что, перецепившись через девчонку, можно использовать этот случай, чтобы познакомиться, сказать ей комплимент. Такой, чтобы улыбнулась. Я увидел умные глаза. Очень захотелось сказать что-нибудь необыкновенное. Сильно не напрягался. В двадцать лет идеи, мысли фонтанируют во все концы. Куда было Юльке деваться – она улыбнулась. Мы стали сразу разговаривать, будто знали друг друга тысячу лет. Любая точка, которой мы с ней касались в разговоре, оказывалась точкой соприкосновения. Мы будто сразу стали продолжать разговор, который только что, пару минут назад, прервался… Так познакомились. Юлька понравилась мне. Но я не стал провожать её домой после занятий, не стал дарить цветы, строить глазки. Я не воспринимал её всерьёз, как девушку, женщину. Она казалась мне ребёнком, с которым можно интересно поговорить на любую тему. Вместе посмеяться. Сходить на спектакль Сашки Самодурова. Ну, домой мы иногда вместе шли. Совпадали маршруты. Ну, случалось, и до самых дверей я этого цыплёнка доводил. Ничего не специально. Просто так совпадало. И домой к ней потом пару раз, а потом и чаще, я стал заходить не потому, что имел какие-то виды на маленькие, чуть припухшие, Юлькины губы и едва заметные груди. Просто у неё с литературой бывали какие-то неувязки, а я мог помочь. Я, как и Юлька, в литературу был очень влюблён, но прочитал, конечно, в силу своего возраста, больше. Притаскивал к Юльке всякие книги со стихами Вознесенского, Маяковского. Мы вместе, вслух, читали «Тёмные аллеи» Бунина. Ах! Эти «Тёмные аллеи»!.. Юльке нужно было сдавать экзамен по русской литературе. Среди прочих вопросов был Бунин, которым я в ту пору зачитывался. Я взялся Юльке рассказывать о том, как сам отношусь к творчеству классика, что нравится, что – нет. Мы укладывались на диван с высокими подушками – на Юльке были только маленькие трусики… Да, в квартире у Юльки летом, когда нужно было сдавать экзамен, было жарко, и она сбрасывала с себя одежду, оставаясь только в трусиках, и в таком виде продолжала со мной общение. В таком свободном её поведении, отчасти, был повинен и я сам. Я замечал и говорил Юльке об этом вслух, что она похожа на маленькую прекрасную статуэтку из времён античности. Что если ещё выбрить ей лобок и осветлить кожу, то можно ставить на пьедестал и бесконечно любоваться. Про лобок – это уже было позже, а пока – просто и целомудренно, мы укладывались на диван – ну, точь-в-точь Шурик со своей Селезнёвой – и читали вслух тёмные аллеи. Поверьте – лучшего, более эффективного восприятия знаменитого цикла Ивана Алексеевича быть не может. Рядом со мной лежала симпатичная юная девушка с хорошенькой, практически, голой, фигуркой. Перспективные грудки, набухшие розовые соски. Приставать, что-то делать с этим юным совершенством я ничего не собирался. Я считал себя по сравнению с ней бесконечно взрослым, чуть ли не старцем. Хорошо с Юлькой, замечательно, но какая может быть любовь с этим ребёнком? Ну, ещё посмотреть на неё – ладно. Что уж скрывать – смотрел бы, не отрываясь. Я и страниц-то Ивана Алексеевича не замечал, читал всё по памяти, не замечая времени и не знаю, насколько близко всё было к тексту. Может, и совсем далеко. Но Юлька получила по своей литературе пятёрку. И попался на экзамене ей именно Бунин. «Тёмные аллеи»… Юльку я не целовал и нигде не трогал, хотя она безгранично мне доверяла. Сессия благополучно завершилась, и её направили на практику в пионерский лагерь «Дружба», что находился рядом с Растсовхозом, посёлком моего детства. Там жили мои родители, и лето я тоже проводил с ними, ночуя отдельно, на чердаке, на ворохе зелёного душистого сена. Естественно, что по вечерам я бегал проведывать Юльку. Мы прохаживались с ней по длинной тёмной аллее из густых клёнов, которые над нашими головами переплетались ветками, мы шли, будто по зелёному коридору. Ночная свежесть и запах кленовых листьев… Вот я думаю – душе необходимо своё питание. И это – музыка, мысли, чувства. Это картины, образы. Какое питание получала душа Пушкина? Лицей, Царское Село… Статуи, ротонды, пруды, лужайки. Сотни умных книг. Театры. Балет. Вот эта строчка, о футболистах – она оттуда: «То стан совьёт, то разовьёт И быстрой ножкой ножку бьёт…». Какое питание получают души детей, вырастающих в трущобах? Среди