Annotation

Воздушный рейд над пылающей Чечней, секретный ночной перелет, бегство от боевиков капитана Сулимо, занимающегося хищением оружия, невероятное везение в самых безвыходных ситуациях - все это выпадает на долю военного летчика Алексея Семенова.

Алексей вступает в схватку с убийцами и ворами в военной форме. Вступает и ...

Иван Сербин

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Иван Сербин
СДЕЛКА

Автор выражает безграничную благодарность Травникову Юрию Анатольевичу, оказавшему неоценимую помощь в разработке сюжета и написании отдельных глав этой книги.

Все события и персонажи, описываемые в романе, — всего лишь плод воображения автора и не имеют к реальной жизни никакого отношения.

Пролог

Неоновый вечер наступал по мере того, как загорались один за другим фонари. Сперва они начинали тлеть медленно и тускло темно-желтым, затем постепенно становились желто-белыми и только потом ярко-голубыми, цвета грозовых молний. В их бледно-болезненном свете город принимал иные очертания, делался нарядным и довольно чистым. У стыдливых фонарей не хватало мужества выдернуть из мутно-пьяного вечера всю ту грязь, что ясно видна в свете безжалостного дня.

Деревья призрачными тенями выстроились вдоль улиц, протягивая корявые ветви к проезжающим мимо машинам. Влажный липкий снег закрасил корни, словно белилами, и казалось, деревья просто висят в воздухе.

Темно-зеленый «уазик»-пикап продирался сквозь вечер с упорством фанатика, идущего на эшафот. Он петлял по улицам, но его маршрут не наводил на мысль о преследовании. Скорее водитель просто пытался убить время. Однако если бы кто-нибудь проследил за движением «уазика», то без труда понял бы — машина едет по спирали. Кружит вокруг какой-то точки, будто примериваясь для броска. Она походила на акулу, скользящую в океанской мгле вокруг одинокого пловца.

Двое сидящих в кабине людей почти не разговаривали. Водитель — мощный, широкоплечий парень лет тридцати с короткой армейской стрижкой — нет-нет да и поглядывал в зеркальце заднего вида. Пассажир — коренастый, крепкий мужчина с аккуратными ухоженными усиками и карими колючими глазами — сидел расслабленно, привалившись к дверце. На коленях у него лежал армейский плащ, под которым скрывался короткий тяжелый «кипарис», удлиненный глушителем. Шофер, как и пассажир, был в военной форме. У первого на погонах красовались две маленькие звездочки, у второго — четыре[1].

Наконец лейтенант посмотрел в окно:

— Похоже, здесь, товарищ капитан. Вон дом номер четыре. И памятник…

— Вижу, — ответил капитан. Голос у него оказался скрипучим, неприятно резким. — Сделай-ка еще один круг.

— «Хвоста» нет. Я следил.

Лейтенант никогда не позволил бы себе возразить сидящему рядом с ним человеку, но сейчас момент был слишком серьезным, и водитель осмелился, впрочем, тут же пожалев об этом.

— Делай что тебе говорят! — приказал капитан. — Вперед!

Он даже не повысил голоса, но что-то в нем изменилось настолько, что скрипучий, с легким присвистом шепот прозвучал резче, чем крик, подхлестнув лейтенанта, словно удар бича.

Шофер нажал на газ, и «уазик» увеличил скорость.

— Не гони так, дуболом, — вновь недовольно буркнул капитан. — Учишь вас, учишь, нет, все как дети. В «войнушку», что ли, играешь? «Хвоста» нет», — передразнил он.

Лейтенант промолчал. Машина миновала два квартала и свернула налево. Манящее неоновое зарево осталось позади. На горизонте, невероятно близком из-за липнущих к стеклам сумерек, стоял мрачный безмолвный лес, над которым горела одна-единственная звезда. На пути «уазику» не попалось ни одной встречной машины. Несмотря на короткий день, а может быть, как раз благодаря этому. Новый год.

— Поворачивай, — скомандовал вдруг капитан.

— Но нам еще квартал…

— Поворачивай, говорят тебе!!!

Машина, взвизгнув колодками, начала поворачивать. Капитан поднял к губам передатчик, который держал под кителем.

— Приготовились! — проскрипел он в микрофон. — Отсчет: пять! четыре!

Теперь пикап летел пулей. Проскочив первый перекресток на красный, «уазик» нырнул в полутьму узкого переулка. Впереди маячило ярко-желтое «окно» — зажатый меж стенами домов клок залитого светом проспекта.

— Три! Живее! Живее!!!

«Уазик» еще больше увеличил скорость, пробуксовывая колесами на ледяных проплешинах.

— Два!!! Живее!!!

Машина вонзилась в сияющий пятачок проспекта, вылетела на середину проезжей часта, разворачиваясь вокруг оси, давя колесами разделительную полосу.

— Один!!! Пошли!!!

Задние дверцы пикапа дружно распахнулись. Водитель одинокого «Москвича», замершего послушно на светофоре в сотне метров от «уазика», презрительно пробормотал: «Вот козел…», а секундой позже раскрыл от удивления рот. Он увидел мелькающие в кузове пикапа черные фигуры, поднимающие что-то на руки и выбрасывающие ЭТО на дорогу. «Уазик» моментально выровнялся и рванул вперед. Через секунду он уже исчез, точно дурной сон, а водитель «Москвича» продолжал смотреть на странное НЕЧТО, лежащее прямо посреди шоссе. ЭТО было бесформенным, похожим на черный куль.

Красный глазок светофора сменился зеленым. «Москвич» медленно тронулся с места, прополз сотню метров и остановился вновь. Водитель, не выбираясь из салона, опустил стекло, выглянул и тут же опять ударил по газам. Машина стрелой полетела по проспекту.

Водителя можно было понять. Он торопился домой, намереваясь хорошенько подготовиться к встрече Нового года. По случаю этого замечательного во всех отношениях праздника у него должна была собраться отличная компания. Мало того, обещала прийти одна очень хорошенькая сослуживица, и водитель строил далеко идущие планы… Ему вовсе не улыбалось провести весь вечер в милиции, давая бесконечные свидетельские показания насчет того, что он видел на дороге.

А на дороге он увидел труп молодого парня, одетого в толстую зимнюю куртку с меховым воротником и черные, точнее, темно-синие, заляпанные смазкой и залитые кровью штаны. Левой ноги у убитого не было. От колена и ниже осталось только кровоточащее, страшное месиво из раздавленной плоти и расплющенных костей. Мертвый лежал, глядя пустыми, подернутыми странной мутной поволокой глазами вслед удаляющемуся «Москвичу». Одинокая снежинка опустилась на еще теплое лицо, растаяла и скользнула по щеке серебряной слезой. Холодная голубая звезда философски созерцала с небес людскую суету, и разбойник-месяц весело скалился безгубым ртом, проглядывая сквозь рвущуюся ткань облаков.

Глава первая

— Кавказ подо мною. Один, в вышине…

Семенов усмехнулся в маску. Старшего лейтенанта Частнова пробило на поэзию.

— Шестьдесят четвертый, отставить разговорчики в эфире!

— Обижаешь, капитан. — «МиГ» Частнова рыкнул форсажем, моментально оказываясь вплотную к Семенову. — Мы ж на УКВ, хрен кто меня услышит, а тебя я уже три дня как не стесняюсь.

Друзья летали в паре четыре года, это если не считать работу в должности инструкторов в КВВАУЛ — Краснодарском высшем военно-авиационном училище летчиков, так называемой «шоколадной фабрике». Краснодарское училище готовило к войне младших братьев развитого социализма — иностранных пилотов с различным цветом кожи. Отсюда-тои пошло неофициальное название учебного центра.

В связи с бесславной кончиной пути к коммунизму и, как следствие, с общим сокращением количества учащихся инструкторов перевели на небольшой аэродром в Воронежской области, недалеко от Боброва. Часть была не особо обременена горючим, поэтому боевые дежурства выпадали редко. В основном летный состав прозябал целыми днями в местном УЛО — учебно-летном отделе, лениво изучая матчасть и с серьезным видом изображая ладонями боевые виражи.

В свое время Семенов и Частное налетали весьма приличное количество часов над Северным Кавказом, поэтому, когда перед начальством встал вопрос о прикомандировании летного состава в Чечню, оно — начальство — особо головы не ломало. Два «МиГ-29» были заправлены, подкрашены, держатели для ракетно-бомбового вооружения проверены, и вскоре оба приятеля оказались в Ключах, где и начали обживать койки в общежитии офицерского состава — фанерованном двухэтажном здании барачного типа с неистребимой шелухой плесени по углам и вездесущими рыжими квартирантами — тараканами. У общежития было одно достоинство — оно оказалось поделено на узенькие, как школьные пеналы, двухместные комнатки…

…До точки долетели быстро и без помех. «Сухари» прошли к огневой позиции боевиков над самой землей, а «МиГи» барражировали «вторым этажом», на высоте четырех тысяч метров, касаясь грязно-белого покрывала сплошных облаков трубами воздухозаборников. Над точкой оба «двадцать девятых» поднялись до четырех с половиной тысяч и пошли кругами на предельно малых скоростях, сканируя воздушное пространство активными радиолокаторами.

И тут в стройной цепочке событий произошел сбой.

Предполагаемая позиция боевиков расположилась на окраине небольшого чеченского селения, неровным полумесяцем прилепившегося к основанию скалистого склона. Дорога оттуда простреливалась в обе стороны километра на два. Выщербленное асфальтовое полотно оказалось сплошь забито блокированной чеченцами бронетехникой федеральных войск. Бомбовый удар при малейшем отклонении мог запросто накрыть колонну.

Изучив обстановку, «сухари» вызвали базу. После недолгого раздумья оттуда сообщили, что высылают штурмовые вертолеты. Истребителям было приказано ждать и контролировать обстановку.

— И что теперь? — Частнов, судя по голосу, ехидно улыбался. — Долго нам здесь еще висеть?

— Кто его знает?.. — философски ответил Алексей, поочередно нажимая на педали начинающими затекать ногами. Истребитель послушно отозвался серией поворотов, «змейкой». — «Сушки» прикрывают «вертушки», мы прикрываем «сушки».

— Разговорчики в эфире, товарищ Сорок восьмой! — Эту фразу старший лейтенант выдал голосом комполка полковника Муравьева, Папы, мастерски передав могучий украинский акцент.

— Да иди ты… Ага, — на экране радара появилось два новых сигнала, — доковыляли «вентиляторы».

Вертолеты подошли со стороны Северной военной группы. Два «Ми-8 МТ» сделали большой круг над деревней и зависли в зоне прямой видимости чеченской позиции, не проявлявшей в данный момент огневой активности. Повисев несколько секунд будто в нерешительности, ведущая «вертушка» разразилась коротким воплем носового пулемета. Скальная поверхность, перепаханная стальными болванками крупнокалиберных пуль, мгновенно ощетинилась трассами ответного огня. Вертолеты оттянулись немного назад и влепили по боевикам всеми видами бортового вооружения.

Столбы огня и тучи взорванного камня совершенно скрыли лихорадочную деятельность выше по склону горы, сразу за селением. Несколько затянутых в камуфляж боевиков умело складывали пятнистую маскировочную сеть.

Приборная панель полыхнула красным. И тут же заговорила «Наташа» — система голосового оповещения:

— Снизу активная радиолокация…

— Лешка, да это же!..

— Вижу! — Семенов рывком перебросил тумблер KB-связи. — Соседи, у вас под брюхом зенитный комплекс!!!

Голос капитана ворвался в какофонию эфира Там, внизу, электроника тоже успела отреагировать! Люди не успели.

Два маломощных управляемых снаряда передвижного ракетного комплекса взмыли в серое зимнее небо. Поднявшись на высоту около десяти метров, ракеты резко изменили направление полета. Траектории их движения отчетливо прослеживались из-за беловатых дымных шлейфов отработанного газа, выбрасываемого раскаленными соплами. Ракеты пронеслись над плоскими крышами домов, сложенных из розового туфа, и сошлись на передовом «Ми-8».

Шесть килограммов тринитротолуола, заключенные в оболочку из высоколегированной стали, повинуясь головкам теплового самонаведения, миновали бронестекло стрекозиного глаза кокпита и, поднырнув под сверкающий круг несущего винта, почти одновременно поразили сердце вертолета — блок двигателей.

— Петро, поднимайся до шести тысяч! И смотри в оба! — Семенов быстро направил самолет в облака.

— Понял, капитан, понял…

Вертолет провалился вниз на пару метров, потом резко взмыл вверх и начал заваливаться на правую сторону. И тут же взорвались баки. Машина мгновенно превратилась в ослепительно белый огненный шар. Пламя подернулось черными змеями копоти, с диким визгом оторвалась и выстрелила в сторону автотрассы длинная искореженная лопасть винта. Раздался еще один взрыв, и исковерканные остатки вертолета тяжело рухнули на присыпанные снегом камни.

«МиГ» вывалился из облаков и продолжал снижаться с правым скольжением. Алексей поднял светозащитное стекло шлема и быстро огляделся.

Горы внизу были покрыты снежным ковром. Грязным неровным швом, от горизонта до горизонта, раздирала безмятежную белизну дорога. И опаленной черной язвой, истыканная шевелящимися спицами огненных трасс, виднелась чеченская позиция. Подбитый вертолет рухнул метрах в двухстах от дороги, где и чадил сейчас колесной резиной. Второй «Ми-8», включив систему рассеивания горячих газов, на крейсерской скорости уходил на восток.

Шум по КВ стоял неимоверный. Что-то орал экипаж уцелевшего вертолета, перемежая бессвязные вопли вполне отчетливым матом, РП — руководитель полетов — ревел приказы с башни в Ключах, кричали друг на друга летчики в штурмовиках.

— Мать его… заходим на цель!

«Сухари» широко развернулись и, «облизывая» землю, непрерывно отстреливая имитаторы целей, двинулись на ракетную позицию. В ту же секунду чеченская установка выплюнула еще две ракеты.

Головной «Су-27» шарахнулся влево, пропустив ракеты мимо себя. Попав в обжигающую струю раскаленного газа, заряды сработали, не нанеся штурмовикам никакого ущерба. «Сухарь» лихорадочно выровнялся и нанес удар. Две неуправляемые ракеты С-29, сорвавшиеся с подкрыльных держателей, не дойдя до цели, взорвались посреди деревни.

Результат был страшен. Два заряда, каждый в четыреста килограммов тротила, в клочья разметали более десятка домов. Огненный вал прокатился по узким улочкам, срывая крыши дьявольскими вальсирующими протуберанцами. Розоватые каменные стены, превратившиеся в осколки титанической гранаты, как метлой, вымели не меньше половины жителей деревни.

Ведомый штурмовик успел сориентироваться и, свечой взмыв в небо, перевалил через стену огня.

Семенов бессильно зарычал, увидев, что «сухари» заходят на второй круг. Щелчком активировав нашлемную систему наведения, он до отказа оттолкнул ручку управления, бросая «двадцать девятый» в почти отвесное пикирование.

— Пуск зенитных ракет. — «Наташа» была как всегда серьезна и предупредительна.

— Вижу!

Самолет тряхнуло, с хвоста сорвались ложные тепловые цели-ловушки. Ракеты пронеслись мимо, едва не задев алюминиево-литиевую обшивку фюзеляжа. Алексей поймал в прицел зенитный комплекс, взял штурвал немного на себя и нажал на гашетку.

Авиационная тридцатимиллиметровая пушка «ГШ-301» обладает скорострельностью тысяча пятьсот выстрелов в минуту. На поражение одной цели обычно бывает достаточно трех-четырех снарядов Семенов стрелял две секунды, израсходовав треть боезапаса. Он еще успел разглядеть, как зенитный комплекс превращается в миниатюрное подобие адского котла, а затем резко потянул штурвал на себя, выравнивая самолет. Восьмикратная тяжесть обрушилась на него огромным резиновым молотом, вдавливая тело в кресло, расплющивая, заставляя мышцы судорожно напрягаться, выжимая из легких последние капли воздуха.

— Перегрузка критическая, — заверещал в ушах женский голос.

Алексей только захрипел в ответ. Сквозь пелену в глазах в нижней точке кривой он успел заметить промелькнувшее НАД НИМ брюхо ведущего «Су-27» и быстро втопил левую педаль, уходя в сторону шоссе.

— Ты, б…, герой долбаный… — резанул по ушам знакомый голос пилота штурмовика, — ты что, сука, делаешь?

Семенов развернулся в широком вираже, пролетел над остатками ракетного комплекса и начал набирать высоту.

— Вызывай «вертушку», пусть заканчивает.

«МиГи» скатились со взлетно-посадочной полосы на рулежку — вспомогательную полосу. Здесь самолеты встретили бригады техников с тягачами.

Алексей расстегнул пряжки ремней, отстегнул ремешки шлема и открыл фонарь кабины. Маска нырнула в предназначенное для нее гнездо чуть ниже системы наведения.

С глухим стуком легла на борт истребителя узкая алюминиевая лестница.

— Эс-скалатор, т-т-товарищ капитан, — из-за борта, как чертик из коробочки, вынырнула чумазая физиономия прапорщика Хлюсика.

— Спасибо, Николай.

Техники были местные, но с Хлюсиком Алексею повезло. Тощий нескладный парень с плохо сросшейся «заячьей губой» — при разговоре от него во все стороны летели мелкие брызги, — Николай до самозабвения любил истребители. При этом прапорщик обладал ну просто неуемной энергией и с самолетом готов был возиться часами.

— Все в п-порядке, Алек-ксей Николаевич?

— Нормально, Коль. — Семенов перемахнул через борт на наплыв крыла и с наслаждением прогнулся, упираясь кулаками в поясницу. — Проверь рулевые, ага? Что-то выравнивается плохо.

— Сделаем, т-товарищ капитан. — Прапорщик расплылся в жутковатой улыбке и скатился вниз по лесенке.

Завывая плохо отрегулированным двигателем, к самолетам подкатил штабной «уазик». Дверца со стороны водителя открылась, и из машины неторопливо выбрался младший сержант. Навалившись локтями на капот, он достал из кармана пачку «Явы», выудил сигаретку и, прикурив, с наслаждением затянулся, многозначительно поглядывая в сторону Алексея.

«Ну ясно, кто-то уже стукнул. Жди неприятностей».

Капитан спустился на бетонку и, повернувшись, едва не налетел на Частнова.

— Я-то думал, ты там примерз, капитан.

Семенов обошел «МиГ» вокруг, посмотрел на возящихся поодаль солдат из обслуги, сворачивающих тормозной парашют. Частное проследовал за другом, церемонно отбивая ботинками строевой шаг. Алексей обернулся и невольно усмехнулся — старший лейтенант стоял, вытянувшись во фрунт, держа на согнутой левой руке шлем, откуда торчали раструбы полетных перчаток. Выпученные глаза и застывшее вытянутое лицо.

— Это ты к чему, Ильич?

Частнов, не меняя выражения лица, разомкнул губы и протрубил:

— Карета подана, ваше сиятельство! — Правая рука изящным жестом указала на «уазик».

— А почему не величество?

— А потому, — Частнов опустил руку и хлопнул себя пониже спины, — до величества у тебя еще задница не доросла. Но не переживай: Папа сейчас тебе ее начистит, да так, что она не только засияет, но и увеличится вдвое.

— Закончил острить? Поехали на разборки.

Авиационная база в Ключах представляла собой огромную забетонированную территорию с аэродромом в несколько посадочных полос для всех видов авиации — боевой и транспортной, обширными вертолетными площадками, размеченными кругами желтой краски, множеством капониров и ангаров, узлом связи, раскинувшим свои антенны, укрытые двумя рядами колючей проволоки, казармами, домами офицерского состава, штабными зданиями, обширным автопарком, учебными помещениями, четырехэтажной медсанчастью и двумя столовыми — солдатской и офицерской. Сюда же примыкал и железнодорожный узел, куда с самого начала военных действий непрерывно прибывали все новые и новые эшелоны с бронетехникой, которая здесь же заправлялась, доукомплектовывалась и расходилась по боевым частям согласно назначению. Снега на авиабазе не было — его вытоптали бесчисленные солдатские сапоги и ботинки, раздавили колеса и гусеницы, смели роторы снегоочистителей. Воздух имел постоянный привкус горечи от гари и копоти сотен ревущих двигателей. Заправочные станции перекачивали тысячи литров авиационного керосина, бензина и дизельного топлива. Здесь ежеминутно тратились миллионы. Страна ведет войну, а на войне экономить не принято.

«Уазик» подлетел к серой громаде штаба и резко остановился у крыльца, намертво впечатывая лысую резину в асфальт. Кивнув сержанту-водителю; летчики поднялись по ступенькам и, предъявив удостоверения на вахте, прошли мимо часового, откровенно мающегося возле пуленепробиваемой стеклянной пирамиды, укрывающей боевое знамя части. Здесь друзья свернули в левый коридор, прошли по вытертой малиновой ковровой дорожке и остановились у темно-красной дерматиновой двери. Табличка, привинченная двумя шурупами, гласила: «Заместитель командира части по личному составу».

Частнов легонько поскреб ногтем по обивке двери и прошептал:

— Все красное…

— Что? — Семенов повернулся к другу.

— Да ничего, — снова зашептал Петр и страшно изломал брови, — кино есть такое — «Все красное».

— Я не смотрел. — Алексей постучал согнутым пальцем по деревянному косяку.

— Я тоже. — Частнов повернул медную с завитушками рукоять замка и толкнул дверь. — Разрешите?

Место замлета подполковника Грибова пустовало. С правой стороны длинного древесно-стружечного стола сидели два офицера — майор и капитан. Майора Алексей знал. Звали его Аркадий Геннадьевич, фамилия была Поручик. Именно он сидел за штурвалом одного из «сухарей», именно его голос прозвучал в шлемофоне, именно его ракеты упали на деревню.

Алексей помрачнел.

Капитана по имени он не знал, да это и не имело никакого значения. Семенов и Частнов вошли в кабинет, но садиться не стали, а продолжали стоять, стараясь не встречаться взглядами с пилотами штурмовиков.

Первым заговорил Поручик. Вздохнув несколько раз приличия ради, майор подвигал нижней губой и заявил:

— Уважаю мушкетерство, капитан, но только когда оно не идет в ущерб общему делу. Вам не следовало опускаться ниже указанной руководителем полетов высоты. Ввязавшись в бой, вы, капитан, подвергали опасности не только наши и свою жизнь — у меня есть подозрение, что вы не слишком цените их, — но и самолеты. В ваши обязанности входило прикрывать нас, но уж если вам очень захотелось отличиться, надо было дать нам знать. Ваша горячность едва не обернулась катастрофой.

Смерив взглядом плотную фигуру начинающего лысеть майора, Семенов глухо спросил:

— Где замлет?

— За личными делами пошел. Сейчас будет, — ответил второй штурмовик, капитан.

— Вы чуть не врезались в мой самолет! — продолжал возмущаться майор. — Неужели у вас нет элементарного чувства ответственности?

— А у тебя оно есть, паскуда?! — гнев мгновенно овладел Алексеем, серой душной пеленой застилая разум.

— Вы как разговариваете со старшим по званию?! — Майор начал подниматься из-за стола, наливаясь тяжелым малиновым румянцем. — Возьмите себя в руки, капитан!

Бешенство захлестнуло Семенова и выплеснулось черной злобой. Уже не контролируя себя, капитан захватил крепыша майора за отвороты рубашки и, резко дернув его, потащил по столу, одновременно переворачивая лицом кверху.

— Ты, т-ты что?! — закричал майор.

— Ты! Свинья! — Вид Алексея был страшен. — Ты с кем воюешь?! Ты…

На Алексея навалился Частнов:

— Лешка, опомнись! Лешка!!!

Второй пилот штурмовика, словно очнувшись от ступора, подлетел к столу и попытался разжать побелевшие от напряжения пальцы Алексея.

— Ты, майор… — Слова с трудом давались Алексею из-за сильно сжатых челюстей. — Ты сколько народу положил?! Там, на горе?..

Частнов, обхватив друга за плечи, попытался оттащить его от стола. Алексей, неотрывно вглядываясь в выпученные от напряжения глаза майора, перетащил его через столешницу. Тяжелое тело рухнуло на ковер, где уже валялись сброшенные с полированной поверхности полетные карты.

— Что здесь, черт побери, происходит?!! — В дверях застыла огромная упитанная фигура подполковника Грибова. — Смирно!!!

Частнов сильно ударил Алексея раскрытой ладонью по спине. Пальцы Семенова медленно разжались. Майор закашлялся, растирая пунцовую шею, перевел дух и поднялся на ослабевшие ноги, поддерживаемый под руку напарником-капитаном.

— Что здесь происходит? — ледяным тоном повторил подполковник, входя в кабинет.

Алексей, с трудом унимая трясущиеся губы, деревянным шагом подошел к вешалке, снял с крючка летный шлем и, чувствуя, что его несет, но не в силах остановиться, направился к выходу.

— Капитан!

Не обращая внимания на окрик Грибова, Алексей вышел в коридор.

Когда Частнов вернулся в общежитие, Семенов сидел на койке поверх одеяла. На скрещенных по-турецки ногах покоился англо-русский словарь.

Книга, потрепанный импортный детектив, лежала радом, на тумбочке.

Частнов прошел к своей койке, отодвинув с дороги коричневый чемодан друга. Чемодан был тяжелым — Алексей уже уложил свои вещи.

— Леш, а Леш?

— Отцепись. — Капитан принялся перелистывать страницы словаря. Головы он не повернул.

Частнов обошел койку вокруг, потом решительно плюхнулся на нее поверх одеяла. Несколько секунд он в упор смотрел на Алексея, затем улегся лицом вверх, забросив обутые в грязные ботинки ноги на никелированную дугу спинки.

— Леш, а знаешь, кого я сейчас видел?

— Сказал же, отцепись.

— Не-е… Ну серьезно…

Семенов резко захлопнул словарь и взялся за книжку.

— Ну кого?

Петр скинул ноги на пол и сел.

— Не поверишь, таракана!

Алексей медленно повернул голову и непонимающе уставился на друга.

— Какого еще таракана?

— Здоровенного, коричневого, — ответил тот и, подумав, добавил: — С усищами. Могу даже след показать.

— Ну и что? — моргнул Семенов.

— Как ну и что? Представь, мы с тобой в ДОСе. Обычно он пустой, холодный, не живет же никто… Спрашивается, откуда тут взяться таракану?

— С собой привезли, вот и бегает.

— А, блин, — Частнов насупил брови. — Об этом я как-то не подумал.

Алексей очумело покрутил головой:

— Петро, ты вправду дурак или рисуешься?

Старший лейтенант расхохотался. Семенов почесал в затылке и тоже засмеялся. Отхохотавшись, Частнов поднялся с койки и придвинул поближе чемодан.

— Ладно, Лешка, надевай парадную форму, цепляй ордена и шашку и пошли в столовку. Может, все еще и обойдется.

Короткий стук заставил полковника Муравьева оторвать взгляд от стола. Дверь распахнулась, пропуская входящего.

— Здорово, Дмитрий Федорович!

Полковник прищурился, поднимаясь:

— Сивцов? Собственной персоной?

— Он самый, товарищ полковник. — Невысокий, седой как лунь человек в пятнистой маскировочной куртке, резко контрастирующей с новеньким атташе-кейсом, который он держал в левой руке, быстро подошел к столу и поздоровался.

— Заждался, заждался, Александр Борисович. — Муравьев улыбался. — Думал, кто-нибудь другой вместо тебя приедет. Ты же у нас… — Комполка многозначительно потыкал пальцем в сторону потолка.

Теперь засмеялся и Сивцов:

— Рано хоронишь! Еще неизвестно, кто ТУДА раньше попадет. Над чем трудишься?

— А… — махнул рукой полковник. — Очередной геморрой.

— Что за геморрой?

— Да как раз с Семеновым разбираюсь. — Муравьев указал на объемистую картонную папку с личным делом.

— А что Семенов? — Сивцов мазнул цепким взглядом по скрепленным листам. — Отличился?

— Ну да. Гастелло, мать его за ногу. Да ты садись! — Комполка опустился на застонавший от тяжести стул.

— Так что он натворил-то?

— Представляешь, Александр Борисович, назначили его в обеспечение, прикрывать двоих моих остолопов. Место, прямо скажем, не ахти: справа — шоссе, забитое бронетехникой, слева — деревня. А тут еще чеченцы начали по «сухарям» ракетами шмалять. Ну, мои штурмовики и врезали от души по ПРК[2]. Целили-то по ПРК, а попали по аулу. Прямо в огороды и угодили.

Муравьев быстро пересказал события утреннего боя.

— Ну и что теперь? Не знаешь, как наградные оформлять? — усмехнулся Сивцов.

— Какое там… — Комполка устало закрыл глаза. — а тот орел на разборе отвозил Поручика мордой по столу. А тот, не будь дурак, накатал рапорт. И замлет подтвердил. Вот так. Не знаю, что и делать. Понимаешь, до полетов-то после всего этого я не имею права его допускать. У Семенова теперь только одна дорога — в запас. — Муравьев подумал и предложил: — Может быть, кого-нибудь другого подберем, Александр Борисович, а?

— Да ты что, Дмитрий Федорович? Соображаешь, что говоришь? Кого другого?

— Ну есть ведь и кроме него неплохие летчики.

— Вот именно, что неплохие. А тут нужны не просто неплохие, а классные летчики. Асы, — Сивцов посмотрел Муравьеву прямо в глаза. — Да и поздно уже. Так что, Дмитрий Федорович, заканчивай тут сопли развозить и рапорты эти придержи до поры. Хорошие, кстати сказать, рапорты. На нас сработают, но это позже, а пока давай сюда своего Семенова. Завтра у тебя этого геморроя уже не будет.

— Другой появится, — буркнул Муравьев, отводя взгляд.

— Ничего, переживешь. А ты думал, деньги тебе за красивые глаза заплатят?

— Да не полетит Семенов с Поручиком после того, что произошло, — сказал Муравьев не очень, впрочем, уверенно и повторил: — Не полетит.

— Еще как полетит, — жестко усмехнулся Сивцов. — Куда он денется? Твоего приказа для этого, конечно, будет маловато, а вот приказа командующего группой в самый раз.

— А приказ командующего операцией? — по-прежнему угрюмо спросил Муравьев.

— А зачем он нужен? — осклабился Сивцов. — Это ведь не боевой вылет. Непосредственно к операции отношения не имеющий. Опять же прямое указание, как ты говоришь, ОТТУДА, приказ штаба округа. Так что полетит твой Семенов как миленький и не вякнет.

— А если все-таки вякнет?

— А если вякнет, все равно полетит, Дмитрий Федорович. Так задумано, значит, так и будет. Все.

Ничего не изменишь. Поздно. — Сивцов подумал и заметил уже спокойно, ободряюще: — Да не волнуйся, Дмитрий Федорович. Все нормально. Полный ажур.

— Ладно, — Муравьев поднялся. — Сейчас, что ли, их вызывать?

— А чего тянуть-то? Давай зови. Я тут пока посижу.

Комполка полковник Муравьев вышел из кабинета. Как только за ним закрылась дверь, Сивцов быстро вскочил и, открыв кейс, достал из него несколько листков бумаги с убористо напечатанным текстом. Выдвинув верхний ящик стола Муравьева, он сунул листки под стопки бумаг и, щелкнув замками чемоданчика, уселся на прежнее место. Теперь Сивцов выглядел куда спокойнее и беспечнее. Свое дело он сделал…

…Посыльный появился в пять часов вечера. Щуплый бритоголовый солдат бочком протиснулся в дверной проем и, обведя глазами обшарпанную комнату, повернулся к Алексею:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Давай, воин, обращайся.

Посыльный закатил глаза к потолку и четко отрапортовал:

— Капитана Семенова вызывают к командиру полка.

Алексей криво ухмыльнулся.

— Какого полка, воин? Тут полков как собак нерезаных.

Солдатик проморгался и развел руками:

— Ну того… — сглотнул, — который в штабе…

— Авиаполка?

— Так точно! — с облегчением выдохнул рядовой, продемонстрировав отсутствие двух нижних резцов.

Алексей сунул ноги в ботинки, плотно затянул шнурки, подошел к облупленному зеркалу и провел пятерней по жестким темным волосам. Затем он повернулся к застывшему у своей койки Частнову:

— Недолго музыка играла…

— Да ладно, Леш. Посмотри, сколько они соображали, куда тебя засунуть. Держи хвост по ветру.

Алексей надел полевую шинель и шапку, вскинул ребро ладони к переносице, проверяя центровку кокарды.

— Не хвост, а нос. Хвост нужно держать пистолетом. Ну, веди, солдат.

— Ни пуха тебе, капитан.

— К черту, Петро, к черту…

Штаб был таким же холодным и неприветливым, как и утром. Вот только потише в нем стало, как-никак, а вечер рабочего дня и на войне вечер. Особенно, если этот вечер предновогодний. Вслед за посыльным Алексей невнятно козырнул знамени и зашагал вперед, через вестибюль, к лестнице. Лестницу прятала скрадывающая шаги шаблонная малиновая дорожка, латунными прутьями намертво пришитая к ступеням. На второй этаж и направо. Опять малиновая дорожка, только на этот раз поновее, упирается в дерматиновую дверь без всяких табличек.

Посыльный постучал, Открыл дверь на такую ширину, что и кошка бы бока ободрала, а он ничего, протиснулся и плотно прикрыл за собой створку.

— Все красное, — неизвестно зачем прошептал Алексей.

Дверь отворилась, посыльный выскользнул из нее бесплотным духом:

— Товарищ капитан, товарищ полковник ждет вас, — и откачнулся в сторону, уступая дорогу.

Алексей одернул шинель и шагнул навстречу своей судьбе.

По другую сторону мраморной лестницы, в противоположном конце темного коридора стоял молодой широкоплечий парень в офицерской шинели. Явно скучавший до этого, он насторожился, едва за Алексеем захлопнулась дверь. Повернувшись к окну, офицер поудобнее установил в левом ухе клипс микронаушника и до отказа повернул регулятор громкости на коробочке передатчика, спрятанного в кармане шинели. Теперь ему было прекрасно слышно то, что происходило в кабинете полковника Муравьева. С портативного приемника-передатчика сигнал передавался на комплекс радиоаппаратуры, установленной в багажном отделении неприметного «уазика», припаркованного чуть в стороне от штаба. Оттуда уже закодированная информация поступала в недра полевой радиостанции, расположившейся в кунге «ГАЗ-66», стоящего в тени голых деревьев примерно в двух километрах от штаба авиаполка. Здесь сигнал подвергался многократному усилению и по направленному лучу уходил на северо-запад в сторону Ростова. Достигнув цели, сигнал расшифровывался, перекоммутировался на телефонный аппарат ВЧ без диска и замыкался на эбонитовой чернокоричневой трубке. Трубку эту держал в руках невысокий коренастый человек с погонами капитана ВВС. Звали его Борис Львович Сулимо.

Кабинет у командира полка был просторный, с дубовым, огромным, не чета заместительскому, столом. Алексей сразу увидел и командира полка, и сидящего рядом с ним незнакомого седого мужчину, и стоящего у стола Поручика. Муравьев смотрел на вошедшего не мигая, сурово, как ворон, сверлил глазами насквозь. Не дослушав рапорта, махнул рукой. А у самого мешки под глазами набрякшие. Устал полковник.

— Снимай шинель, капитан, вешалка позади тебя.

Алексей развернулся по-строевому четко, пуговицы золотые расстегнул, плечами встряхнул, сбрасывая серо-коричневую суконку, свел вместе погоны капитанские и аккуратно повесил шинель на самом краю широкой деревянной вешалки с двойными алюминиевыми крючьями. И шапку сверху пристроил. Обернулся, исподволь разглядывая незнакомца. Невысокий, одетый в пятнистый камуфляж мужчина сидел, чуть откинувшись на спинку кресла, и внимательно изучал какие-то документы, сжимая их в ухоженных цепких пальцах.

Словно почувствовав на себе взгляд Семенова, человек медленно, текуче поднял голову, посмотрел на капитана из-под спутанных белесых бровей и кивнул, небрежно отложив бумаги в сторону.

— Садись, капитан, садись, — Муравьев указал на ряд стульев слева от себя. — Знакомься, подполковник Сивцов из штаба округа.

Сивцов снова кивнул, жестом удерживая Алексея от рефлекторной попытки встать. Подполковник не проявлял враждебности — хотя о сегодняшней истории ему наверняка уже доложили — и, более того, изучал Алексея открыто, не таясь.

Комполка вздохнул, словно ему предстояла тяжелая работа, потер мясистой ладонью апоплексично-багровую шею и, придвинув ближе бумаги, которые только что читал Сивцов, пробормотал:

— Тут у меня, капитан, два рапорта. И оба на тебя. Один — от подполковника Грибова, моего заместителя, второй — от присутствующего здесь майора Поручика, — Муравьев криво усмехнулся. — В обоих есть слова о поведении, порочащем честь российского офицера. О недостойном, прямо скажу, поведении. Соответственно встает вопрос о досрочном увольнении в запас. Молчишь, капитан?

Семенов незаметно закусил губу. Происходило именно то, чего он не любил больше всего: публичная порка. По какой-то неведомой ему причине большинство начальников, с которыми Алексею приходилось иметь дело, не ограничивались констатацией факта и вынесением приговора, а устраивали такие вот спектакли с полноценным препарированием жертвы.

— Молчишь, — продолжал между тем комполка. — А молчишь ты потому, что правда в этих рапортах написана. Недостойное было поведение.

— Това…

— Молчать! — короткопалая пятерня Муравьева, покрытая темными волосами, шлепнула по бумагам на столе. — Оправдываться станешь, когда тебя об этом попросят!

Как будто муху прихлопнул или таракана частновского.

При мысли о таракане Семенов неожиданно для себя улыбнулся.

— Ты посмотри, Александр Борисович, — с фальшиво-безграничным изумлением окликнул Сивцова полковник, — он еще лыбится, мать его за ногу.

Сивцов на замечание не расщедрился. Все так же сидел, ощупывая Алексея желтоватыми глазами из-под мешковатых век.

— Кстати, капитан, тебя сколько раз на майора представляли? А в старлеях ты сколько лет ходил? — согнутый палец полковника постучал по картонной папке, хранящей личное дело капитана Семенова. — Боевой летчик, летаешь почти одиннадцать лет. Два года Афганистана, с апреля восемьдесят восьмого года — инструктор в КВВАУЛ, с января девяносто первого — боевая часть, город Бобров. Да с такой биографией, как у тебя, любой другой уже три года в полковниках бы ходил. А ты, капитан, до сих пор по четыре звездочки на плечах носишь. — Муравьев снова стукнул по папке. — Ты в собственное дело хоть раз заглядывал? Запись на записи, геморрой на геморрое, и мне теперь этот геморрой тебе на уши натягивать.

Слово «геморрой» полковник произносил со вкусом, буква. «р» у него звучала как тройная, а то и еще раскатистей. Нравилось комполка это звучное слово.

Алексей покосился на Поручика. Тот едва заметно улыбался, но не с торжеством, а глубоко, каким-то своим мыслям.

— Так вот, капитан, — продолжал Муравьев, — сегодняшнюю операцию мы разобрали. Если бы не твоя возня у замполета, я бы тебя на руках носил, несмотря на нарушение приказа. С неба свалился, позицию расстрелял и из пикирования вышел под брюхом моего «сухаря». Но вот бумагам этим, — полковник кивнул на стол, — я обязан дать ход. И тебе со всеми твоими геморроями одна дорога — в запас. Хочешь в запас?

Алексей постарался проконтролировать свой голос, но получилось все равно глухо и хрипло:

— Никак нет, товарищ полковник…

Муравьев тяжело прокашлялся.

— Ну, в общем, так, Семенов Алексей Николаевич. Рапорты эти я пока придержу. Скажи спасибо подполковнику Сивцову. Он лично за тебя просил. Для вас, а конкретно для тебя и майора Поручика, у штаба округа есть особое задание. Выполните — молодцы. Старое забудем да еще и к очередному представим. Начнешь снова вые…ся, снимешь погоны и прямым ходом — в запас. Тебе все ясно, капитан?

— Так точно, товарищ полковник, — так же хрипло ответил Алексей.

— Ты хорошо меня понял?

— Хорошо, товарищ полковник.

— Ну и отлично, — оплыл в кресле Муравьев. — Значит, так, вы обсудите тут все пока, а я пойду, свежим воздухом подышу. — Комполка поднялся из-за стола и направился к вешалке.

Полковник Дмитрий Федорович Муравьев, выйдя из штаба, зашагал в офицерскую столовую.

Подполковник Сивцов так долго молчал, что, когда губы его задвигались, Семенов решил, что где-то раскололись скалы. Голос у штабиста оказался неожиданно мягким и негромким. Таким голосом не командовать, а сводки Гидрометцентра по телевизору рассказывать…

— Значит, так, Алексей Николаевич…

— Так точно.

— Да знаю, что точно, — подполковник легко улыбнулся, — так вот. По каналам радиоразведки в штаб округа поступили данные о двоих украинских летчиках-истребителях, будто бы завербованных спецслужбами Дудаева. Оба — пилоты высокого класса. Разведка также не исключает возможности наличия у чеченцев двух реактивных истребителей четвертого поколения. Конкретно: «МиГ-29». Вопрос: для чего Дудаеву могут понадобиться два истребителя? При подавляющем господстве нашей авиации воздушный бой не имеет смысла. Так для чего же можно использовать два истребителя подобного класса? Ваше мнение, капитан?

Подполковник жестко вперился взглядом в Семенова.

Алексей глаз не отвел, подумал секунду и выдал единственную возникшую в голове версию:

— Для теракта!

— Сможете аргументированно объяснить, капитан?

Алексей сосредоточенно замолчал, отыскивая в глубинах памяти необходимые мелочи, а затем ответил:

— «Двадцать девятые» относятся к классу «фронтовых» истребителей и, будучи оснащенными НАРами[3], ракетами Х-25М или Х-29, могут «работать» наземные цели. От Грозного до Москвы около тысячи пятисот километров, не помню точно. Дальность полета у «МиГ-29» — тоже примерно тысяча пятьсот километров. Это без подвесных топливных баков. А с подвесными баками — до трех тысяч. При проходе нижним коридором на предельно малой высоте дальность полета уменьшится, но все равно будет вполне достаточной. Один подвесной бак, четыре ракеты «воздух — поверхность» и пушка — для «МиГа» вполне стабильный комплект. Если ударить по Кремлю, эхо будет очень громким. Я бы, правда, до Москвы не полетел. Несмотря на действенность системы «свой — чужой», вряд ли удастся пройти кольца Московского ПВО. Скорее всего в качестве объекта нанесения ракетного удара выберут либо Ростов, либо Краснодар.

— Ясно. — Сивцов повернулся к Поручику: — Ну а ваше мнение, майор?

Тот даже не задумался:

— Целиком и полностью согласен с капитаном. Ростов и Краснодар совсем рядом. Дудаевцам даже лететь далеко не придется, а это означает сокращение топливной массы и, как следствие, увеличение боевой нагрузки. Пролет на предельно низкой высоте при неиспользовании активной радиолокации и связи только по УКВ вообще может остаться не засеченным средствами ПВО.

Алексей быстро взглянул на Поручика. Молодец, майор, разбирается.

Сивцов удовлетворенно кивнул и вновь поудобнее устроился в кресле.

— Все верно. В штабе округа пришли к такому же выводу и доложили о результатах разведки командованию. Сегодня утром получен специальный приказ от «Рубина»[4], касающийся проверки и приведения в повышенную боевую готовность всех служб ПВО Северо-Кавказского округа. «Рубин» не конкретизировал фамилии летчиков, но в штабе округа решили, что ваши кандидатуры вполне подходят.

В наступившей внезапно паузе Алексей прокашлялся и поинтересовался:

— А в чем заключается проверка, товарищ подполковник?

— В девятом ангаре стоят два «МиГа». Ваша задача пройти на них от Грозного до аэродрома подскока, расположенного в районе Новошахтинска. Сделать это нужно максимально скрытно, используя те самые методы, о которых вы, майор, упомянули. Предельно низкие высоты, отсутствие активной радиолокации, связь только на ультракоротких волнах. Короче, стопроцентная имитация пролета истребителей до Ростова с целью нанесения ракетного удара. В случае обнаружения средствами ПВО — попытаться уйти. Раскрываться только при крайней нужде. Еще раз обращаю ваше внимание: операция должна проходить в обстановке абсолютной секретности. Вы, капитан, полетите ведомым. Ведущий — майор Поручик.

— Простите, товарищ подполковник, — сказал Алексей, — но товарищ майор летает на «Су». Как же он пойдет на «МиГе», да еще ведущим?

Поручик усмехнулся и ответил:

— Я, капитан, раньше летал на «двадцать девятых». Пять лет. В Польше. Это уж потом переучивался на «сухари».

Сивцов тоже усмехнулся:

— На «МиГе», капитан, майор Поручик может дать вам фору в сто очков. Все ясно?

— Так точно. Ясно.

— Операция будет проходить в два этапа. Первый — ложный заход на цель — нефтеперегонную станцию под Грозным, второй — непосредственно сам полет. Вопросы? — Сивцов посмотрел на Поручика, на Семенова.

Те кивнули дружно:

— Никак нет.

— Ну вот и отлично.

Подполковник взглянул на часы. Тусклый импортный хронометр на ремешке из плетеной кожи был одет необычно — циферблатом вниз, со стороны ладони. Удовлетворенно кивнув головой, Сивцов продолжил:

— Сейчас вы отправитесь принимать самолеты. Ужин вам доставят в ангар. В двадцать два тридцать получите полетные карты, по которым будете выходить на цель и имитировать атаку. После «атаки» вступите в основную фазу операции.

В руках у подполковника неизвестно каким образом появился атташе-кейс. Как из воздуха материализовался. Щелкнули тусклые желтоватые замочки, и Сивцов выудил из кожаных недр два завернутых в пластик прямоугольника.

— Далее вы следуете по этим полетным картам. Из соображений особой важности и секретности предстоящей операции я вручаю их здесь, сейчас. Но учтите, вы не имеете права показывать эти карты никому. В случае нарушения — трибунал за разглашение особо секретных данных. При необходимости использовать УКВ-связь. В остальное время соблюдать полное радиомолчание. Никаких анекдотов, баек и разговоров «за жизнь» в эфире. Навигационные огни и маяки не включать. Активной радиолокации не производить. СРЗО[5] включать только после голосового запроса. Таким образом мы убиваем сразу двух зайцев — проверяем системы окружной ПВО, а заодно и перегоняем по месту назначения технику. — Подполковник вопросительно посмотрел на Алексея. — Деньги у вас с собой?

— Так точно, товарищ подполковник, не в ДОСе же их оставлять.

— Вот и прекрасно. С точки приземления вас доставят в Ростов, где вы поступите во временное подчинение штаба округа, точнее, непосредственно в мое. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть от успешности выполнения данного задания. Впрочем, — подполковник снова улыбнулся, — я, будучи наслышан о ваших сегодняшних подвигах, уверен, что все пройдет как по маслу. Ваш шлем и летную куртку доставят в ангар. Да, на время операции позывной майора — «Ветка», ваш, капитан, — «Ливень». Вопросы есть?

Вопросов не было.

Выходя из штаба, Алексей заглянул в полетную карту. Обычная карта, маршрут вычерчен специальным маркером. Печать командира полка и его же личная подпись в правом верхнем углу. Проследив глазами путь, он присвистнул. По всей области петлять придется. Мда… Проверочка для ПВО…

В ангаре было холодно. Впрочем, как и положено по инструкции. Боевую технику запрещено перетаскивать из холода в тепло и обратно. В тепле на металле конденсируется влага, которая потом на улице превратится в лед. Теоретически это может повредить многочисленным электронным схемам и тягам управления. И хотя боевой истребитель — превосходно защищенная машина, береженого, как говорится, Бог бережет.

— Вон твой стоит, — Поручик ткнул пальцем в левую сторону от алюминиевых ворот. — Бортовой номер «ноль шесть». Получите, распишитесь.

Майор пошел дальше, похрустывая ботинками по заиндевелому бетону. Алексей; обходя тележки с ремонтным оборудованием, направился к указанному «МиГу».

Вокруг самолета суетились взмыленные техники. Подготовка, судя по всему, подходила к концу. Семенов обошел истребитель и обратился к огромному человеку в замызганной технической куртке с полустертыми крыльями на обшлаге рукава.

— Здравия желаю, я — капитан Семенов.

Гигант оторвался от блока аппаратуры электронной диагностики и повернулся к Алексею. Светлосерые глаза, густые пшеничные усы. Широко улыбнулся:

— Здорово, капитан. Майор Сеченов, начальник ТЭЧ[6].

Широким движением технарь схватил ладонь Алексея. Коротко, но сильно сжал. Семенов кивнул. Начальника технико-эксплуатационной части он несколько раз видел в капонирах. Как и сегодня, теплая куртка майора всегда была наполовину расстегнута, из-под выцветшей, широко разметанной на груди рубашки торчала короткая седая растительность. Похоже, майору всегда было жарко.

— Располагайся, капитан. Сейчас заканчиваем.