пустырей и свалок? Среди однообразия панельных пятиэтажек? Среди разговоров, в которых через слово – мат? Какое питание получают души детей, для которых вся живопись – это «Три медведя», «Растерянный витязь»?.. Уроки пения, где «И, как один умрём!..». Я благодарен судьбе и своей маме, что именно в посёлке Растсовхоз прошли мои детство и юность. Огромный сад из тополей и клёнов насадили в Растсовхозе ссыльные «изменники Родины» и «английские шпионы». Многокилометровые арыки проходили через кленовые аллеи и посадки ранеток, кустарников малины и смородины. Весной случалась это чудо – цвели ранетки. И в тихом безветренном саду стоял густой одуряющий аромат, жужжали пчёлы, останавливалось, застывало в ветках горячее майское солнце. А вокруг пионерлагеря «Дружба», по всему периметру, были посажены тополя, которые выросли через десяток лет в стройных красавцев. И заслонили всё внутреннее пространство детского городка от жгучих сухих казахстанских ветров. Я прибегал туда мальчишкой ещё до заезда юных пионеров, в середине мая. Пушистая трава, цветение пастушьей сумки, одуванчиков. Спокойный тёплый воздух, в котором легко и свободно разлетались, парили крошечные парашютисты – пушинки семян созревших одуванчиков… И тёмными, то тёплыми, то прохладными июльскими вечерами мы с юной подружкой прогуливались по тёмным аллеям моего Царского села. И я уже позволял себе тактильно обнаруживать перед Юлькой свой к ней интерес. Брал её за руку. И из моей руки в её руку тогда проскакивало электричество. А, когда мы шли по аллее, осторожно поддерживал её за талию. На Юльке было тонкое платье, я слышал сквозь ткань тепло её тела, а, когда смещал кончики пальцев по волнующему изгибу, то дотрагивался до резиночки трусиков, и это обдавало меня жаром изнутри… В конце концов, мы поцеловались. Ощущение – как будто ты стоял на табуретке, её выбили из-под твоих ног, а ты не упал, потому что потерял вес… Я никогда до этого не целовался. Вот это соединение губ с губами – это оказалось каким-то волшебством. Единственное смущало: в брюках напрягся, вздыбился пенис, и мне от этого перед Юлькой было неловко. Я боялся, что она это почувствует, и это обидит её, оскорбит. Я повторял поцелуи, а сам старался повернуться таким образом, чтобы животное моё желание не могло себя выдать. Для меня Юлька была хорошим другом, молодой, доверчивой девчонкой, с которой я не представлял себе взрослых отношений. Ну, встречаться, ладно – поцеловаться, но дальше – ни-ни! У нас большая разница в возрасте. Я уже пожилой, потрёпанный жизнью, мужчина, а Юлька – ещё совсем соплячка. Валялась, вон, со мной на диване, почти голая и не представляла, дурочка, чем всё это может кончиться. А взрослым и мудрым я себя считал вот почему. Невинность свою я потерял еще, когда мне было лет пятнадцать. Однажды вечером я с местными своими друзьями стоял у совхозного клуба. Внутри хрипел музыкой дешёвенький проигрыватель, шли танцы, а Васька Мамотенко и Вилька Грец вышли покурить. Я на улице стоял в одиночестве, они подошли ко мне. Васька протянул папиросу. Я затянулся, стал кашлять. Плюнул, папиросу выбросил. Васька и Вилька рассмеялись. Они были старше, давно кончили восемь классов и уже ходили работать на завод. И старшие товарищи высказали предположение, что я ещё и с девочками никогда ничего не пробовал. И, поскольку я в ответ только кашлял, решили, что и тут со мной всё ясно. Было решено этот пробел в моём воспитании восполнить и сходить к Викусе Рассохиной. Отказаться от такого предложения было никак нельзя. Боюсь я что ли? И совсем не боюсь. Давно хотел. Только не представлял, как. А оно, оказывается, вон как – просто сходить к Викусе Рассохиной. Викуся была дома одна. Папки у неё не было, а мамка дежурила в свинарнике. Не красавица. И старая – ей уже то ли шестнадцать, то ли уже семнадцать лет было. Васька с Вилькой сели за стол играть в карты, а меня послали к Викусе за ширму. Я в тот вечер у неё был первым. Через двадцать секунд я стал мужчиной. Ощущения какие-то… Ну, не ожидал я, что всё это так… Потом друзья как-то ещё раз позвали меня с собой. И я сходил с тем же самым успехом. В компании сверстников я уже с чистой совестью мог говорить, что ЭТО у меня уже было, и не раз, но повторять всё в том виде, как делали мои товарищи, я уже не хотел. Викуся вышла замуж за работягу с кирпичного завода, а совхозные парни продолжали к ней заглядывать. Стучались в дверь вечерком, говорили: – Пойдём с нами, а то мы мужу всё про тебя расскажем. И она выходила… И вот – Юлька… Разве с ней можно что-нибудь подобное?.. Я целовал её, кружилась голова, сбивалось дыхание. И – старался повернуться как-то боком, чтобы ненароком не ткнуться куда-нибудь ей в живот или бедро своим жёстким тупым предметом… Мои родители каждый год ездили на Украину, на историческую родину моей мамы. И в этот раз решили взять с собой меня. Юлька осталась в своём лагере, я уехал купаться в Днепре и объедаться вишнями и абрикосами, которые в селе Карнауховка валялись даже на улицах. В Актюбинске на базаре пять рублей за килограмм, а там – под ногами. Ешь – не хочу. Когда вернулся из Украины, узнал, что Юлька умотала куда-то за Байкал, к своим родственникам. И встретились уже только в середине сентября. Очень обычная такая была встреча: я позвонил. Юлька открыла. Она была почти без ничего, в знакомых мне трусиках. И раньше так бывало, ничего особенного. Но мы с Юлькой уже целовались в лагере, и поэтому тут же, в прихожей, поцеловались. И я взял подружку на руки и отнёс на диван, потому что голую девушку удобнее целовать, когда она лежит на диване. Я по-прежнему пребывал в твёрдой уверенности, что у наших отношений должен быть определённый предел, за который переходить никак нельзя. Но в этом моём для себя правиле ничего не было про то, чтобы я не мог раздеться сам и целоваться с Юлькой уже в таком виде. Юлька легко на мгновение приподнялась, чтобы мне удобнее было стянуть с неё трусики. Куда-то в угол, вслед за ними, на них, упали и мои. После радости и оглушённости от первого поцелуя, я снова провалился в какое-то другое измерение пространства и времени от соприкосновения с Юлькиным голым телом. Когда Рай – там, наверное, всё время такое испытывают. Обнимались, сплетались телами, целовались. Я, конечно, помнил, что есть границы, через которые переступать я не должен. Если девушка так мне доверяет, то это не означает, что я могу этим бессовестно воспользоваться. Жениться нам ещё рано. У Юльки впереди три курса. У меня выпускной, потом нужно ещё найти своё место в жизни. В общем, всё можно, а ВОТ ЭТО – нельзя, потому что. И мы продолжали обниматься и целоваться абсолютно целомудренно смеясь, улыбаясь, радуясь такой волшебной близости, всем этим касаниям и взглядам глаза в глаза. И всё было настолько легко, настолько свободно, взаимно, так естественно… Я почти не заметил, как устроился, улёгся между Юлькиных ног. А она и не думала их сжимать, раздвинула, чтобы я мог устроиться поудобнее. Это всё была игра. Глядя Юльке в глаза, я легонько ткнул ее торчавшим всё время пенисом туда, куда вообще-то было нельзя, но – ведь это была игра, просто игра. И я сделал это ещё раз, другой. Осторожно так, чуть-чуть – обыкновенный нежный знак внимания. Больше, сильнее нельзя, потому что жениться нам ещё рано. А так – понарошку, можно. – А давай я попробую, – шепнула мне на ушко Юлька. Ей игра понравилась, и она решила взять инициативу в свои руки: легко выскользнула из-под меня и устроилась сверху. Особо комфортных условий у меня не было – посередине торчал этот напрягшийся колышек, но это обстоятельство, напротив, оказалось очень даже кстати для наших игр. Юлька встала надо мной на корточки и, легонько приседая, постаралась повторить те касания, которые минуту назад совершал с ней я. Как я понял, это понравилось не только мне, но и ей. И Юлька позволила себе сесть ещё ниже, ниже. Боже, как она была красива! Я хотел ей сказать: – Юля, так нельзя! – Но ничего не говорил. Что-то затягивал со своими предостережениями. Потом я почувствовал, что девушка моя почему-то не может быть ко мне ближе, не может сильнее присесть, что, будто бы, наши отношения останавливаются на полдороге. Я уже забыл о своих клятвах самому себе, у меня вообще в голове остались две-три мысли, которые сосредоточились в одной точке… В голове мелькнуло: – Что, у неё ТАМ так мелко?.. И тут Юлька совсем ослабила колени, я почувствовал тяжесть её тела, которую, казалось, сдерживал только мой окоченевший, вздыбившийся, стержень, но и это длилось недолго, всего несколько мгновений.