И снова склонился над пультом. Ноги пошире расставил и пальцами по тумблерам пробежался, как на рояле сыграл. Губы трубочкой вытянул, что-то напевает. Крепко на земле стоит майор. Бульдозерным ножом не сдвинешь.

Алексей подошел к самолету. Лючки придирчиво осмотрел. Новые лючки, ни царапинки. Ногтем краску светло-серую, зимнюю, ковырнул. Родная краска, заводская. По лесенке на крыло поднялся, в кабину заглянул. Кресло осмотрел, провел пальцами по замкам фонаря, присвистнул. Абсолютно новая машина.

— Не дрейфь, капитан, — подал голос майор, — принимай птичку, отладили, как родную.

Алексей скинул шинель на борт. Прямо в кителе нырнул в кресло. Поежился от его холодных объятий. Оглядел приборы: вроде бы все как надо.

— Включаю «экран»!

— Валяй, капитан, включай.

Алексей щелкнул тумблерами на приборной панели. Рванулись электроны в проснувшихся электроцепях.

— Зажигание?

— Норма!

— Силовые установки. Правая?

— Норма!

Левая?

— Норма!

— Гидромеханика подачи топлива?

— Норма!

— Охлаждение?

— Норма!

— Воздухозаборники, регуляция?

— Норма!

— Механическая проводка?

— Норма!

— Гидравлическая система?

— Норма!

— Правый крен? Ручку вправо.

— Норма!

— Левый крен? Ручку влево.

— Норма!

— Тонгаж: пикирование? Ручку от себя.

— Норма!

— Кобрирование? Ручку на себя.

Норма! Норма! Норма! Норма!..

А поначалу казалось, что холодно…

В восемь вечера прибыл посыльный из штаба. Другой. Воротничок стойкой подшит, крючок расстегнут, ремень где-то на уровне мужского достоинства болтается… Дед русской авиации. В правой руке — куртка и летный шлем Семенова. В левой — судки с горячим ужином. Небось уборка в казарме, вот и пришел. Так бы молодого пригнал. Подошел Поручик. Устроились тут же, в ремонтном кунге — зеленом утепленном домике, приютившемся в углу ангара. Здесь жарко — вовсю кочегарят два ТЭНа от электросушилки. «МиГи» подцепили тягачами — потащили из ангара. Теперь ими займутся оружейники — нельзя навешивать бомбы и ракеты в помещении. Здесь же и другие самолеты стоят. Взрывчатка — штука капризная, в этом техника безопасности по всему миру едина.

На ужин, кроме масла, котлет и картофельного пюре, доппаек — по два вареных яйца на брата, горячее молоко в термосе и шоколад.

— М-м… — Майор повертел в руках небольшую красочную плитку. — «Рот-фронтовская»! Здорово! В Польше, помню, как-то случился перебой с поставками, так не поверишь, целый месяц одними «сникерсами» питались. Зубы, как у белок, отросли, вот те крест! Все сортиры арахисом были забиты.

Семенов кивнул. Шутке этой сто лет в обед. Только аэродромы в ней меняются — у каждого рассказчика свой.

— Послушай, майор, — вопрос давно вертелся у Семенова на языке, — а зачем этот подполковник мне все выложил? Мог бы просто приказать. Я же, один черт, ведомый.

Поручик захрустел оберткой шоколада, ответил спокойно, даже дружелюбно, словно и не возил его Алексей пару часов назад мордой по столу:

— Ну, во-первых, это не он тебе, а ты ему все выложил. Во-вторых, значимость операции понял. В-третьих, меньше языком болтать будешь, потому как не дурак. А в-четвертых, дальше тебе наверняка под Сивцовым служить, так что слушай, что говорят, и глаза понятливые строй.

— А ты, значит, уже готов ПОД Сивцовым служить? Глаза у тебя, я смотрю, больно понятливые.

Поручик окинул Семенова тяжелым взглядом, зло усмехнулся:

— Не цепляйся к словам, капитан. Все мы ПОД кем-нибудь служим. И если у кого голова провинится, то под плеть все равно задницу подставляют.

— Ничего себе! — Алексей прищелкнул языком, оглядывая огневое хозяйство истребителя.

Две ракеты средней дальности Р-27ТЭ с инфракрасной системой наведения класса «воздух — воздух»; две управляемые ракеты «воздух — поверхность» Х-25М с радиокомандным наведением и два блока НАР-5 калибра восемьдесят миллиметров. За неполных двадцать минут прекрасные, совершенные с точки зрения любой эстетики серебряные птицы превратились в мощные машины уничтожения. Быстрые — быстрее пули — сверхманевренные «МиГ-29» полого выгибали хищные ястребиные Щей фюзеляжей, всем своим обликом моля пилотов о валете, и Семенов каждой клеточкой тела ощущал эту мольбу. Самолеты и летчики живут в небе, все остальное время они ждут.

Проверка вооружения, предполетный инструктаж и последовавшая за этим загрузка навигационной системы съели оставшееся время. В двадцать три двадцать самолеты, четко соблюдая заданную дистанцию, вырулили на четвертую ВПП[7] авиабазы в Ключах. Сообщили на башню[8] о готовности. В двадцать три двадцать пять РП разрешил взлет.

Повернув голову налево, Алексей изобразил три символических плевка — в машине по-другому нельзя, — трижды постучал по графику техобслуживания и по команде Поручика пустил двигатели на полную мощность. Взлетали на север, против ветра, что существенно экономило топливо. В считанные секунды «МиГи» набрали двести двадцать километров в час и взмыли в ночное, по-южному черное небо. За пределами воздушной зоны авиабазы оба пилота совершили разворот и, включив форсажную тягу, начали подъем.

В наушниках раздавались четкие команды майора: увеличить дистанцию, проверить двигатели, электропитание, системы вооружения, навигационное оборудование. На высоте трех тысяч метров пробили облачный покров и сразу, будто вынырнув из-под воды, оказались в ином мире, в мире ясных холодных звезд, густо усыпавших небо, в мире, где скрытая покрывалом водяного конденсата Земля теряла свою власть и значение.

Алексей перевел взгляд на приборы. Если слишком долго смотреть на звезды по курсу самолета, очень легко впасть в высотный транс — блаженное состояние психики, когда сознание перестает реагировать на посторонние раздражители. Во время второй мировой войны этот эффект впервые прочувствовали на себе японские военно-морские летчики. Десятки восторженных, поэтически утонченных самураев нашли смерть в волнах Тихого океана, намертво сжимая в ладонях ручки управления своих «Мицубиси», добросовестно истративших все горючее. Самолеты не видят глаз своих пилотов.

Несколько минут отрабатывали маневрирование — нужно было освоиться с новыми самолетами. Затем легли на окончательный курс, следуя к точке, указанной РП. Облака впереди внезапно озарились бело-желтыми всполохами. Казалось, они подсвечены снизу бегающими туда-сюда лучами прожекторов.

— Цель под нами, заходим…

Истребители сбросили скорость и нырнули вниз, под облака. И тут Алексей разглядел то, что он принял за прожектора. Это был пожар. Раньше здесь, очевидно, была небольшая насосная станция, подключенная к магистрали нефтепровода. Несколько нефтеналивных цистерн, использовавшихся для поддержания устойчивого давления в толстом чреве стальных труб, валялись на земле, выставив напоказ вспоротые, развороченные взрывами бока. Пылала густо пропитанная разлившейся нефтью земля. Черные жирные смерчи извивающейся копоти придавали огню вид мрачной, демонической феерии.

— Шестой, пушечный залп!

«МиГи», на полной скорости несущиеся прямо в эпицентр рукотворного катаклизма, открыли ураганный огонь из скорострельных пушек. Точечные вспышки разрывов были едва видны на огромном теле раковой опухоли пламени и гари.

— Ракета! Сзади ракета!!! Идет мне в хвост!!!

Истошный вопль Поручика заставил Алексея вздрогнуть. Какая ракета? «Наташа» молчит, на радаре чисто… В чем дело?

И туг же голос майора по УКВ:

— Выходим! Выходим!!!

«МиГи» разом прекратили огонь и, едва не задевая огненные гребешки фюзеляжами, вышли в горизонтальный полет. И тут же голос Поручика возник вновь:

— Поехали, капитан. И успокойся насчет ракеты. Видать, «эрэлэска» сбойнула. Извини, если напугал.

— Ладно…

Пальцы Алексея потянулись к приборной панели. Через две секунды семнадцатиметровые реактивные самолеты, скрытые горами от локационного контроля, утратившие радиосвязь и половину навигационных систем, для всех наземных служб перестали существовать, превратились в призрак. Началась вторая фаза, как выразился подполковник Александр Борисович Сивцов из штаба округа.

«МиГи» летели на предельно низкой высоте, ориентируясь по показаниям графического компьютера, использующего радиочастотный высотомер для корректировки изображения, выдаваемого в монохромном режиме на лобовое стекло кабины. Здесь, в горах, скорость приходилось держать минимальную — слишком велика вероятность ошибки, а значит, и катастрофы. Не дай Бог зевнуть — и останков не найдут. Разлетишься на молекулы.

Алексей оторвался от призмы экрана, бросил взгляд за борт и тут же вернулся к приборам — темнота снаружи была совершенно непроглядной.

Дежурный по авиаполку подполковник Николаев оторвался от чтения газеты и посмотрел на зеленые цифры, мигающие в темном окошке дешевых электронных часов. За последние полчаса Владимир

Яковлевич делал это уже не менее десяти раз. Причина тому была самая что ни на есть серьезная — подполковник бросал курить. Сразу отказаться от пагубного пристрастия он не мог, поэтому весь цикл усмирения бунтующего организма Николаев разбил на периоды самоограничения. На данном этапе Владимир Яковлевич дал себе зарок выкуривать одну сигарету в час, точно по шестому сигналу радио. Часы показывали двадцать три пятьдесят пять. Подполковник вожделенно обласкал взглядом пачку «LM».

Резкий звук зуммера заставил Николаева вздрогнуть. Окинув взглядом серую панель селектора, он нажал клавишу, под которой горел тусклый красный огонек индикатора.

— Дежурный по полку подполковник Николаев…

— Владимир Яковлевич, — раздался резкий электронный голос руководителя полетов, — это майор Квочур.

— Здравствуй, Павел Евгеньевич.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. У нас ЧП — пропали «ноль шестой» и «девятнадцатый». Капитан Семенов и майор Поручик.

— Как пропали? — Подполковник почувствовал неприятное стеснение в груди. — Семенов и Поручик?

— Так точно. Вышли на цель по расписанию, произвели атаку, затем майор Поручик крикнул что-то вроде «Ракета!», и все. Радиосвязи нет, на радарах чисто.

— Когда?

— Девять минут назад. Уже десять. В одиннадцать сорок шесть.

— Понял тебя, майор. — Подполковник сделал отметку в регистрационном журнале. — Будь на связи.

Николаев отключил селектор и посмотрел на часы, стараясь отвлечься от внезапно возникшего звона в ушах. Цифры издевательски перемигнулись — двадцать три пятьдесят семь.

— К черту! — Подполковник выдернул из пачки сигарету, прикурил от желтоватого огонька газовой зажигалки и глубоко затянулся, всхлипнув верхушками легких. Потянувшись к телефону, набрал номер батальона обеспечения. Ответили почти сразу.

— Дневальный по третьей роте рядовой Солоухов! — заорала трубка.

— Дежурный по части подполковник Николаев, — невольно поморщился Владимир Яковлевич. — Послушай, военный, машину комполка на выезд. Мухой лети будить водилу! Приказ понял?

— Так точно, товарищ подполковник. — Следом за этими словами моментально послышались гудки отбоя.

Николаев принялся звонить в автопарк.

От точки атаки самолеты свернули на запад. Прошли южнее Назрани, «проползли на брюхе» Северную Осетию, затем изменили курс, свернув резко на север. В Кабардино-Балкарии, прижавшись к железнодорожным путям, обогнули сияющий неоновым заревом город Прохладный, дошли до Отказненского водохранилища и, немного увеличив высоту, снова свернули на запад. В районе Ставрополя «МиГи» опять снизились, изменили курс и двинулись на северо-восток. В сложной серии поворотов прошли треугольник Кугульта — Константиновская — Благодатное и спокойно долетели до озера Маныч-Гудило. Над водой летели довольно долго, озеро сменилось водохранилищем, и, наконец, самолеты достигли Дона.

Недалеко от Аксая «МиГи» вновь ушли к железнодорожным путям. Ночной полет подходил к концу.

Станция слежения за низколетящими целями располагалась в полукилометре от так называемого Ростовского полигона — городской свалки.

Из всей смены — четверых человек, — включающей прапорщика с экзотической фамилией Сиволбов, тащил службу только рядовой Шестов, молодой солдат, успевший отслужить всего три месяца. Прапорщик смотрел маленький телевизор, который всегда приносил с собой, в комнате отдыха двое остальных — старослужащие Котлеванов и Брыля, — старательно сопя, творили дембельские фотоальбомы, с точки зрения молодого, или «слона», Шестова — занятие абсолютно тупое и ненужное. Правда, взгляды свои рядовой до поры до времени держал при себе.

Внезапно динамик системы издал короткий «блип», удивительно похожий на звук, который получается, если ударить горлышком пустой бутылки по ладони.

Шестов с тревогой взглянул на экран. На самом краю зеленого круга, расчерченного на небольшие квадратики, затухала маленькая точка.

— Э-э-э… — сказал рядовой Шестов, хватая карандаш и оглядываясь на старослужащих.

Те, оторвавшись от своего рукоделия, уставились на экран.

Блип! — раздалось во второй раз.

Точка слегка переместилась кверху.

Луч прибора обежал еще один круг. На этот раз «блипов» не последовало. И еще круг. Ничего…

— Кукуй тэбэээ… — протянул Брыля и с азартом принялся стряхивать белую краску со щетины старой зубной щетки на черную глянцевую страницу альбома.

«А вообще-то красиво, — подумал Шестов, — на небо похоже...»

Алексей в который раз подивился искусству Поручика. Майор провел могучие машины по узенькому коридору, как по ниточке, ни разу не отклонившись от курса. Можно было подумать, что Поручик чуть ли не каждую ночь летал этим маршрутом.

За все время пролета «МиГи» лишь трижды попали в непосредственную зону облучения радарами ПВО. То есть станций наверняка было больше, но Алексей их не заметил, да и электроника не отозвалась. Но даже на этих трех РЛС активная локация не превышала трех-четырех секунд. Сигналы от «МиГов» были кратковременными и очень слабыми. Их вряд ли заметили.

Да что там вряд ли. Не заметили! Ведь на приемные системы не поступило ни одного запроса. Даже KB-связь, обычно не утихающая, постоянно молчала с тех пор, как «МиГи» вышли из зоны действия радиосвязи авиабазы в Ключах.

— Подъем, одна тысяча, — пришел приказ по УКВ.

— Понял, майор.

МиГи поднялись до километра и пошли по широкому кругу.

— Стекло, Стекло, Стекло, я — Ветка, я — Ветка, — забубнил Поручик, по-прежнему не переходя на короткие волны.

— Ветка, я — Стекло, слышу тебя хорошо, — голос с земли был чистым, — принимай поводок.

— Понял, Стекло.

На приборной панели вспыхнул огонек. Истребитель попал в зону действия курсового радиомаяка.

— Стекло, я — Ветка, привод принял. Я на курсе, на глиссаде.

— Понял, Ветка. Включили маяки расстояния.

«МиГ» Поручика начал снижение. Семенов повторил маневр ведущего.

— Стекло, прием устойчивый.

— Ливень, как слышишь? Подтверди прием.

— Стекло, я — Ливень, прием подтверждаю. Радиомаяк взял, иду по глиссаде.

— Ливень, увеличить дистанцию.

— Понял тебя, Стекло. Есть увеличить дистанцию.

— Прошли первый маяк. Полкилометра.

— Выпустить шасси.

— Есть выпустить шасси.

— Включить посадочные огни.

— Есть включить посадочные огни.

— Прошли второй маяк. Прием отличный. Как полоса, Стекло?

— Полоса влажная, но сильного скольжения не будет, обещаю.

— Стекло, разрешите посадку?

— Разрешаю. Удачи, парни.

Внизу показалась полоса электрического света. Вскоре она превратилась в ВПП, обозначенную двумя рядами прожекторов. Промелькнула ниточка ограждения, какая-то техника, полотно дороги. «МиГи» заходили на посадку. Алексей сосредоточился на управлении. Вот задние стойки шасси коснулись колесами полосы, самолет дернулся, легко рванулся вверх на амортизаторах, затем на полосу опустилось переднее сдвоенное колесо. Резкий рывок — открылся тормозной парашют. Еще чуть-чуть и нажать на тормоза.

«МиГ» Алексея остановился в двадцати метрах от самолета Поручика. Отстегнув маску, Семенов уронил голову на грудь — этот полет вымотал его до предела.

Из забытья его вывел стук лесенки, которая легла на борт самолета. Алексей открыл глаза и щелкнул замками фонаря. С легким шипением гидроцилиндров открылась кабина. Отстегнув лямки и ремни, он перевалился через борт, скатился по трапу и спрыгнул на полосу.

Снег пошел перед обедом, оказавшись вопреки прогнозам вовсе не злым и морозным, похожим на манную крупу, а совсем наоборот — пушистым, теплым, с хрустальными проблесками. Каким-то даже согревающим. Фиолетово-серые тучи, с самого утра тщетно пытавшиеся разрешиться от тяжкого бремени, повисли над высокими темно-зелеными в синеву елями, над крышами домов, над асфальтовой дорогой и сугробами, не то созданными самой природой, не то навороченными старательным грейдером. Они выиграли свой бой во вселенской баталии, мир ослеп, и, казалось, теперь ему, уже незрячему, никогда не удастся увидеть неба. Настоящего неба. Неба, меняющего цвет от выжженно-белого до сочно-ультрамаринового. Неба, по вечерам усыпаемого золотыми осколками звезд и манящего малярным мазком Млечного Пути. Неба, к вечеру приобретающего золотисто-пурпурные оттенки, а с утра окунающегося в розовую негу. Ни малейшего дуновения ветерка.

Сейчас мир стал похож на «Швейцарскую деревеньку» — забавную игрушку, где в стеклянном шаре празднично кружатся снежинки, заметая несколько пластмассовых елочек и крохотный одинокий домик. Ночь под Рождество.

Черная «Волга», свернувшая с основного шестиполосного шоссе на узкую, в два корпуса, отводную дорогу, продиралась сквозь снегопад, словно осторожное животное через доисторические асфальтовые болота. «Дворники» старательно сметали с лобового стекла налипавшие белые хлопья, но на месте растертых в ничто снежинок тотчас же возникали новые. Зима отчаянно пыталась удержать все живое в своих холодных объятиях. Машину неожиданно тряхнуло на выбоине. Шофер беззвучно выругался себе под нос и включил дальний свет.

— Накатали. По такой-то погоде, — заявил он уже громче, ни к кому конкретно не обращаясь. — гром расчистили да после обеда грейдером прошлись, и опять вон… к вечеру совсем занесет.

«Волга» покатила еще медленнее.

— Да уж, по такой погоде немудрено, — подал голос сидевший рядом с водителем молодой светловолосый мужчина в форме полковника. Он повернулся и посмотрел на сидевшую на заднем сиденье пару — лысоватого мужчину лет пятидесяти в дорогом костюме и таком же дорогом штучном пальто и молодую женщину в норковой шубе.

Женщина вежливо улыбнулась в ответ, но ничего не сказала. Мужчина пожал плечами.

— Хорошая погода, — совершенно спокойно, даже с какой-то вроде бы ленцой протянул он. — Сразу «чувствуется зима. А то в последние годы Новый год был не Новый год, а так — слякоть да грязь одна. Хоть в этот раз разгулялась природушка.

— И то верно, — эхом подхватил светловолосый, нервно улыбнувшись.

— Новый год, — задумчиво повторил лысоватый, глядя в окно. — Хороший праздник. Русский.

— Ну почему? За границей, я знаю, тоже встречают Новый год, Алексей Михайлович, — моментально начал развивать тему блондин. Сделал он это с такой поспешностью, что всем стало ясно: неловко ему в тишине. Неловко и муторно.

— Не скажите, Володя… — медленно протянул лысоватый, поворачиваясь к собеседнику. — За границей отмечают Рождество. Там Новый год так… Праздник побочный, второстепенный. А здесь… Посмотрите в окно. Красота какая! Люблю встречать Новый год за городом.

Женщина засмеялась.

— Не слушайте вы его, Володя, — звонким, необычайно приятным голосом сказала она. — Леша любит только рассуждать о Новом годе. Как осень подходит, так и начинается: «Хорошо бы Новый год за городом встретить. Погулять, на природу посмотреть». А что в результате? Я уже и не помню, когда мы последний раз на Новый год за город выбирались. Вы же знаете армейские будни.

— Да, конечно, — согласился тот, кого называли Володей. Фальшиво согласился, не взаправду. Уж он-то знал: пожелай Алексей Михайлович Саликов, и для него даже в армии такой праздник организовали бы — Дед Мороз позавидует. Но знание — штука двоякая. Это с подчиненными хорошо все знать, а с начальством… С начальством нужно знать, но помалкивать. Не любят начальники армейских эрудитов. Шибко грамотных да много знающих и помнящих. Поэтому он еще раз вздохнул трагично и добавил с непередаваемым унынием: — Все правильно, Антонина Сергеевна.

Антонина Сергеевна мило улыбнулась:

— Ну зачем же так официально, Володя? Вы бы еще сказали: «Товарищ генеральская жена!» Разве я похожа на старуху? — Она кокетливо надула губки. — Давайте попросту. Вы — Володя, я — Тоня. Идет?

— Хорошо, — согласился Володя.

Лысоватый, почти не слушавший этого «щебетания», задумчиво произнес:

— Красота праздника, Володя, вовсе не зависит от того, кто и где этот праздник устраивает. — Алексей Михайлович повернулся к окну, и на губах его возникла легкая улыбка. — Красота — понятие абсолютное, от людской убогости не зависящее. Все-таки что ни говорите, а нигде, нигде больше вы не увидите такого великолепия, — спокойно, без тени эмоций произнес он и вдруг, резко подавшись вперед, тронул шофера за плечо. — Ну-ка, Саша, останови машину. — Тот послушно притормозил у обочины. — Заглуши-ка двигатель.

Алексей Михайлович открыл дверцу и выбрался на улицу. Володя тут же последовал его примеру. За ними из машины выбралась и Антонина Сергеевна.

Лысоватый поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и прошептал:

— Слушайте…

Володя насторожился.

«Что слушать-то? — хотелось спросить ему. — Тишину? Так тишина — она тишина и есть. Сколько ни слушай — все равно ничего не услышишь». Он стоял, напряженно наблюдая за лицом Алексея Михайловича, готовясь подхватить любую его эмоцию, вырастить ее в себе бережно и поддержать вполне искренне восхищение своего попутчика красотой русской природы.

— Слышите, какая тишина? — вдруг шепотом произнес Алексей Михайлович. — До самого горизонта.

Где-то далеко, за лесом, гулко зашумела электричка.

— А? — лысоватый улыбнулся. — Оглянитесь вокруг, Володя.

Блондин послушно исполнил команду. Пейзаж действительно был великолепен. Казалось, он сошел с полотен великих русских мастеров. Невозмутимый, первозданный, исконный, не тронутый цивилизацией, не искалеченный еще человеком. Он вообще выглядел бы девственно-нетронутым, если бы не «крыши коттеджей, этаких мини-особняков, едва различимых за пеленой падающего снега, да не дорога, укатанная машинами, плотно утрамбованная, с наростами сугробов по обеим сторонам. Впрочем, ни к то, ни другое пейзажа не портило.

Сумерки уже начали опускаться на землю, но вечер еще не стал явственным. Легкий дымчатый полумрак был всего лишь предвестником новогодней ночи. И все-таки над крышами коттеджей уже вспыхивали светлячками желтые точки фонарей.

Метрах в двухстах от того места, где Остановилась «Волга», можно было различить еще одно размытое пятно света. И Володя, и Алексей Михайлович, и Антонина Сергеевна — все трое знали, что это такое. КПП. Пропускной пункт. Там впереди ухоженную в любое время года дорогу перегораживал абсолютно is невидимый за снегопадом красно-белый полосатый шлагбаум, и какой-то офицер, в душе проклиная службу и невезение, сидел в будке, предвкушая прелесть новогодней ночи, проведенной в одиночестве. КПП разрушал романтическое ощущение, напоминал о том, что каждый шаг в коттеджном городке контролируется. Никто не должен нарушать покой проживающих. Собственно, и нетронутость леса была иллюзорной. Отважившийся зайти в ельник и пробрести метров пятнадцать-двадцать по колено в снегу наткнулся бы на высокий бетонный забор с укрепленными поверх тонкими тросиками сигнализации. И если бы незваный гость на свою беду попытался перебраться через него, то через две, максимум через три минуты по всему периметру уже метались бы люди из армейской охраны. Нарушитель, конечно же, был бы задержан и препровожден в спецкомендатуру, где им занялись бы сотрудники соответствующего ведомства. По разные стороны забора текла совершенно разная жизнь. И люди с той стороны не могли без соблаговоления свыше проникать в жизнь эту, внутреннюю.

Алексей Михайлович посмотрел на невозмутимые, неподвижные громады елей, подняв голову, окинул взглядом меркнущий день, затем, прищурившись, всмотрелся в желтые светлячки окон, вспыхивающие на месте коттеджного городка, и наконец, глубоко вдохнув морозный воздух, повторил:

— Какая же красотища…

Антонина Сергеевна, все это время внимательно наблюдавшая за мужем, улыбнулась.

— Мужчины! — произнесла она звонко, и голос ее раскатился над пустынной заснеженной дорогой. — Мужчины, мне кажется, что мы опаздываем. Нас, наверное, уже заждались.

Володя развел руками и улыбнулся. Он не знал, что ему делать: садиться в машину прямо сейчас или постоять подождать. Все, конечно же, зависело от Алексея Михайловича. От Саликова — покровителя и наставника.

Алексей Михайлович посмотрел на жену, затем еще раз в сторону леса и пробормотал:

— Ничего. Завтра, дай Бог, на охоту выберемся. Места здесь… — Он покачал головой. — Потрясающие места. Всю жизнь бы здесь прожил. И не вылезал бы никуда.

— Это уж верно, — поторопился поддержать Саликова Володя. — Места и вправду. замечательные.

— А вам доводилось бывать здесь? — удивленно вскинул брови Алексей Михайлович. — Поделитесь, Володя.

— Да нет. — Тот⁻ смутился, залился краской, словно его застали за непотребным занятием. — Честно говоря, никогда раньше тут не бывал, но ведь не обязательно видеть, чтобы знать, правда? — тут же нашелся он.

Алексей Михайлович едва заметно усмехнулся.

— Ну ладно, — сказал он. — Поехали, философ. Нас уже действительно заждались.

Шофер Саша, все это время безучастно сидевший в машине, нажал на газ, и «Волга» мягко покатила к желтому пятну, обозначавшему пропускной пост. Пожалуй, водитель был единственным человеком, который не восхищался красотами природы.

Разошедшийся Володя продолжал шумно и весело разглагольствовать о красоте этих мест, о Новом годе, об удачной, хоть и не запланированной заранее, поездке и о том, как все-таки бывает здорово иногда вот просто так, не собираясь, прокатиться за город.

Алексей Михайлович рассматривал его коротко стриженный затылок с каким-то странным выражением. Оно было сродни легкому изумлению, точно он увидел этого человека впервые и удивлялся тому, насколько же гибким оказался блондин в форме полковника. Он так же легко менял свое мнение, как и создавал его.

«И с этими людьми мне пришлось провести большую часть своей жизни», — ни с того ни с сего подумал Алексей Михайлович и покачал головой, словно изумляясь еще больше, но на сей раз в свой адрес.

Ему захотелось попросить Сашу остановить машину, пока они не добрались до места назначения, вытащить Володю из «Волги» и дать пинка в крепкий полковничий зад. Алексей Михайлович Саликов терпеть не мог всю эту систему. Систему, на девяносто процентов зиждившуюся на стукачестве и лизоблюдстве. Володя был одним из самых ярких представителей класса молодых военных, не гнушающихся ничем ради того, чтобы пробиться на самый верх. В этом для него заключалась суть всей жизни.

«Наверное, спит и видит себя генералом, — подумал Алексей Михайлович. — Возможно даже, представляет себя на моей должности. Себялюбивый мальчик с далеко идущими планами. Грандиозными! Наполеоновскими!»

Сейчас он безгранично предан Саликову, заглядывает ему в рот, готов в любую секунду расхохотаться на веселое замечание. Будет поддерживать его даже в самой пиковой ситуации, потому что знает: Алексей Михайлович для Володи — пропуск в мифическое светлое будущее. Но стоит случиться какой-нибудь неприятности, попади благодетель в опалу, тот же самый Володя искренне, с чувством заклюет его и перебежит на сторону нового хозяина, чтобы успеть вовремя лизнуть руку, которая гладит и подбрасывает кости с барского стола. Все в ожидании лучшей жизни.

«Впрочем, — подумал Саликов, — а сам-то ты так ли уж сильно отличаешься от него?..»

«Волга» начала притормаживать. Алексей Михайлович вздрогнул, очнувшись от невеселых дум, и посмотрел в окно.

Кирпичная, с широким застекленным окном пропускная будка вынырнула из-за завесы снега, словно тень «летучего голландца» из свинцовых штормовых волн океана. Подтянутый серьезный капитан, приоткрыв дверь, вышел на улицу. Узкий ярко-желтый клин света упал на дорогу, и Саликов вдруг с удивлением заметил, что стало почти темно. Как-то сразу, всего лишь за несколько секунд, сумерки обрели плоть и плавно перетекли в вечер. Сзади на дороге зажглись огни фонарей.

Володя продолжал громко рассказывать Антонине Сергеевне историю из собственной армейской жизни. Легкую, как анекдот, абсолютно ничего не значащую. Развлекал, развлекал Володя своих значительных спутников, добросовестно отрабатывал грядущий вечер, генеральский ужин и будущее весьма полезное знакомство.

Капитан подошел к «Волге», наклонился и побарабанил костяшками пальцев в окно. Володя встрепенулся и, приоткрыв дверь, осведомился — на правах не старшего по званию, но элитного гостя элитного же коттеджного городка — с легкой тенью недовольства:

— В чем дело, капитан?

Саликов знал дежурного капитана, встречал несколько раз, когда приезжал к Щукину, сюда же, в генеральский городок. Этот парень в свое время возглавлял какую-то серьезную спецгруппу десантников, доводилось ему здороваться за руку и с полковниками, и с генералами, а потому его было сложно напугать звездами на погонах. Да и в городок наезжали частенько гости посерьезнее Володи.

Не обращая внимания на заносчивый тон полковника, капитан повернулся к Саликову.

Алексей Михайлович вновь покосился на стриженый затылок Володи и подумал про себя: «Господи, какой дурак. Самый настоящий дурак. Сказано ведь: относись к другим так же, как к самому себе».

Он приоткрыл свою дверь и спокойно произнес:

— Здравствуйте, капитан. С наступающим вас.

Офицер подошел ближе и козырнул:

— Здравия желаю, товарищ генерал! Вас тоже с наступающим Новым годом.

Саликов вспомнил, как в свое время он предложил одному из офицеров с этого поста называть его по имени-отчеству. Обращение «товарищ генерал» казалось ему слишком вычурным, особенно если учесть, что ехали-то они не на службу и воинские звания большой роли не играли. Помнится, случилось это летом. Тогда на посту стоял старший лейтенант, такой же серьезный и молчаливый, как этот капитан. Тем не менее офицер не воспользовался предложением и упорно продолжал называть Саликова по званию. Когда «Волга» отъехала от поста, Щукин захохотал и сказал что-то вроде «и не проси, мил друг». Позже Саликов сообразил, что Щукин был прав. Ни один из этих офицеров не станет обращаться к нему по имени. И не потому, что он им не-приятен, просто никогда не знаешь, кем может стать генерал-майор, сидящий на заднем сиденье черной «Волги». Может быть, так и останется «шишкой» из какого-нибудь дальнего округа, а может быть — не случайно же он объявился в этом тихом, уютном городке, — пойдет выше. И вскоре среди двух десятков шикарных, построенных с учетом лучших зарубежных образцов коттеджей-особняков появится еще один. И тогда — как знать — не отольется ли офицеру это обращение по имени-отчеству. У каждого свой характер, свои амбиции.

«Демократия, — подумал Саликов. — Они-то, эти парни, сидящие на КПП, наверняка считают, что просьба обращаться подобным образом не более чем дань времени. Ну и плюс к тому паскудное самодовольство сильного мира сего».

По утверждению Карнеги, собственное имя и отчество — это то, что человеку хотелось бы слышать чаще всего. Саликов сомневался в справедливости подобного вывода. Звание, Пост, Чин — вот лучший в мире звук, во всяком случае, для большинства из известных Алексею Михайловичу людей. Обращаясь по званию, офицер словно подчеркивал их высокий статус, и в этом, несомненно, была своя приятная сторона.

Дежурный капитан остановился у задней дверцы «Волги», и Алексей Михайлович, не дожидаясь непременно последовавших бы вопросов, сообщил:

— Мы к Щукину. Петр Иванович нас ждет.

Капитан тоже помнил его и поэтому утвердительно кивнул:

— Хорошо, товарищ генерал. Но я должен позвонить и удостовериться.

— Разумеется, капитан. Разумеется, — кивнул Алексей Михайлович и улыбнулся, давая понять, что прекрасно понимает особенности нынешнего капитанского положения и ничего не имеет против небольшой проверки.

— Товарищ генерал, — капитан покосился на неподвижно сидящего на переднем сиденье Володю, — мне необходимо знать, кто ваш спутник.

— Владимир Андреевич Прибылов, — сообщил Саликов. — Петр Иванович предупрежден о приезде этого человека.

— Одну минуту, — капитан скрылся в своей будке.

Через широкое стеклянное окно Саликов увидел, как дежурный набирает номер на телефонном аппарате внутренней связи.

— Наглец, а?! — вдруг подал голос Володя. — Знает ведь вас, а туда же. «Я должен созвониться, проверить…»

— Успокойтесь, Володя, — раздраженно оборвал его Саликов. — Успокойтесь. Если бы в войсках все офицеры делали свое дело так же хорошо, как этот капитан, уверяю вас: наша армия до сих пор оставалась бы одной из самых сильных в мире. В обязанности дежурного по КПП входит проверка всех прибывающих, чем капитан и занимается в данный момент. Неужели я должен объяснять вам столь простые вещи?

Володя прокашлялся и замолчал.

— Мужчины, перестаньте ссориться, — попросила Антонина Сергеевна. — Такой праздник…

Через минуту полосатый шлагбаум, дрогнув, пополз вверх, открывая въезд. «Волга» мягко покатила дальше, по направлению к коттеджам, а капитан проводил ее взглядом.

— Извините, Алексей Михайлович, я действительно погорячился. В общем-то, вы, конечно, правы, — наконец вздохнул Володя. — Сейчас ведь как газету откроешь — в одном гарнизоне оружие похитили, в другом — часового убили, автомат украли. То то, то другое. И ведь все из-за халатности нашей, из-за распущенности. Если подумать, такие люди, как этот капитан, нашей армии очень нужны. Но… Согласитесь, он мог бы быть и повежливее.

Алексей Михайлович промолчал. «Волга» медленно проползла по заснеженной асфальтовой дороге и притормозила у шикарного трехэтажного особняка. Неестественно алые пятна черепицы кое-где проступали из-под белого снежного одеяла неряшливыми лишаями. Над короткой печной трубой размеренно и спокойно вился серовато-голубой дымок. В окнах коттеджа горел свет. Видимо, в этом отдельно взятом городке проблема нехватки электроэнергии безвозвратно канула в прошлое. Все особняки были подчеркнуто ярко освещены, кое-где во дворах стояли машины с частными номерами. И не только «Волги», но и новомодные иномарки самых разных мастей.

Выбравшийся из машины Володя восхищенно огляделся.

— Ого! — пробормотал он. — Здорово.

— Что, нравится? — спросил Саликов равнодушно. — Ничего, придет и ваше время.

— Хотелось бы надеяться, — с деланным смущением улыбнулся Володя.

Входная дверь вдруг распахнулась, коротко звякнул колокольчик, и звук этот поплыл над поселком, постепенно затухая, растворяясь в зимнем вечере. Вместе с облаком пара на крыльце показался сам Петр Иванович Щукин, массивный мужчина лет пятидесяти пяти, не по возрасту крепкий, даже без намека на брюшко, мужиковатый, с обветренным, немного грубоватым лицом и добродушной, приветливой улыбкой. О возрасте Щукина говорили волосы, тонкие, седые, да вполне различимые мешки под голубыми пытливыми глазами.

— Ну, здравствуй, здравствуй, блудный сын! — улыбнулся он, раскидывая в стороны руки. — Рад видеть тебя, Леша.

— Здравствуйте, Петр Иванович, — Саликов улыбнулся в ответ, причем вполне искренне, с симпатией.

— Здравствуй, Тонечка, — Щукин подошел к Антонине Сергеевне и, галантно поклонившись, поцеловал ей руку. — Вы себе не представляете, как я рад вас видеть.

Следом за Петром Ивановичем на крыльце появилась миниатюрная, необычайно стройная женщина в накинутой на плечи лисьей шубке. Она быстро и придирчиво осмотрела Антонину Сергеевну, вероятно, учуяв в ней соперницу на звание «Королевы бала». Впрочем, уже через мгновение на губах ее засияла приветливая улыбка.

— Здравствуйте, Алексей! Здравствуй, Тонечка! — Женщина спустилась с крыльца на идеально расчищенную подъездную дорожку. — Мы так рады вас видеть.

— Да, — поддержал Петр Иванович. — Марго все дождаться не могла, когда Тоня появится. Не терпится посплетничать. Известно ведь, какие удовольствия в жизни генеральских жен… Только и остается, что языком почесать. Дворцовые интриги, шуры-муры… — Он покрутил в воздухе рукой, давая понять: «Мол, чего-чего, а уж этого-то добра у нас завались», и все засмеялись.

Володя переминался с ноги на ногу у машины, всем своим видом давая понять — он очень смущен и чрезвычайно польщен тем, что его согласились принять у себя столь высокопоставленные люди.

— А это у нас кто? — Петр Иванович остановился перед Прибыловым и внимательно оглядел его с головы до ног. Затем повернулся к Алексею Михайловичу: — Так это и есть тот парень, о котором ты мне говорил?

— Он самый, — Алексей Михайлович кивнул. — Парень хороший и главное — специалист дельный. А какой-то умник из вашего ведомства решил услать его в тьму-таракань… куда-то за Урал. Посудите сами, Петр Иванович, мужику все-таки уже за тридцать, пора бы перестать по Союзу мотаться. Да и семью завести не мешало бы — он ведь до сих пор в холостяках ходит, — а какая может быть семья с постоянными разъездами…

— Вон как, — Петр Иванович захохотал, громко и с удовольствием. — Ты когда в последний раз Союз-то видел, голубь? Нас-то с тобой, почитай, до пятидесяти по всей стране гоняли. То Ленинград, то Петропавловск, то Днепропетровск, то Вайга. — Он вновь повернулся к Володе и протянул для пожатия руку: — Тебя как звать-величать-то, полковник?

— Владимир Андреевич Прибылов, товарищ генерал, — отрапортовал Володя.

— Ты это брось. Генерал… Мы туг не на службе. Так что давай просто, по имени-отчеству. Ты у меня в гостях, а как говорят на Кавказе, гость — самое ценное, что есть в доме.

Володя улыбнулся. Без нажима. Мягко.

— Значит, Владимир Андреевич… Ладно, Владимир Андреевич, подумаем насчет тебя, подумаем. В армии толковые люди нужны, — он засмеялся и подмигнул Саликову. — И не только за Уралом. Верно, Леша?

— Совершенно верно, Петр Иванович, — спокойно согласился тот.

— Петя, — подала голос Маргарита, — что же ты гостей на улице держишь?

— А и верно, простите старика, — захохотал Петр Иванович. — Пойдемте-ка в дом. До Нового года еще неблизко, вот пусть наши женщины и постараются. Марго, ты нас сегодня своими фирменными салатами побалуешь?

Маргарита Иннокентьевна улыбнулась чуть смущенно, не без доли кокетства:

— Петь, ты ведь знаешь…

— Ладно-ладно, не скромничай…

Гости прошли в дом. Задержавшийся на крыльце Петр Иванович повернулся к машине и скомандовал:

— Все, Саша, можешь ехать домой. Ты нам сегодня больше не понадобишься.

— Хорошо, Петр Иванович, — кивнул тот. — С наступающим вас.

— И тебя тоже с наступающим. Передай привет жене. А после Нового года… Ладно, в общем, я тебе подарок кое-какой приготовил. Сейчас, правда, вручить не могу, ну а четвертого, в торжественной обстановке, как положено…

Саша улыбнулся:

— Спасибо, Петр Иванович.

— Не за что, не за что, Сашок. Поезжай, а то уж тебя небось дома заждались.

— Спасибо.

— Да, слушай, и ворота прикрой, когда будешь выезжать.

— Хорошо, Петр Иванович.

— Ну, еще раз с наступающим тебя. — Щукин поднялся по ступеням, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Глава вторая

Темнота наступила быстро. Совсем не так, как в Воронеже. Там сумерки опускаются медленно, мягко. А здесь тьма просто обрушилась, накрыв собою и обожженные дома, и заснеженные горы, и дорогу, и бронегруппу, и стоящих у «БМП» людей. Все. Сегодня кому-то посчастливилось, кто-то остался жив, его не убило слепым снарядом, и минометная дурища не рванула под ногами, и не ахнула в двух шагах авиабомба, сметающая с исковерканного лика земли даже не дома — целые кварталы вместе с людьми, машинами, деревьями… Правда, только пока. Может быть, через несколько минут все и переменится. Может быть, высоко, в самом сердце антрацитовой черноты, подмигивающей крохотными звездами, в это мгновение уже начал зарождаться новый звук — нарастающий, сухой, как кашель больного пневмонией, гул самолетных двигателей, и всего лишь мгновение спустя обрушится он на землю тяжело и необратимо, как ураган. И пойдут короткими волнами красавцы-«сушки» или тяжелые твердолобые «Ми-8». А затем… затем взбесится внизу огненно-радостная смерть, и пойдет танцевать по улицам безумный вальс. Закружится все быстрее и быстрее в надменно-беспощадной пляске. И вдруг вспыхнут фальшивым знамением на фоне бархатного южного неба красивые рыже-апельсиновые сполохи от рвущихся в ночи авиабомб.

Город ждал. Это ожидание было томительным и страшным, сводящим с ума неопределенностью и нескончаемостью. Казалось, и руины, и уцелевшие дома в центре, и деревья — весь город припал к земле, настороженно и чутко, будто завидевший охотников волк.

Володька Градов покосился на стоящего рядом ефрейтора с «мазутными»[9] погонами, обстоятельно смолящего «Астру», и попросил:

— Слушай, брат, оставь докурить.

Ефрейтор — плечистый, румяный парень — осмотрел Володьку, затем взглянул на «бычок», словно отмеривая дозу, затянулся еще раз и равнодушно протянул окурок. Володька аккуратно принял подарок, пару раз с наслаждением глотнул резкий табачный дым и, благодарно улыбнувшись, кивнул:

— Спасибо, брат.

— Да ладно, — ефрейтор вздохнул. — Ты откуда, зяма?

— С Воронежа.

— «Чижара»[10], что ли?

Володька не любил армейских градаций — «чижик», «фазан», «зверь», — поэтому лишь пожал плечами.

— Первые полгода, — объяснил он.

— А-а, — протянул ефрейтор. — «Зверек», значит. Ну, ясно, — он отвернулся и уставился на застывшие, черные, без единого огонька дома. Хотя оставшиеся после авиабомбежек руины даже домами назвать было нельзя. Одна стена, две, реже три. Сохранились, правда, кое-где и почти целые пяти-шестиэтажки, но таких было совсем мало. По пальцам пересчитать. В основном же окраины Грозного превратились в развалины, и жили тут только бродячие псы.

Володька затянулся, теперь уже неторопливо, со вкусом, прикинул, что хватит еще тяги на три-четы-ре, а если не бояться обжечь пальцы, то и на все пять. Можно посмаковать. Табачная дурь шибанула в голову, все поплыло, завертелось, глаза полезли из орбит, и захотелось нажать на них пальцами, чтобы вдавить обратно. После двух дней без курева — хорошо…

Он перевел дыхание, поправил висящий за спиной автомат и оглянулся. В ночи громко и зло, словно сытые псы, рычали двигатели «Т-80», но темнота делала их практически невидимыми. Володька различал лишь пару ближайших «БМП». Впрочем, может, оно и к лучшему.

Ефрейтор вздохнул, прокашлялся и харкнул мокротой в развороченную гусеницами грязь.

— Вот б…и, — пробормотал он. — Под самый Новый год сюда швырнули. Не дали праздник на гражданке встретить. Суки. Веришь, нет, — бухнул ефрейтор через плечо, — я уже два месяца как на дембеле должен быть. Прикинь, службу оттащил и в это говно влез. А может, еще успею? К Новому году-то? Как думаешь? Перемочим мы черножопых до праздника?

Володька не нашел, что сказать.

— Ну, вы-то, «звери», ладно, — продолжал развивать свою мысль ефрейтор. — Вам еще службу тянуть и тянуть. А мы-то, дембеля, какого х… здесь делаем? Суки, — еще раз с нескрываемой ненавистью выдохнул он. — Прикинь, наших тут — пятеро. И все с Тамбова. Все по дембелю. Мне пацан со штаба звякнул. Прикинь. А никого ни хрена не вижу.

— Ты откуда? — спросил Володька, справедливо решив, что разговор, пусть и такой, все же лучше томительного ожидания.

— Сказал же, с Тамбова, зяма, — ефрейтор повернулся, дохнув Володьке в лицо стойким запахом перегара.

— Нет, я имею в виду, где служил?

— А тебе-то что?

— Да ничего, в общем-то, — согласился Володька, бросая окурок в липкий жидкий снег и растирая его носком сапога. Сделав это, он так же, как и ефрейтор, поправил автомат, поймав себя на мысли о том, что у большинства солдат совершенно одинаковые жесты. — А в город нас чего кинули, не знаешь?

— Хрен его знает, — дернул плечом ефрейтор. — Одни говорят — проходы к дворцу Дудаева щупать, другие — дороги к горам перекрывать, а я так думаю, что просто надо «духов» побольше замочить. Чтобы напугать всех этих черножопых. — Ефрейтор неожиданно повернулся на каблуках и в упор уставился на Володьку. — Ну, чего пялишься, зяма?

— Ничего, — Володька отвел взгляд.

— Весь, б…и, Новый год испортили, — с пьяной настойчивостью выругался ефрейтор. — У меня кореша были, ушли все позже, чем я. На неделю, на две. Миха Трактор, падло, даже на три. А я, веришь, в конце сентября ушел и до сих пор службу тяну. Пацаны на гражданке засмеют. Они там хань трескают, а я, блин, тут сапоги топчу. Вот ты, «зверек», как думаешь, чего нас сюда под самый Новый год загнали?

— Ну, может быть, надеются, что эти… — Володька поискал нужное слово, нашел и закончил: —… боевики сейчас не такие внимательные… Мы проходы в город прощупаем, чтобы потом, в случае чего, потерь поменьше…

— Ну, ты и валенок, земеля! — ефрейтор захохотал. — Чего ты думаешь, отцы-командиры — дураки, что ли? Прикинь, Новый год скоро. И солдаты, и офицерье — все домой хотят побыстрее. Нам бы черножопых перемочить да к празднику дембельнуться. Офицерью — к женам. Вам, «зверям», в войска. Командиры знают, что мы ради этого всех тут положим. Потому и на бухло хрен кладут, понял? Пьяному, мол, по хрену, в кого стрелять. Я вот где-то слыхал, что раньше даже перед боем, в смысле в Отечественную, водку давали. Тогда, мол, солдат ничего не боится. Всех косит. Вот наши и подгадали. Хотя ты-то — «зверек» необстрелянный, — ефрейтор еще раз окинул Володьку взглядом. — Дай-ка сюда автомат.

— Зачем? — насторожился Володька.

— Дай, дай, не ссы. Не украду.

Володька нехотя стащил с плеча «АКМ» и показал ефрейтору.

— А теперь смотри сюда, — ефрейтор стянул с плеча свой. — Во, видишь рожки? — к «АКМу» ефрейтора были пристегнуты одновременно два рожка, перевязанных синей изолентой. — Случись чего, зяма, я — раз, блин! — рожок переверну и опять готов к труду и обороне. А ты пока в своем сраном подсумке рыться будешь, тебя десять раз успеют мочкануть. Понял? Душманье — это тебе не наши хренососы в войсках. Они за две секунды успеют и жопу тебе порвать, и глотку перерезать. Понял? У меня кореш в Афгане служил. Рассказывал, что там душманье с нашими делало. Пацаны на гранатах рвались, лишь бы к «духам» живыми не попасть. На, держи. — Он порылся в кармане пятнистой куртки и вытащил моточек изоленты. — Скрути все свои магазины так же, как у меня. А то ведь, случись чего, нам с тобой рядышком воевать придется. Не хочу, чтобы меня под демобу из-за какого-то молодого грохнули.

Володька хотел было ответить на «молодого», но сдержался. Молодой, дембель — какая разница? Пуля не разбирает, кто перед ней. А насчет рожков — это ефрейтор верно сказал. И впрямь на перезарядку меньше времени уйдет. Он вытащил обоймы и принялся перетягивать их изолентой. Точно так же, как у «старшего наставника». Валетом.

— Да ты не торопись, земеля, — снисходительно-пьяно усмехнулся ефрейтор. — У тебя от волнения руки трясутся. А случится чего — держись рядом со мной. Вместе не пропадем.

Володька закончил перетягивать рожки и протянул остатки изоленты ефрейтору.

— Так-то лучше, — тот сгреб моточек с тонкой

Володькиной ладони огромной шершавой пятерней и сунул в карман. — Что, дрейфишь, земеля? — усмехнулся он.

— А ты? — серьезно спросил Володька.

— Я-то? — Ефрейтор усмехнулся криво и зло. — Я, братан, ничего не боюсь. Я боюсь, что нам сегодня ни одного «духа» не встретится. Чтобы его собственными руками к стенке поставить. Черноту ненавижу! Всю Россию под себя подгребли, суки! Баб наших трахают. На рынках, куда ни погляди, везде черножопые. И на улицах. И борзые, падлы, стали. Ельцин прав, пора их учить. Перестрелять всех к такой-то матери.

Володька вздохнул.

— Чего дышишь? — недобро осклабился ефрейтор. — Не нравится? Интеллигент, что ли? Вот вы, б…и, страну и просрали. Дерьмократы долбаные. Не живется спокойно вам. Все на работягах катаетесь, падлы. Не знаете, что такое работа. Деньги за не хрена делать получаете. Хаваете и пьете на наищ бабки. Моя бы воля, я бы вас всех перемочил. Легче б жилось.

Володька промолчал. Подобных рассуждений он наслушался достаточно. Во всяком случае, в учебке, похоже, не нашлось ни одного человека, который не счел бы необходимым сказать ему об интеллигентах и демократах, «просравших страну», пьющих кровь из всей России не хуже черных.,

Ефрейтор опять быстро посмотрел на темный город и добавил:

— Сначала всю черноту передавить, а потом и за вас приняться. — Он вновь посмотрел на Володьку и засмеялся. — .Да ладно, не ссы. Случись чего, я тебя не брошу. Своего братана-солдата всегда выручать надо. Это потом, на гражданке, если свидимся… Я вот жалею только, что в штурмовую группу не попал.

— В какую штурмовую группу? — не понял Володька.

— Да я тут слушал, как наш летха с каким-то майором разговаривал. Говорили, будто штурмовую группу будут создавать. Специально. Дворец Дудаева брать. Я даже думал добровольцем попроситься.

— Чего ж не попросился?

Володька отвернулся к городу и начал всматриваться в черные, клыкасто вонзавшиеся в ночи руины. Ему был неприятен этот разговор. Стоящий перед ним солдат-ефрейтор всерьез жаждал чужой крови. Он хотел убивать и убивать много, всех ради того, чтобы успеть домой к Новому году, ради «лучшей жизни без черноты», ради собственных ни на что не годных фантазий.

«Неужели и я стану таким же через год? — подумал Володька. — К дембелю?»

— Почему не попросился? — повторил он, скорее для себя, удивляясь сути вопроса.

— Да ты, земеля, совсем бестолковый, — ухмыльнулся ефрейтор. — Я же говорю: дембель на носу. Может быть, нас уже завтра домой отправят. Я имею в виду дембелей. Вам-то, «зверям», еще трубить и трубить. Понял?

— Понял, — вздохнул Володька.

Ефрейтор подумал и вытащил из кармана объемной куртки пачку сигарет. Достал одну, размял в желтовато-грязных пальцах, роняя в тусклый снег бурое табачное крошево, и мутно прилепил «астрину» к нижней губе. Затем подумал еще секунду и протянул пачку собеседнику:

— Закуривай, зяма. Потом, может, некогда будет.

— Спасибо. — Володька вытащил сигарету — она затрещала, как пересохшая листва в юннатском гербарии, — и закурил с удовольствием, глотая резкий, дерущий горло дым словно прохладную родниковую воду. — Мои еще на пересылке в Моздоке кончились, а тут нам сигарет не давали, — пояснил он.

— Да ладно, сочтемся, — махнул рукой ефрейтор.

Из темноты, откуда-то сбоку, из-за машин, вынырнул молодой лейтенант.

— А ну, хорош курить, — раздраженно буркнул он. — По снайперской пуле, что ли, соскучились? Давайте бросайте «бычки* и лезьте в машину. Через две минуты колонна трогается. А еще раз увижу, что курите на улице, оба по трое суток ареста получите, — глаза офицера поблескивали масленисто и влажно.

— Ну да, — буркнул себе под нос ефрейтор, когда лейтенант прошел дальше, к едва различимому за сизой дизельно-выхлопной завесой танку. — Трое суток ареста. Дальше, чем в эту жопу, все равно не засунет, — однако окурок бросил и кивнул Володьке: — Бычкуй, земеля.

Володька нехотя загасил окурок, притушил оставшуюся искорку о борт «БМП» и сунул, «бычок» за козырек шапки-ушанки. Там сохранней будет.

Ефрейтор приоткрыл люк, из которого вырвался неяркий свет, и кивнул:

— Лезь, зяма. Да побыстрее. Может, летха и прав. Нарвемся на какого-нибудь снайпера.

«Если бы лейтенант был прав, — хотел сказать Володька, — нас обоих уже понесли бы вперед ногами». Но промолчал. С пьяным спорить — себе дороже. Это он уяснил еще на гражданке.

Забравшись в гулкое нутро «БМП», в котором сидели еще четверо солдат, Володька пристроился на откидную скамью и оперся спиной о борт.

Странной была их разведрота. Согнали ребят из разных частей, никто никого не знает. Не представляешь, от кого чего ждать. Хотя — Володька знал это точно, — кроме него, сюда откомандировали еще двоих парней из их учебки. Но тех еще в Моздоке отправили в какую-то другую часть. Наверное, в такую же роту, только где-нибудь на другой окраине Грозного. Хорошо хоть с ефрейтором познакомился. В случае чего будет кому поддержать. Володька как-то плохо представлял себе, что такое разведка. Разве только по книжкам да по кинофильмам о Великой Отечественной войне. О разведке же с применением бронетехники ему даже читать не приходилось. Успокаивало одно: по идее, у них на пути должно быть чисто. Если поразмыслить: что боевикам делать в городе? Нечего. Боевых действий с использованием живой силы не ведется. Авиация, правда, утюжит улицы, но стрелять из «АКМа» по «сухарям» все равно что палить из рогатки по «Ту-154». Нет, все-таки боевиков на улицах быть не должно, а уж как случится на самом деле, это одному Богу ведомо. Во

— всяком случае, их ни о чем не предупреждали. Разве что какой-то полупьяный сержант-сверхсрочник буркнул: «Держите ушки на макушке, пацаны». Для Володьки эти слова не значили ровным счетом ничего. «Ушки на макушке» нужно держать и когда в салочки играешь.

Здоровяк ефрейтор забрался в «БМП», закрыл за собой створку люка и бухнулся рядом с Володькой у стены.

— Тебя как звать-то, зяма? — спросил он с едва различимой нотой снисходительности.

— Володя, — ответил Володька.

— Вовик, значит. Вова, — ефрейтор гыкнул.

— Володя, — поправил Володька.

— Вова, Вова, — усмехнулся здоровяк. — А меня Боря. Борис, стало быть.

— Очень приятно, — автоматически сказал Володька.

— Не может быть! — Ефрейтор снова гыкнул и обвел глазами сидящих в «БМП» ребят. Все они, за исключением Бори-Бориса, были такими же молодыми и необстрелянными, как и Володька, Часть только что с учебок, остальные не успели еще и половину службы оттянуть, автомат в руках толком подержать. — С чего тебе так приятно-то, Вован? — Ефрейтор чуть отстранился.

Володька пожал плечами. В принципе он не мог бы сказать, приятно или нет было ему знакомство с Борисом. Скорее всего, ни то, ни другое. Оно оставило его равнодушным. Если не считать маленькой толики благодарности за сигарету, изоленту и смотанные валетом автоматные рожки.

Вспомнив о рожках, Володька покосился на автоматы ребят. У всех рожки были одинарными.

— Ты бы дал им изоленту, что ли, — Володька повернулся к Борису.

— Какого это? Что-то ты больно заботливый, Вова. А поговорку знаешь: если каждому давать, поломается кровать? Знаешь? То-то, — ефрейтор посмотрел на солдат. — Ничего, пусть в подсумки полазают, им на пользу пойдет. В другой раз умнее будут.

Володька многое хотел бы сказать Боре-Борису. И про то, что другого раза вполне может и не представиться, и про то, что эти пацаны тоже люди и понимают нормальные слова, незачем их носом тыкать, и про то, что жадность еще никогда и никого не доводила до добра. И много еще чего хотел бы сказать Володька, но не сказал, потому что решил: скорее всего никакой войны и не будет. А автоматные рожки — дань российского уважения супермену-солдату Рэмбо.

«БМП» взревел двигателем. Через секунду машина тронулась. Вопреки ожиданиям, произошло это настолько быстро и резко, что и Володька, и ефрейтор, и остальные солдаты едва не полетели на пол. Пытаясь уцепиться за гладкие стенки кузова, они суматошно взмахивали руками, сразу становясь похожими на огромных неоперившихся птенцов.

— Во, блин, — прокомментировал это событие Борис. — Водила-то тоже, видать, вдребодан.

То ли дорога была слишком уж перепахана недавними бомбежками, то ли «водила» и вправду «принял на грудь», но «БМП» трясло немилосердно. Володька подумал, что если «болтанка» не прекратится в течение ближайших двух минут, у него, пожалуй, оторвется голова. Он посильнее уперся ладонями в гладкий холодный потолок, но это почти не помогло. Всякий раз, когда машина подпрыгивала, а затем ныряла в пустоту, Володька морщился, словно его вот-вот могло стошнить. Внутренности подкатывали к горлу, и он обливался холодным потом.

— Спокуха, пацаны, — орал Боря-Борис, — не коните! Щас в город въедем. На улицах меньше трясет.

Внезапно Володька ощутил где-то глубоко в груди холодную, как снежок, пустоту. И такую же круглую. Правда, он так и не понял, что это было: то ли элементарный страх перед возможным боем, осознание того, что, может быть, через несколько минут ему придется стрелять в людей — в живых людей, кем бы они там ни были, — то ли какая-то необъяснимая тоска, взявшаяся непонятно откуда.

Володька судорожно сглотнул и выдохнул. Ему ничего не оставалось, кроме как молиться про себя о том, чтобы их бронегруппа сделала свое дело хорошо. Прошла бы до вокзала или до дворца — куда уж там послали их отцы-командиры, — и вернулась обратно целой и невредимой. Пусть на их пути не встретится ни одного чеченца, и они проживут этот день, не сделав ни единого выстрела. Володька очень надеялся, что все обойдется. Не могло не обойтись. Должно было устроиться как-то само по себе, без его, Володьки, участия. Выносило же раньше, на гражданке. И сейчас должно вынести.

«БМП» забуксовала, разворачиваясь. Володьку швырнуло на ефрейтора. Тот отпихнул его локтем и, усмехнувшись криво, крикнул, стараясь пробиться к собеседнику сквозь рев мощного двигателя «БМП»:

— Конишь, зяма? Не кони, нормально все будет.

Володька выдохнул еще раз. Он испытывал облегчение от того, что Борис разговаривал с ним. Остальные солдаты поглядывали на ефрейтора внимательно, словно ожидая услышать от него какую-нибудь великую истину. Истину, которая поможет им выстоять в этой войне.

Колонна вползла на улицы города. Тряска и правда стала поменьше, хотя окраины тоже основательно проутюжила авиация.

— А я чего говорил? — победно оглядел остальных Борис.

«Не будет им Великой Армейской Истины, — подумал Володька, посматривая на солдат. — Великая Истина Бориса заключается в делении на молодых и старослужащих. Но это в бою не годится. В бою имеет значение только Опыт, которого нет ни у них, ни у Бориса. Тут они равны».

Внезапно прорвавшись сквозь рокот движка, где-то неподалеку раскатисто бухнул взрыв. Ефрейтор встрепенулся:

— Во, блин, слыхал?

Володька напрягся, прислушиваясь. Через секунду взрывы начали грохотать один за другим, оглушая и заставляя солдат вздрагивать от неожиданности и страха.

— Черножопые, гады, засекли! А я-то думал, обойдется! — заорал ефрейтор, хватаясь за «АКМ» и остервенело дергая затвор. Он, похоже, уже забыл свои давешние похвальбы.

Грохот близкого разрыва поглотил его голос.

Двигатель «БМП» набирал обороты, завывая пронзительно и тонко. Машина начала разворачиваться, а солдаты по примеру Бориса хватали автоматы, скидывали предохранители, загоняли патроны в патронники. Володька как зачарованный смотрел на прыщавого худосочного паренька, который встревоженно крутил головой, прислушиваясь к происходящему снаружи, и одновременно пытался передернуть затвор «АКМа». На лице его отчетливо читалось недоумение, щедро разбавленное страхом. Он почему-то не догадывался снять автомат с предохранителя, и затвор стоял мертво, однако парнишка продолжал механически дергать за рукоять, срывая с пальцев кожу и совершенно не замечая этого.

— Стреляют, да? — все повторял паренек растерянно. — Это по нас, да?

— Душманье небось в руинах попряталось! — продолжал бормотать Борис. — Где-нибудь здесь окопались, гады черножопые.

Больше ефрейтор ничего не успел сказать. Внезапно раздался звонкий, невероятной силы удар, словно по броне хлестнули стальной плетью. Володьку приподняло со скамьи и швырнуло вперед, прямо на чье-то плечо. В голове вспыхнул праздничный фейерверк, он на секунду потерял сознание, а когда открыл глаза, понял, что лежит, прижимаясь расцарапанной щекой к клепаной плите пола. Ныла разбитая переносица, в ушах плавал тупой неприятный звон. Володька видел чьи-то ноги, обутые в новенькие, но уже почему-то заляпанные кровью бутсы, и обмякшую фигуру, мешковато лежащую в углу. Обладатель ног прыгнул через Володьку, запнулся об него, однако Володька совершенно не почувствовал боли. Через секунду он сумел разглядеть, что мешковатая фигура — тот самый паренек, который никак не мог передернуть затвор. Солдат полусидел, привалившись плечом к стене и уткнувшись лицом в колени. Автомат валялся рядом, в ногах. Парнишка все еще сжимал его в белых пальцах, по которым стекал тоненький ручеек крови. Володьке она показалась черной, как антрацит.

— Все! — неожиданно громко закричал ефрейтор Боря. — Амбец, пацаны! Попали! Попали!!!

«БМП» тряслась, будто в лихорадке. Двигатель завывал надсадно, с почти человеческим болезненным хрипом. Машина стояла неподвижно, завалившись на правый борт.

Совсем рядом, может быть, в паре метров, хлопнула граната. Сверху по броне загрохотали куски то ли камня, то ли железа. Володька начал подниматься, повернул голову и увидел еще одного солдата. Тот лежал, нелепо выгнувшись, подобрав ноги, словно для рывка, из ушей парня текла кровь, а глаза смотрели прямо перед собой, стеклянно, незряче. Изо рта одна за другой вытекали алые капли.

— Давай, зяма! Давай, пошел! — страшно проревел над самым ухом Володьки ефрейтор. В то же мгновение Володька ощутил мощный пинок под зад. — На улицу. Давай, «зверь», лезь, в рот тебе ноги!!!

И Володьку словно озарило. Конечно, на улицу. Там спасение. Там можно стрелять, отбиваться. Можно, в конце концов, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель и отсидеться, пока не закончится вся эта бойня. Он рванулся к люку и, сдирая ногти, принялся поворачивать запорные рукояти. Сталь почему-то оказалась очень горячей, едва ли не раскаленной. На левой ладони Володьки вздулись белые водянистые пузыри.

Внезапно в дыму возник жуткий крик, переполненный отчаянием и страхом:

— Выпустите меня отсюда! Выпустите, я хочу выйти! Мамочка! Мама, помоги мне!

— Подожди, земеля, — услышал Володька над самым ухом.

Ефрейтор подскочил к люку, сорвал с головы шапку, ухватился за рукоять и с силой потянул ее вниз. Бравада слетела с него, шебутной дембель исчез, остался обыкновенный парень, всего-то на год постарше Володьки, точно так же боящийся смерти и точно так же желающий выжить. Хак! — Борис что было сил ударил сапогом в створку люка, и та нехотя, словно дверца мышеловки, открылась примерно до половины. Сквозь образовавшуюся щель полыхнуло пламя. Улица оказалась сплошь залита огнем.

В этот момент у самого борта «БМП» разорвался снаряд. А может быть, это была мина. Володька ни разу не слышал, как на самом деле взрываются снаряды. Равно как и мины, и ручные гранаты. И противотанковые тоже. Медленно, словно во сне, он увидел, что распахнутую створку срывает с петель и отшвыривает в сторону, в яркую рыжую реку огня. Сразу вслед за этим Володька различил черный, будто текущий силуэт «БМП», которая шла позади, а теперь полыхала гигантским костром. И еще он успел увидеть пляшущую в огненном озере фигуру размахивающего руками человека. Наверное, горящий что-то кричал. Но этого Володька не смог разобрать за ревом пламени и кашляющим, захлебывающимся стоном движка их собственной «БМП».

Машину начало приподнимать взрывной волной, еще больше заваливая вперед и вправо. Володька не удержался на ногах и полетел в угол, крепко ударившись головой о бронированную стенку. В ушах тут же появился жуткий туповатый звон. Перед глазами поплыли разноцветные круги, колени стали ватными и слабыми. Володька почувствовал безумный, панический страх, но не тот, что заставляет бежать сломя голову, а другой — расслабляющий, лишающий всякой воли к сопротивлению. Он видел, как кто-то, не дождавшись, пока «БМП» перевернется окончательно, выскакивает из люка в веселое раскаленное марево и тут же падает, прижимаемый к горящей земле кренящимся бронированным бортом машины. Раскаленный многотонный «пресс» мгновенно раздавил ноги солдата, превратив их в бесформенное месиво из почти жидкой плоти, осколков костей и клочьев формы.

Страшный звериный крик перекрыл даже рев огня. Упавший солдат извивался, словно разрубленный лопатой дождевой червь, и при этом тянул на одной невероятно высокой рыдающей ноте:

— А-а-а-а-а-а…

Через полсекунды — а может быть, через две секунды, или через три, этого Володька не мог сказать, понятие времени для него существовать перестало — скрюченная фигура превратилась в пылающий факел. Человек забился сильнее, но милосердная автоматная очередь избавила его от страданий, пришпилив к пропитанной соляркой, агонизирующей огнем земле.

— Все, пацаны, — продолжал голосить Борис. — Все, амбец! Попали!

Володька с трудом повернул голову. Шея болела нестерпимо. Мутным плывущим взглядом он отыскал фигуру Бориса, увидел стоящего за спиной ефрейтора третьего, чудом уцелевшего солдата, такого же перепуганного, как и он сам, молящего Господа Бога только об одном — о жизни.

— Значит, так, пацаны, — продолжал кричать Борис. — Куртки на головы и выпрыгиваем скопом. И назад. К хвосту колонны. Может, не всех еще «духи» положили. Может, уцелел кто из наших. Давайте, пацаны, давайте! Иначе зажаримся все здесь к такой-то матери.

Насчет «зажаримся» Борис был прав. Воздух в «БМП» накалился до такой степени, что Володьке казалось, будто его заставляют дышать горячим песком. Он почти физически ощущал, как внутренности превращаются в пепел: чернеют, обугливаются, становятся сморщенными и ломкими, словно сгнивший грецкий орех.

Ефрейтор стянул с плеча ремень автомата и рванул пуговицы на куртке. Послышался треск. Пуговицы посыпались на пол. Володька с трудом поднялся на ноги и принялся сбрасывать с себя амуницию не-гнущимися, обожженными пальцами. Стоять было неудобно. Приходилось одной ногой упираться в борт, а другой — в днище. Наконец он вновь застегнул ремень с подсумком и подхватил автомат- Он не смотрел, успевает ли за ними третий солдат. Сейчас, похоже, каждый был сам за себя. Набросив куртку на голову, Володька посмотрел на ефрейтора.

— Давайте, сынки, вперед! — завопил Борис и выпрыгнул из люка прямо в бушующую огненную круговерть. У него это получилось здорово, ловко, как-то очень уж лихо. Полы куртки развевались за спиной ефрейтора, словно крохотные крылья.

Незнакомый солдат рванулся следом, пробежал пару шагов и упал, срезанный короткой очередью. Их заметили. Володька понимал, что шансов на спасение очень мало, но оставаться в кузове горящей «БМП» означало медленно и мучительно поджариваться заживо.

Он поплотнее запахнул куртку, оставив лишь узкую щель для обзора, и выпрыгнул в пышущий жаром проем. У него это получилось куда хуже, чем у Бори-Бориса, но именно неловкость и спасла ему жизнь. Володька зацепился каблуком за стальной порожек, упал лицом в воняющую соляркой, горящую землю, и предназначавшаяся ему очередь ударила в бронированный борт «БМП». Полы куртки разошлись, и огонь лизнул грудь, бедра, ноги. Затрещав, мгновенно сгорели волосы, брови и ресницы превратились в крохотные черные кудряшки. Пересохшие губы покрылись сеткой тонких кровоточащих трещинок. Узкие язычки пламени побежали по рукам. Охваченный ужасом, Володька завопил, вскочил и, забыв обо всем — о куртке, об ожогах на руках, — помчался меж изрыгающими автоматный огонь домами назад по улице. Туда, где его могло ждать спасение.

За спиной звонко, словно бутылка, разбитая о бетонную стену, лопнул гранатный взрыв. Володька почувствовал неимоверной силы толчок в спину. Между лопаток и в правом боку возникла острая оглушающая боль. Его словно ударили ножом. Он сбился с шага, но тут же выровнялся снова и отпрянул к стене, сообразив, что там безопаснее. Володька не знал, насколько сильно ранен. Сейчас в нем жило только одно стремление — бежать.

Впереди, метрах в ста, начиналось настоящее столпотворение. Пара «Т-80», зажатых пылающими бронемашинами, пошли напролом, смяли подорванную «БМП», намереваясь вытолкнуть ее на обочину, но застряли, а может быть, их подбили так же, как и «БМП». Теперь все три горящие бронированные громадины закупорили узкую горловину улицы наглухо. Оставался лишь узкий просвет между мощными бортами, сквозь который с трудом, но смог бы протиснуться человек.

По танкам лупили ПТУРами[11]. Уцелевших солдат отсекали от бронетехники и накрывали залпами из «мухи». Раненых добивали автоматчики и снайперы. Перепуганные необстрелянные мальчишки выскакивали из люков и попадали под шквальный перекрестный огонь.

Чуть ближе, метрах в пятидесяти от Володьки, замерла еще одна «БМП». Машина стояла, ткнувшись острым рылом в кирпичную стену. Люк был распахнут, и из него торчала черная горящая рука. Изувеченная взрывом пулеметная башня все еще дымилась. Ствол крупнокалиберного «прибоя» устало смотрел в горящую землю.

За спиной Володьки вдруг раскатисто рявкнула танковая пушка. Во всеобщей какофонии, в воплях умирающих, в треске огня и разрывах гранат этот звук был почти неразличим. Но следом грохнуло сильно и гулко. Так, что содрогнулась земля.

Володька понимал, что нельзя оборачиваться.

И все-таки обернулся. Он увидел, как стена пятиэтажного дома, зияющая выбитыми окнами и пустыми дверными проемами, вдруг покрылась рваной сетью трещин, вздыбилась смерчем из бетонных осколков и побелки и осыпалась. Густое облако пыли взмыло вверх над черной землей и осело тут же на за-: копченных бортах «БМП», на трупах, валяющихся посреди улицы, на сожженных останках того, что еще недавно было людьми, на пылающих пятнах солярки и на равнодушно глядящей в сторону домов танковой пушке.

Володька остановился. Происходящее вокруг было выше его сил. Он завороженно следил за тем, как башня головного «Т-80» разворачивается, медленно и внушительно выбирая новую цель, замирает, уставясь на оштукатуренную стену, а затем выплескивает из себя столб огня. Долей секунды позже что-то внутри здания ударило в стены. Кирпич, поддавшись напору, начал выгибаться, трещины вычертили на нем причудливые узоры, и наконец стены рухнули. Сразу две. С фасада и торца. Остались видны развороченные комнаты и белесые ребра наполовину уцелевших переборок. Володька видел даже туалетный бачок с раскачивающейся цепочкой и белой, то ли деревянной, то ли фаянсовой ручкой на ней. Унитаза под бачком уже не было. Чугунная ванна, непонятно как уцелевшая, торчащая в пустоте на уровне третьего этажа, внезапно со скрипом накренилась, оторвалась от держащей ее трубы и соскользнула вниз, в колотый кирпич, подняв облако все той же белесой пыли.

Кто там сидел в танке? Может быть, чудом оставшаяся в живых команда. А может быть, кто-то один — стрелок или командир, контуженный и залитый кровью.

На мгновение над улицей повисла абсолютная тишина. Казалось, даже пламя приглушило свой треск. Или это у Володьки что-то произошло со слухом? Но через секунду мир вновь наполнился грохотом разрывов и треском автоматных очередей, гулом огня и воплями умирающих.

Где-то в самом сердце руин зародилась ярко-желтая, переходящая в белую вспышка. Володька успел ее различить, а тот, кто сидел в танке, нет. Огненный хвост неожиданно протянулся от черного пустого окна к танковой башне. В следующее мгновение раскаленный смерч прошелся по броне «Т-80», сорвав с опор башню. Черный ствол секунду балансировал на грани падения, глядя вертикально вверх, в пылающее багровым заревом небо, а затем медленно, совсем как смертельно раненный человек, завалился вправо и скрылся за стеной огня.

Именно это и вывело Володьку из ступора. Он огляделся. Танки все еще перегораживали улицу, но солдат видно не было. То ли они успели отойти, то ли их всех посекли автоматчики. Володька был один на горящей улице. Один среди пылающей, чадящей черным жирным дымом, подбитой бронетехники. Один в этом ревущем аду. Он повернулся и стремглав бросился по улице в сторону окраины. Проскочив квартал, Володька нырнул за стоящую на тротуаре «БМП» с развороченной пулеметной башней, обогнул ее и споткнулся о распростертое тело. Тело ефрейтора Борьки. А может быть, это был и не Борька. Мало ли в колонне ефрейторов. И у многих из них рожки «АКМов» наверняка были перетянуты такой же вот изолентой. А заглянуть убитому в лицо Володька не смог, потому что лица не было. Голову солдата буквально снесло автоматной очередью. Чуть поодаль лежали еще двое. За ними — кто-то в офицерской шинели. Еще один солдат, в каске и горящей куртке, торчал из люка «БМП», свесив руки, словно пытаясь ухватить ими горсть земли.

До Володьки еще доносились отдельные крики, но были они далекими и слишком разрозненными. Никто уже и не помышлял о сопротивлении. Володька оглянулся. Наверное, те, кому все еще везло, прятались за подбитыми танками. Не требовалось много ума, чтобы, посмотрев на пылающий бронированный флот, плещущийся в огненной реке, понять: разведгруппы больше не существует. Десять единиц бронетехники, как выражался сержант в учебке, превратились в пылающие остовы некогда боевых машин.

Володька, петляя, побежал к дымящимся «Т-80». Ему казалось, что именно за ними начнется ничья земля. Полоса, в которой нет выстрелов и пламени. Полоса, на которой заканчивается это свинцово-огненное чистилище. Он не знал, что там, за почерневшими остовами танков, в ярком свете пожара скользят осторожные призрачные фигуры с «АКМами», выискивающие раненых и добивающие их выстрелами в упор. Эти одиночные выстрелы терялись в общей какофонии боя — засевшие в домах продолжали стрелять в горящие машины и распростертые на земле тела.

Бегущего Володьку заметили и принялись палить ему в спину, азартно, весело, с тыканьем и смехом. Он успел сделать еще пять или шесть шагов, прежде чем автоматная очередь достала его, хлестнув по рукам и спине, справа налево, на уровне груди. Пули прошили тело, отшвырнув Володьку к стене и заставив агонизирующе сжаться в комок. Он хотел было закричать, попросить о помощи, чтобы его услышали, спасли, вытащили отсюда, потому что он не мог сейчас умереть. Его ждали. Где-то далеко его ждали. Володька даже не успел вздохнуть. Обрушившаяся с неба чернота принесла облегчение и утопила в себе огонь и боль.

Глава третья

— Я думаю, гости простят нас, если мы их на минуту оставим. — Петр Иванович Щукин поднялся из-за богато сервированного стола. — Сами понимаете, праздник праздником, но у людей военных отдых никогда полным не бывает. — Он улыбнулся, извиняясь, и развел руками. — Мы с Лешей отлучимся на минуту.

— Так всегда, — притворно вздохнула Марго. — Знала бы, никогда бы за него замуж не вышла. В Новый год и то дела.

— Марго, Марго, — пробормотал Петр Иванович с легкой укоризной, наклонился и чмокнул жену в шею. — Я надеюсь, нашего гостя не смущает столь открытое проявление чувств? — Он улыбнулся Володе еще шире, по-дружески, как старому приятелю.

Владимир Андреевич Прибылов улыбнулся в ответ:

— Ничего, ничего, все в порядке.

— Мы сейчас вернемся.

Петр Иванович затопал вверх по лестнице, на второй этаж, и Саликов зашагал следом.

По телевизору четверо «нанайцев» распевали свой суперпопулярный шлягер с глубокомысленным текстом о шляпе, упавшей на пол.

Антонина Сергеевна, глядя на экран, покачала головой:

— Эти ребята такие душки. Обожаю их. А вот Леша современную музыку не любит совсем. В крайнем случае что-нибудь старое слушает. «Машину времени», например.

— Мужчины ничего не понимают в искусстве, — Маргарита Иннокентьевна махнула рукой. — Тонечка, ты же знаешь: военные — люди неромантичные. Им подавай субординацию, четкие планы. Все должно быть расписано на неделю и по минутам. В их внутренний мир искусство просто не умещается.

— Не скажите. — Прибылов замялся, не зная, как обращаться к Маргарите Иннокентьевне.

— Марго. Можно просто Марго, — улыбнулась женщина.

— Ага, хорошо, — возможно, еще сегодня днем Володя не позволил бы себе такой вольности, но сейчас, когда выпитая водочка приятно будоражила тело и туманила сознание, заволакивая его золотистой пургой, он перешел на «ты» без малейшего труда. — У нас в академии есть один парень, полковник, откуда-то с Дальнего Востока, так все знает, о чем ни спроси. Театрал завзятый. Как ни приедет в Москву, так обязательно на один-два спектакля сходит.

Антонина Сергеевна засмеялась:

— Хорошо иметь такого мужа. Не будешь чувствовать себя идиоткой в большой компании.

— Тонечка, не прибедняйся, — одернула ее Марго. — Твой Лешка и так в порядке. Бабы вон на него до сих пор оборачиваются. Да и поговорить умеет. Начитанный он у тебя.

— Ну-ка, голубушка, признайся-ка честно, не завидуешь ли ты мне?

— Еще как завидую! — Марго захохотала.

Оказавшись в кабинете, Петр Иванович плотно

прикрыл за собой дверь. Он мгновение постоял неподвижно, прислушиваясь к женскому смеху, доносящемуся из гостиной, а затем повернулся к Саликову:

— Присаживайся, Леша, присаживайся. Разговор есть.

— Это я уже понял.

Алексей Михайлович подошел к огромному, как летное поле, рабочему столу Щукина, сел в шикарное кожаное кресло и не мигая уставился на лампу под салатовым абажуром, озарявшую кабинет приятным мягким светом.

Петр Иванович обогнул стол и уселся на свое обычное место — в такое же кожаное кресло, только гораздо более старое и потертое. Оно заскрипело, но не трухляво и жалко, как развалина, а благородно, словно подчеркивая свою аристократичность. Петр Иванович хлопнул по обтянутому кожей мягкому подлокотнику крепкой ладонью и задумчиво произнес:

— Какую мебель раньше делали, а? Не то что сейчас. Из отечественного так вообще выбрать нечего. Все приходится из-за границы везти.

Алексей Михайлович пожал плечами.

— Импортное надежнее, — рассудительно произнес он.

— Ну, Бог с ним. — Петр Иванович переложил на столе какие-то бумажки, а затем спросил без тени улыбки: — Как у тебя дела-то, Леша?

Саликов пожал плечами еще раз:

— Смотря что вы имеете в виду, Петр Иванович.

— Ладно-ладно, со мной можешь не юлить. — Щукин откинулся в кресле, вольготно вытянув ноги. — Ты понимаешь, о чем я.

Алексей Михайлович понимал.

— Все в порядке, — ответил он спокойно и ровно, думая о чем-то своем. — Вам не о чем беспокоиться, Петр Иванович. Все в полном порядке.

— Мне не о чем беспокоиться? А тебе? — Щукин посмотрел на гостя. Взгляд его вдруг стал цепким, внимательным.

— А мне есть, — невозмутимо произнес Саликов, хотя в голосе и промелькнула легкая напряженность. — Мне, Петр Иванович, много о чем беспокоиться нужно.

— Например? Ты скажи, может, вместе что придумаем. Может, помогу чем. А то, я смотрю, ты меня совсем со счетов сбросил. Что скажешь, Леша?

Они оба превосходно понимали, о чем говорят. Но даже здесь не называли вещи своими именами.

— Это вы, я смотрю, меня со счетов списываете, — размеренно и спокойно ответил Саликов. — Вместе с Сулимо крутите какие-то дела за моей спиной, а потом ставите перед фактом. На, мол, Алексей Михайлович, радуйся.

— Ты о чем это, Леша? — нахмурился Щукин.

— О танках, Петр Иванович, о танках, — тихо и внешне равнодушно ответил Саликов. — О танках и «БМП», которые вы мне пригнали две недели назад.

— A-а, ты об этом…

— Об этом, Петр Иванович, об этом. О чем же еще.

— Что за тон, Леша?

— А вы чего ожидали, Петр Иванович? — Саликов вдруг наклонился вперед, посмотрел Щукину в глаза и добавил зло, с нажимом: — Думали услышать заверения в вечной любви и верности? Так мы не красны девицы, Петр Иванович. Зачем вам понадобилась бронетехника?

— Не твоя забота, Леша! — резко ответил Щукин. — Тебя данный вопрос не касается! Твое дело — выполнять указания начальства! Сказано делай.

— Да, меня, конечно, не касается. Я всего лишь исполнитель. — Алексей Михайлович откинулся в кресле и вновь заговорил спокойно, даже чуточку безразлично: — Именно это я и скажу на комиссии Генштаба. Мол, мое дело — выполнять приказы руководства.

— Даты, Леша, никак пугать меня вздумал?

— Ну что вы, Петр Иванович. Мне ли вас пугать. Я так, рисую перспективы на будущее. Чтобы потом не удивлялись.

Щукин пожевал безвкусный кондиционированный воздух, недобро глядя на гостя, и протянул пасмурно:

— Не понимаю я тебя в последнее время, Леша. Что-то ты крутишь. Вот и люди говорят, забываться ты стал. Большим начальником себя почувствовал. Смотри, как бы падать долго Не пришлось. Или ты, может быть, думаешь, что я без тебя не обойдусь? Так у нас в стране незаменимых нет. Вон, того же Сулимо посажу на твое место. Или этого Володю. Прибылова. Он, думается мне, счастлив будет.

— Ваш Сулимо — мясник. Он руками работать мастер, а головой… Что касается Володи… Счастлив-то он будет, тут вы, конечно, правы. Вот только долго ли? Молод еще Володя для таких дел. У него глазки-то от жадности разбегутся, вы еще и чай допить не успеете, а в дверь уже люди из прокуратуры постучат. — Саликов говорил скучно, тем самым тоном, которым взрослые объясняют детям совершенно очевидные вещи. — Так что вместе нам падать придется, Петр Иванович. Всем. Стаей. Вы же меня не спросили, когда состав с танками в Новошахтинск погнали. Вас не заботило, как я его оттуда на базу перегонять стану. Вас же не волновало, где и как мне укрывать тридцать пять единиц бронетехники. Вас не заботит, что скажут технари. — Щукин смурнел все больше. — А то, что мне пришлось ветку надстраивать лишний раз? Это как? Ведь она почти наверняка «засветилась», а значит, «засвечена» и сама база. Да и состав вы «засветить» умудрились… Кстати, о людях… Это ведь идея Сулимо? Я имею в виду технику. Сулимо?

Щукин пожевал губами, подумал, кивнул:

— Его.

— Я так и думал. Жаден больно ваш капитан. А жадность — преотвратительнейшее качество. До беды доведет, и оглянуться не успеете.

— Так он мне сказал, что, мол, Алексей Михайлович не против. Мол, сам идею подсказал. — Щукин развел руками. — И что покупатели самолетов не отказались бы бронетехнику взять. Вот я и подумал: лишние тридцать миллионов нам не помешают.

— Ну да, а прикрывать пропажу техники опять-таки пришлось мне.

— Это уж извини. Я ведь не мог отсюда, из Москвы, приказы отдавать.

— Не могли, — согласился Саликов. — А ваш Сулимо — идиот. Я сказал ему насчет Чечни: война, мол, это — золотое дно. Понимающие люди на ней огромные деньги заработают. Он мне: как тут, мол, не пойму, кусок поиметь? Я ему схемку примерную и набросал. Так он в обход меня к вам. Кретин. Покупатели-то технику возьмут. Это не вопрос. Да только в такой ситуации жадничать — грех. С танками этими возни — выше головы и риск громадный.

— Ладно, с Сулимо я потолкую, — жестко пообещал Щукин.

— Чего уж теперь… — вздохнул Саликов. — Ладно. Теперь нам в два раза быстрее крутиться нужно. Кстати, вы бумаги на таможню отправили, Петр Иванович?

— Не успел пока. Когда тут… — Щукин развел руками.

— Завтра же постарайтесь отправить, — не то приказал, не то попросил Саликов. — Пока дойдет, пока то да се. Дай Бог в неделю уложиться. А больше у нас и времени нет, Петр Иванович. Сами знаете: не сегодня-завтра гроза грянет.

— Да уж знаю, Леша, знаю, — кивнул тот. — Ладно, насчет бумаг я распоряжусь. Завтра и уйдут.

— Хорошо.

Саликов достал из кармана пачку «Мальборо», вытащил сигарету, покрутил в руках, посмотрел на нее внимательно, словно выискивая какие-то изъяны, и решительно сунул обратно в пачку.

— И правильно, Леш, — улыбнулся Петр Иванович. — И правильно. Лучше рюмочку выпей. Это, знаешь, восемнадцатилетним хорошо, пока здоровье как у быка, всякой дрянью себя травить. А сейчас и без никотина дерьма навалом. Ешь отраву, дышишь ядом да испарениями разными, еще не хватало самому себя в гроб загонять. Чай, не мальчик уж, о здоровьичке-то думать надо. Думать. Организм он ведь не железный…

Саликов сунул пачку в карман.

— Ну а вообще-то Сулимо тебе как? — возвращаясь к основной теме, спросил Петр Иванович.

— Ума бы побольше — цены бы человеку не было, — ответил Саликов.

Щукин расслабился. Обвинения, похоже, кончились.

— Что-то ты мне давно не звонил?

— А что звонить-то? — Саликов дернул крепким плечом. — Случится что, тогда и позвоню.

— Когда случится, поздно будет, — философски заметил Щукин. — А что с этим-то собираешься делать? — Он мотнул головой в сторону двери. — С Прибыловым. Владимиром Андреевичем.

— Пусть пока у нас на заводе понежится. Поруководит. Там и Сулимо за ним присмотрит, да и я пригляжусь потщательнее.

— Не боишься?

— А чего бояться? — усмехнулся Саликов. — Он-то думает, что завод реальный. Старается.

— Не болтает?

— Пока не болтает. Ну а если начнет, как-нибудь справимся. Любую проблему решить можно. Было бы желание.

— Может быть, лучше разъяснить полковнику, что к чему?

— Стоит ли? Пусть думает, что он — большая «шишка». Нам же спокойнее. А чтобы старался получше, надо пообещать ему Москву и небо в алмазах.

— Думаешь, поверит? — Улыбка Щукина стала еще шире.

— Ну а почему нет? Ему же самому хочется верить. Не с кем-нибудь, с самим Щукиным Новый год празднует.

— Ну ладно, как скажешь. — Петр Иванович неторопливо открыл ящик стола и принялся складывать в него бумаги. — Самолеты-то последние пришли?

Саликов посмотрел на часы.

— Должно быть, уже пришли.

— «МиГ-29», как договаривались?

— «МиГи», — ответил Саликов серьезно и вдруг улыбнулся. — У заказчика-то нашего губа не дура.

— Ладно. Дура — не дура, не нам судить. Он платит. И платит хорошо. А кто платит, тот и музычку заказывает.

— И мы вместо оркестра.

— Выходит, так. — Щукин задвинул ящик, запер его на ключ и поднял глаза на приятеля. — Но теперь-то, сам понимаешь, Леш, ситуация сложилась однозначная: либо пан, либо пропал. Кашу мы уже заварили, выходить из игры поздно.

Саликов едва заметно усмехнулся. Что ж, иного он и не ожидал. Этот жест — запирание ящика на ключ — характеризовал ситуацию лучше любых слов. Несмотря на то, что они со Щукиным в предстоящем деле являлись едва ли не самыми близкими партнерами и по идее должны бы были цепляться друг за друга, доверять друг другу во всем, получалось, что в основном — в безопасности — между ними определенная дистанция. Заперев ящик на ключ, Петр Иванович как нельзя лучше дал понять, что дружба дружбой, а пирожки — врозь. И что у него, Щукина, есть свои секреты, касающиеся данной операции, в которые Саликову хода нет. Хотя при этом Алексей Михайлович не мог не отдать Щукину должного — тот прикрывал его, как и обещал. Во всяком случае, пока. И намерен прикрывать до того момента, пока денежки не упадут им в карман. А вот что будет дальше… Щукин строит свои планы, он, Саликов, свои. Время же — великий судья — покажет, чьи планы лучше и тоньше.

— К какому числу ты подготовишь эшелон? — вдруг спросил Петр Иванович.

Саликов шевельнул бровями:

— Теперь время поджимает… Придется постараться, но думаю, к пятому все будет готово.

Щукин прищурился:

— Постарайся, Леша. Постарайся. Срывов не будет?

Саликов снова едва заметно улыбнулся:

— Во всем уверен только Создатель, Петр Иванович, а мы — всего лишь простые смертные.

— Это ты, когда помрешь, архангелам объяснять станешь, — раздраженно заметил Щукин. — А сейчас, здесь, мы — власть. И большая, чем Господь Бог. Так что действуй. Как говорится, даю тебе карт-бланш.

Саликов кивнул, показывая, что принял распоряжение к сведению.

— С бронетехникой возни будет много. Шутка ли — тридцать пять единиц. Суета начнется, а я не люблю суету.

— Кто ж ее любит? Но раз уж надо посуетиться — придется посуетиться. Ничего не поделаешь. Как говорится: «Любишь кататься, люби и саночки в гору возить». Денежки-то нравится получать?

— Нравится, — спокойно подтвердил Саликов. — Но суетиться надо при ловле блох, а нам придется суетиться по делу. В спешке-то самые большие ошибки и допускаются.

— А ты не допускай ошибок! — хмурясь, заметил Щукин. — Далась тебе эта бронетехника!

— Далась, Петр Иванович, далась. Мы операцию без малого два месяца прорабатывали, а теперь из-за того, что у вашего Сулимо глаза оказались слишком завидущими, все может пойти коту под хвост.

— Во-первых, не у «вашего» Сулимо, а у нашего. Ты не путай. — Петр Иванович вдруг усмехнулся и заговорил совершенно спокойно, без тени раздражения: — Во-вторых, ты сам ему идейку подкинул, не забывай.

— Я и не забываю. Кто ж знал, что у него жадность превалирует над здравым смыслом.

— Теперь знай. Ну и, в-третьих, существует такой немаловажный фактор, как интерес покупателя. Первое правило торговли помнишь? «Спрос порождает предложение». А второе правило: «Клиент всегда прав». Так-то. Скажут: «Заверните», — завернем и ленточкой перевяжем. Попросят нарезать на дольки — нарежем на дольки.

— Дольками, — поправил Саликов.

— Что?

— Нарежем дольками.

— Какая разница? Кстати, шибко умные пойдут сейчас грузить чугуний. — Щукин засмеялся и добавил: — Ничего не поделаешь, Леша. Если есть люди, готовые за что-то заплатить, найдутся и те, кто это что-то достанет. Закон рынка. Нравится нам или нет, но он существует. Не мы бы эти танки добыли, так какой-нибудь другой умник нашелся бы. Чего ж деньги упускать, раз сами в руки плывут?

— Как скажете, Петр Иванович. — Саликов выглядел хмурым. Щукин так ничего и не понял.

— Да ладно, развеселись, Леш, — засмеялся тот. — Новый год все-таки. Праздник. Расслабься.

— С вами расслабишься, пожалуй.

— Расслабься, расслабься. — Петр Иванович поднялся из-за стола, подошел к Саликову и похлопал его по плечу. — Зажатый ты какой-то, Леш.

— Нормальный, — устало отреагировал тот.

— Ну, нормальный, значит, нормальный.

Оба двинулись к двери. Уже на пороге Щукин остановился и, посмотрев Саликову в глаза, спросил:

— А самолеты-то надежно прикрыл?

— Надежно, — ответил Саликов. — Никто концов не найдет.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Петр Иванович. — Смотри, это на твоей совести.

— Знаю, что на моей.

— Вот и отлично. Кстати, о технике, — напомнил Щукин. — Камовские «вертушки», о которых ты говорил. «Акулы»[12], три штуки. Те, что приятелю в часть, — усмехнулся. — Ушли твои «вертушки». Уже недели две как.

— Я знаю, — кивнул Саликов. — Справлялся.

— Видишь, Леша, что я ради тебя делаю, на что иду? В частях денег не хватает, а я твоему знакомцу вертолеты проплачиваю. Знаешь, каких трудов мне стоило Главного уговорить? Это тебе не какие-то там вшивые танчики-самолетики. Тут штучный товар. Ну да ладно, чего для хорошего человека не сделаешь. Запомни это, Леша.

— Уже запомнил, Петр Иванович, — серьезно ответил тот. — Только если бы не мой «знакомец», то и двух «МиГов» у нас сейчас не было бы. И потом… — Саликов усмехнулся. — За «вертушки» вы платили из государственного кармана, а денежки за самолеты положите в свой.

— Ну ладно, хватит о делах. Пойдем, — кивнул Щукин. — А то там должны Пугачеву показывать. Любишь Пугачеву-то?

Саликов пожал плечами.

— А я, знаешь ли, уважаю. Пошли еще по рюмочке пропустим. Порадуем твоего Володю своим обществом.

Глава четвертая

Максиму Леонидовичу Латко, помощнику военного прокурора округа, исполнилось сорок два за неделю до Нового года. Знаменательная дата, что и го-воригь. Для своих лет он выглядел вполне прилично: достаточно высок, крепок, по-военному осанист. Правда, за последний год что-то пошел вширь. Над брючным ремнем однажды утром вдруг обнаружился округлый, плотненький, как узбекская дынька, животик — следствие злоупотребления персональным автотранспортом. Заметив пузцо, Максим решил бегать по утрам, но через месяц с удивлением констатировал, что «трудовая мозоль» ничуть не уменьшилась и даже вроде бы, наоборот, пошла в рост. Для него это явилось откровением, кроссовки были забиты в дальний угол, а утренние пробежки канули в Лету, пустив редкие круги. К сорока волосы на затылке Максима начали редеть, а к сорока двум от них осталось только воспоминание и вполне отчетливая лысина размером с кофейное блюдце, абсолютно не гармонирующая с длинным хрящеватым носом, острыми зелеными глазами, тонкими — узкой полосой — губами и упрямо-волевым тяжелым подбородком.

О трупе солдата, найденном дорожниками на окраине Новошахтинска, Максим узнал первого января в одиннадцать часов утра. Он как раз проснулся и, совершив утренний моцион, сел за стол, чтобы поесть холодный салат «оливье», оставшийся от вчерашнего праздничного стола. В эту-то секунду и зазвонил телефон. Собственно говоря, Максим Леонидович не думал, что звонят по работе. Первым предположением было: кто-то из старых Друзей решил поздравить его с наступившим уже Новым годом.

— Максим! — закричала из комнаты жена Ира. — Максим, возьми трубку!

Максим Леонидович, которого в военной прокуратуре за глаза называли не иначе как Удав, шумно отодвинул табуретку, поднялся и зашлепал тапочками по коридору. Ближайший телефон висел на стене у входной двери.

— Ирк, это ж тебя! — крикнул он на ходу.

— Если меня, тогда и подойду, — отреагировала жена и засмеялась.