Преграда, на которой держался, сосредоточился весь Юлькин вес, хрустнула, треснула, прорвалась… и, вскрикнув, Юлька опустилась, прижалась, плотно, наконец, уселась на меня. А потом приподнялась и, всхлипывая, стала повторять, делать на мне эти разрушительные приседания всё резче и безжалостнее… Вот так я, всё-таки, блин, и женился…

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ ХХХ

У Вадика что-то не заладилось с университетом. Накопилась куча несданных зачётов. Экзаменов. Нужно было или сдавать, или… В общем, Вадик выбрал академический отпуск. Тем более, что было это уже не впервой. Время пребывания Вадика на факультете журналистики МГУ приближалось к восьми годам и грозило опять растянуться на неопределённый срок.

И поехал Вадик в деревню, к родителям. Чтобы не сидеть у них на шее, даже устроился на работу. Мотористом – качать воду на совхозные поля. Работа – не бей лежачего: утром включаешь мотор, вечером выключаешь. Время от времени подтянуть на насосе сальники, либо набить новые.

Мотор с насосом в специальном, похожем на погреб, сарайчике, где летом всегда прохладно. И даже стоял широченный, разложенный диван-кровать, где в знойные дни после обеда можно было прекрасно отдохнуть. Только неизвестно, правда, от чего. С утра валялся, слушал «Спидолу», Сашу Чёрного читал, потом обедал бутербродом с маслом и со свежим, пахучим огурчиком. А после обеда – опять на диван, опять отдыхать…

Дни помогала коротать Нина Андреевна, молоденькая учительница начальных классов. Хотя она и говорила «звОнит» и «крантик», однако при близком общении показала себя довольно смышлёной и поначалу даже девственницей. Последнее обстоятельство, по-видимому, её уже давно угнетало, но не могла она позволить решить наболевшую проблему грубому сельскому механизатору. Была у Нины Андреевны интуитивно-инстинктивная тяга к людям интеллигентным и образованным. Вот, как, к примеру, таким, как из Москвы приехавший Вадик. Которого уговаривать долго не пришлось.

Ну, это, конечно, так, общая схема.

На самом деле был, конечно, традиционный период знакомства, который проходил под звуки танго на танцах в местном клубе. Учиться танцевать танго совсем не обязательно. После того, как начинает играть музыка, нужно подойти друг к другу, обняться и начать топтаться посреди зала. Обняться – грудь к груди, бедро – к бедру. Очень волнующе. Иногда музыка из-за этого прямо в голову ударяет. В это время пальцами, ладонями можно деликатно обследовать тело девушки, тактильно и сенсорно выявить расположение крепёжных элементов её нижнего белья, а также и приблизительный его фасон.

Нина Андреевна на этот счёт ничем особенным не выделялась. В чём, после прогулок в роще при луне, осторожных, а потом уже и неудержимо-страстных поцелуев на прохладных травках, Вадику посчастливилось убедиться.

Ну, а дальше…

Дальше – Нина Андреевна зачастила к Вадику на работу. Потому что у неё были летние каникулы, а у Вадика – укромный отдельный офис с облупленным диваном. Посреди офиса с влажным земляным полом, правда, урчали мотор с насосом, чего, отнюдь, не являлось помехой для молодой пары.

То, что она невинна, Нина Андреевна подчёркивала на каждом шагу: девственное, мол, ложе, ещё не смято смертною рукой. Когда девушка об этом настойчиво рассказывает, всячески подчёркивает, то, ясный перец, с этим нужно что-то делать. Она ищет каких-то убедительных доводов, чтобы, при соблюдении всех необходимых приличий, устранить-таки досадную препону. Вадик всё это сразу смекнул и не стал тупо настаивать на отношениях, которые могли привести к позорной дефлорации. Он сделал вид, что девственность Нины Андреевны ему самому дороже всего на свете. Но, ведь можно как-то общаться, чтобы и волки были сыты, и целки целы. Целуя, и при этом, всё смелее и смелее поглаживая под одеждами Нину Андреевну, он заинтриговал её всякими таинственными намёками. Что, мол, если любишь, то можно всё и по-другому. И не будет никаких повреждений. А однажды, когда в его страстных объятиях несчастная девственница не находила себе места, он, словно бы невзначай подставил ей своего взволнованного, вздыбившегося, дружка. Нет, он не сказал ей пошлое: «Соси!». Со стоном, нежно, просительно, он прошептал: «Поцелуй…». Ну, и дальше пошло всё, как по маслу.

Вадик очень гордился своей педагогической победой. Он потом ещё много раз, для закрепления материала, повторил, что нет в их обновлённых отношениях ничего постыдного, что он понимает, как важно Ниночке до замужества сохранять свою чистоту. И он, как бы ему ни было трудно, никогда не переступит запретной черты, чтобы не навредить грядущему Ниночкиному замужнему счастью.

Ведь как бывает? Ночь. Луна. Поцелуи, праздник прикосновений. Уже произошло всё, даже признания в любви. Не было, только одного. Чего нельзя. И для девушки только нужны подходящие слова, чтобы и то, чего нельзя, стало можно. Что-то, вроде: «Сезам! Откройся!». Она уже готова, она уже ждёт этих слов. Но, ошибёшься, не то ляпнешь – и всё пропало. Сформулируешь обоснование из красивых слов – она твоя. В такие минуты красиво соврать – святое дело.