— Веревки из меня вьет, — вздохнул Максим. Он вытащил трубку из держателя и хрипло выдохнул в нее: — Ал! — отвернулся, кашлянул и добавил, на сей раз звучнее и громче: — Слушаю вас.

— Максим Леонидович? — послышался в трубке голос Хлопцева, главного военного прокурора округа, солидный такой, раскатистый баритончик, важный, насыщенный чувством собственной значимости. — С наступившим тебя.

— Спасибо, Федор Павлович. Вас так же.

Хлопцев помолчал секунду, словно раздумывая, переходить к делу сразу или все-таки чуток обождать приличия ради. Максим поморщился. Он знал такие паузы. Если предстояло сообщить какую-нибудь неприятную новость в праздник, когда люди заведомо заняты, собираются куда-нибудь уезжать или садиться за стол, а их надо вытаскивать Из дома и тащить по морозу к черту на рога — ради дела, понятно, не для баловства, — Федор Павлович Хлопцев всегда выдерживал такую вот паузу, мялся.

— Как отпраздновали? — наконец разродился он следующим вопросом.

— Спасибо, Федор Павлович, хорошо.

— Наверное, поздно легли? — с непередаваемо фальшивым сожалением осведомился Хлопцев.

«Господи, а если даже я лег под утро? Что это изменит? — подумал про себя Максим. — Неужели он вздохнет и скажет: «Ну, тогда, Максим Леонидович, ложись отсыпайся»? Что за глупости, в самом деле? Надо бы как-нибудь оборвать эту экзекуцию».

Впрочем, ответил он бодро и весело:

— Да нет, Федор Павлович, легли согласно уставу в десять вечера. В шесть встали. Уборку казармы произвели.

Хлопцев засмеялся.

— Бодро звучишь, Максим Леонидович. Как и положено по уставу, — новый взрыв смеха в трубке. — Рад за тебя. — Хлопцев помолчал пару секунд, а затем голосом, тонущим в бездне печали, поделился новостью: — Знаешь, Максим Леонидович, мы вчера на окраине Новошахтинска труп нашли.

Максим предполагал что-то подобное. Ну в самом деле, не стал бы Хлопцев беспокоить его по пустякам первого января. Раз позвонил домой, значит, случилось что-то серьезное. Или самострел, или убийство. Дезертиры и прочее могли бы подождать и до завтра. Однако не удержался, поддел:

— «Мы», Федор Павлович, в смысле вы с кем-то еще или «Мы, Николай Второй»?

— В смысле «мы — российские граждане», Максим Леонидович, — не обиделся Хлопцев. — Дорожники его обнаружили.

— А милиция была?

— Была, конечно. Куда же им деться-то? Все как положено. Протокол осмотра, предварительное заключение судмедэксперта. Короче, все.

— Наш? — спросил Максим, смурнея.

Хлопцев пожевал губами, и звук этот, чмокающий, влажный, неприятно резанул слух.

— Солдат. Судя по нашивкам — связист.

— А из какой части? — безо всякого выражения поинтересовался Максим.

Это безразличие не было признаком бездушия, просто в данный момент Максим подумал о том, что наверняка весь день, все первое января, придется заниматься рутинной бумажной работой, запрашивать войсковую часть, изучать протоколы осмотра, заключение патологоанатома, если таковое имеется, в чем Максим серьезно сомневался. Чтобы судмедэксперт поехал тридцать первого декабря, перед самым праздником, ковыряться в трупе? Труп — не Дед Мороз, пару дней может и подождать. Скорее всего заключение только предварительное и есть. Стало быть, наверняка нужно будет поехать в морг, осмотреть тело, ну и прочее, и прочее, и прочее.

— Понимаешь, какое дело… — Хлопцев снова влажно пожевал губами. — Документов у убитого не обнаружили.

— Я так и знал, — выдохнул беззвучно Максим… — Честное слово, я так и знал.

— На куртке убитого, правда, написана фамилия и номер военного билета, но, сам понимаешь, кто же поедет вечером под Новый год запрос посылать.

«Значит, еще предстоит идентифицировать личность, — подумал Максим. — Спасибо, Федор Павлович, за новогодний подарок».

— Нужно поехать в морг, осмотреть Тело. Ты уж извини, Максим Леонидович, что беспокою тебя в праздник.

От извинений Максиму легче до едало. Наоборот, стало еще хуже.

«Надо же, гадство, — подумал он. — Если бы Хлопцев не извинился, то могло бы сойти за «делай свою работу». Знал ведь, на что шел, следователь военной прокуратуры, помощник главного прокурора округа Максим Леонидович Латко, так что жаловаться нечего да и не на кого. Только разве что на себя. А так выходило, что вроде бы и не обязан вовсе. Ан нет, просим тебя как человека. Ты уж прости, что вытаскиваем в такой день из дому. Лучше бы Хлопцеву не извиняться».

— Хорошо, Федор Павлович. — Максим постарался, чтобы голос не выдал раздражения, упрямо рвущегося наружу.

— Не серчай, Максим Леонидович, потом отгуляешь, — попытался приободрить его Хлопцев, но вышло совсем уж муторно. Фраза прозвучала будто издевка.

— А где труп-то? — поинтересовался Максим без особого энтузиазма.

— Во второй горбольнице, в морге, — ответил Хлопцев. — Так что давай, Максим Леонидович, позавтракай и вперед, на трудовые подвиги. Судмедэксперты тоже должны быть часов в двенадцать.

— Хорошо, Федор Павлович. К двенадцати буду.

— Вот и ладненько, — бодро ответил тот. — Машину за тобой я уже выслал.

— Спасибо, — поблагодарил Максим и мысленно добавил — «и на том».

— Да, учти, дело на контроле штаба округа.

— Учту, Федор Павлович, — ответил Максим.

— Ну ладно, Максим Леонидович, о результатах доложишь завтра с утра.

— Хорошо.

— Вот и хорошо, что хорошо. Ну, успехов тебе.

— Спасибо, — усмехнулся Максим.

Он представил себе, как нервничал Хлопцев, набирая его, Максима, номер. Волновался, наверное, раздумывая, что же будет, если ни Максима, ни кого другого достать не удастся. Тогда, возможно, Федору Павловичу Хлопцеву пришлось бы отрывать от кресла свои собственные телеса и тащиться через полгорода во вторую горбольницу, чтобы обнюхивать чей-то окоченевший труп. Стал бы он это делать? Максим хмыкнул, опуская трубку на рычаг. Вряд ли, вряд ли. Скорее, Федор Павлович справедливо бы рассудил, что трупу уже все равно, может и до завтра полежать. Разумеется, при условии, что это труп обычного рядового, а не какого-нибудь там капитана или майора. Или еще кого повыше.

Максим Леонидович Латко не был злопыхателем. Но иногда, в такие моменты, как этот, ему хотелось, чтобы очередным «подснежником» оказался какой-нибудь генерал. С тем, чтобы Федор Павлович Хлопцев побегал сам, старательно, на совесть, с обязательными звонками и докладами наверх, Саликову. Мол, скоро, скоро, Алексей Михайлович, не извольте беспокоиться. Отыщем распроклятых извергов. Достанем изуверов хоть из-под земли. Откопаем злодеев и вздернем на дыбе. Однако быстро в штабе о теле узнали, быстро. А говорят, что у нас связь плохо работает. Хорошо она работает, просто отменно. Когда нужно, конечно. В особых случаях.

Максим прошел в гостиную, открыл створку платяного шкафа и вытащил военную форму с полковничьими погонами.

— Кто звонил, Максим? — Ира возилась в детской с трехлетним Сережкой.

— С работы, — коротко отозвался он, заранее предвкушая реакцию жены, которая не замедлила последовать.

Послышались торопливые шаги, дверь в детскую распахнулась, и Ира появилась на пороге, затянутая в халатик, стройненькая, соблазнительная. Глаза ее все еще излучали надежду. Но, увидев форму — подтверждение своим самым страшным опасениям, — она нахмурилась.

— Сегодня же праздник, — упавшим голосом проговорила женщина.

Максим повесил форму на дверцу, подошел к жене и чмокнул ее в щеку.

— Хлопцев полагает, что следователей военной прокуратуры праздники не касаются. И в целом он прав. Действительно не касаются, — сказал Максим и попытался улыбнуться. — Не сердись, Ир, я постараюсь побыстрее.

— Понятно, — каким-то отсутствующим голосом сказала Ира. Она как-то сразу поникла. Максиму даже показалось, что жена стала меньше ростом. — Мог бы сказать, что у тебя тоже семья, ребенок. Что мы сегодня собирались пойти погулять в парк.

— Ирк, это ведь работа. — Максим посмотрел ей в глаза. — Моя работа. Знаешь, как у врачей или милиционеров. Иногда складываются ситуации, когда праздник перестает быть праздником. Тут уж ничего не поделаешь.

— Ты хоть позвони, — улыбнулась через силу жена.

— Обязательно. — Максим еще раз чмокнул ее в щеку. — А где Сережка?

— С подарками возится, — она махнула рукой.

Проснувшись сегодня утром, трехлетний Сережа обнаружил под елкой красивую коробку с электрической железной дорогой и сейчас собирал ее, старательно прилаживая крохотные рельсики один к другому.

— Сереж, иди поцелуй папу, — крикнула Ира.

В ответ из детской послышался какой-то бубнеж.

— Да ладно, пусть играет. — Максим махнул рукой. — Его сейчас за уши от этой железной дороги не оттащишь. В конце концов, он столько мечтал о ней.

В дверь позвонили. Максим открыл и увидел на пороге сержанта-водителя. Выглядел тот бодрым и румяным, хотя особого мороза на улице не было.

— Товарищ полковник, машина у подъезда, — сообщил сержант.

— Ладно, иди, Паша, я сейчас спущусь. — Максим натянул ботинки, шинель и фуражку.

— Ты бы эту свою… папаху надел, — сказала Ира. — И так волосы лезут. Скоро совсем лысым станешь.

— А ну ее, — махнул рукой Максим. — Не люблю я этот колпак. Ладно, поцелуй Сережку за меня. Я скоро вернусь.

Он еще раз чмокнул жену в щеку и заторопился вниз, где у подъезда его ждала черная «Волга».

Минут через сорок сонный санитар, молодой одутловатый парень в замызганном халате и прорезиненном фартуке, открыл Максиму дверь больничного морга. Пухленький, светловолосый, тягуче-медлительный, похожий на огромную глубоководную рыбину, он жмурился, пытаясь отогнать настырную сонливость.

— Рановато вы, — пробормотал санитар, позевывая и прикрывая рот ладонью.

— Для начала, здравствуйте, — сухо ответил Максим.

— Здрасьте, — ухмыльнулся парень. — Пардон, не признал начальство.

— А пора бы признавать. — Максим шагнул в больнично-кафельный коридор. За спиной глухо хлопнула дверь, клацнул засов. — Эксперты еще не приехали?

— Никого еще нет, — ответил парень и зевнул еще раз. Широко, с аппетитом, давая понять, что Максим в своем огороде, конечно, большое начальство, но ему, санитару, на полковника, в общем-то, плевать. Военные — не милиция, а стало быть, и стелиться перед ними нечего. Не баре.

«И в сущности, он прав. Ну да ладно, — подумал Максим. — У этого парня своих забот полон рот. Представляю, каково ему спится здесь, в окружении трупов. Не боится ведь, что встанут ночью да схватят за глотку».

— Пойдемте, — кивнул санитар. — Вы ведь за тем жмуриком, которого вчера вечером доставили, верно? Ну и пойдемте.

Парень пошлепал галошами, надетыми на зимние итальянские ботинки, а Максим зашагал следом, обдумывая, что же ему делать дальше, после осмотра тела. Ждать экспертов? Или поехать в прокуратуру? Хотя в прокуратуре, наверное, сейчас никого нет. И за каким чертом понадобилось осматривать труп именно сегодня?

Служитель морга остановился перед мощной стальной дверью, примерно такой же, какие можно увидеть в бомбоубежище, повернул рычаг и потянул створку на себя. Петли издали странный утробный рев. Не скрип, как нормальная дверь, а именно вибрирующий гул, похожий на горловое рычание.

— Здесь он, жмурик ваш, — пробормотал парень.

— А вещи его где? — спросил Максим, озираясь.

— А вещи его вчера еще сыскари забрали, — едко хмыкнул санитар, а в голосе его отчетливо прозвучало недосказанное: «И на тебя, полкаш, они клали с высокой башни».

— Понятно.

Из дверного проема валил пар. В коридоре было довольно прохладно, но здесь, в холодильном отделении, температура оказалась градусов на пятнадцать ниже. Максим зябко повел плечами. Санитар же только усмехнулся.

Трупов было много. Бело-синие, окоченевшие, они лежали повсюду. На многоярусных полках, на полу, на столах, двоих устроили на широких подоконниках, а одного так и вовсе положили на три сдвинутых вместе стула.

— Отказников много, — пояснил парень в ответ на недоуменный взгляд Максима. — Хоронить-то нынче дорого, вот и отказываются. Старики в основном, бомжары. Ну и другие разные. Вон он, ваш жмурик, валяется на полке.

Максим подошел к указанному стеллажу и наклонился над телом. Парнишка был совсем молодой, девятнадцать, не больше. Левая нога трупа представляла из себя месиво из раздавленного мяса и костей от стопы до самого колена. Максим наклонился еще ниже, едва не задев головой верхнюю полку. Волосы парня были залиты кровью, черной, запекшейся. На мгновение ноздри Максима широко раздулись. Ему показалось, что он почувствовал запах, запах тления, всегда сопровождающий смерть. Максим втянул воздух еще раз. Нет. То есть, конечно, неприятный сладковатый трупный аромат все-таки присутствовал в холодильной камере, но он скорей был неотъемлемой частью морга, пропитавшей здесь все. Стены, пол, потолок. Полки, на которых безвольно застыли мертвецы, задравшие подбородки вверх, словно предъявляя их как пропуск тому, кто встречает души в чистилище. Но тем не менее это не был запах, исходивший конкретно от одного трупа. От молоденького солдата.

Максим осторожно коснулся пальцами щеки мальчишки и повернул голову влево. Ему пришлось приложить определенное усилие. Тело закоченело весьма основательно. Присев на корточки, Максим осмотрел затылочную часть головы. Все оказалось именно так, как и выглядело на первый взгляд.

— Дыра у него там, — подал голос стоящий у двери санитар. — Кончили солдатика. Мочканули. Из «макарки», надо думать. От «Калашникова» или винтаря дыра побольше была бы.

Максим обернулся и посмотрел на парня долгим взглядом. Тот выглядел абсолютно невозмутимым, безразличным, непричастным. Он словно стоял по другую сторону двери и не имел ко всем этим телам никакого отношения. Равнодушный экскурсовод в мрачноватом музее человеческих смертей и отлетающих душ. Впрочем, какая, в самом деле, ему разница, что случилось с солдатом: убили его или он умер, подавившись праздничной котлетой?

Вздохнув, Максим вновь повернулся к телу. Волосы опалены, значит, ствол пистолета находился всего в нескольких сантиметрах от головы. И на коже ожог, пятнышки пороха вокруг раны. Кто-то выстрелил парню в затылок, и пуля, судя по всему, прошла от затылочной части до верхней точки свода черепа, превратив мозги солдатика в лужу сероватой кровяной жижи. Примерно десятью сантиметрами выше лба должно находиться выходное отверстие. Максим подался чуть влево. Так и есть. Вот оно. Только поначалу ему показалось, что волосы просто сильно вымазаны запекшейся кровью. Теперь-то он разглядел небольшую темную дыру. Именно тут пуля вышла из головы. Значит, стреляли сзади, с малого расстояния. И скорее всего в лежащее тело.

Санитар еще раз громко зевнул, на сей раз уже не стараясь спрятать рот за ладошкой.

— Жалко пацана, — произнес он, и по тону Максим тут же понял, что никого ему не жалко. Ни парнишку этого, ни других. Никого. Просто санитар выполняет свою работу, а работа вроде бы обязывает говорить подобные вещи.

— Значит, документов при нем не было, — скорее констатируя факт, чем спрашивая, произнес Максим.

— Не-а, — служитель потряс головой. — А вообще… Вы у своих спросите. Они вещи забирали.

Максим снова повернул тело на спину и осмотрел еще раз. Что-нибудь… Ему нужно было найти что-нибудь, что позволило бы определить, кто же он, этот неизвестный солдат. Каламбур вышел плохим.

Максим поморщился. Над левым соском у парня темнела татуировка — группа крови и резус-фактор. Ну, это-то они почти все себе делают. Максим вытащил из кармана кителя блокнотик, коротенькую металлическую ручку и записал: третья группа, резус-фактор положительный. Затем, перегнувшись через полку, осмотрел предплечье. Ничего. Никаких тебе орлов, парашютов, надписей. Костяшки пальцев нормальные, без ссадин, не сбитые, при том, что паренек был явно не слабого десятка. Фигура, в общем-то, приятная. Если не сказать больше — красивая, атлетическая. Значит, карате и всякой этой ерундой не занимался. Никаких «Боря», «Леша», «Миша» и прочего на пальцах тоже нет. Ни перстней, ни колечек, ни «не забуду мать родную». Парень чистый.

Максим вздохнул. Похоже, перед ним стояла настоящая проблема. «Надо будет проверить сводки по беглецам», — подумал он. И тут же вспомнил Хлопцева. «На нет и суда нет, — скажет Федор Павлович. — Занеси его в графу неопознанных, и дело с концом. А кому надо, сами найдут».

— Кому надо — найдут… Кому надо — найдут… — пробормотал Максим.

— Вы что-то сказали? — поинтересовался от двери служитель.

— Ничего. Это я так — про себя, — ответил, не оборачиваясь, Максим. — Посмотрим-посмотрим.

Максим внимательно изучил ладони парня. Никаких характерных мозолей. На среднем пальце странный шрам в виде латинской буквы Y. Уже что-то. Максим черкнул пару слов в блокнотике, затем повернулся, хрустнув коленями, шагнул вбок и внимательно осмотрел уцелевшую ногу парня.

Как-то, будучи еще лейтенантом, Максим получил отличный урок. Его начальник — в прошлом начальник, а теперь пенсионер — Северин Сергей Григорьевич в ответ на бравый рапорт молоденького лейтенанта взялся за осмотр трупа сам и тут же надиктовал Максиму два десятка деталей, на которые тот в силу неопытности и горячности совершенно не обратил внимания. Максим стоял пунцовый, словно свежесваренный рак. С тех пор он старался проводить осмотры как можно тщательнее.

Чуть-чуть повернув белесо-серую, чуть сморщенную стопу, Максим обнаружил на ахиллесовом сухожилии несколько розовых пятен — одно большое, примерно с десятирублевую монету, и два поменьше — у самой пятки, на костяшке, на внутренней стороне ноги.

Интересно, интересно. Похоже, у парня здесь слезла кожа. Максим осторожно провел пальцем по одному из пятен. Все правильно. Это не след от ожога, как он подумал сначала, а только что прошедшие мозоли. Максим нахмурился. Мальчишка был совсем зеленым новобранцем. Даже не научился толком наматывать портянки. Наверняка и на второй, раздавленной, ноге, если бы та, конечно, была цела, он обнаружил бы такие же следы от только что сошедших мозолей.

«Надо будет посмотреть одежду, — подумал Максим, выпрямляясь. — Хлопцев вроде бы упоминал о фамилии и номере военного билета на ПШ[13]. Любой старшина удавится, а заставит своих солдат сделать такую надпись. Может быть, и в карманах чего обнаружится. Письма или фотографии… Словом, что-нибудь, что поможет ему понять, как этот парень оказался здесь. Кто он такой и в какой, собственно, части его сейчас ищут как беглеца».

Максим записал насчет мозолей, сунул блокнотик в карман рубашки и направился к двери. Санитар, все это время безразлично наблюдавший за действиями посетителя, еще раз шумно зевнул и помотал головой.

— Не выспался, — пояснил он, хотя Максим ни о чем не спрашивал. — А через часок-другой, глядишь, жмуриков повезут. — И снова пояснил: — Новый год.

Они вышли в коридор, и парень запер тяжелую дверь. Судебных экспертов все еще не было, а время шло. Праздничное время, между прочим.

«Ну, и что мне теперь делать? — как-то равнодушно, без тени раздражения подумал Максим. — Поехать в прокуратуру и раскинуть карты в надежде, что они подскажут, кто этот парень? Или, может быть, на кофейной гуще попробовать погадать? Хлопцев сказал, что необходимо осмотреть труп. Ну, осмотрел Максим. Дальше-то что?»

Сопровождаемый надзирателем-санитаром, Максим зашагал к выходу. Звуки шагов гулко разносились в морозной трубе коридора. Санитар сказал что-то из-за плеча, но Максим, занятый своими мыслями, не расслышал и переспросил, сбавляя шаг:

— Что-что?

— Я говорю, этот ваш танкач-то тоже небось по пьяни под гусеницы-то попал, — кивнул парень. Лицо у него было такое, словно он сейчас еще раз зевнет. — Правда, не знал я, что в армии теперь раненых добивать принято.

— Почему под гусеницы? — нахмурился Максим.

— Да что я, не вижу, что ли? Тут и патологоанатом не нужен, — парень посмотрел на него с недоумением. — Я, товарищ майор, как из больнички-то сюда работать перешел, так такого понавидался… Не поверите… Хуже всякого концлагеря, честное слово. Битые-перебитые, утонувшие, под машинами побывавшие.

— Почему под гусеницы-то? — настойчиво повторил Максим, возвращая словоохотливого санитара в русло разговора.

— Так у него нога-то как раздавлена? Всмятку, в лепешку. Сухожилия порваны, кость раздроблена, скол берцовки длинный, трещины даже на коленной чашечке есть. Значит, нагрузка была очень большой, а осколки кости вмяты в ткани по направлению к внешней стороне голени. Стало быть, нагрузка быстро смещалась от тыльной стороны ноги к внешней. Тут и думать нечего: или трактором его придавило, или экскаватором. Или под танк попал. Такое тоже случается. Я было, как и ваши сыскари, сначала решил, что его чем-нибудь тяжелым по ноге грохнуло, а потом, когда раздевать солдатика начали, пригляделся: нет, точно под трактор. Да небось еще и гусеница на ноге проскользнула. Половина мяса сорвана с кости, ткани расслоились, так что точно вам говорю… Небось пошел в самоволочку за бухлом, принял на грудь лишнего да под трактор и залетел.

— Ну да, — бормотнул Максим, — а тракторист взял да и шарахнул ему в затылок. На всякий случай, чтобы не шастал где ни попадя.

— Ага, — гоготнул служитель. — Чтобы Правила дорожного движения не нарушал.

Максим не оценил шутку. Он пока еще не начал собирать в голове картинку из отдельных кусочков мозаики. Ему нужно было переварить полученные сведения, упорядочить их, и только тогда, возможно, у него появится какое-то свое мнение.

— Вы уж мне поверьте, товарищ майор, — продолжал разглагольствовать санитар. — Я тут навидался такого — на всю жизнь хватит. Небось когда подохну сам, так меня в чистилище безо всякой очереди проведут. Как ветерана.

— Полковник, — поправил Максим.

— Чего?

— Звание у меня не майор; а полковник.

— Понял.

Они оказались перед входной дверью. Максим уже повернулся к санитару и даже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, когда тишину прорезала длинная трель дверного звонка.

— О, вот и ваши коллеги прибыли, товарищ майор… простите, полковник, — сообщил парень и потянул засов.

Дверь открылась. На пороге стояли трое в штатском. Тот, что впереди, в ондатровой шапке и дубленке, держал в руке «дипломат». Второй, средних лет, худощавый, в очках, был одет в серое демисезонное пальто с потертостями на локтях и в куцую кроличью шапку. На плече его висела массивная сумка-баул. Третий, молодой парень, затянутый в джинсы и зимнюю плотную куртку с белым воротником, также держал черный «атташе». Человека в дубленке Максим знал, двоих других видел впервые.

— A-а, Максим Леонидович, — «дубленка» протянула Максиму руку для пожатия.

— Приветствую вас, Олег Вячеславович, — поздоровался Максим.

Олег Вячеславович Парфенов был судебно-медицинским экспертом. Хорошим экспертом, дотошным.

— Наверное, не самое уместное заведение, чтобы поздравлять с Новым годом, но тем не менее, — улыбнулся Парфенов.

Максим пожал плечами:

— Взаимно, Олег Вячеславович.

— Тело осмотрели? — Парфенов уставился в лицо Максима голубыми холодными глазами.

— Осмотрел, Олег Вячеславович, осмотрел, — подтвердил Максим и, не давая собеседнику опомниться, задал вопрос: — Как быстро вы рассчитываете провести экспертизу?

— Может быть, к вечеру все закончим, а может быть, завтра к обеду.

«Я так и думал», — мысленно сказал себе Максим. В сущности, подтвердилось то, что он знал с момента звонка Хлопцева. Приезжать в морг прямо сейчас ему было совсем не обязательно. То есть абсолютно. Более того, Максим полагал, что дотошный Парфенов выдаст ему завтра все То же самое, что сумел углядеть он сам.

Максим вздохнул.

— Олег Вячеславович, когда я смогу получить заключение?

— В любом случае, Максим Леонидович, не раньше чем завтра.

— А если очень постараться? — прищурился Максим. Он знал Парфенова. С тем надо было торговаться, как с турком на рынке.

— И речи быть не может, — отрубил тот. — Завтра к обеду.

— Понятно, — Максим посмотрел на джинсового парня и на человека в демисезонном пальто.

— Это коллеги из областной прокуратуры, — спохватился Парфенов. — Роман Михайлович Тим, — «демисезонное пальто» степенно кивнуло, — и Геннадий Кириллович Глазов. — Джинсовый парень широко улыбнулся и, шагнув вперед, протянул руку. Максим пожал ее. — Максим Леонидович Латко, представил его Парфенов.

— Очень приятно, — тускло сообщил Тим.

— Взаимно, — кивнул Максим и уточнил: — Значит, завтра в обед?

— В обед, в обед, — подтвердил Парфенов и добавил: — Кстати, протокол осмотра места происшествия и первичное заключение можете взять в управлении, Максим Леонидович.

— Там сейчас кто-нибудь есть?

— Ну, кто-то из оперативников дежурит наверняка.

— Хорошо, — Максим кивнул.

— Ну-с, молодой человек, — Парфенов повернулся к стоящему в стороне служителю морга и деловито, по-профессорски, предложил: — Пойдемте. Покажете нам тело.

— Пойдемте-пойдемте, — вздохнул тот.

Все трое вошли в здание морга. Тяжелая деревянная дверь гулко бухнула, и сразу следом за этим лязгнул засов.

Максим прошел через двор, слушая, как хрустит снег под подошвами форменных ботинок, забрался в «Волгу» и на вопрос водителя ответил:

— Домой, домой. Только давай сначала заскочим в УВД.

— Хорошо, товарищ полковник.

Когда «Волга» описывала широкий круг по двору больницы, Максим увидел припаркованный у самых ворот темно-зеленый «уазик». Сидящий за рулем молодой, лет тридцати пяти, мужчина, вольготно опершись о дверцу, покуривал, внимательно наблюдая за черной «Волгой». Максим на минуту засмотрелся на водителя. Вроде бы ничего странного в нем не было. Парень как парень. Сидит скучает, курит, пока высокое начальство занимается своими высоконачальственными делами. Максима удивил взгляд водителя — при лениво-равнодушной позе взгляд был внимательным, настороженным, выжидающим. Казалось, этот человек, как паук, подмечает любое движение и лишь выжидает момента, когда можно будет, толкнув дверь, выскочить на улицу и дать очередь из «АКМСа», который лежит у него на коленях, веером, от бедра. Так, чтобы положить всех, кто в этот момент окажется во дворе.

Максим тряхнул головой. Наваждение какое-то, ерунда, фантазии. Не выспался ты, брат. Точно не выспался. Не было никакого автомата на коленях у шофера, и сидел он, как и тысячи других скучающих водителей. А то, что взгляд казался встревоженным, так мало ли кому чего кажется. И все-таки Максим испытал жгучее желание остановить «Волгу», выбраться из нее, подойти к парню и заглянуть в кабину «уазика», чтобы убедиться: автомата на коленях у водителя действительно нет. Он подавил в себе этот странный порыв и, через силу отвернувшись от окна, бросил шоферу Паше:

— Сначала в УВД заедем.

Солдат с удивлением посмотрел на него:

— Вы уже говорили, товарищ полковник. Сначала в УВД, потом домой.

— А, да, прости. Забыл, — Максим потер лоб. «Все. В УВД, затем домой, забрать жену с сыном и в парк! — подумал он. — А запросы пусть Хлопцев рассылает сам, если не терпится. Сегодня праздник, и я имею право на отдых».

Глава пятая

Алексей спрыгнул с нижней ступеньки на полосу, стянул гермошлем, наклонился и, упершись руками в колени, несколько раз шумно выдохнул. Руки едва заметно подрагивали. Ну, еще бы. Этот пролет был не из легких. Слава Богу, обошлось. Он выпрямился, с хрустом потянулся и еще раз с удовольствием полной грудью втянул воздух, а затем резко выдохнул, успокаивая дрожь в руках.

От основания полосы, от манящих прямоугольничков окон почти неразличимых в темноте кунгов, от мощных прожекторов, освещавших полосу, к «МиГам» спешили техники. Алексей огляделся. Впереди уже разворачивался маневровый «Урал», и два человека из обслуги пристегивали к тягачу самолет Поручика. Когда «МиГ» отполз чуть в сторону, Алексей увидел и самого майора. Тот оживленно обсуждал что-то с незнакомым офицером, видимо, из аэродромных служб. Позади, на полосе, трое солдат быстро скручивали тормозные парашюты.

Алексей не знал пока, что ему делать дальше, и остался стоять на месте, наблюдая за царившей вокруг суетой. Несколько техников протопали мимо и направились к самолету Поручика, который «Урал» умело и ловко закатывал в небольшой капонир[14]. Туда же трое или четверо ребят в техничках покатили кран, стойки-распорки и еще какое-то оборудование, о предназначении которого Алексей мог лишь догадываться.

— Эй, парни! — окликнул он техников, спешащих к еще пышущим теплом серо-белым птицам. Те даже не обернулись. Алексей шагнул к краю полосы, поймал одного из офицеров за рукав толстой зимней куртки. — Послушай, браток, где у вас здесь башня?

Техник, высокий рыжий парень, удивленно посмотрел на странного летчика, а потом засмеялся, показав два ряда отличных белых зубов:

— Башня, говоришь? Так нет ее, браток! И не было. Это тебе не Шереметьево-2.

— Ну а где начальство-то заседает?

— Начальство?

— Эдька, ты идешь? — донеслось от капониров.

Рыжий обернулся:

— Сейчас! — Затем вновь посмотрел на Алексея. — Начальство, друг, вон там, — он указал рукой в сторону кунгов. — Обойдешь машины, увидишь тропку. По ней и иди, не собьешься. — Он снова весело оскалился. — Извини, браток, побегу. Работа.

— А как начальника полетов кличут-то? — спросил Алексей в спину.

Рыжий Эдька крикнул на ходу:

— Сулимо. Капитан Сулимо. Но отзывается и на «товарищ капитан». — Он захохотал, безумно довольный своей шуткой.

Алексей подумал, что надо бы пойти доложиться этому Сулимо, но, повернувшись, увидел, что Поручик и его собеседник уже шагают к нему, причем майор все еще говорит. Даже не говорит, а сыплет словами с пулеметной скоростью. Болтает.

Выглядела эта пара достаточно комично. Маленький, жилистый, активно жестикулирующий Поручик, а рядом высокий, подтянутый, невероятно спокойный офицер, красавец мужчина, из тех, что любят показывать в боевиках времен поздней перестройки.

Когда они подошли поближе, Алексей наконец разглядел, что офицер, старший лейтенант, совсем молодой. Наверняка только-только закончил училище.

— Ну что, капитан, как долетели? — встречающий улыбнулся.

Поручик стрельнул в него взглядом. Видимо, не понравилось ему, что офицер сразу заговорил с Алексеем так запросто, почти запанибрата.

— Нормально, спасибо.

Лейтенант протянул руку:

— Артур.

— Алексей. — Алексей пожал протянутую ладонь и удивился тому, какие крепкие и сильные пальцы у этого парня. Наверное, мог бы и пятаки в трубочку сворачивать, подковы гнуть.

— Ну что, — лейтенант кивнул в сторону кунгов, — пойдемте? Я вас на КП отведу.

Не дожидаясь реакции Алексея, он повернулся и зашагал от самолетов к прожекторам, к темноте, к черным, похожим на фигуры висельников, деревьям.

— Слушай, лейтенант, — на ходу спросил Алексей, — а что у вас полоса-то такая дрянная?

— А чего ты хотел? — ухмыльнулся тот. — Это тебе не базовый аэродром, сам понимаешь. Здесь самолеты-то бывают раз в два года. Да и того не наберешь.

Полоса и правда была неважнецкая. Асфальтовая. Честно говоря, Алексей не совсем хорошо представлял себе, как по ней будет разгоняться «двадцать девятый» с полными баками.

— А не боитесь, что самолет засядет? — наконец спросил он у офицера.

Тот пожал плечами:

— Не моя забота. Начальство пусть думает. Но вообще-то, если ты, капитан, и завязнешь, то будешь первым. Тут под асфальтом почва. За осень ее чуть подмочит, зато зимой она так смерзается — покрепче любого бетона будет.

— А осенью как самолеты сажаете? — поинтересовался Алексей. — Если, как ты говоришь, почва размокает.

Лейтенант подумал секунду и дернул плечом:

— Да так и сажаем. Молча. Ну, если уж совсем развезет, то в Ростов отправляем, на Чкаловский. Да ладно, капитан, не бери в голову. Все будет нормально.

— Надеюсь, — автоматически ответил Алексей, не совсем понимая, к чему относятся последние слова собеседника.

Они прошли мимо нескольких кунгов, на крыше одного из которых вращалась тарелка антенны для определения низколетящих целей, мимо стоящих за ними безмолвных грузовиков, мимо каких-то желтых машин, едва различимых в темноте, свернули по тропинке направо и вскоре оказались у стоящего особнячком «ГАЗ-66». Шторки кунга были задернуты, но неплотно, из-под них пробивался свет, падающий на снег тонкой оранжевой полосой. Поручик всю дорогу молчал и только дышал глубоко и судорожно, словно думал о чем-то неприятном. Дверь кунга тоже была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Из щели выбивались клубы пара. Играл транзисторный приемник или, может быть, магнитофон. Звучала какая-то эстрадная музыка.

Сопровождающий кивнул на дверь:

— Ну, заходите, летуны.

Алексей посторонился, пропуская Поручика, и вошел следом. Старший лейтенант замыкал процессию.

В кунге оказалось довольно жарко, печка кочегарила вовсю. Из приоткрытой форточки слегка тянуло холодом. Ровно настолько, чтобы можно было дышать.

За пластиковым столом на крутящемся жестком стуле сидел невысокий, крепко сбитый человек, жилистый, с четко прочерченными морщинами, тянущимися от крыльев носа до уголков губ, придававшими ему суровый и даже слегка недовольный вид. Кустистые брови нависали над карими колючими глазами. Квадратный подбородок упрямо выдавался вперед. Темные, с проседью усы скрывали тонкую верхнюю губу. Фуражка человека лежала на столе, и Алексей смог легко рассмотреть военную, даже, пожалуй, слишком короткую для военной стрижку. Жесткая щеточка каштановых волос то тут, то там была просветлена сединой. На плечи накинут офицерский полушубок, на погонах — четыре маленькие зеленые звездочки.

Часть кунга оказалась занята аппаратурой, имевшей какой-то слишком уж непрезентабельный вид. На столе стоял полевой телефон, по которому капитан сейчас разговаривал. Точнее, слушал, что говорят ему на другом конце провода.

Увидев вошедших, хозяин кунга приглашающе махнул рукой и буркнул в трубку:

— Вот, уже прибыли. Да-да, вы там давайте побыстрее все. Не так, как в прошлый раз, три часа возились, а чтобы за полтора все закончили.

Алексей краешком сознания отметил, что идущий впереди Поручик держался очень привычно, чересчур раскованно для незнакомой обстановки, чуть ли не по-домашнему. На секунду у Алексея возникло ощущение, что его напарник уже бывал здесь, что он знает и расположение этого кунга, и человека, сидящего за столом, и этого Артура, старшего лейтенанта, почему-то все топчущегося у двери.

Капитан энергично бросил трубку на рычаг и поправил полушубок.

«Болеет, что ли? — подумал Алексей. — Жара сил нет, а он в тулуп кутается».

Капитан запахнул полы полушубка, да так и остался сидеть, откинувшись на спинку, внимательно глядя на вновь прибывших.

— Ну что? Долетели без происшествий? — осведомился он с любопытством. Голос у капитана оказался скрипучим, как у мультипликационных злодеев.

— Нормально долетели, — ответствовал ему Поручик, подступая ближе к столу.

Алексей тоже сделал пару шагов и остановился за спиной майора. Гермошлем он переложил в левую руку, на всякий случай, вдруг придется протягивать правую для пожатия…

— Нормально? — переспросил, словно не понял, капитан и кивнул удовлетворенно. — Это хорошо, если нормально. Это замечательно.

— Что делать-то будем? — поинтересовался Поручик, почему-то быстро оглянувшись на Алексея.

Алексей недоуменно посмотрел на него. «Странная постановка вопроса, — подумал он. — Что делать будем… Делать с чем? С самолетами? С ними? Со временем? С чем?» Он ожидал, что капитан улыбнется и скажет что-нибудь вроде: «Дуйте-ка, орлы, в столовую, потом спать до утра, а там решим, что делать». Но ничего подобного не произошло.

Капитан как-то странно усмехнулся и качнул головой:

— Что делать… Знаешь, Поручик, самый большой человеческий порок?

Удивление Алексея все нарастало. Он впервые слышал, чтобы кто-то посмел обратиться к майору иначе чем «товарищ майор». Если обращающийся не был, конечно, большим начальством. Или если он таким начальством был, то «Аркадий Геннадьевич». Капитан же, похоже, подобных правил не признавал. Вообще создавалось ощущение, что он на три головы выше Поручика. Во всех смыслах.

— Самый большой людской порок, Поручик, — продолжал неторопливо капитан, — любопытство. Ты хочешь знать, что мы будем делать? Я тебе отвечу. Мы тут поговорили, подумали маленько и решили, что ты вряд ли нам понадобишься в будущем.

Алексей переводил взгляд с капитана на майора. Они говорили о чем-то своем, это было ясно. Но о чем-то не более понятном, чем основы китайской философии. «Не понадобится», «в будущем»… Странные фразы-загадки бросал этот усатый капитан.

Вполоборота Алексей глянул на лейтенанта. Тот продолжал стоять, загораживая дверной проем и отстраненно улыбаясь. Сердце Алексея неприятно екнуло. Он почувствовал опасность. Еще не понял, какую, но уже осознал, что она близко. Реальная, осязаемая. Опасностью веяло от всего. От блуждающей улыбки лейтенанта, воздушной, не обращенной ни к кому, странно загадочной. От его расслабленной и в то же время какой-то напряженной позы. От вальяжной посадки капитана и этого подчеркнуто хамского обращения к старшему по званию, фактически незнакомому летчику.

Алексей перевел взгляд на Поручика и замер. Майор был бледен. И не просто бледен, а бел как полотно. Капелька пота прочертила дорожку по тщательно выбритой щеке Поручика от виска до скулы. Всегда презрительно сжатые губы приоткрылись и приобрели какой-то землистый оттенок, а под глазами вдруг четко обозначились мешки.

— Что значит: я вам больше не нужен? — хрипло переспросил Поручик. — Вы же сами говорили, что вам понадобится толковый специалист.

— Говорили, говорили, — согласился капитан. — Было такое. Но… теперь вот решили, что специалистом этим будешь не ты. Уж извини, что так подучилось. Два ваших самолета — последние. Все. Других не будет. — Капитан замолчал на секунду, будто раздумывая, а затем проникновенно добавил: — Ты пойми: конкретно против тебя я ничего не имею. — Он отвел правую руку в сторону и вдруг захохотал, откинувшись на спинку кресла, далеко запрокинув голову. Клекочущий хохот заполнил собой узкое пространство маленького кунга. — Да ладно, чего х…ю городить… Имею я кое-что против тебя лично, Поручик. Говно ты, вот что я тебе скажу. Самое настоящее.

Капитан спокойно вытащил левую руку из-под полушубка. Майор вдруг дернулся всем телом, словно его ударили хлыстом, как-то странно охнул и, переломившись в пояснице, начал заваливаться вперед.

Алексей действовал абсолютно инстинктивно. Еще не успев осмыслить случившегося, он сделал шаг вперед и подхватил падающего Поручика под мышки, сомкнув руки кольцом вокруг груди. Ему показалось, что майору вдруг стало плохо, схватило сердце. Поручик обмякал все больше и больше, колени его подгибались, а Алексей продолжал тянуть безвольное тело вверх. Неожиданно что-то горячее и липкое хлынуло ему на руки, потекло по рукавам куртки, по обоим запястьям, по ладоням, по пальцам в гермошлем. Алексей уже открыл было рот, чтобы крикнуть: «Помогите! Вы же видите, ему плохо!!!», поднял взгляд на продолжавшего спокойно сидеть капитана да так и застыл с приоткрытым ртом. В руке у того был зажат пистолет. Алексею такого оружия видеть еще не приходилось, но он почему-то сразу понял: это именно пистолет. Короткий, массивный, с толстым стволом и длинной насадкой глушителя. И именно из него капитан… — «Сулимо», — вспомнил Алексей слова рыжего. — …капитан Сулимо только что убил Поручика. Стреляла эта штука удивительно тихо. Даже свистящий выхлоп, обычный в случае стрельбы из оружия, оснащенного шумопоглощающим устройством, был едва слышен и потерялся в мерном гуле работающего двигателя.

Обмякший Поручик все еще висел на руках Алексея, когда капитан чуть заметно улыбнулся и кивнул на уже мертвого майора:

— Говном он был. Не жалко. Против тебя-то, парень, я действительно ничего не имею, но… приказ есть приказ.

В эту секунду Алексей понял, что вторая пуля предназначается ему. Сейчас Сулимо нажмет на курок и все будет кончено. Даже выстрела никто не услышит. Его и майора — точнее, два еще теплых трупа — бросят в сугроб, закидают снегом, а потом ползимы их будут жрать окрестные бродячие псы…

То, что произошло дальше, случилось вовсе не потому, что он успел правильно оценить ситуацию, просчитать расположение сил и принять единственно правильное решение. Все сложилось подобным образом только благодаря инстинкту. Алексей даже не совсем понимал, что делает. Он подтолкнул безвольное тело майора коленом вверх как раз в тот момент, когда Сулимо нажал на курок. Пуля звонко вспорола покрытие гермошлема и с чавканьем впилась в тело Поручика. Алексею показалось, будто по пальцам ударили молотком. Глухо стукнув о линолеум, гермошлем покатился под стол, к ногам улыбающегося Сулимо. Тот хмыкнул и переместив ствол пистолета чуть выше так, чтоб дульный срез, как зрачок хищного зверя, буравил жертве переносицу, потянул спусковой крючок в третий раз.

Закричав от невероятного напряжения, Алексей оторвал труп майора от пола и что было сил швырнул на убийцу. Тело, словно манекен, грохнулось на стол, проехалось по нему, оставляя на пластике смазанную кровавую полосу, и врезалось в грудь капитану, опрокинув того вместе со стулом. Заглушенный грохотом, чавкнул выстрел, и третья пуля ушла в потолок. Придавленный мертвым Поручиком, Сулимо, яростно матерясь, барахтался в узком закутке между столом и стеной, тщетно пытаясь подняться на ноги.

Алексей развернулся на каблуках, готовясь отразить атаку Артура. Улыбчивого, компанейского супермена. Он даже вскинул руки, намереваясь бить первым. Но вопреки его ожиданиям лейтенант не сдвинулся с места, а продолжал стоять, заслоняя широкой мускулистой фигурой единственный возможный путь к бегству и расстегивая болтающуюся на правом боку кобуру. Все решали даже не секунды — мгновения, и Алексей, испустив истошный, невероятно громкий крик, мощным рывком бросился на загораживающего дверной проем противника. Его плечо, словно таран, ударило офицера в солнечное сплетение. Мгновенно задохнувшийся лейтенант взмахнул руками и, распахнув спиной дверь, вылетел через узкий проем на улицу вместе с вцепившейся в него предполагаемой жертвой. Так, клубком, они пролетели метра два и упали в сугроб сразу за тропинкой.

Плечистый супермен, надо отдать ему должное, моментально оправился от первого потрясения. Он заворочался, попытался освободить руки, намереваясь то ли ударить противника, то ли схватить его за горло. При этом Артур успевал еще и бормотать хрипло: «Ну, тварь, сейчас я тебя сделаю. Сейчас, сука!»

Алексей не стал дожидаться, пока лейтенант осуществит свои незамысловатые обещания. Коротко размахнувшись, он опустил кулак на хрящеватый нос, с дикой, звериной радостью почувствовав, как хрустят под ладонью тонкие кости. Из расплющенных ноздрей убийцы на снег брызнула горячая кровь. Руки, уже взметнувшиеся вверх, вновь опустились, комкая пальцами разбитое лицо. Не в силах остановиться, Алексей ударил лейтенанта еще раз и еще. По тонким музыкальным пальцам, по кривящимся от боли изящным губам Казановы, по волевому чисто выбритому подбородку. В этом не было особой нужды, но сейчас Алексей не мог логично оценивать свои действия. Перед ним лежал враг. Убийца. Человек, который — даже будучи раненным — оставался смертельно опасным. Во всяком случае, так подсказывали Алексею страх и инстинкт самосохранения. Добей!

В кунге что-то загрохотало: скорее всего капитану пришлось перевернуть стол, чтобы встать. Этот звук отрезвил Алексея. Он замер на мгновение, прислушался, а затем поднялся и тяжело побежал к аэродрому по узенькой тропинке, которой они втроем шли сюда всего несколько минут назад. Будущее представлялось ему в виде бездонной черной дыры.

За спиной вроде бы послышался звук шагов. Задыхающийся Алексей обернулся на ходу. Утоптанная тропинка все еще была пуста.

«Это все страх, — отстраненно подумал он. — Все страх. Нужно успокоиться, иначе Сулимо и старлей быстро отыщут меня. Напуганный человек сам так или иначе выдает себя».

Алексей перешел с развалистой рыси на кавалерийский шаг, приговаривая себе на ходу:

— Успокойся, успокойся, успокойся…

Торопливо миновав безмолвные ряды грузовиков и светящиеся огоньками кунги, он вновь выскочил на взлетную полосу. Здесь все еще царила суета. В невероятно ярком электрическом свете пыхтел маневровый «Урал», сосредоточенно закатывающий в капонир второй самолет. Первый «МиГ», тот, на котором летел Поручик, уже густо облепили техники. С расстояния в несколько сотен метров черные фигурки казались совсем маленькими. В целом аэродром напоминал муравейник, где каждое отдельно взятое существо совершает какие-то непонятные на первый взгляд действия, но все вместе они выполняют точную, слаженную работу.

Еще не вступив в полосу света, Алексей оглянулся. На мгновение ему показалось — возможно, всего лишь показалось, — что он различил в кромешной темноте черно-лиловый сгусток — суетливо дергающуюся, бегущую фигуру.

«Если я выйду на взлетную полосу, — подумал Алексей, — то этот психопат капитан пристрелит меня. На фоне асфальта, в свете прожекторов, я превращусь в черный, очень контрастный силуэт. Как мишень на стрельбище. Для Сулимо я и буду такой мишенью. Капитан станет стрелять, практически не боясь промахнуться».

Он не заметил того, что рассуждает уже не как летчик и не как гражданский человек, а как жертва, по следу которой идут, которую гонят, вот-вот настигнут и пристрелят на потеху публике.

Недолго думая, Алексей свернул к кунгам. Ему было необходимо выиграть время, хотя бы одну минуту, для того, чтобы осмыслить ситуацию и решить, как действовать дальше. Одну долгую минуту без этого полоумного капитана за спиной.

В темноте справа проплыл первый кунг с вращающейся тарелкой антенны на крыше. Через пару секунд появился второй. К нему-то и направился Алексей. Приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не бежать, а двигаться ровным, быстрым шагом. Даже если убийца и увидит его, то, может быть, примет за техника.

Двигатель шестьдесят шестого «ГАЗа» мерно урчал, подавая в кунг энергию и тепло. Алексей быстро оглянулся через плечо: не видят ли его с полосы? Вообще-то он знал: когда прожектор светит в лицо, увидеть то, что творится за ним, практически невозможно. Однако из любого правила есть исключения. Какой-нибудь особенно зоркий технарь мог заметить движение возле грузовиков, а это стоило бы Алексею жизни.

Максимум через полминуты убийца-капитан появится здесь, на взлетной полосе. Убедившись, что все заняты делом, а не глазеют по сторонам, Алексей ухватился за ручку дверцы «ГАЗа», потянул ее на себя и застыл неподвижно. В кабине, развалясь на сиденье и прикрыв лицо шапкой, мирно похрапывал солдат. Ему-то точно было все равно, чем в данный момент занимаются техники, где сейчас летчики и что делает Сулимо — отдыхает или охотится за людьми с бесшумным пистолетом в руке. Алексей осторожно, стараясь не разбудить спящего, прикрыл дверцу.

«Интересно, — мелькнуло у него в голове, — а знают ли эти ребята, техники, о том, чем занимается их капитан?»

Выяснять это у Алексея не было ни желания, ни времени. Он быстро перебежал к третьему кунгу. На сей раз в кабине было пусто. Алексей нырнул внутрь и аккуратно прикрыл дверцу, стараясь не производить лишнего шума. Водитель наверняка грелся в кунге и, услышав характерный жестяной хлопок, вполне мог выйти поинтересоваться, кому вздумалось отдохнуть в его машине. Крик при этом поднялся бы неизбежно, а уж Сулимо, без сомнения, сообразил бы, что к чему.

Откинувшись на сиденье, Алексей ждал, нет-нет да и поглядывая в левое боковое зеркальце. Он не ошибся. Прошло около полминуты, когда на тропинке появился капитан. Его приземистую, коренастую фигуру Алексей узнал бы из тысячи. Насколько ему удалось разглядеть, левую руку капитан прятал за полой полушубка. Несколько секунд убийца стоял на грани света и тьмы, настороженно глядя в сторону кунгов, а затем отвернулся и решительно вышел на взлетную полосу. Теперь его черный силуэт был виден идеально отчетливо. Капитан шагал быстро, взмахивая правой рукой. Левая по-прежнему оставалась неподвижна. Значит, в ней все-таки был пистолет.

Алексей закрыл глаза, медленно вдохнул, так же медленно, сквозь зубы выпустил воздух и потряс головой. Ему вдруг показалось, будто все пережитое им за последние полчаса не более чем наваждение. Просто он на секунду задремал. Может быть, стоя на полосе — такое бывает — или же сидя в кабине «МиГа». А скорее всего никакого ночного рейда вовсе не было. Стоит ему открыть глаза, и он увидит дощатую, подернутую у потолка серо-голубым махровым налетом плесени стену офицерского общежития, услышит спокойное, с присвистом посапывание Петьки Частнова. Проснется в холодной, ставшей, однако, привычной, узкой койке, потянется, с хрустом стряхивая остатки мрачного ночного кошмара, и все пройдет. Не будет этого аэродрома, и психопата-ка-питана с пистолетом в руке не будет тоже.

Алексей открыл глаза, и ничего не изменилось. Он по-прежнему сидел в кабине «ГАЗа», а капитан все дальше и дальше уходил по полосе в ту сторону, где техники возились с самолетами.

«Не вышло, — подумал Алексей. — Это все-таки не сон… Но тогда что же случилось? Как сказал Сулимо Поручику? Это два последних самолета. И специалист им не нужен, у них есть другой. Нет, не так. Он сказал: «Мы решили, что специалистом этим будешь не ты». Что же все-таки происходит? Странная, слишком уж необычная задача, поставленная перед ними полковником-штабистом, радиомолчание, отключенная система радиолокации».

В эту секунду в его голове родилось страшное подозрение. Сначала крохотное, как горошина, оно начало быстро расти. Алексей упорно гнал его от себя, пытался найти контраргументы, способные опровергнуть дичайшее, похожее на завязку Дешевого боевика предположение, и не находил их.

— Это два последних самолета, — повторил он шепотом слова Сулимо. — Это два последних самолета.

Значит, были еще самолеты. Несколько самолетов. Человек из штаба округа. Убийство. Вывод напрашивался сам собой. Незыблемый, жесткий, холодный, как стена.

Алексей посмотрел в окно. Теперь капитан стоял рядом с техниками и о чем-то беззвучно спрашивал их. Разумеется, Алексей не слышал его голоса и с такого расстояния не мог разобрать движения губ, но по позе, по тому, как капитан взмахнул рукой, он понял: убийца спрашивает, не видели ли техники здесь одного из летчиков. Конечно же, те не видели. Сулимо еще несколько секунд постоял рядом с «МиГами», вероятно, отдавая какие-то команды, а затем так же торопливо зашагал обратно: к кунгам, к грузовикам, к темноте.

«Через минуту он будет здесь, — подумал Алексей. — Все, пора уносить ноги. Прямо сейчас». Он перебрался вправо, открыл дверцу с пассажирской стороны и выскочил на улицу. Ему нужно решить, что делать дальше.

— Черт побери, — обругал себя Алексей шепотом. Вместо того чтобы обдумать план действий, он сидел и вспоминал, что и как сказал убийца-капитан Портику. — Дурак, дурак.

Присев на корточки, Алексей заглянул под днище кунга. Сулимо был уже на середине взлетной полосы, и пройти ему оставалось около ста пятидесяти метров. Примерно сто восемьдесят шагов.

Первой мыслью было подождать, пока убийца подойдет поближе, и напасть на него внезапно, из-за машины. Однако Алексей тут же откинул этот вариант. Сулимо явно обладал немалой физической силой, к тому же был при оружии. Внезапность, конечно, давала какой-то перевес, но не слишком большой. Капитан, несомненно, растерялся бы, свались Алексей ему на спину. Но на сколько? На полсекунды? На секунду? Для того чтобы гарантированно отключить его, Алексею этого времени не хватило бы. А уж если Сулимо придет в себя, то аэродромное хозяйство наверняка пополнится еще одним свежеиспеченным трупом. И не нужно много ума, чтобы догадаться, чьим именно. Капитан вооружен и отлично умеет нажимать на курок. Это свое умение он продемонстрировал на теперь уже мертвом Поручике. Значит, если Алексей хочет уравнять шансы, ему тоже следует раздобыть оружие.

«Может быть, ворваться в кунг и попытаться отобрать у солдат автомат?» — подумал он, но тут же отмахнулся и от этого варианта. Во-первых, неизвестно, сколько солдат в каждом кунге, а во-вторых, неясно, есть ли у них оружие. Среди них могут оказаться ребята неслабого десятка, которые благополучно скрутят его прежде, чем он успеет раскрыть рот. Все-таки что ни говори, а в данный момент Алексей пребывал не в самой лучшей физической форме. В отличие от героев большинства кинобоевиков, он никогда не изучал ни карате, ни прочих импортных штучек. Да и капитан, услышав шум — а уж шума-то наверняка будет предостаточно, — конечно, поторопится пустить незадачливому грабителю пулю в голову.

И вдруг Алексей сообразил. Господи, какой же он дурак. В самом деле дурак. От страха, что ли, у него ум за разум зашел? Пистолет должен быть в аварийном запасе. Обязательно. При каждом вылете у любого летчика в аварийном запасе лежит пистолет и обойма к нему. Если он сумеет забраться в кабину «МиГа», то извлечь из АЗ оружие будет делом двух минут. Правда, для этого потребуется пройти половину полосы — от прожекторов до капониров — на глазах у двух десятков техников. А может быть, и трех десятков. Однако другого выхода у него все равно нет. «Да и вряд ли, — подумал Алексей, — вряд ли эти люди знают, что происходит с летчиками, сажающими здесь самолеты. В противном случае их с Поручиком пристрелили бы прямо на полосе, а не потащили бы за полкилометра. Грохнули бы у самолетов, и дело с концом».

За кунгами послышался хруст подмерзшего наста. Сулимо настороженно, медленно приближался к машинам. Вот шаги стихли. Алексей пытался угадать, что сейчас делает убийца.

А капитан сидел на корточках, заглядывая под днища «шестьдесят шестых», так же, как несколько секунд назад это делал беглец. Он пытался уловить движение. Понять, где прячется жертва. Как крайний вариант Сулимо, конечно, допускал, что этот прыткий малый, Алексей Николаевич Семенов, вопреки первому впечатлению оказался хладнокровным и умным и сейчас уже бежит через редкие посадки прочь от аэродрома. Но на всякий случай не мешало проверить и машины.

— Я вижу тебя, — вдруг достаточно отчетливо и громко произнес убийца.

Алексей вздрогнул. На секунду им овладела паника, захотелось закричать, выскочить из-за кузова и броситься на человека с пистолетом. В следующее мгновение пришло прозрение. Не видит его капитан! Если бы видел, то просто подошел бы и пристрелил. Старый, как мир, трюк, рассчитанный на дураков и людей, находящихся в панике. Собственно, он и был охвачен паникой, но не настолько, чтобы совсем потерять голову.

— Выходи, — скрипуче продолжал говорить капитан. В голосе его слышалось усталое равнодушие. Поддельное, конечно же. Оно не могло быть неподдельным. — Выходи, и я сохраню тебе жизнь.

«Расскажи об этом Поручику», — едва не вырвалось у Алексея, однако он вовремя прикусил язык. Сейчас ему нужно быть предельно осторожным: не выдать себя лишним движением, скрипом, шорохом, звуком дыхания.

Сулимо поднялся во весь рост и медленно побрел вдоль кунгов.

— Ну что же, если ты не хочешь выходить, я сам подойду к тебе. И пристрелю тебя, — многообещающе добавил он.

Стараясь попадать в такт шагам капитана, Алексей двинулся в противоположную сторону. Вот он миновал первый кунг и оказался на открытом месте, почти у самой тропы. Осторожно обойдя кузов, Алексей выглянул из-за машины ровно настолько, чтобы увидеть медленно удаляющуюся спину убийцы.

Что же, пусть Сулимо думает, что он все еще здесь. Хоть какое-то преимущество во времени. Впрочем, в его положении и пять-семь минут — подарок судьбы. Жаловаться тут не приходится. Да и некому. Он сделал несколько шагов, пересек тропу и, все еще стараясь ступать как можно тише, быстро потрусил к капонирам, держась чуть левее взлетной полосы. Иногда снег проваливался под его весом, и Алексей почти по колено погружался в сугроб. Бежать по асфальту, конечно, было бы быстрее, но тогда он оказался бы на свету. И если бы капитан не дай Бог обернулся — а он бы наверняка обернулся, сработал бы закон подлости, — то Алексей моментально был бы обнаружен. Поэтому он брел у самой границы электрического дня и природной ночи, проваливаясь в снег и выбираясь из него, приближаясь к заветной цели — аварийному запасу, хранящемуся в кабине самолетов.

Сулимо обошел машины. Он заранее откинул вариант, что беглец окажется непосредственно в одном из кунгов. Солдаты наверняка подняли бы тревогу, и Алексей Николаевич Семенов не мог не предвидеть подобного исхода дела. Под машинами его тоже нет. Вывод: летчик прячется в одной из кабин. Капитан заметил приоткрытую дверцу в среднем кунге, прижался плечом к клепаному борту «ГАЗа» и осторожно, беззвучно, как его и учили, шагнул вперед. Толкнув дверцу правой рукой, левую с пистолетом он вытянул перед собой, готовый нажать на курок. Вместо летчика на него уставился бледный заспанный солдат, проснувшийся, видимо, от звука открывающейся двери и непонимающе, по-совиному лупающий глазами. Капитан опустил пистолет.

— В чем дело? — жестко спросил он.

— Извините, товарищ капитан. Сморило.

— Смори-ило. Вернемся в часть, я тебе дам «сморило». — Он сплюнул на снег. — Еще раз увижу, что спишь в кабине, отправишься на гауптвахту. Будешь очко драить все десять дней, понял?

— Так точно, товарищ капитан, — промямлил солдат. — Извините, товарищ капитан. Больше не повторится.

— Никого не видел? — поворачиваясь к третьему кунгу, спросил убийца.

— Никак нет, товарищ капитан, — уже бодрее отрапортовал солдат, поняв, что гроза миновала.

— Ладно, — Сулимо подумал секунду, а затем, снова сплюнув на снег, приказал: — Увидишь здесь парня в летной форме, жми на клаксон, понял?

— Так точно, товарищ капитан, — словно механическая кукла, ответил водитель.

— Смотри в оба.

Капитан пошел к следующей машине, стараясь двигаться спокойно и бесшумно. Когда до кабины оставалось метра полтора, он заметил, что и тут дверца со стороны водителя приоткрыта. Держа пистолет в опущенной руке, убийца взвел курок, а затем быстро метнулся вперед. Кабина была пуста, но дверца оказалась открытой и с противоположной стороны. Капитан хмыкнул. В голосе его отчетливо прозвучали нотки разочарования. Значит, не таким уж сообразительным оказался летун, раз не пустился в бега сразу, а решил отсидеться. Вот и кабина еще не успела простыть. Он ушел отсюда только что, максимум полминуты назад. Скорее всего обнаружил преследователя, то есть его. Капитан обошел «газик» и вгляделся в темноту, в силуэты тягачей. Ни малейшего признака движения. И ясе-таки Алексей Николаевич Семенов должен быть где-то здесь. Конечно, плохо, что у летуна было время на размышления — еще глупостей понаделает, — однако подобное течение событий в конечном счете тоже предусматривалось. Никуда Семенову не деться. Он, как трамвай, будет вынужден двигаться по заранее проложенным рельсам, в нужном кондуктору направлении. А в роли кондукторов сейчас выступают Борис Львович Сулимо и Алексей Михайлович Саликов. Капитан усмехнулся и зашагал к тягачам, сжимая поставленный на предохранитель пистолет в левой руке…

В тот момент, когда убийца достиг темных, будто мертвых машин, Алексей уже оказался в пяти метрах от первого капонира. Отличный был капонир, правда, недостаточно высокий. Хвост «МиГа» все-таки возвышался над ним примерно на полметра.

Стараясь выглядеть естественно и спокойно, Алексей вышел на взлетную полосу и направился к устанавливающим под крылья «МиГа» подпорки техникам.

— Слушайте, ребята, документы оставил в кабине, — он заметил, что голос его все-таки предательски подрагивает.

Однако техникам, судя по всему, было наплевать. Один из них, угрюмый молодой парень, кивнул на все еще болтающийся сбоку трап.

— Полезай забирай, — сказал он. — Только смотри поосторожнее там.

— Хорошо, я мигом, — Алексей за две секунды вскарабкался по трапу в кабину, перегнулся и сунул руку за кресло. Аварийный комплект был здесь. Вот его пальцы коснулись специального кармашка, в котором хранились «ПМ» и запасная обойма.

В следующую секунду Алексей почувствовал, как внутри у него все холодеет. Ни пистолета, ни, понятное дело, обоймы в аварийном комплекте не было.

— Черт.

Алексей принялся лихорадочно ощупывать аккуратный, тугой, похожий на ранец АЗ в надежде, что пистолет все-таки тут. Он просто наткнулся не на тот отсек. Тем не менее чей-то голос, сидящий у него в голове, ледяным, безразличным тоном повторял: «Ты не ошибся. Пистолета нет». Скорее всего и во втором «МиГе» он тоже ничего не найдет. Кто-то вытащил оружие из аварийных комплектов. И все-таки…

— Ну что, нашел? — гаркнул снизу техник.

— Да, спасибо, — быстро кивнул Алексей, скатываясь по трапу.

— Сейчас, парни, сейчас. Мне нужно еще во втором самолете посмотреть…

— Что, тоже документы? — удивился техник.

— Да нет… Там… безделицу, ерунду, так… — Алексей кинулся во второй капонир. Там трапа уже не было. — Мужики, приставьте трап. Я там в кабине забыл кое-что.

Кто-то посмотрел на него с раздражением, кто-то — с безразличием.

— Слушай, отец, может, потом, а? Завтра. Куда твоя вещь из кабины-то денется? С утра бы и забрал.

— Нет, мужики, мне сейчас надо, правда.

Один из техников вздохнул, повернулся к кому-то,

стоящему у другого борта самолета и громко сказал:

— Эдик, приставь-ка трап.

— На кой? — послышалось с той стороны.

— Да летчик что-то в кабине забыл.

Алексей повернулся и увидел рыжего здорового парня, глядящего на него из-под днища самолета. Того самого, что указывал дорогу к капитану Сулимо.

— A-а, это ты, — протянул Эдик и усмехнулся. — Ладно, летун, иди сюда. Поставлю тебе трап. — Он ловко подтащил оранжевый трап к кабине и закрепил его. — Скажи спасибо, фонарь[15] еще закрыть не успели, а то бы не стал возиться.

— Спасибо, — серьезно кивнул Алексей.

— Не за что, — весело засмеялся Эдик. — Полезай, только побыстрее постарайся. Времени в обрез, сам понимаешь.

— Хорошо.

Алексей поднялся наверх. Он уже знал, что обнаружит там, и тем не менее совсем крохотный уголек надежды еще теплился в груди. Ему понадобилось пятнадцать секунд на то, чтобы убедиться: оружия нет и здесь. Алексей тихо и вяло выругался.

Им овладело дурное чувство сонливости. Их провели: и его, и Поручика. Правда, по-разному. Двигаясь, словно сомнамбула, Алексей спустился по трапу.

— Что, браток, не нашел? — понимающе спросил Эдик.

Алексей не ответил.

— Да не расстраивайся, — хлопнул его по плечу техник. — Завтра найдешь эту свою штуковину. Ничего с ней за ночь не станет. Цела будет, невредима. Не боись.

— Нет, — покачал головой Алексей, — завтра не найду. Раз нет сегодня, значит, и завтра не появится.

— А что за вещь-то? — полюбопытствовал рыжий.

Алексей посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— Брелок, — наконец выдавил он. — Талисман.

— Лучше не терять. Ладно, я погляжу здесь, на полосе. Может быть, выронил, когда из кабины выбирался.

— Вряд ли. Скорее в части оставил.

— Ну, тогда чего тебе волноваться? — Эдик убрал трап и закрыл фонарь. — Вернешься — отдадут.

— Не думаю. Не думаю. Там, похоже, не слишком-то жаждут меня снова увидеть.

— Какая разница, увидят же.

— Надеюсь.

Алексей постоял еще с полминуты, соображая, что же ему делать дальше. Итак, он остался без оружия. Значит, с капитаном ему не справиться. Спрятаться тут, на аэродроме, тоже не удастся. Рано или поздно, Сулимо все равно отыщет его. И тогда смерть. Остается только одно — бежать.

«А что потом? — спросил Алексей сам себя. — Что ты будешь делать потом?» Вопрос без ответа. Однако стоять столбом в ожидании момента, когда появится убийца и прихлопнет его как муху, было по меньшей мере глупо.

— Ладно, спасибо, браток, — кивнул он Эдику.

— Да не за что, — засмеялся тот. — Обращайся, если чего.

— Если чего, — бесцветно повторил Алексей. — Если чего, обращусь. Ну, давай.

Алексей вышел из капонира на полосу и тут же попятился назад. Он вдруг сообразил, что ситуация изменилась. Теперь Сулимо мог видеть его, сам оставаясь невидимым. Их разделяли двести метров и световой занавес.

— Что-то не так, браток? — спросил за спиной участливый Эдик.

— Нет, нормально все.

Похоже, начиналось то, чего Алексей никак не мог предугадать: путь в никуда. Если он хочет выжить, ему нужно бежать. Уносить ноги. И чем скорее, тем лучше.

Алексей обогнул стену капонира и зашагал к редким посадкам. Первые деревья, худые, темные, как души грешников, придвигались все ближе и ближе. А за ними была неизвестность.

«Не идти, — вдруг услышал он внутри себя ясный холодный голос. — Не идти, а бежать. Бежать».

И Алексей побежал. Он с треском прорвался через голый кустарник и нырнул в спасительную темноту. В голове вдруг словно щелкнул невидимый выключатель, и мысли, как цепочка, потянулись одна за другой. Четкие и ясные. Паника ушла — совсем или почти совсем, — уступив место холодной расчетливости. Алексей чувствовал себя так, словно сидел за штурвалом самолета, совершающего аварийную посадку на обледенелую полосу. Сложно? Возможно. Опасно? Может быть. Но выполнимо. Из самой безвыходной ситуации всегда можно найти какой-то выход. Неприятный, ужасный, жуткий до рвоты, сводящий с ума, но выход. Надо только очень постараться. И при этом оставаться в живых. Мертвые не ищут. Мертвые лежат в земле. Он не хотел лежать в земле. Он хотел жить.

Алексей вдруг заметил, что может свободно дышать полной грудью. Ноги исправно несли его вперед, цепляя хрустящий наст, руки, словно поршни хорошо отлаженной машины, двигались, помогая телу. Прозрение было необычайно ярким, как вспышка молнии. Несмотря на старания Сулимо, он все еще жив. У него есть некоторое преимущество во времени и пусть крошечный, но вполне реальный шанс уцелеть и в конце концов выбраться из этой передряги. Победить. Алексей оглянулся. Он достаточно удалился от взлетной полосы, и огни прожекторов уже не различались сквозь редкие стволы деревьев. Ни с того ни с сего поднялся ветер. Завыл вдруг, словно плакальщица над чужой могилой, среди тонких ветвей, тоскливо и тревожно, навевая дурные мысли. Поземка, извивающаяся змеиным выводком, с едва слышным шепотком скользнула по насту. Замерла настороженно и поплыла дальше, кружась и играя сама с собой.

Больше всего Алексей боялся сбиться с пути, сделать круг и вновь выйти к аэродрому. Время от времени он останавливался и ощупывал деревья, пытаясь определить, с какой стороны чаще ветви. В конце концов в голову ему пришла вполне здравая мысль: ерунда это все, дерьмо собачье. Если ветки с какой-то стороны и росли гуще, то определить это в кромешной темноте, на ощупь, возможным не представлялось. Во всяком случае, Алексей не мог с уверенностью сказать, в каком направлении движется. Вот если бы сейчас был день… Но, как говорится, если бы да кабы…

Мало-помалу его стал донимать холод. Куртка, конечно, согревала, да и бег разгонял кровь, но пальцы рук и ног уже начали предательски неметь. Алексей надеялся только на одно: посадки все-таки должны когда-то кончиться. Он выйдет к населенному пункту — к городу или поселку какому-нибудь, — а там наверняка можно будет разжиться одеждой и едой. Хотя по нынешним-то временам…

Алексей стиснул зубы. Перед глазами возникла картинка: майор Поручик, уверенно и спокойно поднимающийся по стальной лесенке кунга, открывающий дверь и ныряющий в пышущий теплом проем. А следом явилось другое видение: тот же Поручик, то ли уже мертвый, то ли еще умирающий, с подгибающимися коленями, опускающийся на пол. Алексей зло усмехнулся. Что, майор, хотел на елку влезть и задницу не ободрать? Такого не бывает. Ни в чем нельзя быть уверенным, когда ввязываешься в подобные дела. Убийца-капитан оказался хитрее. Два последних самолета — и Поручик перестал представлять собой какую-либо ценность. Как следствие один-единственный выстрел из пистолета.

Алексей остановился и, подняв лицо к небу, прислушался. Ветер слегка, едва слышно, насвистывал флейтой в верхушках деревьев. Где-то далеко застрекотал вертолет. Примерно с минуту звук был ровным, идеально монотонным, без срывов. А затем все стихло. Полное молчание, бездонная тишина. Алексею показалось, что он один. Один в целом мире. И больше никого нет: ни техников, возящихся у самолетов, ни убийцы-капитана — никого. И всю его предыдущую жизнь словно стерли огромным ластиком. Впрочем, наваждение это быстро прошло. Алексей повернулся и снова побежал. Он понимал: важно уйти как можно дальше, прежде чем Сулимо сумеет организовать погоню.

Глава шестая

Зависший над взлетной полосой «Ми-24» несколько секунд покачивался в мощном воздушном потоке, затем медленно, словно допотопный лифт, пошел вниз и лениво коснулся асфальта колесами. Кое-кто из техников бросил работу и обернулся, разглядывая вертолет. Сулимо махнул рукой: «Работайте». Рыжий Эдик прикрыл глаза ладонью и хмыкнул:

— Знать, нелады у нашего капитана.

— Да ну его в задницу, — буркнул кто-то из стоящих рядом.

— Работай давай, а то начальство вздрючит, всех своих забудешь.

— Да плевал я на него, — гыкнул Эдик, однако к работе все-таки вернулся.

Вертолет грузно осел, едва не коснувшись полосы светло-серым плоским брюхом. В ту же секунду дверь пассажирского отсека открылась, и из нее выбрались трое в защитных десантных камуфляжах, в высоких бутсах и толстых зимних куртках. Все, как на подбор, высокие, широкоплечие, хоть сейчас на значок ГТО или на плакат, пропагандирующий здоровый образ жизни. На плече у каждого болтался «АКМС». Вслед за людьми выскочила собака — огромная, черная как смоль овчарка. Это был отлично выдрессированный пес. Повинуясь знаку проводника, он обежал группу людей и устроился у ног хозяина, вывалив розовый лопатообразный язык. Солдат защелкнул на ошейнике карабин поводка.

Рыжий Эдик, нет-нет да и поглядывавший в сторону новоприбывших, криво усмехнулся:

— Смотри-ка, и волкодава своего притащили.

Пес, словно скучая, поглядывал на хозяина, вопрошая глазами: «Что, хозяин, когда начнется настоящая работа?»

Сулимо наклонился к дверце пилота и закричал, перекрывая свист винтов и рокот вихревого потока:

— Глуши давай свою шарманку! А ты бери своего волка и пошли, — буркнул он проводнику. — Остальных, кстати, тоже касается.

Молчаливая группа направилась к концу взлетной полосы. Лишь пес тихо повизгивал, то ли принимая происходящее за игру, то ли радуясь, что утомительный полет наконец закончился и он вновь стоит на твердой земле.

В кунге, куда капитан привел десантников, трупа Поручика уже не было, зато старший лейтенант Артур все еще зажимал окровавленной горстью снега разбитую переносицу.

— А вот и наш пострадавший, — хмуро бросил Сулимо, проходя к перевернутому столу. — Ну что, супермен, мало не показалось? — Тон его был язвительным, откровенно насмешливым.

Лейтенант взглянул на капитана с неприкрытой злостью.

— Я его умочу, заразу! — Лейтенант оторвал от лица алый снежный комок, аккуратно коснулся переносицы двумя пальцами, со свистом втянул воздух между сомкнутых зубов и поморщился: — Больно, бляха муха, — выдохнул он.

— А ты как думал?! — жестко хмыкнул Сулимо. — Это тебе не сопляков в учебке мудохать.

Артур покачал головой и снова прижал снежок к распухшему лицу.

Стоявшие у двери десантники за время этого короткого разговора не проронили ни слова. На их лицах застыло одинаковое равнодушное выражение. Овчарка нервно вздрагивала, вдыхая черным влажным носом запахи свежей крови и смерти, все еще витавшие в жарко натопленном кунге.

Капитан повернулся к солдатам и, указав на изуродованный гермошлем Алексея, коротко скомандовал:

— Ладно, давайте работайте.

Проводник подвел пса к гермошлему и тихо, почти ласково скомандовал:

— След, Буран. След.

Овчарка жадно втянула влажными ноздрями воздух, потопталась на месте, принюхиваясь, и вдруг резво рванулась к выходу.

Лейтенант вскочил:

— Я с ними, капитан.

— Сядь уже, — спокойно посоветовал тот.

— Но капитан… — чуть ли не взмолился лейтенант. — Дай я этой тварью займусь. Гадом буду, он у меня до Ростова на карачках поползет.

— Сядь, я сказал, — неожиданно жестко рявкнул Сулимо. — Мордой вон лучше своей займись. Смотреть страшно.

Он еще не успел закончить фразу, а десантники уже выскользнули за дверь, в темноту.

— Ничего, ребята сами его найдут, — уже спокойнее, почти примирительно добавил капитан, глядя на черный морозный дверной проем. — А ты мне здесь понадобишься. Сворачиваться пора, а у нас еще дел невпроворот.

Лейтенант посмотрел в потолок и издал горлом звук, похожий на хриплый яростный рев.

— Да ладно, кончай, — вновь жестко посоветовал Сулимо. — Яриться, Артур, надо было, когда этот летун на тебя прыгнул. А ты все прихорашивался. Позы красивые принимал. Теперь ходи с разбитой рожей. — Он вдруг мгновенно успокоился. Вообще смены настроения происходили у него абсолютно непредсказуемо и резко. — Ладно, проехали. Давай-ка, иди… — капитан пощелкал пальцами.

— Куда? — не понял тот.

— Ну, иди там… — Сулимо цыкнул сквозь зубы. — Иди скомандуй, пусть аппаратуру сворачивают. А я за техниками погляжу. Сниматься пора. Давай, давай, давай.

Лейтенант нехотя поднялся и потопал к двери.

Десантники углубились в жиденький лесок. Здесь снег был глубже, однако они даже не сбавили шага, а прорывались сквозь неверный покров с нахальством и напором самоходных установок. Похоже, их абсолютно не трогало то, что идти стало сложнее. Преследователи бежали и бежали с монотонностью хорошо отлаженных механизмов. В принципе здесь, в посадках, они вполне могли бы выследить беглеца и без собаки. Но это заняло бы больше времени. Пришлось бы отыскивать следы самим: лишние секунды, складывающиеся в минуты.

Черный пес хрипел и рвался вперед. След Алексея был совсем свежим, и овчарка держала его без труда. Ни один из десантников не сомневался в том, что через полчаса — минут через сорок беглец появится в пределах прямой видимости. И уж тогда ему никуда не деться.

Глава седьмая

Когда Алексей посмотрел на часы, стрелки показывали семнадцать минут четвертого. Значит, бежит он примерно час. Час петляния среди редких деревьев по глубокому снегу.

Ноги ныли, спину ломило, по лицу градом катился пот. Алексей постарался задержать дыхание и прислушался к ночной тишине. Поначалу он ничего не различал. В ушах стоял тупой, тяжелый гул, перед глазами плавали золотые звездочки. Организм настойчиво требовал кислорода. В этот момент Алексей впервые за несколько последних лет пожалел о том, что не занимался спортом. «Учту на будущее, — подумал он. — Когда все закончится, займусь бегом».

Алексей несколько раз глубоко вдохнул, насыщая кровь кислородом, а затем принялся дышать спокойными редкими глотками. Гул в ушах постепенно» таял. Возможно, если бы он постоял еще минут десять, организм окончательно оправился бы от активной физической нагрузки. Но преследователи могли быть уже совсем рядом, а значит, дорога каждая секунда. Тем не менее Алексей радовался даже столь кратковременному отдыху.

Ночь была тихой. Во всяком случае, так ему казалось сначала. Мало-помалу он начал различать какие-то звуки: еле слышный шелест ветра, далекий-далекий шум справа — то ли электричка, то ли поезд — пророкотал где-то у самого горизонта, и снова стало тихо. Так же далеко, словно за ватной пеленой, всего один раз ухнул филин. А может быть, и не филин это был вовсе и вообще не птица, но сам по себе звук различался вполне отчетливо. А следом до него донесся короткий собачий лай.

Алексей почувствовал, как между лопаток пробежал холодок. «Сулимо догадался вызвать собаку, — подумал он. — Вот такого варианта, брат, не предусмотрел. Честно сказать, даже не подумал о подобном варианте. Скорее всего группа поиска прибыла на том самом вертолете, рокот которого долетел до него около получаса назад. Но как же собаке удалось взять след? — с отчаянным недоумением подумал Алексей, возобновляя бег. — Неужели они затаскивали ее в кабину самолета?» И вдруг понял: гермошлем. Поврежденный выстрелом, но сохранивший запах его тела, его волос, гермошлем остался в кунге.

Значит, собака. Стало быть, парни эти — эмвэдэшники. Алексей не знал других родов войск, которые пользовались бы розыскными собаками. Ну, еще пограничники, но те далеко. Значит, МВД. По его следу пустили ребят из внутренних войск. Сильно бояться их, конечно, не стоит. Не очень-то они поворотливые. Хотя, если учесть, что им не приходилось полночи вести самолет… Допустим, погоня движется чуть быстрее. Одно очко в их пользу. Уже примерно полчаса убийцы идут по его следу, и у них есть собака. Второе очко. Он устал; а там свежие молодые парни. Третье. По всему выходит, что минут через пятнадцать-двадцать его настигнут. Если, конечно, он чего-нибудь не придумает, не найдет какого-то выхода. В конце концов, если не кончится лес.

Алексей держался только на отчаянии. Точнее, на отчаянии и страхе. Голова вновь наполнилась тяжелым, чугунным гулом. И все-таки даже сквозь этот ватный, обволакивающий голову туман Алексей услышал короткий лай собаки еще раз. Он попробовал прикинуть на слух расстояние и решил, что преследователи километрах в четырех. А может быть, и еще ближе. Ночная тишина обманчива.

— Давай беги, — подгонял себя Алексей. — Быстрее. Иначе они догонят тебя.

Он постарался прибавить ходу. Похоже, получилось. Или это ему только казалось? Алексей слишком устал, чтобы понимать, с какой скоростью движется. Наверное, все-таки чуть побыстрее, чем раньше. Хотелось на это надеяться.

Глава восьмая

Максим посмотрел в темное окно. Кое-где в домах горели огоньки, но в целом город спал. Справа на площади мерцала новогодняя елка, гипнотизирующе покачивались бумажные украшения. Припозднившаяся компания, нетвердо держащаяся на ногах, остановилась посреди проезжей части, чтобы полюбоваться пушистым новогодним чудом. Максим слепо смотрел на три покачивающиеся темные фигуры. Люди продолжали отмечать Новый год. Может быть, это и к лучшему, кто знает.

Он все еще продолжал смотреть в окно, когда в коридоре послышались шаги и в кухню вошла кутающаяся в нейлоновый халатик жена.

— Ты что не спишь? — поинтересовалась она.

— Бессонница замучила.

Ира остановилась возле раковины, налила из графина полстакана холодной кипяченой воды, глотнула и посмотрела на мужа.

— Иди спать, полоумный. Четыре часа уже.

— Сейчас пойду, — вздохнул Максим и снова повернулся к окну.

По улице шустро катила красная «восьмерка». Как раз к тому перекрестку, где веселилась припозднившаяся компания.

«Сшибет ведь, — подумал Максим. — Раздавит им ноги». Трудно сказать, откуда пришла эта мысль. Вероятно, сработали утренние ассоциации.

Ирина допила воду и присела на табуретку напротив мужа.

— Что, работа покоя не дает?

— Не говори…

— А что случилось? Это как-то связано с утренним вызовом?

— Ну да, — хмыкнул он, кивнув. — Чего-то я не понимаю.

— Чего не понимаешь? — поинтересовалась Ирина.

— Да ладно, — Максим махнул рукой. Ему не хотелось тревожить жену своими мыслями. Да и кому понравится среди ночи слушать истории о трупах с раздавленными ногами. И не среди ночи, кстати, тоже.

— Ну-ну, — кивнула женщина. — Что беспоко-ит-то тебя, Макс? — Она обратилась к нему так, как называла лет десять назад и то в исключительно редких случаях. — Расскажи. Когда говоришь вслух, мысли упорядочиваются.

Максим усмехнулся:

— Тебе-то откуда знать?

— А кому же знать, как не мне? — улыбнулась она в ответ.

Ира преподавала литературу в старших классах, и Максиму не раз приходилось быть свидетелем неожиданного всплеска эмоций жены, когда вроде бы гладкое поначалу сочинение ученика комкалось из-за того, что тот перескакивал с пятого на десятое.

— Иногда случается так, — вновь начала говорить Ира. — Знаешь, придет в голову какая-нибудь мысль и, как ни отмахивайся от нее, сидит и сидит у тебя в голове, словно заноза.

— Да, это верно, — подтвердил Максим и снова вздохнул.

— В таких случаях есть один верный рецепт — раскопай свою занозу, выдерни ее и тщательно рассмотри. Все сразу же встанет на свои места.

— Может быть, — согласился Максим.

Он подумал примерно с полминуты, а затем рассказал Ирине о найденном вчера — а точнее, уже позавчера, — под вечер трупе.

— Ну и что тебя беспокоит? — нахмурилась она. — Случай, конечно, неприятный. Может быть, даже и странный. Но не настолько, чтобы из-за этого не спать по ночам.

— Да ты понимаешь, — Максим взъерошил волосы на затылке, — непонятная какая-то штука получается. Этот парень не самовольщик. Самоволку можно исключить сразу. Самовольщика добивать незачем. Тогда кто он? Дезертир, беглец, ползунок? Предположим. Допустим также, что он дезертировал не один, а с кем-то, с каким-то вторым человеком.

— Почему это?

Максим поперхнулся, а затем произнес недоуменно:

— Но кто-то же его застрелил?

— Да, — жена кивнула, смутившись. — Да, верно. Извини.

— Ладно. Тогда что получается? Парню чем-то раздавило ногу, и попутчик его пристрелил. Так?

— Похоже, что так.

— Тут-то и начинается необъяснимое.

— Что, например?

— Смотри. Я поговорил с сержантом из опергруппы. Он сказал, что крови на асфальте практически не было. Всего пара капель. Но при ранениях такой тяжести ее должно быть много.

— Мальчика убили в другом месте? — догадалась Ирина.

— Правильно, молодец. Я подумал о том же. Но следов крови нет и на обочине, из чего можно сделать вывод, что тело…

— Привезли на машине?

— Точно.

— А.

— Тогда попробуй ответить на такой вопрос: зачем тело перевозили с места на место и почему бросили именно там, на дороге?

Ирина задумалась.

— Ну, может быть, понадобилось срочно избавиться от трупа? Скажем, за машиной увязалась ГАИ.

— В такой ситуации труп не бросают патрульным на ноги, а, наоборот, прячут поглубже. Еще есть версии?

— Ммм… Пожалуй, нет.

— Вот именно. Не имеет смысла оставлять тело посреди дороги. Кроме двух случаев. Первый: если убийцы хотят, чтобы труп обнаружили как можно скорее. Второй: если они уверены, что их не найдут, и им плевать, подберут тело или нет.

— Да, вполне логично.

— И я ума не приложу, какой из этих двух вариантов более правдоподобен. Теперь следующий вопрос: зачем вообще убили этого солдата? — Максим потянулся за сигаретой, закурил.

— Мы же говорили…

— Мы, Ир, говорили о приятеле-дезертире, но теперь ясно, что никакого приятеля-дезертира не было. Парня убили сознательно и целенаправленно. Зачем? У него раздавлена нога, так?

— Да.

— Его надо везти в больницу, верно?

— Верно, верно.

— Может быть, именно в этом все и дело? Может быть, его нельзя было везти в больницу?

— Почему?

— Ну откуда я знаю, Ирк? Знал бы — не стал бы вопросов задавать, а пошел бы и арестовал убийцу.

— Сомнительно.

— Что сомнительно? Что убийцу арестовал бы?

— Насчет больницы сомнительно, — вздохнула жена. — Ну подумай сам, почему бы и не отвезти этого мальчика в больницу? Несчастный случай? Ну и что? Это ведь не повод человека убивать, правда? На стройках вон сколько несчастных случаев, и никто никого не расстреливает.

— Да. Все вроде бы так, и если парнишка покалечился где-нибудь на работе, тогда действительно скрывать нечего. А если он, скажем, выполнял личную «просьбу» командира части? Строил дачу, например… В таком варианте ЧП — это стопроцентное уголовное дело с далеко идущими последствиями. Вплоть до тюрьмы.

— А убийство — не уголовное дело? Ни один командир части на такое не пошел бы.

— Много ты знаешь командиров частей.

— Я людей знаю, милый, — Ирина разогнала, рукой сизое облако. — Когда твоего солдатика убили?

— Тридцать первого, ближе к вечеру.

— Вот именно. Тридцать первого, ближе к вечеру. Сам подумай: какой здравомыслящий человек отправит солдат что-то там строить тридцать первого к вечеру? Это же не стройка будет, а сплошное недоразумение. В такой дом только самоубийца войти отважится.

— В части задание выполнял, — упрямо сказал Максим. — И угодил под бульдозер.

— Если бы он попал под бульдозер в части, его отвезли бы в больницу. Ты сам сказал: тогда убивать незачем. Да и вообще о чем мы говорим, милый? Ты действительно веришь, что солдата убили по приказу командира части?

— А по чьему еще?

— Может быть, кто-нибудь из старослужащих? На посту, скажем…

— На пост берут автоматы. А пулевое отверстие — пистолетное. Стрелял офицер, это точно. Только вот зачем? И командир части все знает.

— С чего ты взял?

— Если бы убил солдат, то на поверке исчезновение было бы замечено дежурным. Подняли бы тревогу, солдата объявили бы в розыск уже к утру. А за тридцать первое декабря по области дезертировали всего трое. Двоих поймали. Третьего — нет, но он все равно по приметам не подходит. Значит, солдата не хватились.

— А дежурный не мог скрыть пропажу?

— Теоретически? Мог, наверное, но на праздники от каждого подразделения назначается еще и ответственное лицо из офицеров. Чтобы не пили. Тут уж не скроешь. Выходит, солдат исчез — и все молчат.

— Да, странно, — согласилась жена.

— Не просто странно, а неоправданно странно, — вздохнул он и снова посмотрел в окно.

«Восьмерка» по-прежнему пыталась объехать веселящуюся компанию, а троица, отплясывая дикую помесь сиртаки и канкана, шатко моталась из стороны в сторону, перегораживая дорогу.

— А ты уже узнал, из какой он части? — спросила Ирина.

— Нет. Мне в милиции даже протокол осмотра тела не дали. Никого нет. Сами вещи я, кстати, тоже еще не видел. Первое января, сама понимаешь. Того нет, этот отошел, третий вышел, четвертый будет через полчасика… Ну, в общем, дело ясное. Посмотрю завтра.

— И ничего? Ни имени, ни фамилии? — спросила Ирина.

— Так, чтобы наверняка? Нет.

На дороге в это время события разворачивались по накатанной и довольно закономерной схеме. Видимо, отчаявшись в своих попытках решить дело миром, из «восьмерки» выбрались двое здоровенных парней и отправились дубасить поддавшую троицу. Не прошло и двух минут, как машина беспрепятственно миновала живой кордон. Впрочем, «кордон» к этому моменту в полном составе уже осоловело довольствовался придорожным сугробом. Максим отвернулся от окна. Представление закончилось.

— А Хлопцев что? — поинтересовалась Ирина.

— А что Хлопцев? — пожал плечами Максим. — Хлопцев знать ничего не знает и ведать ничего не ведает. У него свои дела.

— Понятно. — Женщина подумала несколько секунд, а затем сказала: — И тебе кажется, что чем дольше ты просидишь в кухне, тем быстрее отыщется решение всех твоих проблем?

— Знаешь, — честно признался Максим, — у меня такое ощущение, что до решения еще как до Луны. Целый год можно идти — и все равно не дойдешь. Я, будто слепой в незнакомой комнате, тычусь и не могу выбрать нужного направления, чтобы сделать первый шаг. Муторно…

— Это я понимаю, — согласно кивнула Ирина. — Поэтому и советую тебе отправиться спать. А завтра получишь ответы на половину своих вопросов. Посмотришь веши, поглядишь на фотографии.

— Парфенов к обеду обещался представить полное заключение.

— Вот-вот. Почитаешь заключение Парфенова, — добавила жена и улыбнулась. — Все будет в порядке, поверь мне. В конце концов, все в этом мире возвращается к истокам.

— Хотелось бы верить. Твоими бы устами да мед, пить, голуба моя, — усмехнулся Максим. — Ладно, ‘Пошли. Уговорила.

Он поднялся, загасил все еще тлеющий в пепельнице окурок, глотнул чаю и, пропустив вперед жену, пошлепал в спальню.

Глава девятая

Посадки кончились внезапно, вдруг. Только что впереди мелькали сплошные черные росчерки стволов, а через секунду между ними неожиданно мелькнул белесый просвет, затем еще и еще. Алексей, задыхаясь, рванулся вперед. За последние пятнадцать минут он уже дважды слышал лай, а это значило, что собака чует ЗАПАХ. Не след, а именно его запах, доносимый частыми порывами ветра. Преследователи подобрались совсем близко. Они были в километре, максимум в полутора. Иногда погоня забирала чуть в сторону, и тогда Алексей поворачивал, не давая убийцам идти наперерез. Он старался бежать так, чтобы люди Сулимо оставались точно за спиной. И все же преследователи настигали его. Они отлично ориентировались в темноте. Алексей ощущал себя зайцем, которого гонят по дороге в круге света. Пройдет минута или две, и рычащее смертоносное чудовище налетит на него и сомнет в лепешку. Он споткнулся, упал, расцарапав о наст руки, снова вскочил.

Последний ряд деревьев, и перед глазами Алексея возникла занесенная снегом полоса голой земли. Наверное, это было поле. Бежать стало чуть легче, почва под снегом оказалась довольно ровной, без ям и выбоин. За спиной то и дело слышался треск веток. Погоня уже не считала нужным скрывать свое присутствие. Несомненно, убийцы тоже различали шаги беглеца и понимали, что развязка не за горами. Вновь громко и яростно залаяла собака. Алексей продолжал бежать вперед, хотя его надежды на спасение таяли с каждой секундой. На ходу он обернулся. Пока никого. Преследователи еще не вышли из леса. И все-таки ему показалось, будто глаз его сумел уловить в мутном сумраке посадок какой-то признак движения. Справа из лиловой ночи надвинулось странное дощатое строение, похожее на будочку-времянку. В таких обычно держат садовые инструменты — лопаты, тяпки, грабли. Первым побуждением Алексея было вломиться туда и разжиться чем-нибудь, что могло послужить оружием. Но он тут же понял всю бесплодность подобной попытки. На двери наверняка замок, который просто так не сломать, а выбить дверь ему вряд ли удастся. Будку возводили на совесть, несомненно, рассчитывая и на хулиганские набеги. Преследователи же получат несколько дополнительных секунд, а то и целую минуту. Нет, глупо давать им, и без того имеющим преимущество, лишний шанс.

Алексей пробежал еще метров двадцать, прежде чем заметил впереди, слева, чуть более темное, чем окружающий фон, бесформенное пятно. Невысокое, даже скорее низкое, доходящее ему до пояса. Он не успел сообразить, что же увидел, но сейчас это что-то, чем бы оно ни оказалось, могло спасти ему жизнь. Вымотанный до предела человек не сможет один противостоять убийцам, даже если их всего двое — человек и собака. Взрослый пес без труда сбивает с ног физически крепкого, бодрого мужчину, а человеку ничего не стоит прикончить упавшего.

Уже на бегу Алексей оглянулся еще раз и увидел их. Преследователей оказалось трое. Они только что вынырнули из посадок и теперь бежали по пятам. Высокие, плечистые, подтянутые.

Впереди Алексей заметил приземистую, несущуюся мощными, длинными скачками черную фигуру пса. На белом снежном фоне овчарка казалась плывущим в воздухе призраком. Глаза ее горели желтоватым зловещим огнем. Пес рвал поводок. Алексей прибавил шагу. Убийцы тоже. Алексей все ждал, что они сейчас закричат: «Стой!» — или еще какую-нибудь ерунду. Честно говоря, кроме «стой, стрелять буду», ничего в голову не приходило. Но убийцы молчали. Они, как и пес, были похожи на бесплотные, гонимые ветром тени. -

Алексей продолжал нестись сломя голову к темному пятну, которое постепенно приобретало отчетливые очертания. Это был мост. Коротенький, скорее всего деревянный мостик через узенькую речку. Алексей вдруг сообразил, что река и есть спасение. Видимо, его охраняло провидение, раз он побежал именно в эту сторону.

За спиной бесновалась собака. В ее хриплом лае Алексею чудилось злобное торжество. На ходу он снова быстро посмотрел через плечо. Расстояние между ним и преследователями сократилось метров до четырехсот. До мостика же оставалось не больше семидесяти пяти. Алексей едва не закричал — он спасен! Он выиграл! И в этот момент проводник спустил пса. Лай моментально стих, осталось только хриплое дыхание.

Алексей, с трудом давя в груди вопль ужаса, помчался вперед настолько быстро, насколько позволяли гудящие ноги и жалкие остатки сил. Все было напрасно. Пес настигал его. Безжалостно и неумолимо, словно предсказанная смерть. Мостик придвигался все ближе и ближе. Алексей уже различал деревянные перила и даже то, что подпорки, поддерживающие их, сбиты из грубо обтесанных жердей, каждая сантиметров пяти в диаметре. «Может быть, попытаться выдернуть одну из них?» — мелькнула в голове мысль и тут же погасла. Он не успевал. Частое хрипловатое дыхание пса слышалось уже метрах в десяти. Алексей вылетел на мостик, скользнул взглядом по черной мутной глади реки. Увидел ледяную корочку у самого берега и успел обернуться как раз в тот момент, когда овчарка взвилась в воздухе. Горячее дыхание обожгло ему лицо.