Созревшие девушки на пороге новой, взрослой, жизни мечтают, чтобы их обманули. Они хотят близости с мужчиной, но не так, чтобы мечту эту можно было произнести вслух обыкновенными словами. Когда вслух, открытым текстом – это уже грубо, стыдно. Да и вообще – как кто-то мог подумать, что они могут захотеть всего этого грязного безобразия! Но встречи с юношами, разговоры с ними, кажутся вполне безобидными. – Ну и что такого, говорит себе девушка, – если мы сходили с ним вместе в кино? – Ну и что, если он взял меня за руку? – Потом – Мы только поцеловались…

Потом… Юноша-старшеклассник убедил свою подружку что, если она станет «в стоечку», то есть, на четвереньки, то он ей сделает очень хорошо, и детей не будет. Всё, что мальчик до этого делал девушке и говорил, было, действительно, очень хорошо и нежно. Могла ли она сомневаться, что на этот раз он сделает ей что-нибудь дурное? Ну, встала, как он просил. Хорошо не получилось. Даже вышло больно, но вытерпела. Потом ещё несколько раз пробовали – не убедил её мальчик, что это так уж хорошо. Просто целоваться было интереснее.

А потом она ещё и забеременела.

Обманул? Наверное, немножко – да.

Но, ведь девушка для того и встречалась, она сама хотела этого обмана…

Однажды (наш герой опять выбрал подходящий момент) Вадик шепнул Нине Андреевне, что, если он очень осторожно постарается к ней войти, то всё её природное сокровище останется в целости и сохранности. На тот момент на учительнице не было уже не только трусиков, но и платья. А в руках она уже привычно сжимала то, чего, оказывается, могло в неё войти совсем безобидно. Она ещё раз осмотрела его со всех сторон – ну, да, ничего страшного. Даже – такой красивый! Поцеловала, отчего он ещё больше напружинился, заблестел своей глянцево-фиолетовой головкой. И – легла поудобнее. Вадик ещё попросил коленки развести подальше, чтобы, значит, обеспечить максимальную безопасность, истекающему соком, атрибуту невинности.

Получилось совершенно замечательно. Невинность даже не пикнула. В следующий раз Нину Андреевну уже и упрашивать не пришлось. Быстро сняла трусики, легла и широко-широко раздвинула коленки.

А тут ещё Вадику подвернулось медицинское пособие, где про эластичность девственной плевы был целый абзац. Выходило, что у некоторых девушек она может растягиваться, как резиновая. Вадик эту полезную, очень своевременную, строчку Нине Андреевне показал. Которая ноги уже так сильно не раздвигала, и осторожно с Вадиком допускала некоторое разнообразие поз, но хотела всё-таки своему смелому поведению иметь научное оправдание.

И наступила у них после этого яркая, насыщенная экспериментами и открытиями, полноценная любовь. Нина Андреевна была очень довольна, что, несмотря на сильное искушение, сохранила главное, чем должна дорожить девушка. Вадик радовался, что нашёл для подружки нужные слова. Они со стороны, может, и казались не очень убедительными, но роль свою сыграли.

Так радуется кандидат в депутаты, который, бормоча в народ одинаковые со всеми другими кандидатами слова, находит вдруг спасительную, очень чувствительную для электората, строчку.

Которая и приводит его потом к заветному депутатскому креслу…

Есть аксиома, которая говорит, что никакое счастье не только не может быть бесконечным, но и долгим. Праздник на Вадиковой улице кончился совсем неожиданно, и неприятность пришла со стороны, откуда он её никак не ожидал.

Нину Андреевну комсомольская власть наградила путёвкой на молодёжный семинар в Эстонию. Комсомол доживал последние дни, но мероприятия по инерции ещё катились. Вадик свою фею проводил. Десять дней – это практически туда и обратно. И, действительно, время пролетело быстро. В жаркий июльский полдень Нина Андреевна в ярком розовом платье легко сбежала к Вадику в землянку по прохладным деревянным ступенькам. Платье было короткое, плотно облегало девичью фигурку, и едва доходило до. Вернее сказать, едва прикрывало. Но рассмотреть обновку толком даже и не удалось. Полетел в сторону чёрный поясок, в другую – само платье. – Смотри, – хохоча и радостно подпрыгивая, звенела тоненьким голоском Нина Андреевна, – какие я себе купила блядские трусики! Трусики – крохотный полупрозрачный треугольник на верёвочках, который даже не мог скрыть пышной Ниночкиной растительности. Да и треугольник задержался на ней только на мгновение. Уже в следующую секунду лучшая комсомолка района, в чем мать родила, крепко повисла на шее у Вадика.