Весил пес килограммов сорок, не меньше. Удар был очень силен. Алексей грохнулся поясницей о поручни, отшатнулся назад и вцепился в шею пса обеими руками. Белые, невообразимо огромные клыки сверкнули в темноте и клацнули в сантиметре от его шеи. Эта овчарка явно была не из тех собак, что хватают за руки. Ее натаскивали очень умелые, знающие люди. И учили ее не задерживать, а убивать. Не окажись за спиной Алексея поручней, он, несомненно, опрокинулся бы на спину, и пес легко добрался бы до горла. Все кончилось бы в течение пары секунд. Видимо, провидение всерьез озаботилось тем, чтобы его подопечный уцелел. Иначе чем объяснить столь фантастическое везение? Ведь то, что он успел добежать до моста, было именно везением и именно фантастическим…

Алексей взревел и всем весом оттолкнул мохнатую тварь от себя. Пес странно кувыркнулся в воздухе, неестественно изогнулся и шлепнулся на четыре лапы. На то, чтобы прийти в себя, ему понадобилось меньше доли секунды. Последовал еще один прыжок. Овчарка была похожа на выпущенный из пушки снаряд. На сей раз Алексею не удалось удержать пса. Он почувствовал, как клыки собаки с треском рвут ткань летной куртки, раздирают высотно-компенсирующий комбинезон и легко впиваются в левое плечо. Ощущение было такое, будто по ключице полоснули сразу десятком ножевых лезвий. Теплая струйка потекла по груди и животу к бедру. Овчарка, захлебываясь собственным рычанием, вдруг резко дернула головой, выдрав из плеча жертвы изрядный кусок мяса. Алексей закричал от боли, страха и ярости. Пес шлепнулся на лапы, но тут же опять взвился в воздух.

Преследователи виднелись уже в сотне метров от него. Теряя остатки сил, Алексей впился пальцами правой руки в шерсть на холке мохнатой твари, а левой прижал ее сильное, мускулистое тело к себе и, перевалившись через перила, полетел вниз. Зеркало реки разбилось на тысячи осколков. Ледяная вода обожгла, но немного успокоила боль в разорванном плече. Пес явно не ожидал подобного поворота событий. Он забил лапами, пытаясь оторваться от человека и всплыть, однако Алексей не собирался позволить ему сделать это. Выпустить овчарку-убийцу означало бы подписать собственный приговор. Хороший, идеально выдрессированный пес не поплывет к берегу, как это сделала бы обычная собака. Он будет преследовать жертву до тех пор, пока не настигнет и не убьет.

Алексей продолжал удерживать пса, а тот вырывался изо всех своих звериных сил. Мускулистое тело билось, лапы судорожно месили черную воду. Человек и зверь крутились в реке, переворачиваясь то вниз, то вверх головами. С каждым таким поворотом в ноздри Алексея попадала пресная, неприятная на вкус речная вода. Ему казалось, еще немного — и он просто пойдет ко дну. Сам, без помощи людей Сулимо и этого дьявольского пса. Задняя лапа собаки вдруг сильно ударила Алексея в живот, и он невольно выпустил из легких воздух. Серебряные пузыри обтекли лицо и поплыли к ногам, вниз. Сперва Алексей не понял, почему, но затем сообразил, что просто висит вниз головой. Пузыри же летят, как им и положено, к поверхности. А мгновением позже он услышал какие-то странные звуки. Громкие, жужжащие, как будто совсем рядом пролетали гигантские шмели. Пес рванулся еще раз, Алексея перевернуло, и тогда он увидел ровные, похожие на иглы серебряные дорожки, впивающиеся в поверхность реки и уходящие в фиолетовую глубину воды.

«Они стреляют, — понял Алексей. — Они стреляют в меня. Может быть, видят».

Его распирало непреодолимое желание всплыть и глотнуть воздуха. Но он понимал, что необходимо подождать всего несколько секунд.

В этот момент Алексей не думал об автоматчиках. Так или иначе, через десять секунд ему придется всплыть, чтобы набрать в легкие воздуха. Разница только в одном — рядом с ним не будет этого ужасного пса. Овчарка вдруг задергалась сильнее. Это произошло так неожиданно, что Алексей едва не упустил ее. Мохнатое чудовище бешено завертело башкой, уперлось всеми четырьмя лапами в грудь человека и рванулось. Это был жуткий рывок, в который зверь вложил всю свою жажду жизни. Однако Алексей тоже хотел жить, и именно жажда жизни помогла ему удержать собаку. Они кувыркались в чернильно-черной воде. Овчарка клацала зубами, рвалась, извивалась, словно невиданная, странная рыбина. Пальцы Алексея соскользнули с холки собаки. Та почувствовала свободу, дернулась, однако человек успел обхватить могучее тело поперек спины. Они медленно опускались в глубину, а над ними вычерчивали белесые траектории свинцовые «шмели».

Через пару секунд пес задергался вновь, но это было уже началом конца. Агония. Лапы собаки мелко подрагивали. И тогда Алексей разжал руки. Массивное черное тело овчарки начало терять очертания, пожираемое мглой.

«Повезло. Повезло, что эта тварь не успела глотнуть воздуха», — подумал Алексей и, устало оттолкнувшись от зыбкой воды, рванулся вверх.

Зеркально-черная поверхность реки вспучилась, лопнула, выпуская его. И тотчас Алексей словно обрел слух. Он услышал неестественно тихое рычание автоматов. Это даже не очень походило на выстрелы. Скорее на громкие, смачные плевки.

«Глушители, — мелькнуло в голове. — Их автоматы оснащены глушителями. Конечно, мог бы догадаться. Они не станут устраивать пальбу».

Несколько пуль ударились в воду совсем близко. Алексей набрал полную грудь воздуха и вновь погрузился в черную глубину. В раненом плече проснулась ноющая, нарастающая боль. И все-таки он заставил себя сделать несколько гребков, а затем расслабился и поплыл, увлекаемый течением, все дальше и дальше от убийц, оставшихся стоять на мосту, от собаки, покоящейся на дне речушки, от своего собственного прошлого. Он сейчас не думал о том, что купание зимой в реке — это практически стопроцентное воспаление легких. Самое главное — ему дважды удалось избежать смерти.

Когда Алексей всплыл во второй раз, выстрелов уже не было. Кругом стояла тишина. Слабое журчание воды не нарушало, а, напротив, подчеркивало ее. Алексей попытался сделать несколько гребков, чтобы приблизиться к берегу, но вдруг с отчаяньем понял, что даже на это у него не осталось сил. Он вымотался до капли. Слабенькое течение казалось теперь слишком сильным. Алексей попробовал еще раз, но вновь неудачно. И тогда он, перевернувшись на спину, прикрыл глаза и отдался воле реки. Сейчас ему просто необходимо немного отдохнуть, чуть-чуть набраться сил, чтобы выбраться из спасительной западни. Совсем чуть-чуть.

Глава десятая

Парфенов не позвонил. Ни в двенадцать, ни в час, ни в два. Наконец терпение Максима истощилось. Он и так все утро просидел как на иголках, мучаясь осознанием того, что по-прежнему блуждает в потемках. Хотя бы одну зацепочку, чтобы понять, в каком направлении ткнуться. Крохотную, за которую можно ухватиться и потянуть, потянуть, а уж тогда придет в движение весь клубок. Надо только найти ее…

Найти что? В чем кончик ниточки?

Он снял телефонную трубку и набрал номер экспертного отдела Управления внутренних дел. Когда ему ответил молодой рассеянный голос, Максим попросил позвать к телефону Олега Вячеславовича, на что голос буркнул: «Подождите» — и удалился.

Подошел Парфенов только минут через пять, если не больше. И был он запыхавшимся и недовольным, словно это Максим должен был составить заключение и передать Парфенову, но припозднился и теперь оторвал занятого человека от каких-то важных дел.

— А, Максим Леонидович? Приветствую, приветствую, — хмуро поздоровался Парфенов.

— Взаимно, Олег Вячеславович.

— Чем могу? — поинтересовался Парфенов и тут же оговорился: — Только, если возможно, в двух словах. В данную минуту я чрезвычайно занят.

«Занят так занят», — подумал с недовольством Максим.

— Олег Вячеславович, вы же обещали мне к обеду прислать заключение по убитому солдату.

— Как? — Парфенов оторопел. Удивление в его голосе было абсолютно неподдельным.

В этот момент Максим ощутил острый укол тревоги. Что-то шло не так. Парфенов знал об этом, а он, Максим, нет. Произошел какой-то сбой.

— Как же, уважаемый? — растерянно произнес Парфенов. — Труп же забрали.

— Кто? — не понял Максим. Честно говоря, до него даже не сразу дошел смысл фразы. Что значит забрали? Как чемодан из камеры хранения, что ли?

Пришли и, предъявив номерок, сказали: «Дайте-ка мне труп номер пятьдесят четыре. Нет, не этот, вон тот, с дырой в голове. А почему у него нога раздавлена? Я же его целым сдавал». — Простите, Олег Вячеславович, кто забрал?

— Люди из экспертного отдела областного УВД. У них было постановление, и они клятвенно обещали представить вам свое заключение к одиннадцати утра. Вы что же, Максим Леонидович, не получили его?

— Нет, черт возьми, ничего я не получал, — еще больше изумился Максим. У него возникло диковатое чувство ирреальности происходящего. — Что за люди? Когда забрали?

— В тот же день, первого января. Да вы их видели, — вдруг с облегчением воскликнул Парфенов. — Тим и Глазов. Эксперты, с которыми мы приезжали в морг. — Олег Вячеславович произнес это таким тоном, как будто то, что Максим знал людей, забравших труп, само собой снимало все вопросы. — Мы вместе осмотрели тело, — продолжал Парфенов, — а затем они сказали, что должны забрать его в облотдел на проведение экспертизы.

— А вещи? — холодея, выдохнул Максим.

— Ну, разумеется, и вещи они забрали тоже. И тело, и вещи.

Максим почувствовал, что ему становится нехорошо. Ощущение было сродни тому, которое испытываешь, ступив на палубу раскачивающегося на волнах корабля. Можно сказать, что его затошнило. Очень уж было похоже.

— Я же был в УВД, — медленно произнес Максим. — Вчера. Они отказались предъявить даже список вещей убитого. Я уж не говорю о том, чтобы забрать их.

— Ну, значит, кто-то дал указание, — уже спокойнее сказал Парфенов. Он понял, что Максим не собирается ничего вменять в вину лично ему, и расслабился.

— Ничего не понимаю.

— А может быть, заключение у дежурного? — предположил эксперт. — А он просто забыл доложить вам?

— Минутку, Олег Вячеславович, — Максим позвонил по внутреннему телефону дежурному, чтобы убедиться в том, что знал и так. — Нет, Олег Вячеславович, у дежурного ничего нет.

— Ну, не знаю, — вновь растерялся Парфенов и предложил: — А может быть, стоит позвонить им, Максим Леонидович? Позвоните и спросите, почему они до сих пор не предоставили заключение. Это ведь не сложно, верно?

— Да нет, не сложно, — проговорил Максим.

— А теперь, с вашего позволения, я попрощаюсь. И… вот еще что, Максим Леонидович. Так сказать, личная просьба… Как только свяжетесь с областным УВД, окажите любезность, попросите, пусть они сообщат нам, что с трупом. В конце концов, тело пока числится за нами.

— Они что, не оставили вам никаких бумаг?

— Да нет, оставили, разумеется. У меня есть временное требование, расписка в получении, ну и, разумеется, данные: когда и кто получил труп, с какой целью. Есть даже подпись дежурного по УВД.

— Хорошо, Олег Вячеславович, — вздохнул Максим. — Я скажу им, чтобы перезвонили.

— Буду очень обязан, — благосклонно хмыкнул Парфенов. — Ну, всего доброго, Максим Леонидович.

В трубке запищали короткие гудки.

— Всего доброго, всего доброго, — бормотнул уже сам себе Максим.

Он понимал, что и тело, и вещи убитого уплывают от него все дальше и дальше. Областное УВД. Интересно, откуда эти ребята узнали о трупе? Да еще так оперативно сработали. Получили требование, выбили машину — та еще проблема — и приехали сюда первого января к полудню.

Он нахмурился. Труп нашли тридцать первого декабря, ближе к вечеру. Наверняка начальство областного УВД в это время уже сидело по теплым квартиркам, готовясь к празднику. Накинем еще пару часов на то, что труп осматривали, фотографировали место происшествия, составляли протокол, снимали показания свидетелей, если, конечно, таковые вообще были. За все про все получается часов шесть-семь вечера. Кто же информировал область?

Максим порылся в справочнике, отыскал телефон областного УВД и набрал ростовский номер.

В первый раз на линии послышались только какие-то хрипы и треск. Максим набрал номер еще раз. Теперь ответили довольно быстро.

— Дежурный по области старший лейтенант Трофимов, слушаю вас.

— Лейтенант, говорит полковник Латко из военной прокуратуры.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — поздоровался старший лейтенант. — С Новым годом вас.

— Спасибо, старший лейтенант, вас так же, — честно говоря, Максиму было не до ветвистых приветствий, но что поделать… Захотелось человеку сделать ему приятное, и слава Богу. — Послушайте, у вас в отделе судебно-медицинских экспертиз работают два товарища — Тим и Глазов. Я могу поговорить с кем-нибудь из них?

— Одну минуточку, товарищ полковник, — ответил дежурный.

Послышался деревянный стук, трубку положили на стол.

Максим потер взмокший лоб. В общем-то, поводов для волнения не было. Ну, взяли областники тело. Такое в принципе возможно. У него, Максима, подобных случаев, правда, не было, но ведь он и не в УВД служит. Ну, не успели вовремя подготовить заключение. Или, что тоже случается, отправили его чуть позже. Прибудет оно не в одиннадцать и не в два, а в четыре. Если же принять во внимание хроническое раздолбайство отечественной почты, то, глядишь, вообще к концу рабочего дня доставят. Обидно, конечно, но ничего трагичного. Какого же черта он так разволновался-то? Чай не мальчик зеленый. Максим продолжал тереть лоб, делая это совершенно машинально, когда дежурный взял трубку.

— Вы, наверное, что-то напутали, — озабоченно произнес старший лейтенант. — Эксперта Тим и Глазов у нас не числятся.

— Подождите, подождите, подождите, — холодея, пробормотал Максим. — Они были вчера в Шахтинске. Забрали из второй горбольницы труп.

— Да нет, товарищ полковник, тут какая-то накладка. Да у нас и экспертный отдел вчера не работал.

— Проверьте, у вас ведется регистрация звонков? — продолжал настаивать Максим.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил старший лейтенант. Надо отдать ему должное, оказался он мужиком терпеливым. По большому-то счету, не обязан был лейтенант рыться в книге регистрации звонков и искать что-то там для следователя военной прокуратуры. Если бы вопрос касался подразделения МВД, тогда конечно. А военные милиции не указ. У них свое начальство.

— Послушайте, товарищ старший лейтенант, — начал Максим, пытаясь четко сформулировать в голове просьбу; — Посмотрите тридцать первого декабря вечером, скажем, часов с четырех и дальше, должен был поступить звонок из Шахтинского УВД о том, что на окраине Новошахтинска обнаружен труп солдата с огнестрельным ранением головы.

— Одну минуточку. А кто звонил, не знаете? — поинтересовался дежурный.

— Дежурный по райотделу, должно быть, — ответил Максим.

— Сейчас посмотрю, — теперь старший лейтенант отсутствовал дольше, минут семь. — Никак нет, товарищ полковник, — наконец объявился он. — Я же вам говорю, что это ошибка. Никаких звонков тридцать первого декабря вечером из райотдела УВД города Шахтинска по поводу мертвого солдата нет.

— А из Новошахтинска? Не посмотрели?

— Посмотрел на всякий случай. Пусто.

— Может быть, звонок просто забыли зарегистрировать? — спросил Максим, заранее зная ответ.

— Да нет, товарищ полковник, — голос дежурного подернулся ледяной корочкой. Ему явно не понравилось, что военный обвиняет милицию в халатности. По большому счету, у двух этих ведомств были причины друг друга недолюбливать. — Если бы такой звонок был, дежурный зарегистрировал бы его, занес бы в журнал. Все как положено. Труп ведь, не хухры-мухры.

— Понятно, спасибо, — поблагодарил Максим.

— Да не за что, товарищ полковник.

— Всего доброго. — Максим первым повесил трубку.

Затем так же механически, как только что тер лоб, достал сигареты и закурил. Не потому, что очень хотелось, а чтобы занять руки, выполнить физическое действие, которое, в свою очередь, подстегнет мысли.

— Так-так-так, — пробормотал он. — Ни Тима, ни Глазова.

В мозгу его вдруг появилась крохотная свинцовая дробинка — уверенность в том, что история с трупом, как селевой поток, поворачивает совсем не туда, куда, по всем расчетам, должна бы повернуть. А вот определить, в какую именно сторону она повернет, Максим не мог. И ведь в какой-то момент промелькнуло что-то, что могло указать ему верное направление. Совсем недавно. Что же он забыл?

Максим потер лоб. Что-то такое… Маленькое туманное пятнышко плавало в воспоминаниях, но как только Максим пытался притянуть его к себе, разглядеть, что же там внутри, оно тотчас ускользало в мертвую зону, в узкий клин темноты, где сразу же терялось.

— Так, — вдруг резко выдохнул Максим и поднялся, с силой раздавив окурок в пепельнице. — Давай четко определим, что происходит, — сказал он сам себе.

Кто-то появился здесь первого января в двенадцать дня и увез из морга труп. Люди представились сотрудниками областного УВД и наверняка показали какие-то документы. Иначе Парфенов тела бы им не отдал. И, уж конечно, дежурный по УВД не отдал бы вещи. Ну ладно, с документами вопрос более-менее ясен. Сейчас такие фальшивки шлепают — будь здоров. По приемлемой цене можно на любом базаре купить. Но ведь «Глазов» и «Тим» четко знали, куда идут и зачем. Что это за люди и какую цель они преследовали? Почему похитили именно этот труп, а не какой-то другой? Труп солдата, найденный на улице. Убийцы?

Максим прикрыл глаза и восстановил в памяти образ джинсово-курточного парня и интеллигента в демисезонном пальто и очках. «Что-то не тянут они на убийц солдат, — подумал он и тут же оборвал себя. — Да ладно, внешность обманчива. Не мальчик ведь, знаешь».

Иногда приедешь разбираться в какую-нибудь часть. Забили ногами сослуживца… И смотрит на тебя стручок-заморыш, от горшка два вершка, или такой вот юноша-интеллигент, маменькин сынок, глазки голубенькие. Ну, одуванчик, ни дать ни взять. Ангелок Божий. Кроткий, как ягненок. А на деле выясняется, что именно он-то убитого по голове сапогами и пинал. Так что по поводу внешности помолчим пока.

Труп нашли в четыре, а на следующее утро эти люди были здесь. Значит, они успели за вечер каким-то образом узнать о том, что труп обнаружили, раздобыть поддельные документы и связаться с райотделом УВД. Наверняка именно они проявили инициативу. Подъехали к Парфенову и вместе с ним заявились в морг. В общем-то, расчет точный. Парфенова здесь многие знают, поэтому ни у кого вопросов не возникло.

Ну, положим, на подготовку документов, на со-звон, на то, чтобы раздобыть машину, у них ушло утро. В новогоднюю ночь вряд ли они смогли бы провернуть такую работу. Хотя для этих людей наверняка и праздник не праздник, раз уж в такую заваруху ввязались. Выходит, информацию они получили «горяченькую», тридцать первого декабря вечером. Интересные ребята и работают шустро. Таким образом, единственное логичное объяснение случившемуся состоит в том, что либо утечка информации произошла из УВД, либо от них, из прокуратуры. Впрочем, у «братвы» завязки есть везде, и это всем известно. Шахтинск не исключение.

Максим быстрым шагом прошелся по комнате от стола до стены и обратно.

Но если это мафия, то почему забрали солдата? Солдата, а не какого-нибудь там «зажмурившегося на разборке братана». Почему? Продавал «братве» оружие и чего-то заартачился? Но тогда почему нога раздавлена? Почему бросили на улице, а не в леске? Предупреждение второму «поставщику»? Мол, не рыпайся, а то и тебя так же? Сперва запытали, а уж потом добили? Не вяжется. Не нужен им найденный труп. То, что солдат пропал, для подельщика и так послужило бы отличным предупреждением- Нет, не мафия…

Максим ощущал, что разгадка плавает совсем рядом, под рукой, однако никак не мог ее поймать. Она, словно змея в воде, выскальзывала из рук, а ему было необходимо ухватить ее за хвост и вытянуть на свет Божий, и тогда все встанет на свои места.

В сущности, где-то на уровне подсознания Максим чувствовал, что вся эта история расшифровывается гораздо проще, чем кажется. Нужно только крепко ухватиться за кончик ниточки, который мелькает перед самым носом.

Неожиданно Максим бросился обратно к столу и набрал номер. Десяток протяжных гудков, а затем знакомый голос, запыхавшись, но по-домашнему представился:

— Парфенов слушает.

— Олег Вячеславович, — гаркнул в трубку Максим. — Это Латко.

— Максим Леонидович, — обрадовался Парфенов. — Как дела?

— Потом объясню, Олег Вячеславович. Скажите, как вы вышли на этих людей?

— На каких? — не понял Парфенов.

— Ну, на этих… Тима и Глазова. Вы им позвонили?

— Да нет, — растерялся от такого напора Парфенов. — Они мне сами позвонили. Домой.

— Когда? — выдохнул Максим.

— Вечером тридцать первого. Часов в семь. Короткий день ведь. Точнее, мне позвонил Тим, представился и сказал, что они хотели бы осмотреть труп вместе со мной.

— Они уже знали, о каком трупе идет речь. Верно, Олег Вячеславович? — быстро спросил Максим.

— Ну да. Они сказали: «труп солдата, которого нашли сегодня рабочие у шоссе. Тот, что с раздавленной ногой».

— Так, — сказал Максим. — Вы документы у них внимательно проверили?

— Конечно, — все больше теряясь, ответил Парфенов. — А в чем дело, Максим Леонидович? Что стряслось-то?

— Подождите, Олег Вячеславович, — остановил его Максим. — Что они вам сказали, когда позвонили вечером тридцать первого?

— Сказали, что им надо осмотреть труп. Я спросил, откуда им известно о трупе, а они ответили, что у них сведения от военной прокуратуры. И еще сказали, мол, что-то там такое у этого парня не в порядке было. Честно говоря, я не совсем понимаю ваши военные тонкости, но им нужно было осмотреть тело и мне нужно было сделать то же самое. Так почему, скажите на милость, я не должен был соглашаться? Мы договорились, что они заедут за мной к одиннадцати. Они оказались людьми пунктуальными, и мы втроем отправились в морг. А что? Что-то не так?

— Олег Вячеславович, — произнес Максим, — эксперты Тим и Глазов в областном управлении УВД не работают и никогда не работали.

Парфенов тихо охнул. Максим услышал, как на другом конце провода что-то упало на пол и покатилось.

— Простате, Максим Леонидович, — пробормотал собеседник. — Я тут уронил… запнулся… сейчас подниму. Одну минуточку.

— Пожалуйста, Олег Вячеславович, я подожду, — ответил Максим.

Впрочем, он уже узнал все, что хотел узнать. Парфенов не стал вникать в военные тонкости. Значит, уже в семь часов вечера тридцать первого — то есть спустя три часа после обнаружения трупа — ОНИ знали об этом. Знали даже, какой эксперт работает с телом. Более того, «Тиму» была известна фамилия, которую впишут в фальшивые документы.

— Алло, — вновь возник в телефоне голос Парфенова.

Да-да, я слушаю вас, Олег Вячеславович.

— Они еще упомянули что-то о других дезертирах. Якобы их было трое или четверо. И что в сводке по области значится несколько похожих преступлений. В смысле, убийств, но только гражданских лиц. Вроде бы как у следователей областного УВД имелись основания предполагать, что все убийства совершены одним из дезертиров. Возможно, я не совсем точен в деталях, но в целом этот человек рассказал мне примерно такую историю. Хотя сейчас, похоже, это уже не имеет никакого значения. И все же, Максим Леонидович, я не могу понять, как это произошло, — встревоженно проговорил Парфенов. — У них были настоящие документы. Понимаете, настоящие. Я очень хорошо смотрел.

«Ладно, в конце концов, он ведь медицинский эксперт, а не технический, — подумал Максим. — И потом подделки встречаются такие, что даже очень опытный специалист без высокоточной аппаратуры не в состоянии отличить их от подлинников. Но стоят такие «произведения искусства» огромных денег. По-настоящему бешеных. По всему выходит, люди заплатили колоссальную сумму только ради того, чтобы похитить изуродованный труп солдата. Ну и его одежду, разумеется. А может быть, дело как раз в этом? В одежде?»

— Ладно, Олег Вячеславович, — оборвал излияния Парфенова Максим, — я еще подскочу днем. Хочу посмотреть протокол осмотра места происшествия, фотографии, опись имущества, предварительное заключение, ну и прочие бумаги. Надеюсь, их эти двое не забрали? — последняя фраза вырвалась у него помимо желания, сама собой. Максим тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно. Слово не воробей.

— Вы во сколько будете, Максим Леонидович? — сухо осведомился Парфенов.

— Часам к пяти, может быть, в начале шестого, — ответил Максим, подумал и добавил: — Извините, Олег Вячеславович, я не хотел вас обидеть.

— Бог простит. Ладно, я вас дождусь. Может быть, вопросы какие-то возникнут. Ну, всего доброго, — по привычке пожелал Парфенов и тут же, вздохнув, добавил: — Хотя чего уж теперь. Поздно боржомчик потреблять… М-да… Представляю себе, какой разразится скандал, когда эта нелицеприятная, прямо скажем, история дойдет до начальства. — Он поцокал языком. — Так, значит, в начале шестого? Ну, буду ждать.

— Договорились. — Максим повесил трубку.

Глава одиннадцатая

Алексей открыл глаза. Странное это было ощущение — выбраться из кромешной темноты, открыть глаза и увидеть свет. Обычный дневной свет. Белый, словно тщательно выдержанный в хлорке, шар солнца висел над заснеженной равниной, над горбатыми холмами, то и дело ныряя в туманную дымку облаков, проплывающих по небу.

«Начало третьего», — автоматически определил Алексей. Для того, чтобы узнать время, ему достаточно было посмотреть на часы, но он не мог пока даже шевельнуться. Странное оцепенение сковало его. Алексей попробовал повертеть головой и тут же почувствовал сверху что-то жесткое, холодное, скользкое. Ощущение собственного тела возвращалось постепенно. Сперва резкой болью прострелило шею, затем — плечи, ноющие, истерзанные. Левое пульсировало недобрым горячечным огнем. Похоже, он подхватил какую-то заразу, пока бултыхался. Затем неудержимо заныла спина. Вокруг груди словно сжали железный обруч. Хуже всего обстояло дело с ногами. Ног он почти не чувствовал. Алексей попробовал пошевелить ступнями… и ничего. Ноги словно обрубили по самые колени. Может быть, находясь без сознания, он ударился обо что-нибудь поясницей и повредил позвоночник? Впрочем, нет. Бедра он все-таки чувствовал. А вот от коленей и ниже — нет.

Алексей, поморщившись, опустил руку — отчего-то сильно ныл локоть — и с удивлением коснулся нагромождения осклизлых веток, травы и еще какой-то дряни. Пальцы наконец-то отыскали более-менее надежную опору. Алексей попробовал подтянуться и сесть, одновременно озираясь по сторонам. Он не помнил, когда и каким образом выбрался на берег. Наверное, это произошло в момент краткого прояснения сознания… Благо, течение здесь умерило свой бег. Речка совсем сузилась, превратившись в протоку, а кроме того, в этом месте она еще и поворачивала. Прошлогодние, сорванные ветром ветви, толстые сучья и даже ствол целого дерева торчали из воды, образуя что-то вроде запруды, сквозь щели в которой с журчанием струилась вода. Вероятно, сперва сломанный ветром ствол застрял между узкими берегами, а вода несла все новые груды веток, и через месяц превратилась в застоявшееся болото. За импровизированной запрудой вода почти не двигалась. Она была подернута какой-то зеленоватой пеной, и воняло от нее нестерпимо.

Алексей несколько раз сильно сжал кулаки, восстанавливая кровообращение в кистях. Пальцы ему сейчас очень понадобятся. Он сосредоточился на том, чтобы подняться на ноги. Ему уже посчастливилось выжить, побултыхавшись в ледяной воде, глупо испытывать судьбу дальше. По науке, — он должен был давным-давно умереть от переохлаждения. Наверное, спасла куртка. Она хоть как-то удерживала тепло. Об этом Алексей подумал безо всякого удивления. Строго говоря, способность удивляться словно атрофировалась в нем, замерзла, как замерзли ноги, съежилась до состояния снежка, слепленного неумелой детской рукой, и улеглась где-то на самом дне души.

Несмотря на неимоверно тяжелую, насквозь мокрую куртку, Алексей все-таки сумел протянуть руку, ухватился за толстую, черную от гнили ветку и попробовал перевернуться на живот. Боль, прострелившая тело от плеча до плеча, оказалась настолько сильной, что он едва не заорал. И в этот момент где-то совсем близко послышался знакомый монотонный звук. Алексей замер, боясь поверить собственным ушам. В паре километров от реки громыхала на стыках электричка. Конечно, это мог быть и товарный состав, но Алексей надеялся, что и теперь фортуна повернется к нему лицом. Тот, кто распоряжается его, Алексея, судьбой, кто позволил ему ускользнуть из лап убийц, спас от собаки и от пуль преследователей, кто проследил за тем, чтобы он, бесчувственный, потерявший сознание, не утонул и не умер от холода, тот, возможно, позаботится и о том, чтобы этот поезд, мчащийся непонятно откуда и непонятно куда, оказался электричкой.

— Ну же, — прошептал Алексей, — пожалуйста, остановись.

Он вслушивался в стук колес и молился, чтобы поезд затормозил, остановился, а затем через пару минут пошел дальше. Это означало бы, что поезд — все-таки пригородная электричка, электричка — это люди. А люди — спасение.

Стук колес начал стихать, поезд сбавлял ход. Алексей откинулся на спину и захохотал. Это был смех, в котором выплеснулось все нервное напряжение, отчаянье и боль, владевшие им несколько минут назад. Его словно окунули в теплый душ и дали теплую одежду. Вдруг захотелось запеть, и он, не раздумывая долго, загорланил, насколько позволяли севшие связки.

— На речке, на речке, на том бережочке, — выводил Алексей, чувствуя, как сердце заходится от радости.

Путь к спасению был ясен. Алексей повернул голову и увидел, что все еще крепко держится за полусгнивший сук. Черная слизь налипла на пальцы, но от этого не было ни противно, ни неприятно.

Алексей подтянулся, и боль возникла снова: кошмарная, обжигающая. Однако теперь он не позволил себе закричать, потому что минуту назад запинал свое отчаянье в самый дальний уголок сознания. Туда же, где, забытое и ненужное, лежало удивление. Он уже выжил.

Тяжело перевалившись на бок, Алексей попробовал вытянуть перед собой левую руку. Потревоженная рана вспыхнула огнем, и на сей раз ему не удалось удержаться от стона. Но все равно это был не крик, а глухое, почти звериное рычание, вырвавшееся из горла сквозь сжатые зубы. Понятно. Он остался без левой руки. По крайней мере, на время. Алексей согнул ноги в коленях. Удалось, с трудом, правда, но удалось. Мало-помалу голени тоже начали отходить. В мышцы словно загнали тысячи иголок. В ступнях появилось странное ощущение щекотки и боли одновременно. Но зато Алексей почувствовал, что ноги у него все-таки есть. Минут через десять-пятнадцать они окончательно обретут чувствительность, и тогда он сможет идти. К станции, к людям.

Алексей старался вовсю, напрягая мышцы, ощущая, как кровь все быстрее бежит по венам, наполняя тело своей живительной силой.

Минут через десять он сел, пробормотав вслух:

— Сейчас я поднимусь. Недолго ждать осталось. Сейчас, сейчас.

Подтянув обе ноги под себя, Алексей наклонился вперед, перенося центр тяжести на ступни, а затем с трудом выпрямился. Его чуть покачивало от слабости, но в целом дело обстояло куда лучше, чем можно было ожидать.

Алексей огляделся. Берег был ровный. Примерно пять метров можно идти, не напрягаясь. Затем начинался довольно крутой откос, который венчали обнаженные тополя. Они высокомерно поглядывали сверху вниз на непроизвольно постанывающего, сосредоточенно-напряженного человека.

«Сначала, — рассуждал Алексей, шагая по берегу, — надо согреться. Куртка, как и комбинезон, совсем промокла, и то, что он пока не ощущает боли в легких, ни о чем еще не говорит. Вполне возможно, она появится чуть позже. Пневмония окажется не самой высокой ценой за такое купание. И хорошо бы раздобыть сухую одежду и обувь. В мокрых ему не протянуть и часа. Он покроется ледяной коркой, и уж тогда-то смерть сама придет к нему».

Пошатываясь, он добрался до откоса и в течение почти пятнадцати минут, то и дело оскальзываясь и съезжая на животе вниз, карабкался к тополям, пытаясь представить себе, что же увидит, когда эта недосягаемая вершина будет наконец покорена. Что окажется там, наверху? Пустынный полустанок, от которого не меньше пяти-шести километров до ближайшего жилья и на котором нет даже кассовой будки? Впрочем, ему хотелось надеяться на лучшее. На то, что, взобравшись на склон, он увидит город с настоящими кирпичными домами. Большой город, где наверняка есть милиция, отделение ФСК и военкомат.

«Стоп, — тут же оборвал себя Алексей. — Нет, в военкомат соваться нельзя. Не стоит забывать о том, что, помимо Поручика, с которым они привели самолеты на этот забытый Богом аэродром, был еще кто-то. Человек, забравшийся в кабину и вытащивший из обоих… — плавный спуск на животе вниз и еще одна попытка —…аварийных комплектов пистолеты. Скорее всего Поручик об этом не знал. Не стал бы он сам у себя красть оружие. Зачем? Верно, незачем. Он держал бы пистолет под рукой. Просто так, на всякий случай. Предусмотрительный был мужик, хитрый, это уж что да, то да. Значит, существовал кто-то еще, кто имел свободный доступ к самолетам».

Алексей не хотел думать о ком-то конкретно. Он боялся того, что предателем может оказаться человек, с которым он ел за одним столом, с которым вместе отправлялся на вылет.

«Но в любом случае, — думал Алексей, — здесь не обошлось без командира полка. Полетная карта подписана им. Кроме того, без приказа командующего группой самолетам просто не дали бы «добро» на взлет. Интересно, а кем был тот мужик, который объяснял им задачу в штабе? Действительно ли он относился к штабу округа? Или все это было обыкновенной «липой»? Нет, вряд ли. Маршрут разрабатывал кто-то, имеющий точную информацию о зонах засечения ПВО, кто-то, кто мог послать на ключевые точки радиомаяки. По всему выходит, этот кто-то сидит в штабе округа. Так-то. Значит, «шишка» из штаба — не «липа», а «партконтроль». Хотели убедиться, что все прошло гладко. «МиГи» вылетели. Да и летчиков проще убедить фигуре такого масштаба. Хотя, если бы командир полка приказал, и так полетели бы. Никуда бы не делись».

Алексей, конечно, был далек от мысли, что все, абсолютно все в части и за ее пределами в курсе того, что самолеты просто-напросто похитили. Скорее всего в комендатурах и военкоматах и слыхом не слыхивали ни о каких «МиГах», но тем не менее он не хотел рисковать. Нет, ему нужно обратиться в милицию. А еще лучше — в ФСК. Пусть они разбираются, пусть проверяют по своим каналам. Недаром же ФСК занимается государственной безопасностью. Вот пусть поработают, пусть найдут того, кто затеял всю эту аферу, кто стоит за капитаном-убийцей.

Эти мысли породили в нем злость, а злость сконцентрировала силы. Алексей сделал вверх по склону шаг, за ним — второй и опять почувствовал, что непреодолимая сила тянет его назад, на берег. Он в противовес ей наклонился вперед, неловко вцепился руками в основание какого-то куста-недомерка — да и не куста даже, а так, трех голых веточек, торчащих из земли, — оттолкнулся и в следующую секунду уже стоял на ухабистой, раздрызганной дороге. Осенняя грязь замерзла невероятными по своей крутизне подъемами. Видимо, здесь проезжали трактора да разболтанные поселковые грузовики. Но даже не сама дорога привлекла его внимание, а то, что находилось за ней.

Прямо за дорогой, буквально в десяти шагах, красовался дом. Обычный крашеный деревянный дом с белым кирпичным фундаментом, железной крышей и коротенькой печной трубой, из которой лениво, будто нехотя, поднимался дымок. Прямо у обочины торчала уродливая колонка, затем штакетник. В глубине двора на длинной бельевой веревке полоскались простыни и пара пододеяльников. Видимо, хозяева вывесили для свежести.

Алексей улыбнулся, легкомысленно не глядя под ноги, шагнул вперед и тут же упал, запнувшись за вмерзший в землю глиняный ком, здоровый и жесткий, словно булыжник. Уже падая, он понял, что сейчас приземлится точнехонько на больное плечо. Алексей попытался извернуться, да не тут-то было — грохнулся так, что в глазах потемнело от боли, матернулся коротко и зло. За зеленым штакетником зашлась визгливым лаем собака.

Упершись здоровой рукой в землю, Алексей с трудом поднялся и потащился к забору, на котором красовалась фанерная табличка с кривоватой надписью «Злая собака». Дойдя до штакетника, Алексей буквально повис на нем, навалившись всем телом на тщедушные доски. Конура располагалась неподалеку от крыльца, а злой собакой оказалась костлявая дворняга, едва достигавшая тридцати сантиметров вместе с ушами, черненькая, с белыми пятнами на груди и хвосте. Увидев Алексея и стервенея от ощущения безопасности, четвероногая пигалица заливалась все громче.

Ведущая в сени, выкрашенная в белый цвет дверь пропела скрипуче, выпуская на крыльцо колоритного старика. Алексей думал, что такие встречаются только в кино. В громадных валенках, в ватных штанах, пестрой красной рубахе, замусоленной телогрейке и шапке-ушанке. Если бы еще «уши» шапки торчали в разные стороны, то картина была бы просто идеальной.

Старик остановился на ступеньках и, прищурясь, пристально посмотрел на Алексея. Тот понял, что хозяина настораживает его внешний вид. Грязный, в мокрой куртке и странном комбинезоне, он, конечно, не был похож на участника конкурса красоты.

— Ну? — наконец спросил старик.

— Извини за беспокойство, отец, — начал Алексей, пытаясь определить верный тон для общения с этим человеком. — Я летчик, попал в аварию. Поранился серьезно, да и в реке вымок. Не пустишь обогреться да в милицию позвонить?

Старик прищурился еще сильнее, отчего его глаза и вовсе превратились в две узкие щелки, а морщины на лице обозначились настолько резко, словно они не появились со временем, а некий умелец вырезал их ножом на задубевшей коже.

— Это когда ж авария-то случилась? — недоверчиво осведомился дед. — Что-то я не слыхал ни про что такое…

— Ночью, — ответил Алексей. — Ночью еще, часа в три, должно быть. За посадками.

— За какими такими посадками? — поинтересовался дед. — У нас тут отродясь посадок не было. У Черевково, что ль? Аль у Пригородного?

— Да не знаю я, отец, как то место называется. Помню только, что через посадки шел, пока в реку не бухнулся.

— А чего купаться полез? — продолжал допытываться старик. — Чай, не лето на дворе.

— Так не полез я, — вздохнул Алексей. — Упал. Ночью-то не видать ничего.

— Хм-м, — на лице хозяина появилось озадаченное выражение. — По перегону, что ли?

— Не знаю, отец. Помню только, мостик там был деревянный, а рядом будка какая-то. На огород похоже.

Старик подумал, затем еще раз хмыкнул и тряхнул головой:

— У Соколово, поди?.. Эвон, куда тебя занесло, паря. Да тут, почитай, верст пятнадцать будет. Ты что же, все это время в речке бултыхался?

— Так я, отец, сознание потерял. Ударился, — Алексей повернулся к хозяину левым плечом и продемонстрировал рану.

Загребая огромными, подбитыми кожей валенками, старик спустился с деревянных ступенек, прошел через двор и остановился в метре от калитки.

— Эвон как тебя угораздило. — Он внимательно вгляделся в рану и покачал головой. — Заразу ты подхватил, паря. В больницу бы тебе надо. А иначе, мигнуть не успеешь, без руки останешься. И хорошо токмо ежели без руки, а то, глядь, и того хуже.

— Отец, мне бы обогреться, — попросил Алексей. — Замерз я.

— Немудрено, что замерз, — философски заметил старик, отодвигая на калитке щеколду и пропуская Алексея во двор. — А ну цыть, Уголек! — рявкнул он на заливающуюся собаку и указал Алексею на дом. — Заходи, паря, только, на всякий случай, имей в виду: у меня зять в отделении милиции служит.

— Да ну? — слабо усмехнулся Алексей. — Вот с ним бы мне и поговорить.

— Зачем? — не понял старик.

— Так понимаешь, двое нас было. Второй там остался, у самолета.

— Вон чего, — понимающе тряхнул головой хозяин. — Ну, поговорить-то можно, закавыки тут нет. А тебе, паря, и правда, надо обогреться. Вона губы у тебя синюшные какие. Давай заходи да поближе к печке садись.

Алексей тяжело прошаркал через узкие морозные сени, толкнул дощатую дверь и вошел в комнату. Здесь было жарко. Горячий воздух поглотил Алексея и окутал его, словно ватой, расслабляя уставшие, зажатые от холода мышцы.

Старик вошел следом и прикрыл за собой дверь.

— Садись-садись, — кивнул он Алексею.

Тот последовал совету, придвинул табурет и устроился у самой печи. От тепла у него даже закружилась голова.

— Ты бы эту свою… куртку да костюм снял бы, — предложил старик. — Я их на печь положу, быстрее просохнут.

Алексей стянул разорванную куртку, комбинезон и протянул старику. Тот взял одежду аккуратно, словно боялся расколоть, повесил на печь и хмыкнул:

— Надо же, какой костюм. Ни разу таких не видел. Это вам всем, что ли, такие дают?

— Всем, — кивнул Алексей. — От перегрузок в полете.

— Вона как, — уважительно кивнул старик и еще раз посмотрел на комбинезон. — Хорошая, должно быть, вещь.

— Хорошая, — согласился Алексей, — только от холода не спасает.

— Сейчас, подожди, я тебе что-нибудь из одежды подберу. — Дед подошел к старому платяному шкафу, стоящему в углу, открыл створку, долго копался внутри и наконец извлек оттуда рубашку, брюки и пиджак. — На, набрось.

Алексей принялся одеваться. Когда ему приходилось слишком активно двигать левой рукой, он морщился от пылающей в плече боли, постепенно разливающейся по всей левой стороне груди. Старик посмотрел на почерневшую от свернувшейся крови рану, прищелкнул языком и покачал головой.

— Плохо дело, паря, верно говорю тебе. К врачу надо. — А затем вспомнил и спохватился: — Да ты же голодный небось?

— Есть маленько, — согласился Алексей и улыбнулся чуть смущенно.

Старик прошел в соседнюю комнату, долго шуршал какими-то бумажками, затем хлопнул дверцей холодильника и через некоторое время появился, неся на старенькой, покрытой мелкими трещинками тарелке хлеб с колбасой и огромную кружку с чаем. У Алексея при виде еды потекли слюнки, он почувствовал в желудке мучительный спазм.

— Давай ешь, — кивнул старик, ставя тарелку на стол. — Ешь-ешь, это хорошая колбаса. Мне зять с дочкой давеча принесли. На Новый год. Скоро моя старуха вернуться должна. Картошечки отварит, да с праздника там что-то осталось. Салатик, капустка квашеная. Ты пока ешь, а я за врачом схожу.

Старик проковылял к двери, снял с обычной дешевой вешалки ватник, оделся. Затем стащил с ног валенки, а вместо них натянул войлочные ботинки. Облачившись таким образом, он обернулся, постоял секунду на пороге, глядя на гостя, кивнул:

— Ешь-ешь, скоро вернусь, — и вышел, прикрыв за собой дверь.

Алексей взял с тарелки бутерброд, откусил и принялся торопливо жевать, чувствуя, как рот наполняется горьковатой вязкой слюной. Не прошло и трех минут, а от еды осталось одно воспоминание. Чувствуя в желудке приятную теплоту, Алексей умиротворенно придвинулся поближе к печке и незаметно для самого себя задремал.

Разбудил его громкий, визгливый лай Уголька. Пробуждение было столь внезапным, что Алексей даже не сразу сообразил, где находится. Он тряхнул головой, отгоняя сонливый дурман, и тут же вспомнил все: убийцу-капитана, преследование, холодную черную реку.

Кто-то уверенно затопал по деревянным ступеням, заскрипела, открываясь, дверь, и человек вошел в сени. У него была слишком тяжелая поступь для старика. Алексей встрепенулся. А что, если это человек Сулимо? Вдруг его выследили и теперь некто с автоматом явился убрать единственного оставшегося в живых свидетеля? Алексей напрягся, готовясь в любой момент рвануть к окну и вывалиться на улицу, вынося рамы, кроша стекло. Правда, у него не было уверенности в том, что подобный прыжок дался бы ему легко. Плечо болело куда сильнее, чем час назад. Но тем не менее Алексей был готов драться за свою жизнь.

В сенях затопали, стряхивая с обуви снег, загомонили вдруг на три голоса между собой. Алексей перевел дух и вытер пот со лба. Это не убийцы. Нет, конечно же. Наваждение, бред. Не стали бы они так топать. Те трое, что преследовали его в посадках, попытались бы войти тихо, беззвучно, чтобы застать жертву врасплох. Эти же не скрывались.

Кокетливо пропели дверные петли, и на пороге появился старик, за спиной которого маячили две фигуры: одна — в милицейском тулупе, вторая, несмотря на холодную погоду, в плаще. В самой глубине сеней, позади всех, стояла молодая женщина.

Алексей медленно поднялся с табурета.

— Вот, говорит, что летчик и что потерпел аварию, — кивнул старик, указывая на Алексея.

Он прошел вперед. Оба милиционера шагнули следом. Первый, не сводя с Алексея глаз, вышел на середину комнаты, второй остался у двери. Женщина продолжала стоять в сенях, не без любопытства поглядывая оттуда на раненого.

Алексей усмехнулся.

«Ну, ясно. У этих двоих нет уверенности в том, что перед ними действительно потерпевший катастрофу летчик, — подумал он, — Боятся подставить женщину, скорее всего врача. Вон и чемоданчик у нее в руке. Точно такой, какие обычно возят с собой врачи «скорой помощи».

Милиционер в тулупе сдвинулся чуть правее, старательно пытаясь перекрыть своим телом весь проем.

Высокий втянул стоящий в комнате запах тины, покосился на сохнущие вещи Алексея и поприветствовал:

— Старший сержант Ясенев, — козырнул четко, быстро. Так, что самому понравилось.

Алексей козырнул бы в ответ, но спохватился.

— Капитан Военно-Воздушных Сил Семенов, — представился он и добавил, едва заметно улыбнувшись: — Алексей Николаевич. Честь отдать не могу, поскольку остался без головного убора.

— Ага, — крякнул сержант.

— Это мой зять, — встрял в разговор старик, указывая на высокого в плаще. — Ты же вроде говорил, что хочешь что-то сказать. Ну вот я и позвал.

«Ну да, — подумал Алексей, — и конечно, без всякой задней мысли. А второго так, для компании прихватил, чтобы в дороге не скучно было».

— Значит, вы летчик, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес сержант, не обращая внимания на болтовню хозяина.

— Так точно, — автоматически ответил Алексей. — Летчик. Капитан.

— А документы есть у вас?

— Разумеется.

Он повернулся, сделал шаг к печи, на которой исходила паром летная куртка, но милиционер быстро шагнул вперед и оттер Алексея плечом.

— Прошу прощения, — буркнул сержант. — Документы у вас в кармане?

— Да, во внутреннем. — Алексей усмехнулся.

Он понял: сержант опасается, как бы у него не оказалось оружия. Подстраховывается. Ну что же, похвально. Ладно, сержант. Как говорил какой-то мужичок в кино: «Тебе с бугра виднее». Давай, действуй.

— Вы позволите? — сержант повернулся к Алексею.

«Интересно, — подумал тот, — а если я скажу «нет»? Он что, извинится и уйдет, зардевшись, как выпускница Института благородных девиц?»

Алексей дернул плечом:

— Пожалуйста.

Однако сержант не стал обшаривать куртку. Он просто ощупал ее длинными нервными пальцами и, убедившись, что оружия нет, вернул хозяину. Алексей сам вытащил удостоверение личности и протянул собеседнику.

Тот взял корочки, открыл их, несколько секунд разглядывал содержимое, а затем хмыкнул:

— Ну, честно говоря, из этого документа сложно что-либо понять.

Перевернув корочки, сержант продемонстрировал Алексею размытое пятно. Ни имени, ни фамилии, ни отчества — ничего. За время купания в реке тушь просто расплылась. Фотография представляла собой не менее жалкое зрелище, но все-таки она сохранилась, и при большом старании Алексея на ней можно было узнать. Правда, в подобной ситуации это ничего не решало.

— У вас есть какой-нибудь документ, который действительно может удостоверить вашу личность? — снова спросил сержант, засовывая удостоверение в карман плаща.

Алексей развел руками:

— Все, что было, перед вами.

— Понятно. В таком случае вам придется проследовать с нами в отделение для выяснения личности. Надеюсь, вы не станете возражать? — не без некоторого сарказма поинтересовался он.

— Ничуть, — Алексей хмыкнул. — В любом варианте я собирался идти к вам.

— Что же, тем лучше, — сержант посмотрел на мокрую куртку, на нелепо одетого Алексея и повернулся к старику: — Отец, дайте товарищу капитану что-нибудь надеть на ноги.

— Да, — засуетился тот, — сейчас подберу что-нибудь.

Дед засеменил к шкафу и принялся рыться в его темном нутре.

— Отец сказал, вы ранены, — вновь обратился к Алексею старший сержант.

— Да, у меня повреждено плечо. Похоже, заражение.

— Доктор, — сержант повернулся к двери, — посмотрите.

Коренастый крепыш в тулупе посторонился, пропуская женщину в комнату. Теперь Алексей смог разглядеть ее получше. Это была высокая, весьма симпатичная брюнетка из тех, что не выделяются из большой толпы, но непременно замечаются за столом на дружеской вечеринке. Она подошла к Алексею и спокойно, даже чуть отстраненно, попросила:

— Снимите, пожалуйста, пиджак и расстегните рубашку.

Алексей охотно повиновался. Справиться с пуговицами одной рукой было непросто. Ирония судьбы. Только что он старался застегнуться, теперь точно так же мучился для того, чтобы показать этой приятной женщине-врачу свое разорванное плечо. Осмотрев рану, она нахмурилась, затем, открыв чемоданчик, принялась доставать оттуда какие-то ампулы, пузырьки, коробочку с одноразовыми шприцами, патронташную ленту одноразовых иголок, еще какие-то приспособления.

Алексей внимательно наблюдал за ее руками. Ловкими и отчего-то трогательными.

— Собака? — вдруг без всякого выражения спросила женщина.

Алексей подумал, но не счел нужным врать.

— Да, — ответил он. — Овчарка.

— У нее могло быть бешенство. Боюсь, вам придется сделать серию уколов.

— Я не думаю, что у нее бешенство, — ответил Алексей. — Это была служебная собака. Отличная служебная собака, ухоженная.

— Это неважно, — покачала головой женщина. — Сейчас я вам сделаю укол от столбняка и инъекцию антибиотика с новокаином внутримышечно. — Она повернулась к сержанту и жестко сообщила: — Этого человека нужно отвезти в больницу.

— Сначала необходимо установить его личность, — заметил тот. Было видно, как он напрягся.

Алексей не сразу понял, почему, но через пару секунд сообразил: он же упомянул о служебной собаке. Сочетание «служебная собака» в сознании этих людей ассоциируется исключительно с питомниками МВД. С зоной. Они думают, не беглый ли он. Может быть, какой-нибудь зек.

Женщина пожала плечами, а затем сообщила:

— Если у этого человека начнется общее заражение крови, за это будете отвечать вы, сержант.

Тот нахмурился.

— Я думаю, мы достаточно быстро установим, кто он, а после этого перевезем к вам в больницу.

— Только не затягивайте, — женщина начала набирать шприц.

Противостолбнячный укол оказался достаточно болезненным. Ко второму Алексей отнесся более стоически.

— Выпейте это, — женщина достала из чемоданчика пару таблеток. — Дайте воды, — скомандовала она милиционеру.

Тот кивнул напарнику. Крепыш молча вышел в сени и вернулся, держа в руках алюминиевый ковшик, наполненный холодной водой.

Алексей покрутил таблетки в пальцах:

— А что это такое?

— Пейте, — коротко приказала женщина, защелкивая замочки чемоданчика. — Не волнуйтесь, не отравитесь и не умрете.

— Да я, собственно, не волнуюсь, — пробормотал Алексей, проглотил обе таблетки, запил их и поднялся. — Можно одеваться?

— Да, — кивнула врач. — Можно.

В это время старик извлек из недр бездонного шкафа пару стоптанных башмаков, затем подумал и добавил к ним шерстяные носки ручной вязки.

— Берите, товарищ летчик, — великодушно предложил он, глядя, как гость сражается с пуговицами на рубашке. Подумал пару секунд, стащил с вешалки старое поношенное пальто и протянул Алексею. — Да берите, берите, мне-то оно уже не понадобится. А вам может сгодиться до отделения-то дойти.

— Спасибо, — Алексей совладал с пиджаком, натянул носки, сверху напялил башмаки и пальто, которые, как и следовало ожидать, оказались маловаты, и потянулся за комбинезоном. — Это я должен взять с собой, — твердо заявил он.

Старик прошлепал в кухню И принес полиэтиленовый пакет.

— Спасибо, — вновь поблагодарил Алексей. Все-таки хозяин позволил ему согреться и худо-бедно накормил. Да и врача привел.

— Пустое, — махнул старик морщинистой ладошкой. — Бывайте здоровы.

Они вышли на улицу и потопали вдоль длинной вереницы палисадников. Впереди сержант Ясенев, за ним с объемистым пакетом в руках Алексей, потом коренастый обладатель тулупа, несущий аккуратно, едва ли не двумя пальцами, мокрую куртку, не уместившуюся в пакете, и замыкала шествие симпатичная женщина-врач.

Отделение милиции располагалось на центральной площади поселка, напротив промтоварного магазина, слева от больницы. Площадь выглядела довольно пустынно, хотя по ней нет-нет да и проезжали машины. Изредка появлялись прохожие, ныряли в стеклянные двери магазина и выходили оттуда, реже — с какой-нибудь мелочью в руках, чаще — пустые и недовольно брюзжащие.

— Заходи, — кивнул сержант на крепкую деревянную дверь, рядом с которой висела стеклянная табличка: «Второе отделение милиции п. Ст. — Шахтинск, Ростовская обл.».

«То ли Старошахтинск, то ли еще какой», — подумал Алексей.

Сержант придержал дверь, пропуская задержанного. В узком предбаннике было мокро и отчего-то воняло псиной. Алексей потянул вторую дверь и оказался непосредственно в отделении. Он шагнул вперед и остановился перед застекленным аквариумом. Топавший следом сержант стянул с головы фуражку, вытер пот и остановился рядом.

— Что, Ясенев, бомжару изловил? — хмыкнул дежурный, скучающий молодой парень, также с погонами сержанта. В лице Алексея он узрел прекрасный повод скрасить пару томительно-нудных минут из длинной вереницы им подобных. — Чего, брат, перебрал, что ли? — дежурный с улыбочкой посмотрел на задержанного.

Алексей состроил наивную физиономию и, наклонившись к окошку, простодушно поинтересовался:

— Слышь, ефрейтор, где тут у вас туалет?

— Чего? — протянул тот, приподнимаясь со стула. Был он пухленьким, круглым, румяным, как колобок.

«Видать, неплохо нынче кормят в милиции-то», — подумал Алексей, улыбнувшись.

— Ты че лыбишься? — зло рявкнул дежурный. — Давно дубинкой по роже не получал? Могу устроить.

— Ну вот что, Уфимцев, — спокойно сказал дежурному Ясенев, — ты давай заканчивай со своими шуточками. Этот человек, — он кивнул головой в сторону Алексея, — утверждает, что он летчик, капитан. Фамилия Семенов. Семенов? — Ясенев повернулся к Алексею.

Тот кивнул:

— Семенов Алексей Николаевич.

Ясенев хмыкнул:

— Вот, Семенов Алексей Николаевич.

— Да ну? Летчик-налетчик? — криво ухмыльнулся Уфимцев. Он никак не мог понять, издевается приятель над грязным бомжиком или говорит всерьез.

Алексей нахмурился.

— Обращайтесь ко мне, как положено обращаться к старшему по званию, сержант, — тихо, но жестко произнес он.

Уфимцев недоуменно глянул на Ясенева, затем перевел взгляд на Алексея и снова на Ясенева, словно вопрошая: «Что происходит? Может быть, этот бомж сам решил поиздеваться? Тогда дубинкой ему по почкам. По почечкам. По ним, по родимым, чтоб знал, сука, кто здесь власть».

Ясенев едва заметно тряхнул головой, и Уфимцев как-то сразу посерьезнел, приосанился, сел ровно.

— Извините, товарищ капитан, — буркнул он. — Просто у вас внешний вид… В общем, выглядите вы неважно, — Уфимцев посмотрел на Ясенева. — Как оформлять-то?

— Подожди пока. Дай мне пару листочков и ручку.

Уфимцев полез в стол, достал несколько листов желтоватой бумаги, вытащил из стаканчика дешевенькую пластмассовую ручку и протянул Ясеневу. Тот, в свою очередь, отдал их Алексею.

— Пойдемте, — кивнул он на коридор.

— Одну минуту, — Алексей взял из рук молчаливого крепыша в тулупе свою куртку, достал из кармана полетную карту, сложил и сунул в карман пиджака.

— Что это? — с интересом спросил Ясенев.

— Маршрут полета. С печатью командира части и его же собственноручной подписью.

— Она же намокла, — хмыкнул сержант.

— Нет. Карта не может намокнуть. Она в пластике, — ответил Алексей.

— А зачем вам карта?

— Сержант, — доверительно сообщил Алексей, — найдут самолеты или нет — большой вопрос. Значит, карта — единственное на данный момент доказательство того, что полет действительно имел место. Печать и подпись командира полка свидетельствуют о том, кто отдал приказ о вылете. Маршрут полета… Маршрут тоже может кое о чем рассказать. Знающему человеку, конечно. Поэтому карту эту я отдам только человеку, представляющему областное отделение ФСК, или офицеру Генерального штаба. И только лично в руки. Так что, извини, сержант. Без этой карты я — ноль без палочки.

Тот пожал плечами.

— Да ладно. Пожалуйста. Держите ее при себе, если хотите, — Ясенев кивнул. — Ну что, теперь мы можем идти?

— Да, теперь можем.

Отперев какую-то комнатку, Ясенев пропустил Алексея вперед. Это был абсолютно голый кабинет, если не считать пары стульев и стола.

— Присаживайтесь, — Ясенев бухнулся на стул, подождал, пока устроится Алексей, и кивнул: — Так что вы говорили насчет крушения?

— Да не было никакого крушения, сержант, — вздохнул Алексей. — Тут совсем другие дела, покруче.

— Ну, — сержант положил фуражку на стол, — рассказывайте.

Алексей коротко, в двух словах, пересказал, что с ним произошло.

Выслушав, сержант озабоченно взъерошил волосы на затылке и крякнул:

— Да, капитан. История-то, честно говоря, книжная, если не сказать больше.

— Вот поэтому-то я и забрал полетную карту, — закончил Алексей.

— А что, такую карту подделать нельзя? — не без интереса спросил Ясенев.

— Со всеми обозначениями и кодовыми пометками? — Алексей усмехнулся. — Теоретически можно, конечно. Практически… сомневаюсь.

— Ладно, — Ясенев поднялся, взял со стола фуражку. — Бумага есть, ручка тоже. Опишите-ка во всех подробностях то, что вы мне сейчас рассказали.

— Да я подробности плохо помню, — признался Алексей. — Сам понимаешь, сержант, мне подробности запоминать некогда было.

— Ну, что помнишь, то и описывай, — Ясенев направился к двери. — Ты, капитан, не обижайся, но пока я тебя запру. Полчаса тебе хватит на все про все?

— Должно хватить, — кивнул Алексей. — Но во-обще-то я не писатель, так что не обессудь.

— А от тебя высокого слога никто и не требует. Пиши, как умеешь.

Ясенев вышел из кабинета. Через секунду Алексей услышал щелчок замка, а затем удаляющиеся шаги. Он вздохнул и повернулся к забранному толстой решеткой окну, выходящему на площадь.

«Понятное дело, — подумал Алексей. — Боится, как бы я не удрал раньше времени. Ведь, если подумать, окажись я каким-нибудь преступником, получится, что этот Ясенев, благодаря неусыпной бдительности своего драгоценного тестюшки, сумел чуть ли не единолично меня задержать. А если выяснится, что я и в самом деле летчик, то опять-таки все выходит славненько. Помог попавшему в беду капитану. Со всех сторон замечательно».

Ясенев тем временем прошел по коридору к окошку дежурки и сказал Уфимцеву:

— Ты вот что, давай-ка позвони в штаб округа. Пусть проверят, зафиксирована ли у них пропажа двух самолетов в Ключах. Если нет, спроси, не числится ли по их линии некий Семенов Алексей Николаевич, — Уфимцев торопливо записывал. — Ну а если выяснится, что самолеты действительно пропали, то скажи, что летчик одного из этих самых самолетов сидит тут у нас под замком. Пусть пришлют своего человека.

— Понял, — кивнул Уфимцев. — Сейчас позвоню.

— Давай, действуй. А мы пока с Богданом пообедать сходим, — Ясенев кивнул на коренастого и посмотрел на часы. — Минут через двадцать — двадцать пять вернусь.

— Потом меня подменишь? — спросил дежурный.

— Подменю, — Ясенев прислушался. Тихо. Пишет летчик, пишет.

— Документы-то у него хоть есть какие-нибудь? — Уфимцев уже тянулся за телефонной трубкой.

— Да есть удостоверение, только в нем не видно ни черта. Все водой размыло, — Ясенев повернулся. — Ну ладно, я пошел, а ты пока позвони куда надо. Вернусь, решим, что дальше делать.

— Хорошо.

Уже открывая входную дверь, Ясенев услышал, как Уфимцев накручивает диск телефона.

Глава двенадцатая

Алексей исписал лист с двух сторон мелким почерком. Рассказ захватил его с головой. Он словно снова переживал страшную ночь. Ночь, в которой был труп майора Поручика, три фигуры с автоматами и огромный черный пес. Ночь, в которой царил всемогущий, словно злое божество, убийца-капитан. В своем повествовании Алексей дошел до схватки у реки и прекратил писать. Совершенно автоматически, не думая о том, что делает, он принялся грызть кончик ручки, глядя в зарешеченное окно, за которым яркий солнечный день разбавился отчетливыми бледно-серыми тенями. Подступал вечер.

Справа, видимо, с одной из боковых улочек, появился Ясенев. Алексей видел, как он пересек площадь, затем сбавил шаг, словно раздумывая, свернул и зашагал к промтоварному магазину. Толкнув массивную стеклянную дверь, сержант скрылся внутри.

Алексей встал и прошелся по кабинету. Без всякой цели, просто так, чтобы размяться. Остановившись у окна, он снова посмотрел на улицу. В это мгновение до него и донесся отдаленный глухой рокот. Алексей насторожился. Этот звук не предвещал ничего хорошего. Сердце вдруг пустилось в неровный галоп, подкатило под самое горло. С каждой секундой звук нарастал, становясь все более чистым и отчетливым. Вертолет, должно быть, уже шел над поселком. По басовитому, мощному гулу турбин Алексей узнал «Ми-24». Тот самый, что доставил троицу автоматчиков и собаку на аэродром прошлой ночью. Алексей нервно оглянулся. Дверь по-прежне-му была заперта. И Ясенев все не вышел из универмага.

И вдруг он все понял. Сержант специально запер его. Вызвал убийц и удалился, давая людям Сулимо возможность расправиться с ним. Хотя, наверное, сам Ясенев и не желал ему зла. Возможно, тот, кто стоял выше убийцы-капитана на этой длинной таинственной лесенке, сделал так, что милиция обязана была известить штаб округа или какое-то конкретное лицо в том случае, если беглец объявится в одном из таких вот городков. Похитители самолетов, несомненно, понимали, что не смогут контролировать все города и поселки, но они понимали также и то, что рано или поздно Алексею придется выйти к населенному пункту. Раненый, уставший, голодный и замерзший, он будет вынужден искать убежища.

Тот, кто находился на самой вершине черной лестницы, знал, в каком состоянии находится Алексей, и сделал свой ход. Точный и безошибочный.

Вертолет шумел уже над самой крышей. Алексей наклонился к стеклу и посмотрел вверх. Тяжелый, массивный «Ми-24» с красной звездой на борту прошел совсем низко, метрах в семидесяти от земли. На мгновение геликоптер завис над площадью, а затем резко накренился и уплыл влево. Небольшие снежные вихри еще несколько секунд гуляли по площади, а затем улеглись, успокоились.

Рокот винтов постепенно отдалялся. Вышедший из дверей магазина Ясенев тоже посмотрел вслед вертолету, а потом неторопливо зашагал через площадь. Он шел спокойно, как человек, которому не о чем волноваться. Для него весь мир умещался в границах одного крохотного городка. Вселенная в миниатюре. Уютная, тихая, без катаклизмов и бурь. Разве мог сержант представить себе отряд убийц, вооруженных автоматами, если самая большая беда, случавшаяся когда-либо в его умиротворенном мирке, — это двухдневное отсутствие пива жарким летом после праздников.

«Ну, быстрее же, быстрее!!! Торопись, пока не появились ОНИ!!!»

Алексей вдруг разглядел вытянутые в трубочку губы Ясенева. Сержант что-то насвистывал себе под нос. Вот он поднял взгляд, столкнулся с встревоженным взглядом задержанного, и свист мгновенно оборвался. Лицо Ясенева стало серьезным и непроницаемым. С него словно стерли всякое выражение, как стирают со школьной доски написанную кем-то чепуху. Правда, сержант вроде бы чуть-чуть ускорил шаг.

Ясенев вошел в отделение, шумно хлопнув дверью, крякнул с мороза, постучал сапогами о деревянный порожек, стряхивая едва заметный снег, — не хотелось грязь разводить, — и направился к конторке.

— Пообедали? — кривовато ухмыльнулся Уфимцев.

— Борщ отвратительный, лучше возьми рассольник.

— Возьму, Жек, возьму, — Уфимцев продолжал загадочно усмехаться с таким видом, что Ясенев тут же понял: сейчас приятель скажет какую-нибудь гадость. — А Богдан где?

— Домой зашел, сейчас подойдет.

— У тебя-то что? Дозвонился?

— Дозвонился, — Уфимцев кивнул. — Обвел тебя твой летун вокруг пальца. Никакой он не летчик, дерьмо драное. Тоже мне, капитан. У него же на морде написано: он такой же летчик, как я — сивый мерин.

Ясенев внимательно наблюдал за ним:

— Короче, Уфимцев.

— Ну, во-первых, никакой пропажи самолетов не зафиксировано, чтобы ты знал. Был у них несчастный случай, и как раз вчера. Но оба летчика погибли.

— Где? — жестко спросил Ясенев.

— Над Грозным, — усмехнулся Уфимцев. — Но там, говорят, ничего загадочного. Сейчас как раз комиссия работает. Вроде бы уже во всем разобрались.

— С кем ты разговаривал?

— Заместитель начальника штаба округа по личному составу подполковник Сивцов.

— А что он сказал об Алексее Николаевиче Семенове? — нахмурился Ясенев.

— Нет у них летчика Алексея Николаевича Семенова. Они вообще о летчике с такой фамилией ничего не слышали. Но зато у них есть капитан с таким именем, фамилией и отчеством. И вот этот капитан уже две недели, как находится в розыске.

— В связи с чем? — спросил Ясенев.

— Особый отдел ищет его за передачу данных дудаевским боевикам. Короче, этот козел сведения качал на ту сторону. А когда его взяли за ж…у, свалил вместе с каким-то солдатом. Солдата, между прочим, нашли два дня назад в пятнадцати километрах от Новошахтинска с пулевой дырой в голове. Понял, что к чему?

— И дальше? — поинтересовался Ясенев угрюмо. — Нам-то теперь чего делать?

— Ничего, — пожал плечами Уфимцев. — Я им сказал, мол, этот Семенов у нас под замком сидит.

— Ну а они что? Да говори, не тяни. Как повар в ресторане, все крохотными порциями.

Уфимцев весело гыкнул:

— Ничего, мужик. Сказали, пришлют людей, заберут этого урода. А нам с тобой, глядишь, и благодарность обломится.

— Да ну? — хмыкнул Ясенев. — Тебе-то за что?

— За то, что помог задержать опасного преступника, — снова гыкнул Уфимцев.

— Задержалыцик офигенный, — буркнул Ясенев.

— А скажи еще «нет»? Под чьим присмотром он здесь сидел? А если бы этот урод смекнул чего да двери вынес, пока ты там борщи жрал в своей столовой? Кому бы его пришлось пеленать? Не тебе же?

— А то тебе? — недобро усмехнулся Ясенев. — Ты бы обделался со страху и под стол залез.

Уфимцев вдруг оскалился зло:

— Ладно, ты не остри, остряк. Умный больно. У нас ведь и на глупых, и на умных управу можно найти.

— Все, проехали, — Ясенев полез в карман, достал пачку сигарет и закурил. — Не вяжется чего-то, — наконец сказал он.

— Чего у тебя не вяжется? — раздраженно спросил Уфимцев. — У всех вяжется, а у него не вяжется. Вечно с тобой головная боль.

— Две недели, — Ясенев качнул головой. — И что, за две недели он себе шмоток нормальных не смог раздобыть? Так и ходил мокрый?

— Да почему? Грохнул солдата, пустился в бега, в речку свалился.

— Ну да. А рана у него на плече откуда?

— Да от верблюда!!! Хрен его знает, откуда! — взорвался Уфимцев. — Тебе-то какая, в ж…у, разница? Может быть, это пацан его за. плечо укусил. Не знаю я и знать не хочу!!!

— Вот видишь, и знать ты не хочешь, — вздохнул Ясенев.

— А ты поменьше думай да рассуждай, легче будет житься, — посоветовал Уфимцев.

— И к бате пришел… Не по голове же ударил, не набрал шмоток, не пожрал и скрылся. Сидел и ждал. Хотя, казалось бы, чего ему ждать? Он ведь убийца, предатель, две недели в розыске! Странно как-то это все, Валерка. Странно.

Ясенев редко называл Уфимцева по имени, поэтому тот растерялся.

— Да ты чего, Жек, — вдруг без всякой злобы сказал он. — Ну ладно, допустим, они там чего-то напутали. Фигня это, конечно, но допустим. В конце концов, сами разберутся. Мы-то здесь при чем? Это их, армейские, разборки. Нам в это дерьмо лезть ни к чему. — Ясенев вздохнул. — Он — не он… Там выяснят.

— Где там-то, Валер? — без выражения спросил Ясенев.

— Да ладно, Жека, не суетись. Отвезут твоего летчика в штаб округа, или в комендатуру, или в прокуратуру. Не знаю я куда. И все выяснят. Кто, откуда, почему. У тебя-то чего об этом голова болит?

— Да ничего, — Ясенев махнул рукой. — Ладно, Бог с ним. Действительно, приедут — разберемся. — Он повернулся, сделал несколько шагов, остановился и уже спокойнее добавил: — Понимаешь, что странно? Этот… летчик, — он мотнул головой в сторону кабинета, в котором был заперт Алексей, — сказал, что они летели от Ключей. Через Грозный на Ростов. А тебе сказали, что два летчика вчера гробанулись тоже над Грозным.

— Не гробанулись они, — поморщился Уфимцев. — Там то ли один другого сбил, то ли их обоих кто-то сбил. Я так толком и не понял.

— Да самое главное не это, — отмахнулся Ясенев. — Самое главное, что вчера два самолета были сбиты над Грозным, и этот наш Семенов Алексей Николаевич тоже сказал про два самолета. И летели они через Грозный. Ну, допустим, что он на самом деле не летчик. Откуда ему тогда известно про два упавших самолета? Совпадение? Не похоже что-то, — Ясенев поднял руку и потер висок. — Где-то здесь, Валерк, концы с концами не сходятся.

— Опять ты завелся, — развел руками Уфимцев. — В Чечне, между прочим, война сейчас идет. У них там самолеты, может быть, через день падают. Так что, этот Семенов на всех на них летал, что ли? Успокойся. Плюнь и забудь. Там, наверху, не глупее нас с тобой люди сидят. Разберутся.

И в этот момент раздался громкий стук в дверь. Задержанный бил двумя кулаками, сильно. Дверь затрещала. Уфимцев вскочил, да так резко, что стул, на котором он сидел, перевернулся и грохнулся на пол. Ясенев обернулся на стук, рука его метнулась к пистолету, висящему в кобуре на правом боку.

— Ну вот, Жека, накаркал, — хрипло выдохнул Уфимцев.

Алексей видел, как Ясенев вошел в отделение. Он подождал, надеясь, что сейчас повернется ключ в замке, дверь откроется и… Что «и», Алексей не знал. Вертолет с убийцами пока, правда, улетел, но наверняка скоро вернется — в этом Алексей не сомневался, — и тогда им всем придется тяжко. И ему, и Ясеневу, и весельчаку Уфимцеву. До перестрелки, наверное, не дойдет, но драться придется обязательно.

Алексей потер лоб, повернулся к окну и вздрогнул, когда увидел выходящих на площадь людей. Их было шестеро. Пятеро сравнительно молодых, высоких, подтянутых. Кто-то повыше, кто-то пониже, но в целом примерно одного роста — около метра девяносто. Все спортивного сложения, в одинаковых штатских костюмах. Этих пятерых можно было бы принять за обычных бандитов. Та же ухоженная мускулистость, те же короткие стрижки и слегка отрешенные лица. Но глаза… глаза ощупывали площадь, словно определяли для себя точки, откуда может появиться враг. Да и одеты они были совсем по-другому. Серые строгие костюмчики, хоть и добротные, стильные, но не импортные. Черные пальто чуть получше, Венгрия или Германия, однако тоже не Карден. Шестой, шагающий впереди остальных, выглядел несколько иначе. В этой живописной группе он был самым низким, сантиметров на десять не дотягивал до самого низкорослого из молодых. И лет ему было побольше, и усы топорщились знакомо, и колючий взгляд карих глаз, которые Алексей уже видел вчера ночью в кунге, на крохотном аэродроме рядом с поселком Киселево. Только сейчас на убийце-капитане была не форма, а такой же гражданский костюм, как и на остальных, но куда лучшего качества. Отличный дорогой редингот выгодно подчеркивал крепкую фигуру.

Расширившимися глазами Алексей следил за этой решительной группой. Вот один из парней легким, почти незаметным движением поправил что-то, висящее под полой пальто. «Автомат, — понял Алексей. — Скорее всего, десантный «АКМ». Или что-нибудь вроде того. А может быть, они носят импортные пушки. «Узи» там или еще что-нибудь. В темноте-то толком не разглядишь». Алексей понимал: надо что-то делать — кричать, звать на помощь. Но какая-то неведомая сила не давала ему пошевелиться. Он как зачарованный смотрел в окно…

Тем временем убийцы остановились посреди площади. Сулимо указал на магазин. Первый молодец-богатырь из пятерки отделился от группы и спокойно, даже чуточку лениво, направился к магазину. Он не стал входить внутрь, а остановился у самых дверей. Зыркнул направо, налево, а затем уставился на вход в отделение милиции. Следующего капитан направил вокруг.

Алексей почувствовал, что его охватывает паника. Он оказался запертым в пустом кабинете, как в мышеловке. Единственное окно комнатки было забрано толстой решеткой. Но даже если ему удалось бы выбить стекло, высадить решетку и выскочить на улицу, его тут же срезал бы автоматной очередью здоровяк, караулящий у дверей магазина. Второй амбал, тот, что пошел осматривать здание, вернулся и что-то беззвучно сказал капитану. Сулимо покачал головой.

Алексей ринулся к двери и забарабанил в нее кулаками:

— Откройте! Сержант, выпусти меня! Сержант! Ясенев! Выпусти меня! — Ему казалось, что несколько секунд назад он слышал в коридоре голоса, но теперь все стихло. — Сержант, они здесь! — продолжал орать Алексей, молотя в дверь. — Сержант, убийцы здесь! Открой дверь!

Внезапно побледневший Ясенев посмотрел на Уфимцева:

— Ну, чего будем делать, Валерка?

— Хрен его знает, — тот был растерян не меньше. — Давай я открою, а ты его дубинкой по башке, чтобы успокоился.

— Убийцы здесь! — донесся до них крик. — Сержант, открой дверь!

Уфимцев стрельнул глазами в сторону Ясенева:

— Слышь, Жек, он говорит, убийцы здесь. Чего это за хреновня-то, а? Какие убийцы?

— Бог его знает, — Ясенев совсем растерялся.

Он, конечно же, догадался, о чем говорил задержанный. Скорее всего, о тех людях, которые были вчера на аэродроме и которые гнали этого летчика по посадкам. Но при чем тут они? Что значит «убийцы здесь»? Где здесь?

— Сержант, открой! — еще громче заорал Алексей.

— Валерка, оставайся здесь, — скомандовал Ясенев, стараясь, чтобы в голосе не слышалось дрожи. — Я открою, узнаю, в чем дело. Если что, стреляй.

— Что «если что»? — внезапно бледнея, спросил Уфимцев.

— Ну, если он на меня нападет, — быстро объяснил Ясенев, — тогда стреляй.

Он подошел к двери, прислушался к крикам задержанного, а затем решительно повернул ключ, отпирая замок. В это самое мгновение Сулимо взялся за ручку входной двери.

Алексей понимал, что времени у него почти нет. Десять-пятнадцать секунд от силы. А потом убийца-капитан и четверо плечистых красавцев зальют отделение свинцом. Дверь распахнулась. На пороге стоял Ясенев, и в руке у него был зажат пистолет.

Честно говоря, Алексей не представлял себе, что делать дальше. Ему оставалось полагаться исключительно на инстинкты. Он знал, что в критические моменты его мозг успевает сам собой просчитать десятки комбинаций, прежде чем он, Алексей, реально проиграет в мыслях хотя бы одну. Его так учили. В экстремальной ситуации нужно полагаться на инстинкты. Как правило, они не подводят. Вот и сейчас что-то сработало в нем, будто щелкнул какой-то переключатель. Тело осталось само по себе, а разум — сам по себе.

Убийцы уже входили в милицейский предбанничек. Конечно, Ясенев не ожидал того, что произошло в следующую секунду. Алексей, не обращая внимания на оружие, рванулся вперед. Он просто врубился в сержанта так, словно того не было вовсе, ударил всем телом. Точь-в-точь, как лейтенанта Артура ночью в кунге. В эту секунду Алексей осознавал только одно: ему нужно вырваться из здания. Если бы он сейчас начал объяснять Ясеневу, что случилось, то скорее всего первый же посторонний человек, зашедший по делу или без дела во «второе отделение милиции п. Ст. — Шахтинск», обнаружил бы в нем только три изрешеченных трупа. Осознание того, что милиционеров вряд ли оставят в живых, пришло само. Они уже поговорили с ним, а значит, знали об украденных самолетах, знали о капитане Сулимо, знали о его боевиках. Поверили они рассказу Алексея или нет, неважно. То, что они слышали сам рассказ, уже слишком много.

Сержант Ясенев, на лице которого застыло безграничное изумление, взмахнул руками и полетел к противоположной стене, успев, правда, механически нажать на курок «ПМ». Сухой хлопок был практически не слышен. Во всяком случае, Алексей не обратил на него никакого внимания. Он успел заметить справа в фойе перекошенное белое лицо Уфимцева, успел даже засечь, как тот медленно, буквально по миллиметру, поворачивается к входящим в дверь людям.

«Этот кретин выживет, если откроет огонь немедленно», — мелькнуло в голове Алексея. И больше он ни разу не подумал об Уфимцеве. В конце концов, тот служил в милиции, а в руке у него был пистолет, боевое оружие.

Алексей увидел, как Ясенев врезается спиной и затылком в крашеную темно-зеленую стену, как раскрывается в долгом выдохе рот сержанта, превращаясь в большую букву О, и как поднимается его рука с отливающим черным пистолетом. Он понял, что если замешкается хоть на долю секунды, то Ясенев сделает то, чего до сих пор не удалось сделать Сулимо вместе с остальным змеиным выводком, и рванул вперед, в противоположную дверь, ударив в нее здоровым плечом. Замок, не рассчитанный на столь энергичный и мощный натиск, с хрустом вылетел, ореховой скорлупой посыпались на пол шурупы, по всей двери сверху донизу пробежала широкая трещина. В этот момент Алексей был готов расцеловать родных российских строителей, ставящих двери, которые на самом деле таковыми не являются.

В комнате, куда он попал, окно было, но и на нем тоже красовалась тяжелая стальная решетка. Да, на качестве здесь явно не экономили. «За каким чертом нужны решетки, если любой преступник может спокойно уйти через дверь», — отстранение подумал Алексей. Выхода отсюда не было. Тупик.

Алексей замер. Все кончено. В остальных кабинетах наверняка то же самое. Даже если ему удастся проскочить туда незамеченным, он не сможет выйти.

«Интересно, — подумал вдруг Алексей, — здание-то двухэтажное. А где же лестница? Должна же быть лестница, ведущая на второй этаж».

Он выскочил в коридор, и в эту секунду все еще лежащий на полу Ясенев нажал на курок еще раз. Алексей краем глаза успел заметить выплеск пламени и отшатнуться. Ему показалось, что он даже увидел пулю, мелькнувшую прямо перед глазами.

«О Господи, — подумалось ошарашенно, — не уклонись я, сержант-спаситель прострелил бы мне голову».

Пуля ударила в торцевую стену коридора и… прошла ее насквозь. Какое-то мгновение Алексей смотрел на аккуратную сквозную дырку, приоткрыв рот. Картина вдруг стала предельно ясной. Когда-то этот коридор был гораздо длиннее. Там, за торцевой стеной, казавшейся незыблемо прочной, располагались еще какие-то комнаты. Может быть, местное отделение ДОСААФ, или Общество автолюбителей, или там сдают на права. Однажды кто-то из высоких чинов решил, что в отделении стало слишком шумно, коридор разделили фанерной перегородкой, покрасили и получилась видимость — только видимость — монолитной стены.

Алексей торопливо глянул влево и успел заметить краешек пальто, появившийся из-за угла коридора. Скорее всего это был Сулимо. На улице именно он шагал первым. Алексей, точно загнанный зверь, шарахнулся вправо и плечом, грудью, всем телом ударил в хлипкую перегородку. Затрещала фанера, мелким дождем посыпалась побелка. Алексей просто пробил стенку подобно тому, как ядро пробивает защитное сооружение, спасающее от стрел, но не способное выдержать пушечный выстрел.

В самом конце коридора темнел выход. Узкая коричневая дверь, ведущая на улицу. Однако скорее всего она заперта на замок. Праздники. По той же, видимо, причине коридор был совершенно пуст. Два ряда дверей — по три с каждой стороны. Слева мелькнула красная табличка «Бухгалтерия», за ней — «Оформление водительских документов».

«Ну, так и есть, — подумал Алексей. — Сдача на права».

Третья дверь с высокими стеклянными бойничками-окнами оказалась такой же хлипкой, как и фальшивая стена. Сквозь мутные стекла Алексей увидел заветную лестницу, ведущую на второй этаж, и ударил ногой чуть ниже замка. Обе створки неожиданно легко распахнулись, грохнули о стену, одно из стекол болезненно тренькнуло и осыпалось серебряным сверкающим ливнем на кафель, мгновенно затопив узкую лестничную площадку. Алексей перепрыгнул через осколки и побежал вверх, перескакивая сразу через несколько ступенек.

Четверо молодчиков во главе с капитаном остановились перед бледным Уфимцевым. Сулимо уже заметил полулежащего у стены Ясенева и развороченную фальшивую перегородку.

— Капитан Сулимо, — представился он. — Особый отдел штаба округа. Где задержанный?

Уфимцев коротко кивнул в сторону неряшливой, рваной дыры. Капитан понимающе улыбнулся.

— Трое со мной. — Он небрежно повернулся к четвертому и добавил спокойно: — Ты знаешь, что делать. И чтобы все было чисто. Работай!

Уфимцев еще не понял, в чем дело, когда замыкающий здоровяк молча натянул тонкие черные перчатки и распахнул пальто. На правом боку у него в странной кожаной кобуре — Уфимцеву еще не приходилось видеть ничего подобного — висел короткий автомат. Это был не «АКМС», а что-то столь же необычное и незнакомое, как и сама кобура. Компактное, простенькое на вид оружие с матово отливающей ручкой обоймы, рыжей пластиковой рукоятью и длинным тусклым стволом. На самом деле ствол был очень коротким, длинным его делал глушитель, Уфимцев понял это через секунду. Молодчик, правда, не воспользовался экзотическим автоматом, а извлек из-под мышки обыкновенный «ПМ».

Валерий Уфимцев почувствовал, что его ноги буквально приросли к полу, а тело сковала какая-то жуткая ледяная короста. Он не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, ни даже закричать. И конечно же, Валера Уфимцев напрочь забыл о собственном пистолете, который все еще держал в руке.

Убийца, глядя дежурному прямо в глаза, вдруг быстро шагнул вперед, ткнул Оружие Уфимцеву под солнечное сплетение и дважды нажал на спуск. Пистолет выплюнул две тяжеленькие аккуратные пули. Тело заглушило звук выстрелов. Уфимцева швырнуло назад. Он вломился головой в стеклянную витрину, та лопнула, и острые зубья осколков осыпались вниз, подобно ножам кошмарной гильотины. Стеклянные «пики» пронзили мертвое тело дежурного насквозь. Кровью забрызгало стены, стол, журнал регистрации, даже линолеум на полу. Темно-серый китель набухал кровью, становясь сочно-черным с едва заметным на свету бордовым оттенком.

Ясенев не был столь подвержен страху, как его товарищ. Он понял, что эти люди не оставят в живых лишнего свидетеля. Летчик этот, Семенов Алексей Николаевич, капитан, рассказал ему правду. Более того, убийца-капитан по фамилии Сулимо был описан Алексеем настолько точно и живо, что в реальности почти не отличался от портрета, составленного Ясеневым в уме. Женя Ясенев — для своих Жека — понял, что жить ему осталось всего несколько секунд. При любом раскладе. Эти люди были профессионалами, и под полой у них прятались незнакомые короткоствольные автоматы с глушителями, а у него был всего лишь ерундовый «ПМ». Правда, Валерку Уфимцева эти гады положили именно из «пээмки», но разве это пушка против четырех автоматических стволов…

И все-таки сержант попытался сделать все от него зависящее. Не меняя позы, он вскинул руки, выцеливая квадратную фигуру капитана, поймал мишень на мушку, но нажать на курок не успел. Идущий за капитаном здоровенный румяный парень на ходу передвинулся чуть в сторону и быстро выбросил вперед правую руку. В ней не было пистолета, она не сжимала автомат. Женя Ясенев даже не успел сообразить, что же это за оружие. Он различил лишь слабый металлический щелчок, а в следующий момент узкое, идеально заточенное лезвие пробило ему горло и застряло в стене. Пистолет выпал из разом ослабевших пальцев. Женя скрючился, схватившись за шею, чувствуя, как жесткими, сильными толчками выплескивается из раны кровь. Он захрипел, дернулся, конвульсивно вытянулся и затих.

Даже не посмотрев на мертвого, Сулимо переступил через неподвижное тело и зашагал дальше. Стрелявший молодчик остановился, ухватился за лезвие, двумя точными сильными рывками выдернул его из стены и сунул в карман.

Тот, что убил Уфимцева, в это время рылся в журнале регистрации задержанных. Не обнаружив никаких записей, он внимательно осмотрел остальные бумаги, лежащие на столе дежурного, нашел ту, на которой была записана фамилия подполковника Сивцова и «липовые» сведения о дезертире Семенове Алексее Николаевиче, скомкал бумажку в кулаке и сунул ее в карман пальто. Затем выдвинул все ящики стола и методично изучил их содержимое. Не найдя ничего, достойного внимания, здоровяк перешел к осмотру трупа. Через секунду в его руках оказались ключи от несгораемого шкафа. Отперев сейфовый замок, убийца извлек на свет пакет с высотно-компенсирующим комбинезоном и куртку. Оглядевшись, он шагнул к мусорному ведру, вытащил из него скомканную вчерашнюю газету, аккуратно развернул ее, разгладил и упаковал мокрую куртку. Затем вышел в коридор.

У кабинетов, двери которых были распахнуты, он задержался. Сперва зашел в тот, где Алексей писал свои показания, увидел разлетевшиеся по полу бумажные листки, поднял и пробежал глазами написанное. На лице убийцы не отражалось никаких эмоций. Сложив листы вчетверо, здоровяк сунул их в карман пальто и перешел во второй кабинет.

Здесь тоже стоял стол с четырьмя выдвижными ящиками. Убийца подергал за ручки, убедился, что все ящики заперт, и достал из кармана нож. Выщелкнув лезвие, он легко взломал замок верхнего ящика, выдвинул его, осмотрел, потом совсем вытащил из пазов и швырнул на пол. Выдвинул второй ящик, за ним — третий, потом — четвертый. Ничего. Абсолютно ничего, что хоть как-то указывало на существование некой группы, похитившей самолеты. Пустые бумажки. «Осмотрели…», «Постановили…», «Алкоголик Сурцев разбил витрину кинотеатра «Мечта»…» Никчемный бред.

Все с тем же отсутствующим выражением лица убийца нажал кнопку на рукояти ножа, и лезвие с легким щелчком втянулось внутрь. Спрятав оружие в карман пальто, парень вышел в коридор, нагнувшись, заглянул в пролом, а затем вернулся в предбанничек и, опершись могучим плечом о стену, застыл у дверей.,

Алексей пронесся по этажу, тычась на бегу в запертые двери. Никого. Пусто. Он хотел попробовать выломать одну из них, но решил, что если ему не удастся это сделать с первой попытки, то на вторую времени все равно не останется, а драгоценные секунды будут упущены. Топот убийц слышался уже на лестнице. Окно, ведущее из коридора на улицу, украшала неизменная железная решетка. Может быть, не такая прочная, как те, что затягивали окна отделения, но вполне достаточная, чтобы ее не смог высадить человек вроде Алексея. Те парни, что шагали следом, наверное, смогли бы, а он — нет. Не стоит даже стараться.

В дальнем конце коридора Алексей остановился. Слева располагался туалет «М», справа — неприметная фанерная дверь с надписью «Пожарный выход». Уже не особенно веря в удачу, он толкнул ее ладонью и… дверь поддалась. Легко и плавно. Проскользнув на площадку, заваленную окурками, пеплом, рваными бумагами и прочим хламом, Алексей на секунду задержался, чтобы перевести дух.

Он мог бы рвануть вниз, но не сделал этого. По двум причинам. Во-первых, внизу дверь вполне могла быть и заперта. Такие штучки как раз в духе наших общественных организаций. Во-вторых, даже если предположить, что она открыта, то наверняка выводит все в то же отделение милиции. А оттуда дорога только одна — на площадь, где его поджидает мускулистый парнишка с автоматом. Отсюда же, с площадки, можно было попасть на чердак. Для этой цели предназначалась торчащая у стены короткая металлическая лесенка, над которой отливал тусклым замызганным металлом квадратный люк. Кто-то навесил на железные дужки внушительный амбарный замок, легко открывающийся обычным гвоздем. Другое дело, что у Алексея не было ни гвоздя, ни даже булавки.

И все же он не стал терять времени. Зажимая зубами рвущийся наружу стон, Алексей вскарабкался наверх и, упершись спиной в оцинкованную крышку, попробовал приподнять ее. В раненом плече забили боевые барабаны, а крышка даже не пошевелилась. Дужки оказались приколочены куда сильнее, чем можно было ожидать. Еще одно усилие. Сухо затрещало над головой ломающееся дерево, а гвозди начали выходить из пазов. Алексей понял: еще немного, и крышка откроется. А с чердака наверняка есть выход на крышу. До спасения оставалось буквально два шага.

Боль в плече вспыхнула с новой силой. Конечно, будь здесь симпатичная женщина-врач, она вряд ли одобрила бы все эти физические упражнения. Но ему ничего не оставалось.

Алексей стиснул зубы, напрягся и нажал на крышку так, что гвозди, удерживающие горизонтальную дужку, полезли, словно червяки после дождя. Еще одно незначительное усилие, и люк наконец открылся. Задыхающийся от напряжения Алексей с трудом поднялся по двум последним перекладинам лестницы в ледяное, серое нутро чердака. Здесь было сухо и пахло птичьим пометом. Справа и слева в крыше располагались по два смотровых окна, прикрытых деревянными ставнями. Впрочем, ставни — не самое страшное. Самое страшное оставалось за спиной.

Откуда-то из чердачной тени шарахнулся перепуганный голубь. Не обращая на него внимания, Алексей протопал к оконцам, щелкнул ржавыми шпингалетами и сбросил ставень на пол. Поднявшаяся туча пыли закрутилась в оранжево-алых лучах вечернего солнца.

Несомненно, шум услышали и убийцы. Алексей даже удивился, насколько отчетливо звучали здесь их шаги. Он понял, что ОНИ бегут. Бегут по коридору, наверняка осматривая двери, пытаясь найти ход, которым он, Алексей, проник на чердак. Значит, в запасе есть немного времени до того момента, когда кто-нибудь из чудо-богатырей Сулимо ввалится на чердак.

Алексей наклонился и головой вперед выбрался на покатую крышу. Все оказалось даже хуже, чем он ожидал. Железо было покрыто тонкой ледяной корочкой. То есть, наверное, для профессионального акробата проход по такой крыше от оконца до угла не составил бы большого труда, но Алексей-то был летчиком, а не канатоходцем. Водосточная труба, поблескивающая метрах в двадцати слева, показалась ему столь же далекой и недоступной, как прошлогодняя зима. А ведь именно на ней и базировались все его расчеты. Он намеревался спуститься вниз по водосточной трубе. Раскинув в стороны руки, словно дурной артист, неумело изображающий пощипанную в драке ворону, Алексей сделал крохотный шажок и ступил на недовольно загрохотавшее железо.

— Твою мать, — шепотом пробормотал он в сердцах.

Мало того, что ботинки были малы, но они оказались еще и безобразно сношенными. Конечно, спасибо старику. Все не босиком. И в общем-то, Алексей довольно быстро привык к сточенным до подметок каблукам, но здесь, на крыше, на ледяном скате, эти самые каблуки уменьшали его шансы благополучно добраться до трубы примерно наполовину.

Алексей подождал секунду, переводя дыхание, и сделал еще один шажок, поморщившись от накатившей волны железного грохота. Он представил, как в это мгновение один из убийц протискивает могучие плечи через узкий проем чердачного люка и оглядывается. Настороженно, внимательно.

«Эх, — подумал Алексей, — была бы у меня лопата, я бы встал рядом с люком и бил бы их по головам. Каждого, кто отважится сунуться».

Он понимал, что это всего лишь бравада, пустая фантазия, которую, даже будь у него лопата, он не посмел бы осуществить. И все-таки Алексей мысленно произносил эти пустые, никчемные слова. Хотя бы ради того, чтобы успокоить, удержать натянутые до предела нервы. Ощущал он сейчас себя примерно так же, как если бы его «МиГ» валился отвесно на голое перепаханное поле.

Еще шажок. Что-то зашумело прямо под ногами. Какой-то жуткий, пугающий треск, хлопки. Алексей вздрогнул и обернулся. Ничего страшного. Просто ополоумевший от нашествия людей голубь наконец вырвался из чердачного окна и шарахнулся влево и вверх, пролетев за спиной застывшего, словно пугало, человека.

Алексей вздохнул с облегчением. Птица, обычный помоечный сизарь, чуть не угробила его. Слишком резкий поворот мог стоить ему жизни. Он чуть расслабился, и в эту секунду подошва старенького ботинка внезапно скользнула по тонкой корочке льда. Алексей взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и не смог. Поехал, поехал вниз. Сердце испуганно екнуло и сжалось. И вдруг он увидел, как по самому краю крыши, по цинковому скату пробежал розовый солнечный луч. Это было совершенно ирреальное ощущение. Розовый луч обозначал границу, границу между жизнью и смертью. Для него, Алексея. Он все скользил и скользил, и падение это растянулось на бесконечно долгие мгновения. Капли, отсчитывающие столетия.

Он напрягся. Когда от пропасти его отделяло не больше двадцати сантиметров, Алексей вдруг разглядел внизу безобразный коричневый штакетник, примыкавший к зданию милиции, крохотный сад и ущербную развалюху чуть дальше, за деревьями. В ней кто-то был, из трубы шел дымок, указывающий на присутствие людей. Но сейчас спасение заключалось не в этом. Алексей увидел еще и куцую яблоню, не очень высокую, едва достигающую середины второго этажа. От края крыши до деревца было метра три, может быть, три с половиной. Если вдуматься, не такое уж большое расстояние.

Правда, вдумываться Алексею было некогда. У него оставалась одна секунда, всего одна, на то, чтобы рассчитать силу толчка. Но за эту секунду он успел подумать о том, что будет, если ноги его скользнут по предательскому льду и толчок окажется слишком слабым. Он успел представить, как летит головой вниз и, перевернувшись в воздухе, падает спиной на страшный коричневый штакетник. И как острые рейки пробивают его тело насквозь, словно копья. Все это прошло перед глазами за сотую долю секунды. А дальше мозг дал команду истерзанным мышцам. Алексей завис на самом краю крыши, завис, будучи уже не в силах ничего изменить. Потом ноги послушно оттолкнулись от цинкового желобка, и он взлетел, разбросав руки в стороны, выкатив грудь и запрокинув голову, словно действительно рассчитывал взмыть в вечернее небо. Мгновение Алексей свободно парил, зависнув в абсолютной точке полета, а затем ухнул вниз, будто скользнув по невидимой горке.

Розовощекий молодец, высунувшийся из чердачного оконца, рванул с бедра автомат, но был он хотя и ловок, но слишком здоров. В уличной драке его могучее тело могло сослужить отличную службу, но только не тут. Автомат грохнулся глушителем о ступеньки, палец, лежащий на спуске, спазматически дернул курок. Словно резкий порыв осеннего ветра, прошуршала короткая очередь. Пули впивались в птичий помет, в пыль, в деревянные стропила, прошивали дранку и штукатурку и застревали этажом ниже в потертой крышке бухгалтерского стола.