Встречу тут же отметили жаркой любовной схваткой на стареньком диване.

Теперь можно было и поговорить. Эстония – это почти заграница. Культура со всех сторон. Но, самое главное, на семинаре было столько интересных людей! Нина Андреевна принимала самое активное участие во всех обсуждениях, конкурсах и соревнованиях, которые проводились на молодёжном форуме. После соревнований по стрельбе из малокалиберной винтовки, к ней подошёл сам инструктор Пент Моориц и душевно пожал руку русской комсомолке. Он потом вечером узнал её на дискотеке и предложил вместе попрыгать. И Нина Андреевна с этим Пентом, в оставшиеся до конца семинара дни, целовалась. Ходили вместе на дискотеку, в бар – очень было весело. Пент всё хотел, чтобы отношения у них стали самыми близкими, но Нина Андреевна ему не позволила, хотя весь последний вечер они провели вместе, в номере инструктора. Ну, конечно, он целовал её груди. Чтобы не помять платье, сельская учительница повесила его на спинку деревянной кровати. Груди целовал, хотел стянуть трусики, но Нина была в этом месте неприступна, как скала. Ну, потому, что ей, как мы все знаем, ещё замуж выходить. И – потому что Вадика она уже, кажется, любила… В этот момент Нина Андреевна нежно прижалась к Вадику и со значением стиснула рукой его обмякшего, уставшего, дружка.

Вадик слушал этот озвученный поток сознания и думал, что, однако, как быстро взрослеют эти сельские девушки. Всего десять дней, а какая чувствуется в Нине Андреевне продвинутость! Чтобы поддержать беседу он спросил, просто так – а не брала ли она чего в рот от этого Пента. Рассчитывал, что они сейчас вместе посмеются такому его нелепому предположению. Нина Андреевна, и правда, рассмеялась: – Ну, конечно же! Он всё так мучился, так хотел КОНЧИТЬ… Мне его стало жалко…

– Ой, – вскрикнула Нина Андреевна, мне ещё нужно домой забежать, я чайник на плитке оставила! Быстро оделась, выбежала.

Вадик некоторое время лежал без движения. У него возникло состояние оглушённости. Ревность, что ли? Откуда ревность, если они с Ниной Андреевной про любовь никогда не заговаривали? Вот только сегодня у неё вырвалось. Да… Сегодня у неё много чего вырвалось…

Несколько последующих дней прошли, как в тумане. Любовь? Да, не любовь это. Хорошо вместе проводили время – и только. Да и дурочка эта Нина Андреевна. Какая может быть к ней любовь?

И, в то же время, было ощущение, будто какой спецназовец молниеносно ткнул его ножиком в грудь. Так, как они умеют – смертельно, а, в первые минуты, даже и не больно. И – ушёл…

А Нины Андреевны и не было несколько дней. Готовилась к августовским совещаниям, возила в город, в отдел народного образования, какие-то бумаги.

Прибежала опять, когда время уже было ближе к обеду. Весёлая, влюблённая. Опять кинулась на шею – соскучилась. Опустилась на корточки, стала деловито расстёгивать Вадику брюки. Привычно достала из недр твердеющего дружка. Захватила, пока он ещё маленький, всего в рот целиком, и стала дразнить. Вадик испытывал некоторое смятение. Он никак не мог определить своего отношения к этой девушке. С одной стороны – он испытывал сильное уязвление. Больно ему было в груди от страшного рассказа его юной подружки. С другой стороны – он очень ждал, когда она снова придёт к нему в прохладный погребок, ему хотелось…

А потом что-то вдруг помутилось в голове. Накатила злость. До ненависти – один шаг! Вадик с характерным звуком выдернул изо рта Нины Андреевны разбухший ХУЙ и наотмашь, ХУЕМ, дал ей пощёчину. На лице девушки отобразилось неподдельное изумление. Вадик развернулся и ударил хуем по другой щеке. Потом – опять и опять. Нина Андреевна бросилась к выходу. Вадик – за ней. Когда она взбегала по ступенькам, он огрел её хуем по спине. А потом погнался за ней по полю. Бежать с поднятым хуем было неловко, он поддерживал его рукой и, когда удавалось нагнать подругу, опять смачно, с растяжкой, с размаху, ударял её по спине, по плечам, ягодицам – куда удавалось на бегу достать. Нина Андреевна споткнулась, упала. Вадик нагнал её, остановился, взял в обе руки разгневанный ствол хуя, как бейсбольную биту, и собрался убить, заразу, совсем, к чёртовой матери. Нина Андреевна лежала на спине, прикрыв руками лицо. Платье от падения задралось выше живота, обнажив «блядские» трусы, треугольник которых сбился на бок, совсем всё раскрыв напоказ.

Вадик, правда, собрался её совсем убить. Вместо этого он что-то задержался, задумался, потом… рухнул на Нину Андреевну. Оторвал руки от лица и жадно впился в её губы. И одновременно хуй с усилием воткнул, вогнал, засандалил через низ живота, до самых гланд. Так, что Нина Андреевна вскрикнула на мгновение, перестала дышать. Но Вадик не останавливался. – Блядь! – Кричал он, отрывая губы от поцелуя, – Ёбанная в рот!!! – Матерщинными словами ругался. Но по смыслу, вроде, подходило. Да и не мог Вадик других на тот момент найти. И – целовал дальше. И – ЕБАЛ.

Никогда в жизни ему ещё не было так хорошо с женщиной. И – как признавалась потом Нина Андреевна, – ей тоже.

Когда наступила осень, они поженились. Вадик устроился в районную газету корреспондентом, потом дошёл до главного редактора. Жили они с Ниной Андреевной долго и счастливо.

Что, впрочем, не исключало ситуаций, когда журналисту приходилось опять брать в руки хуй и жёстко корректировать её поведение.

ВИД ГЛАГОЛА

Когда я был маленьким…Ну… уже не совсем… Когда у меня начался период ещё не взросления, но созревания, мне очень было интересно слушать рассказы старших мальчишек, «пацанов». И рассказы, само собой, про их, уже начавшуюся, взрослую, жизнь. В разговорах зазвучало горделивое, победное «ебал», «выебал». Естественно, особенно в утренние минуты, глядя в постели на невыносимо напряжённую вертикаль будущей власти над женщиной, хотелось тоже кого-нибудь выебать. И всё представлялось достаточно просто: нужно, чтобы девчонка «дала». Поскольку девчонки от природы стеснительные, то, ясное дело, того, что они по первому зову будут снимать трусы и раздвигать колени, случиться не могло никаким образом. Девчонки должны всё время говорить «нет», для виду сопротивляться, хотя, на самом деле, сами тоже очень всего этого хотят. То есть, хотят, чтобы их выебали.

А дальше всё представлялось так: девчонка, выполнив всё, что требуют правила приличия – то есть, посопротивлявшись, высказав своё «нет», «не хочу» разов двадцать или тридцать, наконец, уступает. Но так, что, кажется, что она тут ни при чём, а это ты сам, дурак, снял с неё трусы и залез сверху. И тут ещё важный такой момент: казалось, что главное – это – вот оно – скорее «засунуть». После чего победу можно считать, как у социализма, полной и окончательной. Девочка, наконец, расслабившись, наслаждается возникшим процессом. Счастье считается обоюдным автоматически.

Потом, с неё соскочив и натянув трусы, можно бежать к пацанам и рассказывать, как ты классно «выебал» Таньку Чурилину.

Потом я вырос, стал большой. И слово «выебал» стало для меня приобретать новые смысловые оттенки. И я сделал открытие. В жизни глагол «выебал» может быть несовершенного вида. Если кто-то из мужчин в компании, или в приватной беседе рассказывает, что он «выебал» женщину, то это не нужно воспринимать в буквальном смысле. Возможно, он её и ебал. Возможно, и три-четыре раза «кончил». Но – не выебал.

Приятель – назовём его – Борис, поведал мне как-то простую мужскую историю. Поехал он с новой подругой отдыхать на озеро. Загорали, купались. Потом стали целоваться, и Борис совершил со своей подругой половой акт. Ну, как он мне передавал – всё получилось довольно для первой встречи замечательно. Он ещё боялся, что у него – мало ли чего – «не встанет». У него, нормально – «встал», потом этаким бодрячком проник в женщину и довольно жёстко в ней посамовыражался.

Побежали, взявшись за руки, в озеро, искупались. Вышли на берег, легли опять загорать. И тут, после некоторого молчания, женщина спросила: «Ну, а ЕБАТЬ меня ты когда будешь?..». Вот так – открытым текстом… Вообще, до этого у них в разговоре ненормативной лексики не наблюдалось.

Скорее всего, возникла ситуация, когда женщина не могла подобрать никакого иного слова, чтобы предельно ясно изложить свою мысль.

«Ебал», да не «выебал».

Лавировал, да не вылавировал.

Глагол «выебал», для того, чтобы обрести свой совершенный вид, должен подразумевать обязательное заинтересованное соучастие двух сторон.

Русским языком я занимаюсь давно.

И пришел к выводу, что, в конечном счёте, определить вид глагола «выебал» может только женщина.

ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ

Проснулся от запаха. Этого знакомого, противного, удушливого запаха. Опять… Ворочаюсь в постели, сминаю простыни, рву на себе майку. Сползаю, падаю на пол… Из меня продолжает вытекать продукт жизнедеятельности. Но я ничего не могу сделать, чтобы этому помешать. Я верчусь, мычу и размазываю всё, разбрасываю по маленькой спальне. У меня инсульт. Я – почти овощ. Я хорошо кушаю и какаю. В сознании короткие просветления. Тогда я понимаю ужас происходящего. Но не могу пошевелить даже пальцем. Тело неподконтрольно мне. Само вертится в постели, руки двигаются произвольно. Иногда я затихаю. Бывает, надолго, на несколько часов. Иногда мой сон, моё забытьё длится всего несколько минут… Иногда я даже встаю. Испачканный экскрементами, я хожу по комнатам. Пугаю жену, которая почти полтора года уже не спит, потому что непрерывно стирает, готовит. Потому что ждёт моей неожиданной смерти. Потому что я, когда хожу по комнатам, бужу её, наконец, уснувшую… Я не могу разговаривать и не понимаю, что говорят мне. Только временами наступает просветление, когда я опять могу думать, вспоминать. Узнавать… Жена сама не может дотащить меня до ванной. Пытается. Иногда её рвёт. Она не может переносить всех этих запахов… Когда совсем выбивается из сил, звонит детям. Приезжают сыновья. То Вася, то Рома. Переносят меня в ванну, купают, переодевают. Надевают памперс. Относят обратно в постель. Случается, что я тут же опять всё пачкаю. И меня снова относят в ванну. Надевают памперс. Оказываясь в постели, я стараюсь его стянуть. Он мне мешает. Чешется. Жжёт… Когда я прихожу в себя, я пытаюсь заговорить. Сказать что-то очень важное. Не получается. Понимаю: не получится уже никогда. Снова проваливаюсь в никуда… А жена всё время молчит. От невыносимого физического напряжения она высохла и почернела. И состарилась…

***

Солнечное утро было. Лето, зелень кругом. Вышел за хлебом в магазин. Встретил неожиданно Любашу, давнишнюю свою приятельницу. Сколько? Лет двадцать не виделись? Господи! Время-то как летит! А похорошела как! Повзрослела… Привет, привет… Узнал, как же тебя не узнать-то! Отрезанный ломоть, от плоти плоть… За хлебом, вот… да… Есть, конечно, пара минут… Любаша и вернулась в наш город недавно и живёт недалеко. Взял по дороге вина молдавского. Встречу как-то нужно же отметить! Пошли отмечать. Квартира-маломерка. Чистенько всё, евроремонт. Проходила в зал, смеясь, полезла за пазуху, ловко расстегнула, вынула, отбросила в сторону, лифчик. Мешает! – Больше ничего не мешает? – Нет! Ха-ха. Ха-ха. Стали пить вино. Зачем мы стали его пить?.. – Ты меня бросил! Ты мне исковеркал всю жизнь! Я бы никогда и ни с кем!.. Это всё из-за тебя!.. Ничего и не из-за меня. Так обстоятельства сложились. Так сложилась Судьба, что – не судьба. Море слёз. – Уйди! Не трогай меня! Стринги, пирсинги, тату… Современная. Всё, как у всех. Сейчас ведь, без пирсинга на клиторе ни на одну тусовку фэйс-контроль не пропустит. Любашу пускают… Рыдая, закрыла лицо руками, уступила – раздвинула колени… Что это? Всё закружилось, поплыло перед глазами… Тело обмякло, рухнуло на диван, прямо на обнажённую женщину… Не тело – кисель. Руки превратились в плети. Ноги… Я весь стал, как огромная, тяжёлая тряпка… Не могу пошевелиться… Любаша в ужасе. Выбирается из-под меня, как попало, одевается… В комнате врачи, жена. Приехал Вася. Меня одевают, кладут на носилки… Вот уже полтора года, как я разбит инсультом. В сознании провалы, но, когда я прихожу в себя, я всё вспоминаю… Жена… Она всё время молчит. Ни слова я не услышал от неё за полтора года. Я хочу ей сказать – нет, не то, как там – комедия, мол – это было совсем не то, что ты подумала! То было, То… Но… Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Ну, да… Так получилось… Но, люблю ведь, люблю ведь, люблю ведь – только тебя… Так получилось…

Почему она никуда меня не сдала, почему не бросила? Почему день за днём купает меня, с трудом превозмогая рвоту, за мной убирает, кормит?.. Меня жжёт внутри её молчание. Мне жутко, мне страшно приходить в сознание. Потому что я сразу всё вспоминаю. И для меня наступает ад. Если бы я мог, я бы просил прощения, просил, просил, просил, хотя знаю, что прощения мне не может быть никакого. И не будет… И я молю, обрывками, остатками мыслей в моём бессильном вонючем теле, я прошу: – Господи!.. Дай мне умереть!.. Святый Боже, святый светлый, святый бессмертный, помилуй… мя…