— Черт! — рявкнул убийца, дергая автомат. Кожаный ремень кобуры не выдержал, лопнул, но было слишком поздно. Беглец уже скрылся за скатом крыши.

Алексей рухнул грудью на ветви яблони, и те подломились, смягчая падение. Он сомкнул пальцы правой руки, сминая в кучу молодые тонкие побеги, держась за них, как за спасательный круг. Ствол яблони с почти человеческим стоном прогнулся, и Алексей увидел, как справа проплывает, уносясь вверх, желтая стена отделения милиции. Вот показалось окно первого этажа. Он собрался было выпустить ветки и спрыгнуть на землю, когда дерево с громким, похожим на удар хлыста звуком вдруг переломилось пополам, сбросив человека вниз. Алексей приземлился на пятки, не удержал равновесия и опрокинулся на спину. Впрочем, тут же вскочил и побежал к дышащей печным дымом хибаре. Мимо нее, мимо неказистого сарайчика и собачьей будки и дальше, через узкую калитку, вдоль улицы. Бегом… Бегом… Выскочивший на крыльцо хибары поддавший мужик что-то матерно и зло орал ему в спину, но Алексей уже не мог разобрать слов. Да и не стоило. Что он, мата не слыхал, что ли?

Глава тринадцатая

Капитан Сулимо холодно, без всякого выражения посмотрел на розовощекого молодца и проскрипел равнодушно:

— Ну?

— Ушел. Спрыгнул с крыши, — парень побледнел. Он прекрасно знал, что означает этот зловещий тон. Когда Сулимо разговаривал вот так, спокойно, даже чуть скучно, совершенно не окрашенным эмоциями голосом, это значило, что близка граница, за которой ярость и злоба капитана достигали высшей точки кипения. И если подлить в огонь хотя бы каплю масла, то произойдет взрыв — Сулимо начнет «стравливать пар». В такие минуты ему лучше было не перечить, отвечать четко и по делу. Иначе можно было лишиться зубов или остаться с переломанными ребрами. А в самом худшем случае капитан мог просто убить.

Сулимо продолжал смотреть на парня тяжелым колючим взглядом. Тот не выдержал и опустил глаза.

— Пошли, — коротко кивнул капитан. — Давайте все вниз.

Боевики скатились на первый этаж. У тела Ясенева Сулимо остановился, поднял с пола пистолет сержанта, выщелкнул из магазина обойму и положил ее в карман. Не говоря ни слова, он вытянул руку открытой ладонью вверх.

«Чистильщик» сразу понял, что от него требуется, сунул руку в карман, вытащил «ПМ», из которого был застрелен Уфимцев, и положил капитану на ладонь.

Сулимо усмехнулся:

— Молодец, соображаешь, хвалю.

Пнув тело Ясенева ногой, он перевернул труп на спину и, почти не целясь, выстрелил. Пуля попала точно в ножевой разрез. Гильза со звоном поскакала по кафельному полу. Сулимо выстрелил еще два раза — в живот и в сердце, затем приказал коротко:

— Уходим.

Все пятеро торопливо зашагали к выходу, прогрохотали по пустынному коридору, свернули в предбанник. «Чистильщик» подхватил пакет й куртку, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге возникла низкая коренастая фигура, облаченная в толстый черный тулуп. Не говоря ни слова, Сулимо вскинул пистолет. Входящий милиционер увидел быстро идущих к нему людей, развороченную будку дежурного и завалившегося на бок Уфимцева у конторки.

— Что, черт… — начал было он, и в. ту же секунду раскатистый хлопок оборвал незамысловатую речь на полуслове.

Обладатель тулупа попятился, запнулся о порожек, с грохотом распахнул спиной дверь и вывалился на улицу. Двое парней мгновенно, не сговариваясь, ускорили шаг, подхватили тело за ноги и втянули в предбанник.

— Жив? — спросил Сулимо.

— Дышит.

— Отлично.

Спокойно, словно ничего не произошло, группа вышла на улицу. На пороге капитан обернулся, осмотрел разгромленное отделение опытным взглядом, усмехнулся и… бросил «ПМ» на кафельный пол, рядом с телом третьего милиционера. Стоявший у магазина парень тотчас отлип от стены и зашагал через площадь.

Сулимо повернулся к шагающим за ним боевикам:

— Вы двое, — ткнул он пальцем, — ты и ты. Посмотрите на улицах.

Названные не ответили ничего. Ни «есть», ни «так точно». Просто молча повернулись и так же молча разошлись: один нырнул в переулок слева от здания милиции, другой зашагал по узенькой улочке, уходящей вправо.

— Остальные, — Сулимо махнул рукой, — за мной, к вертолету. Ничего, никуда он не денется.

Алексей продолжал бежать вдоль бесконечно длинного ряда заборов. Штакетник сменялся глухими дощатыми стенами, те снова штакетником. Раз ему попалось даже сооружение, выполненное из настоящих бетонных плит, более похожее на фортификации, чем на забор. И везде, в каждом дворе, заливались лаем собаки.

Тот, кто планировал этот поселок, не утруждал себя особой фантазией. Улочки расчерчивали трехкилометровый пятачок с севера на юг и с запада на восток. Сейчас Алексей отдалялся от центра, все больше углубляясь в мир крохотных двориков, одноэтажных избушек, печных труб и сторожевых псов. Десяток пятиэтажных «высоток» и один восьмиэтажный «небоскреб» — краса и гордость поселка — остались у него за спиной.

Алексей искал кого-нибудь, кого не надо выдергивать из дома и кто мог бы указать ему путь к станции, в то же время пытаясь запутывать следы. Постепенно он перешел с бега на быстрый шаг. Следовало поберечь силы. Неизвестно, какие сюрпризы заготовила ему фортуна впереди. Пересекая перпендикулярные улочки, Алексей поглядывал вправо и влево, но рабочий контингент поселка еще нес трудовую вахту, а остальные, те, у кого сегодня выдался выходной день, отсыпались дома после новогодних праздников. Или же старательно продолжали праздновать. Словом, улицы были идеально пусты. По ним как будто прошлись пылесосом. На глаза беглецу не попадались даже вездесущие бродячие собаки.

Пару раз Алексей останавливался и прислушивался, не идет ли электричка. Но вместо долгожданного тягучего, однообразного перестука колес слышал лишь лай собак да редкие завывания ветра. Но, что было куда хуже, Алексей давно перестал ориентироваться в узеньких улочках поселка и теперь никак не мог сообразить, в какой же стороне вообще находится станция. Возможно, он, сам того не желая, уходил от нее все дальше.

Наконец в одном из переулков появился первый прохожий, помятый мужичок лет сорока пяти в болоньевой темно-фиолетовой куртке, ватных штанах и кепке. Алексей заметил его метров за пятьдесят. Старательно пыхтя и потея, мужик вытаскивал со двора на улицу старенький двухколесный велосипед, тот никак не хотел проходить в узкую калитку, цепляясь то рулем, то педалями. «Велосипедист» матерился, громко, со смаком, и периодически пинал железного коня коленом. Алексей свернул в переулок и торопливо зашагал к мужику, молясь лишь об одном: чтобы тот не вытянул, наконец, своего раздолбанного «минскача», не сел на него и не укатил в противоположном направлении.

Когда их разделяло метров пятнадцать, велосипедиста вдруг осенило. Витиевато матернувшись, забулдыга поднял двухколесное чудо и попросту перетащил через забор. Судя по улыбке, он был очень доволен собственной сообразительностью. Освободив велосипед, забулдыга вывел его на неровную замерзшую дорогу. Алексей вдруг представил, как этот небритый «спортсмен» сейчас лихо вскочит в седло, даст старенькому «Минску» шпоры, велосипед заржет, словно лошадь, и, встав на заднее колесо, унесет ездока прочь. Он уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленное заранее: «Будьте любезны, не подскажете ли вы мне…», но тут же осекся, сообразив, что общаться с помятым владельцем велосипеда подобным образом все равно, что слепому разговаривать с глухим.

Алексей бегом преодолел разделявшее их расстояние и, схватив мужика за плечо, буркнул:

— Слышь, кореш, до станции далеко туг?

Помятый вздрогнул, обернулся, увидел истерзанного, перепачканного чердачной пылью Алексея и осклабился полусгнившими зубами, среди которых рукотворным памятником отечественной стоматологии торчала пара похабных металлических фикс.

— Гы, братан, — с невообразимым полублатным придыханием произнес помятый. — Ну ты, в натуре, шугнул мя.

— Станция-то где? — упрямо повторил вопрос Алексей, глядя в тусклые, бесцветные глаза велосипедиста.

— Ты заблудился, что ли, братан? — хмыкнул тот. — Ну вот дальше по улке пойдешь, как увидишь кирпичный дом с красными ставнями, сразу налево, через речушку, по мостку. А там еще четыре двора и ровнячком к кассе выйдешь. Там и станция.

— Ага. Слышь, а до Ростова далеко? — задал новый вопрос Алексей.

— Эвон ты куда хватил, — заржал помятый. — До Ростова. Да до Ростова, братан, верст эдак девяносто будет.

— А какой тут ближайший город покрупнее есть?

Велосипедист нахмурился:

— Да ты че, братан, не здешний, что ли? Правда, что ли, заплутал?

— Правда, правда, — теряя пришибленно-развязный тон поторопил Алексей. — Какой здесь город-то?

— Ну, город… Шахтинск город. Но это пятнадцать верст. А хочешь, садись, я тебя за «чирик» на багажнике довезу, — сострил помятый и заржал хрипло.

— Шахтинск, говоришь?

— А в другую сторону — Гуково, но тот поменьше. И Каменск. Тоже верст девяносто.

— И скоро электричка на этот Шахтинск?

— Электричка? Кто же ее знает? Кабы ты время сказал…

Алексей посмотрел на часы:

— Пять минут пятого.

Глаза помятого внезапно загорелись странным, живым, осмысленным блеском.

— Классные часики у тебя, братан, — восторженно проворчал он. — Слушай, на хрен тебе этот Шахтинск? Давай твои тикалки пихнем, возьмем пару фуфырей, вмажемся. Пойдем ко мне, посидим. Да ты не дрейфь, — принялся уговаривать он, мгновенно оценив выражение лица собеседника. — Есть у меня тут один кореш, он, гадом буду, за твои часики семидесятник отстегнет. Как с куста. Возьмем парочку белянского, по литрушке, вмажем, посидим, за жизнь побазарим.

— Не, братан, побегу я, — ответил Алексей и торопливо зашагал в указанном направлении.

— Ты че, жмот, что ли? — беззлобно поинтересовался велосипедист. — Да ладно, кореш, погоди.

— Все, отец, некогда, — Алексей обернулся.

— Ну, как знаешь, братан! — гаркнул ему в спину помятый. — Ты беги, беги, электричка-то через четыре минуты. Если поторопишься, успеешь.

«Два квартала до поворота да там еще четыре дома», — прикинул Алексей. Времени действительно оставалось впритирку. Он ускорил шаг, а затем и вовсе перешел на бег. Проскочил первый перекресток, за ним второй, и, повернувшись вправо, увидел вдруг метрах в ста пятидесяти знакомую плечистую фигуру. Убийца всматривался в заросли кустарника в чьем-то саду. Ждать было некогда. Алексей метнулся, наплевав на осторожность, через перекресток, задыхаясь от быстрого бега и волнения.

«Заметит, — билось в голове. — Сейчас повернет голову и заметит».

Плечистый еще некоторое время наблюдал за маячащей во дворе за кустами фигурой, пока та не

вышла на свет и не оказалась восемнадцатилетним парнем, одетым в джинсы, высокие кроссовки и кожаную куртку. С Алексеем мальчишка не имел абсолютно ничего общего.

Убийца вздохнул, оглянулся через плечо назад, затем посмотрел вперед. Проделал он это как раз в тот момент, когда Алексей нырнул за штакетник на противоположной стороне улицы. Неторопливо, внимательно оглядывая дворы, здоровяк пошел дальше, а Алексей, за десять секунд долетев до описанного велосипедистом дома с красными ставнями, повернул направо.

И тут услышал далеко за спиной полный надежды вопль:

— Эй, братан, а может, все-таки передумаешь?

Убийца тоже услышал крик и ускорил шаг. У перекрестка они столкнулись: высокий плечистый парень в темном пальто и пробуксовывающий на каждой колдобине велосипедист.

— Стоять, — скомандовал плечистый.

«Спортсмен» моментально остановился. Спроси его сейчас, почему, не смог бы ответить. Но категоричность тона мгновенно навела его на мысль о том, что с этим амбалом лучше не шутить. Можно и по морде схлопотать.

— Да запросто. Чего такое, братан? — озадаченно поинтересовался велосипедист. — Чего случилось? Пожар, что ли?

— Я ищу человека в старом пальто и старых брюках. Высокий, вот такой, — убийца поднял руку, показывая примерный рост Алексея.

— А на руке часы классные такие, да? — осклабился велосипедист. — Командирские?

— Возможно, — коротко ответил убийца. — Ты видел его? Куда он пошел?

Велосипедист смерил амбала взглядом, решая, говорить тому правду или нет. Уж больно собеседник на мента похож. А с ментами, естественно, дел у его брата быть не может. Какие, в натуре, могут быть дела, если эти волчары поймают и палками лупят? Да все, суки, побольнее норовят. По почкам да по голове. Тварюги позорные.

Заметив сомнение в глазах велосипедиста, убийца вдруг протянул руку и неожиданно цепко впился крепкими пальцами в худое, жилистое горло. Наклонился к пахнущему перегаром и луком лицу «спортсмена» и выдохнул тихо и жутко:

— Куда он пошел?

— Ну, так знамо куда, — прохрипел забулдыга, чувствуя, как вылезают из орбит глаза. — На станцию, — хватка немного ослабла, и «спортсмен» задышал жадно, широко открывая рот, но все же не преминул спросить: — А чего такое-то, начальник?

— Где станция? — не ответив на вопрос, тем же тоном поинтересовался плечистый.

Велосипедист ощутил, как вдоль хребта у него побежал холодок. «Глаза у мента — не дай божок», — решил он. Страшные какие-то, пустые, будто и нет в них ничего. Нечеловеческие глаза.

— Где станция? — повторил убийца, вновь усиливая хватку.

— Так вон, прямо, — ответил велосипедист, чувствуя, как стальные пальцы все сильнее сжимают его шею. — На следующем повороте направо. Через мостик. Четыре двора, и там.

— Если соврал, убью, — буркнул плечистый, но пальцы разжал, вытащил из-под пальто рацию и сообщил: — «Тройка» — для всех. На станции.

— Понял, «тройка», — прозвучало из динамика.

Убийца спрятал рацию и побежал следом за Алексеем.

Велосипедист с шумом втянул воздух, помассировал шею и покрутил головой.

— Во, сучара, — прошептал он, глядя в спину удаляющемуся здоровяку.

Не раздумывая больше ни секунды, забулдыга развернул велосипед и торопливо покатил обратно, к собственному двору. «Ну на хрен, — думал он. — Лучше сегодня дома посидеть. На крайняк, можно и к соседу сходить. Жмот он, конечно, но до завтра пузырьком небось ссудит». Помятый остановился у калитки и принялся заталкивать велосипед обратно во двор. Педаль снова застряла в щели между калиткой и штакетником, и помятый, матерясь, принялся налегать на седло, стараясь компенсировать ущербность мыслей избытком силы. В эту секунду ему на плечо легла чья-то рука. Забулдыга обернулся и похолодел. Перед ним стоял здоровый парень, почти точная копия первого, если не считать румянца на щеках. Строго говоря, боевики Сулимо внешне мало чем походили друг на друга. Можно даже сказать, они вообще не были похожи. За исключением фотографично одинакового телосложения и глаз. Но именно глаза и заметил помятый в первую очередь. Одинаковые: бездумно-холодные, бездонные.

— Во, бля, — прошептал он и безвольно опустился на багажник «минскача».

«Ну все, едрена-матрена, — мысль плеснулась, как вялая скользкая рыба в алкогольном дурмане. — Сейчас убивать будет, волчара. Не догнали они, что ли, этого, с часами-то?»

— Я ищу человека, — начал румяный знакомо и добавил: — Опасного преступника.

— Знаю, — кивнул помятый, с трудом переводя дух и унимая дрожь в коленях. — На станцию он пошел. Я уже первому милиционеру сказал.

— Где станция?

«Даже тон у них одинаковый, — подумал велосипедист. — Ну совсем, блин, как в инкубаторе».

— Так прямо. Ваш… этот… товарищ не предупредил по рации, что ль? Перейдешь через перекресток, дойдешь до следующего, дом с красными ставнями, свернешь направо и через мостик, а там четыре дома и станция.

«Сейчас скажет: «Если соврал, убью», — подумал велосипедист, но румяный произнес вовсе не это.

Он подумал долю секунды и буркнул:

— Спасибо, — а затем повернулся и побежал к перекрестку.

— Шел бы ты в ж…у со своим спасибом, — беззвучно прошептал велосипедист и что было сил пнул своего железного коня ногой. Тот задребезжал жалобно, но в калитку все-таки проскочил.

Закатив велосипед в сарай, помятый решил, что больше, пожалуй, сегодня он никуда не пойдет. И к соседу не пойдет. Потерпит до завтра. Достаточно с него. Хватит.

Глава четырнадцатая

Максим вышел из здания РУВД еще более удивленным и разочарованным. Только что Парфенов полчаса вталдыкивал ему, что он, Олег Вячеславович

Парфенов, к похищению тела не имеет ни малейшего отношения. Подавалось сие «блюдо» в течение тридцати минут раз двадцать, хорошо хоть под разным соусом. Олег Вячеславович подробно рассказал Максиму о том, как позвонил ему Тим да как он проверял документы у незнакомцев из области. И что-де с этими документами все было в порядке. И расписку они оставили, и требование. И все забрали: и вещи, и тело. Но Максима сейчас интересовала не личная вина Парфенова. На это в конечном итоге ему было наплевать. Даже если бы он по злобству характера сплясал на поверженном Олеге Вячеславовиче чечетку, это абсолютно не исправило бы положения. И не сделало бы его, Максима Леонидовича Латко, жизнь легче и интереснее.

— Олег Вячеславович, миленький, — уставший от долгого разговора, наконец оборвал страстную речь эксперта Максим. — Вы поймите, что я вам верю. И документы у них были отменные, и выдача тела проведена строго по правилам. Да и потом первое января, праздник. Я все понимаю. Но может быть, вы вспомните что-нибудь? Что-то такое, чего не заметили ребята из опергруппы. Может быть, что-то у этого парня было в карманах?

— Да нет, голубчик, что вы? Мы все проверили, в карманах пусто, — потрясая перед лицом Максима свернутыми в трубочку протоколом осмотра тела и прочими бумагами, бормотал Парфенов. — Вот и в протоколе записано.

— Ну, может быть, у него были какие-то характерные личные вещи? Медальон или браслет какой-нибудь. Что-то, что забыли занести в протокол. Олег Вячеславович, вспомните.

— Как вам не совестно, любезнейший, даже думать такое! — От необоснованного подозрения Максима, что он, Олег Вячеславович Парфенов, мог что-то не заметить, эксперт выпрямился и стал как будто выше ростом. Даже поджал обиженно губы. — Вы же знаете, мы столько лет работали рука об руку. И нам случалось помогать вашему брату, и вам доводилось. Уж вы-то, Максим Леонидович, должны были заметить: при осмотре я прежде всего руководствуюсь принципом «внимание, внимание и еще раз внимание». Я ни разу еще не упустил ни одной мелочи. Как можно! Люди старой закалки отдают себе отчет в том, насколько много зависит от их точности и скрупулезности.

Это утверждение не проверялось, и посему Максим не стал вступать в пререкания.

— Ну, тогда, Олег Вячеславович, вы видели вещи убитого, вы осматривали его на месте происшествия. Скажите мне, зачем кому-то тратить кучу денег, изготавливать фальшивые документы высочайшего класса ради того, чтобы похитить тело?

— Задав вопрос, вы сами же на него и ответили, любезнейший. Эти люди хотели похитить тело, — тряхнул головой Парфенов.

— Я понимаю. Но почему? Что было на теле или в одежде такого, что никак не должно было попасть к нам в руки?

Парфенов задумался, поскреб пухлую щеку, затем задумчиво посмотрел на Максима и пробормотал:

— Любопытно, любопытно. Мне как-то это не приходило в голову. А действительно, зачем этим людям понадобилось похищать труп? Скорее всего вы правы. Что-то имелось либо в самом трупе, либо на одежде, — пробормотал он. — Второе похитили только для того, чтобы не возбуждать вопросов. Почему, мол, берут одежду, а не берут тело? Или наоборот.

— И что же, по-вашему, является первым? — нетерпеливо спросил Максим.

— Затрудняюсь ответить, Максим Леонидович. Ничего более-менее здравого в голову мне не приходит.

— Понятно.

К этому моменту Максим уже успел посмотреть фотографии, сделанные оперативной группой, но и в них не обнаружил ничего сколь-нибудь значительного. Он все еще пытался отыскать начало ниточки в клубке. Ребята из лаборатории пообещали ему сделать пару копий и несколько четких оттисков с лицом убитого, но крупным планом. Максим собирался разослать эти фотографии в воинские части, хотя, в общем-то, и не надеялся на положительный результат. В этом была определенная закономерность. В тридцати процентах случаев труп никто не опознавал. Никто, кроме родных. Да и те, случалось, ошибались.

— Одно могу вам сказать точно, Максим Леонидович, — заявил, перебив его мысли, Парфенов. — Эта таинственная мелочь, если, конечно, принять за аксиому, что таковая имела место быть, есть и в протоколе осмотра трупа.

— Мне бы вашу уверенность, Олег Вячеславович.

— А моя уверенность, любезнейший, — Парфенов запальчиво поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем, — строится на железной логике и незыблемом знании. Эта мелочь не может не быть в протоколе, потому что в протоколе есть все. Полюбопытствуйте.

Максим взял протокол, пролистал. Заметил что-то любопытное, прочел повнимательнее:

«…на убитом техническая форма военного образца… — ну, с этим ясно. Для эмвэдэшников, если форма не серая, значит — военного образца, — …на внутреннем кармане куртки имеется надпись: «Шалимов Юрий Герасимович, PC 6252017, 24580… — Любопытно. «РС 6252017» — это, конечно, номер военного билета, а следующая группа цифр — номер воинской части. Странно. Ни разу Максим не видел, чтобы на форме надписывали номер части. Фамилию и имя — всегда. Точнее, в девяноста девяти и девяти десятых процента случаев. Номер билета — реже, но попадается. Номер части… — … Надпись вытравлена сильно концентрированным раствором хлорки… — так, на века, значит. Но уже легче. Часть есть, номер билета есть, фамилия, имя, отчество тоже есть… — На шевронах значок частей связи — две скрещенные молнии…» — Ясно, связист, значит.

— Скажите, Олег Вячеславович, — поинтересовался Максим, переворачивая последний лист, — а на форме, я имею в виду китель и галифе, номер части тоже был написан? Я что-то не нашел этой записи в протоколе.

— Нет, любезный. На кителе, галифе; бутсах, шапке и портянках вообще не было никаких надписей.

— Как? — изумился Максим. ~ Не может быть.

— Может, Максим Леонидович, как видите.

— Странно. На куртке едва ли не вся биография, включая номер воинской части, а эти данные кое-где относятся к разряду секретных, на форме же — ни слова.

— Даже фамилии нет, — поддакнул Парфенов.

— Да, даже фамилии, — согласился Максим.

— Так, может быть, это и есть та самая пресловутая мелочь, Максим Леонидович? — Эксперт едва заметно усмехнулся. — Вот вам и повод для раздумий.

Это верно, повод был. Максим позвонил по служебному телефону Парфенова в прокуратуру и продиктовал дежурному текст запроса. Тот долго переспрашивал: «Как-как? Товарищ полковник, слышно плохо. По буквам. А-а-а, хорошо. Как-как? Шура-Александр-Леонид… Шалимов? Понял. Все, есть. Кому отдать? Лемехову?»

— Лемехову, Лемехову! — кричал в трубку Максим. — И скажи, пусть «молнией» отправит! С пометкой «срочно»! «МОЛ-НИ-ЕЙ», говорю! Понял? Ну, слава Богу. — Он брякнул трубку на рычаг и вздохнул в сердцах. — Черт глухой.

— Связь такая, — резонно возразил Парфенов. — Проще так докричаться. Ладони рупором.

Максим вышел из здания райотдела и забрался на переднее сиденье «Волги».

— Куда, товарищ полковник? — покосился на него солдат-водитель. — Домой?

— Домой.

«Волга» начала разворачиваться на площади перед райотделом УВД, и вдруг Максим выдохнул:

— Ну-ка, стой.

Он закрыл глаза. Что за машина стояла тогда у морга? «Уазик», зеленый «уазик». Был ли у нее красный крест на борту? Нет, вроде не было. Или был? Прикрыв глаза ладонью, Максим попытался восстановить в памяти образ машины. «Ты видишь ее, — проговорил он мысленно. — Зеленая, с гладкими блестящими фарами. На борту… нет, креста не было, точно. Просто зеленый борт. Солнечные блики на стеклах. Бампер, а под ним номер. Белый номер в черной рамочке. Черные цифры. Ну-ка, вспомни. Первая Д. Точно, Д. Дальше… Вроде бы один-четыре… Один-четыре, затем семь… или единица… нет, вроде бы все-таки семь… Один-четыре-семь… «Последнюю цифру Максим не видел, как ни старался. И тут же отчетливо, словно он только что прочитал их, всплыли и буквы, следующие за цифрами: «PH». «Ростовский номер, — подумал Максим. — Ростовский номер».

— Ну-ка, Паш, подожди здесь, — приказал он водителю.

Тот послушно кивнул.

Максим выскочил из кабины и чуть ли не бегом взлетел на крыльцо РУВД, дернул тяжелую дубовую дверь. Подойдя к конторке дежурного, побарабанил костяшками пальцев по стеклу.

Сидящий за консолью лейтенант поднял глаза:

— Что, товарищ полковник, забыли что-нибудь?

— Нет, лейтенант. Слушай, как бы выяснить, какой организации принадлежит машина «УАЗ» Д 147… — последнюю цифру не помню, — PH.

— «PH»? — озадаченно хмыкнул лейтенант. — Ростовский номерок.

— Да я знаю, лейтенант, знаю.

«А номер-то не милицейский, — пронеслось в голове, — и не военный. Значит, лжеэксперты Тим и Глазов машинку-то поймали. Или номер подменили. А может быть, и краденая она, эта машина. Посмотрим».

— Лейтенант, — обратился к дежурному Максим, — не в службу, а в дружбу, отдай этот номер в оперативный отдел. Пусть дадут список машин с похожими номерами.

— Модель-то не помните? — озадаченно, но вполне дружелюбно спросил лейтенант. — Какой «уазик»?

— Автобус. Микроавтобус, зеленый такой.

— Ну, уже легче, — лейтенант записал модель и номер на клочке бумаги. — Хорошо, товарищ полковник, передам.

— И вот еще что. Запиши мой домашний телефон. Пусть, как узнают, мне перезвонят. Только поскорее, лейтенант, если можно. Дело срочное. Горит.

— Хорошо, товарищ полковник. — Дежурный записал на клочке домашний номер Максима. — Как только что-нибудь обозначится, я вам перезвоню.

— Отлично, лейтенант. Спасибо. — Максим с облегчением вздохнул и второй раз за последние десять минут вышел из РУВД на улицу.

В нем вдруг проснулся странный жесткий азарт.

Максим почувствовал, что след прямо под носом и, чтобы взять его, надо всего ничего, только принюхаться хорошенько. Первая вспышка потянула за собой вторую. Мысль, которая почти сутки бултыхалась в «мертвой зоне», вдруг выплыла на свет. И была она, как и ожидалось, элементарной до предела. Максим подумал о том, что почти все люди отличаются определенной рассеянностью, точнее сказать, ненаблюдательностью и невнимательностью. Они смотрят и не видят половину из того, что попадает им на глаза, не подмечают мелочей. Слышат и пропускают мимо ушей. Вот так и он. Вчера услышал очень важное слово и дал ему ускользнуть в темноту. Ну хорошо, хоть совсем не упустил его. Теперь же оно замаячило впереди лучом света.

Максим торопливо скатился по ступенькам, подошел к «Волге» и, забираясь в салон, сказал водителю:

— Вот что, Паша, давай-ка во вторую горбольницу, в морг.

— В морг? — не понял тот.

— Ну да, где вчера были.

Рабочий день кончался, и машин на дорогах было много. До морга они добирались минут тридцать, хотя вчера днем путь едва потянул на пятнадцать минут хорошей езды.

Стараясь успокоить дыхание, Максим нажал кнопку звонка справа от мощной, обитой железом двери, подождал немного и позвонил снова. Наконец засов лязгнул. Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и из темной щели на Максима взглянуло перепуганное бледное лицо. Парнишка лет девятнадцати-двадцати, не больше.

«Прямо как похищенный покойник», — ни к селу ни к городу подумал Максим и бормотнул себе:

— Сплюнь. — Он украдкой сплюнул три раза через плечо, и не потому, что был суеверным, а так, стряхивая наваждение.

Вытащив из кармана служебное удостоверение, Максим продемонстрировал его санитару, и тот кивнул, словно говоря: «Не нужно формальностей, и так доверяю».

— Я из военной прокуратуры, — пояснил Максим. — Мне нужен санитар, дежуривший вчера утром, в одиннадцать.

— Сергей Епифанов, — неожиданно густым, оперным басом сообщил обладатель бледной физиономии.

Максим ошарашенно замолчал на мгновение, а затем сознался:

— Ну, возможно, и Епифанов. Фамилии не знаю. Он когда сменился-то?

— Вчера. Вчера вечером.

— А где этот Епифанов сейчас может быть, ты не подскажешь? — продолжил Максим, глядя в белесые от страха глаза.

— Да где ему быть, дома, наверное, — понижая голос, ответил парень.

— Ты чего такой напуганный? — полюбопытствовал Максим.

— Ну дак… эти ж вокруг, — парень мотнул головой себе за плечо, за спину, туда, где помещались двери холодильников.

— Ты мертвых, что ли, боишься?

— Да нет, но не по себе как-то. Я же тут недавно. Второй месяц всего.

— Зачем пошел тогда? Смотри, нервы совсем себе испортишь.

— А что делать-то? — пробасил, вздохнув, парнишка. — Работа вроде не пыльная, сутки через трое. И платят прилично. А мне приработок нужен.

— Понятно, — кивнул Максим. — Так что с адресом у нас?

— Сейчас посмотрю. Да вы заходите. — Парнишка приоткрыл дверь шире и исчез в служебной комнатке.

Максим не стал заходить, так и стоял на пороге. Свет в коридоре морга был тусклым, неприятным. Над крыльцом все-таки поярче. Максим сделал два шага до ступенек, вернулся обратно, притопнул Ногами. Через пару минут санитар вновь возник в дверном проеме и протянул ему аккуратный тетрадный листок, на котором корявым почерком было нацарапано: «переулок Красных Студентов, 8, кв. 16».

— Где это Красных Студентов? — спросил Максим. — Я что-то никогда о таком переулке не слышал.

— Да в центре. У кинотеатра «Рассвет», знаете? Так вот за кинотеатром сразу налево. Там дом такой пятиэтажный, кирпичный. Увидите. Третий этаж, второй подъезд.

— Ну, спасибо.

— Да не за что, — снова вздохнул санитар.

По его лицу Максим догадался, что парню совсем не хочется оставаться здесь в одиночестве. Он собрался сказать что-нибудь ободряющее, да, честно говоря, не нашел подходящих слов, лишь протянул руку для пожатия. Парнишка потряс холодными пальцами ладонь Максима и вздохнул в третий раз. Тяжело и мрачно.

— Еще раз спасибо тебе большое. Ты мне очень помог.

— Пожалуйста, — ответил тот, прикрыл дверь и громыхнул засовом.

Через пятнадцать минут черная «Волга» остановилась рядом с кирпичным домом, на углу которого красовалась пластиковая восьмерка, а чуть ниже табличка гордо гласила: «переулок Красных Студентов».

«Надо же, — хмыкнул Максим, — Красных Студентов. А что, бывают белые студенты? Или зеленые? Или синие? Хотя зеленые, синие и белые как раз встречаются. Но это от голода. А вот красные… Из бани они, что ли, этой дорогой возвращаются? — от подобных выходок местных сочинителей его порой оторопь брала. — Сродни тому, что читал Задорнов — «Коммунистический тупик». Вот так и тут, переулок Красных Студентов. С ума сойти».

Подъезд номер два оказался на редкость хорошо освещенным, хотя и весьма загаженным. На стенах красовались выцарапанные гвоздем, а может быть, и ножом надписи. Неведомый Коля посредством помады признавался неведомой Миле в любви. Причем помада наверняка принадлежала этой самой Миле. Стоило стену пачкать… Чуть ниже кто-то кому-то доходчиво объяснял, куда тот может пойти, а громадная надпись через всю стену, выполненная изящно, с душой, извещала любопытных о том, что «Света — давалка».

Максим поднялся на третий этаж и остановился. На площадке вкусно пахло котлетами. Из квартиры номер шестнадцать доносился звук работающего на всю катушку телевизора. Максим нажал на белую кнопку звонка и услышал, как в ор телевизора вплелась приятная музыкальная трель. За дверью раздались уверенные шаги, залязгали замки — сперва один, затем второй, — наконец дверь распахнулась, и Максим имел честь лицезреть Серегу Епифанова собственной персоной, жующего бутерброд с одной из тех самых котлет, запах которых распространялся по всей лестничной площадке.

Увидев незнакомого мужчину, Серега на секунду прекратил жевать, прищурился, а затем утвердительно кивнул головой.

— Все, вспомнил, — прошамкал он с набитым ртом. — Заходите, товарищ майор.

— Полковник, — поправил Максим.

— Пардон, ошибся.

В быту Серега Епифанов оказался весьма энергичным парнем, этаким живчиком, и совсем не походил на того сонного увальня, который эскортировал Максима в морге. Впрочем, ничего удивительного. Первое января, утро. Чего еще можно ожидать от молодого человека? Наверняка прогулял всю ночь.

— Кто там? — донесся из недр квартиры женский голос.

«Лет шестьдесят пять», — определил на слух Максим. Это произошло помимо его воли, как-то само собой.

— Ма, это ко мне, — гаркнул Серега Епифанов, быстро глотая кусок бутерброда. — Вы надолго или как? — спросил он, с аппетитом откусывая следующий кусок. — Если разговор длинный, так пошли в комнату. А если так, на пару минут заскочили, то можно, конечно, и тут постоять.

— Ненадолго, — заверил его Максим.

— Ну, смотрите, как знаете, — без всякого сожаления отреагировал Серега. — Бутерброд хотите?

— Нет, спасибо. Дома поем.

— Как хотите, — так же легко согласился Епифанов. — Вообще у меня матушка классные котлеты готовит.

— Слушай, Сергей, — перешел к делу Максим, — ты вот вчера назвал этого парня… ну, с раздавленной ногой… странным таким словом: Танкач, кажется.

— Танкач? — моментально откликнулся тот. — Не помню, может, и назвал.

— Почему?

— А хрен его знает, говорю же забыл, — равнодушно сообщил Епифанов. — Невыспавшийся был и с бодуна. Девочки-санитарочки всю ночь скучать не давали. Так что правда не помню. Мне бы на жмурика взглянуть, сразу бы сообразил. Да теперь уже все… Тело-то забрали. Как только вы уехали, через полчасика и забрали. А, да вы их встретили. Трое приезжали из райотдела.

— И расписку оставили.

— Да нет, какая расписка? — махнул рукой Епифанов. — Но в журнале черкнули, чин чинарем.

— А кто расписывался? — затаив дыхание, быстро спросил Максим.

— Расписывался? Кажется, худой. Точно. Тот старикан, с которым вы баз… пардон, разговаривали.

«Парфенов, — догадался Максим. — И тут эти ребята оказались на высоте. Все предусмотрели».

— И все-таки припомни, почему ты назвал убитого «танкачом»?

— Сейчас попробую, — пообещал Серега, куснул бутерброд и, уставившись в потолок, принялся тщательно и быстро работать челюстями. — Танкач, танкач… — прошамкал он. — И правда, к чему же я это сказал? А-а! — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Ну да, точно! Танкач он и есть. То есть, пардон, был. Вы форму-то его видели? — Епифанов закашлялся, пару раз гулко хлопнул себя по груди. — Чуть не подавился, — сообщил мимоходом.

— А что у него с формой? — не понял Максим.

Серега поискал, куда бы положить остатки бутерброда, кивнул, буркнул:

— Сейчас, — ушел в кухню и вернулся обратно уже с пустыми руками, объясняя на ходу: — Технота у него танкаческая. Это я вам точно говорю как спец. Я такие видал. Даже купить хотел, сварить и летом вместо джинсов таскать.

— Техничку? — удивился Максим.

— Ну и чего? Не куртку, понятное дело, а штанцы. Штанцы у танкачей знатные, навороченные. Это вам не камуфляж какой-нибудь задрипанный. Такие порты на каждом втором не увидишь.

К своему стыду, Максим был вынужден признать, что не имеет ни малейшего понятия о том, как выглядит танкистская техничка. В частях, куда он приезжал, беседовать с солдатами и офицерами в основном приходилось в штабе или в казарме. Так что техничек ему видеть не доводилось.

— А с Чего ты взял, что это именно танкистская техничка? — поинтересовался он с откровенным любопытством.

— А в других войсках, товарищ полковник, и тех-нота другая. Попроще. Обычные широкие штаны. Вы уж мне поверьте, я знаю. У меня почти все друзья сапоги топтали.

— Значит, говоришь, парнишка танкистом был?

— Танкист, танкист, можете мне поверить, — ухмыльнулся Епифанов. — Гарантию даю стопроцентную.

Из комнаты появилась пожилая женщина. Седые волосы ее были собраны в пучок на затылке. Она близоруко посмотрела на Максима, затем перевела взгляд на Сергея и сказала укоризненно:

— Сережа, ну что же ты гостя на пороге держишь? Вы проходите в комнату, — обратилась она к Максиму.

— Да нет, спасибо, — улыбнулся тот. — Я уже ухожу.

— Мамуль, успокойся. Товарищ полковник сейчас уходит, — громко и отчетливо произнес Сергей, затем повернулся к Максиму и пояснил: — Старенькая она уже, слышит плохо. Ида, ма, смотри телевизор.

— Пригласил бы человека пройти, чаем бы угостил, — продолжала женщина.

— Да не хочет он чаю, — гаркнул Сергей. — Иди, ма.

Женщина скрылась в комнате.

— Вот так, — Сергей развел руками. — Как говорится, чем богаты.

— Понятно. Спасибо, Сергей.

— Да не за что. Заходите, если что. Лучше домой, — хмыкнул тот. — Я понимаю, на работу ко мне заходить без особой нужды удовольствия нет.

Максим засмеялся:

— Это верно.

— Так что, добро пожаловать. Чем смогу, тем помогу. Но не больше, — хмыкнул довольный собой Епифанов.

Максим откланялся.

Выйдя из подъезда, он несколько минут постоял, вдыхая полной грудью свежий морозный воздух. Сумерки уже сгустились, на улице зажглись фонари, словно многочисленные гирлянды, светились окна. Максим забрался в «Волгу» и на вопросительный взгляд шофера сказал:

— Домой, Паша. Теперь домой.

Глядя на проносящиеся за стеклом попутные и встречные машины, он задумался: «Итак, что у меня имеется на данный момент? Убитый был одет в техническое обмундирование танкистов, а на шевронах — знаки различия частей связи. Судя по мозоли на ноге, парнишка молодой совсем. Наверное, только призвался. Может быть, пару месяцев. В таких случаях мозоли на ногах обычное дело. Пока толком научишься портянки мотать, столько раз ноги собьешь — не сосчитать. Пойдем дальше. Техничка подписана, а форма — нет. Ни сапоги, ни ремень, ни шапка, ни ПШ. Конечно, можно было бы предположить, что в той части, где проходил службу убитый солдат, подобная практика в принципе не распространена. Хотя это и нарушение инструкций. Ну, да Бог с ним, не все инструкции соблюдаются, это и ежу понятно. Но ведь техничка-то подписана. Почему же на других личных вещах не проставлена фамилия? — Максим нахмурился и закусил верхнюю губу. — Тем более солдат совсем молодой. Ведь ни для кого не секрет, что дедовщина, в той или иной мере, продолжает процветать практически везде, во всей армии. Ну, срочников сейчас не так много. Но от этого дедовщина не исчезла. У так называемых «дедушек» есть дурная манера: забирать у молодых бутсы — наращивать скошенный каблук и тому подобные вещи. Причем особо ценятся бутсы новенькие, блестящие. А ведь на парне как раз такие и были — каблуки не сбитые совсем. Так почему же Шалимов Юрий Герасимович — или уж как его там — не удосужился проставить на них хотя бы инициалы? Ну-ка, ну-ка, ну-ка…» — Он наклонился вперед и прикрыл ладонью глаза.

— Что такое, товарищ полковник? — встревожился водитель.

— Да нет, все в порядке. Думаю просто, думаю. Думаю, размышляю.

— А то я решил, что укачало вас.

«А может быть, — продолжал размышлять Максим, — именно из-за этой формы и похитили тело? Может быть, нужна была не подписанная форма, а как раз форма с отсутствием всяких подписей, чтобы не возникало вопросов? Этих самых вопросов: «Почему на форме нет фамилии и инициалов?» Правда, куртка подписана, но кто теперь скажет точно, сколько этой куртке лет? Полгода, год, два? Возможно, Юрий Герасимович Шалимов давным-давно ушел на дембель и преспокойненько проживает в каком-нибудь Урюпинске вместе с женой и двумя детишками. Что-то во всем этом было, — Максим откинулся на сиденье. — Допустим, что отсутствие фамилии, инициалов и номера военного билета на личной одежде обусловлено тем, что кому-то не хочется, чтобы солдата опознали. Хотя солдат ведь может опознать себя и сам. Если только он… Ну да, если только он не будет лежать в жидкой зимней грязи, разбросав руки крестом, с раздавленной ногой и пулей в голове. В таком варианте наличие любых сведений, могущих навести следствие на след убийцы, конечно, нежелательно.

Итак, попробуем поразмыслить. Что же происходит? Некто, занимающий определенное положение в военной епархии, а значит, и обладающий достаточной властью, использует в своих интересах солдат срочной службы. При этом на форме нет ни фамилий, ни номеров военных билетов. То есть люди обезличены для всех, кроме самих себя. Вывод напрашивается однозначный: скорее всего солдат используют в откровенно незаконных целях, а использовав, убирают, как отработанный материал. Отсюда вытекают два вопроса. Первый: для какой работы задействовали солдат? Второй: каким образом будут прикрывать их смерть? Строительство, как уже было сказано, отпадает. Во-первых, зима и Новогодний вечер, во-вторых, сейчас все более-менее важные чины от армии, независимо от ранга и рода войск, считают себя ущербными, если не задействовали «дармовую рабочую силу» на строительстве личных дач, коттеджей, особнячков и прочих строений личного характера. Некрасиво, конечно, но ради этого не стоит убивать людей.

Что еще? Какие-то секретные работы? Какие? — Максим, как ни старался, не мог отыскать ничего подходящего. — Ну в самом деле, не на урановые же рудники их загоняют? А это вариант, — подумал Максим. — Солдат могут использовать для погрузки и транспортировки чего-то, что представляет либо физическую опасность, либо строжайшую тайну. Что это может быть? Оружие? Ну, допустим. Допустим, оружие. Автоматы, гранатометы, пистолеты, и все тоннами. Но опять-таки и здесь не обязательно убивать людей. Достаточно замазать маркировку на ящиках, погрузить их на машины или в вагоны, и отправляй себе спокойненько в любую точку необъятной Родины моей. Три года никто не хватится. А может быть, и все пять. То есть какому-нибудь психопату, конечно, могло прийти в голову скрывать подобный «секрет полишинеля» путем убийства десятка солдат. Но соотношение «риск — выгода» здесь слишком неравно. Риск получается неоправданным. И потом, психопат, если бы и сумел толково организовать такое масштабное дело, то уж с фальшивыми документами — слишком умно. Тут работали не сумасшедшие, а сноровистые хитрые ребята, просчитывающие каждый шаг. Только вот с трупом у них накладочка вышла почему-то. Ладно, над этим подумаем позже, а пока пойдем дальше.

Если допустить, что солдат все же используют при погрузке, то грузят что-то такое, что невозможно скрыть, где не обойтись только замазыванием надписей и цифр на фанерках. Что же там грузят-то? Танки, что ли? — подумал Максим. — Хотя, возможно, тут дело вовсе и не в оружии, а в чем-то другом. Может быть, солдат используют для транспортировки наркотиков? Многовато наркотиков получается. Да и понадежнее способы есть. Однако и этот вариант нельзя исключать. Что еще? Думай, думай».

Максим вздохнул, достал сигарету и закурил. Шофер посмотрел на него с недоумением. Раньше шеф вообще не имел привычки курить в машине. Не замечая удивления солдата. Максим затянулся и, не отрываясь, как зачарованный остановил взгляд на огоньке сигареты.

«А может быть, какие-то стратегические металлы? Тоже не похоже. Это добро сейчас возят без всякой охраны, даже не особенно заботясь о тайне. Да и неоткуда тут особенно металлы возить. Еще версии есть? Нет? Значит, пока остановимся на оружии и наркотиках. Причем первое имеет приоритет за большей правдоподобностью. Вопрос второй: каким образом надеются скрыть трупы? Самым простым и четким ходом было бы сослаться либо на ту же дедовщину, либо на боевые действия. Взять хотя бы Чечню. Или афгано-таджикскую границу. Но на границе трупы достаточно легко учесть. Так что скорее всего Чечня. Полномасштабные боевые действия. В сущности, при проведении подобных боевых операций очень легко спрятать в бумажках десяток-другой погибших солдат».

Максим вздохнул. Все, что он придумал, внешне выглядело вполне логично, если не считать нескольких оговорок. Во-первых, солдат, может быть, вовсе и не собирались убивать. Это раз. Второе: возможно, все происходящее не имело никакого отношения ни к каким тайным операциям. Но другого объяснения уже известным фактам у него пока не было.

«Ну, допустим, что я прав и кто-то пытается спрятать концы в воду. Солдат — тот самый солдат, которого обнаружили в снежно-грязевой жиже, — выполнял какую-то черновую работу. Предположительно, занимался погрузкой чего-либо. Произошел несчастный случай — парню переехали ногу краном, бульдозером или тем же танком. Допустим. Примем на веру то, что сказал Епифанов. Если вся эта операция строго засекречена, то получается, что солдата нельзя везти в больницу. А здесь требуется именно хирургическое вмешательство. Сразу возникнут вопросы: откуда парень да почему пострадал? Так или иначе, сведения о несчастном случае попали бы в прокуратуру. Началось бы следствие, и вся секретность лопнула бы как мыльный пузырь. Человек, который разработал, а теперь и успешно осуществляет аферу, несомненно, должен был предвидеть подобный ход дела. — Следующий вопрос представлялся Максиму уже не в виде громадной кирпичной стены, а лишь в образе соломенной оградки, вроде той, из которой первый поросенок построил свою хижину. — Почему в таком случае солдата убили не там же, не в части? Да очень просто, — ответил он сам себе. — Нужно было сделать вид, что раненого все-таки отвезли в больницу. Иначе солдаты запросто могли бы взбунтоваться. Кому же приятно смотреть, как товарищ истекает кровью? Вероятнее всего, искалеченного парня положили на носилки, погрузили в машину и «отправили в больницу». По дороге парня добили. Может быть, он почувствовал неладное и попытался выпрыгнуть из машины, в этот-то момент убийца и нажал на курок. Тело вывалилось на мостовую, но останавливаться убийцы не стали — слишком рискованно, — посчитав, что дешевле выкрасть труп из морга, чем «светиться» на дороге. В этом варианте получают объяснение кража и сверхбыстрая осведомленность преступников. Они попетляли по городу и вернулись на место происшествия, когда тело обследовали опергруппа и эксперты. Возможно, кто-нибудь окликнул Парфенова по имени-отчеству, кто-то по фамилии, а выяснить телефон не составляет большой проблемы. Логично? Вполне. Да только все это — домыслы. Фантазии, похожие на правду, но могущие не иметь к правде ни малейшего отношения».

Огонек сигареты обжег ему пальцы. Максим встрепенулся и с удивлением увидел, что держит в руке крохотный огарок. Раздавив окурок в пепельнице, он посмотрел в окно. До дома оставалось две, максимум три минуты езды. Новый микрорайон, из тех, что принято называть «спальными».

«Волга» объехала вокруг все еще украшенной гирляндами и бумажными игрушками здоровой елки — той самой, возле которой вчера веселилась подгулявшая компания, — и покатила к новенькой четырнадцатиэтажной башне.

Максим вновь задумался. Что-то он упустил. Была еще какая-то мелочь, которой он не учел. Какая же именно?

«Волга» въехала во двор, разбрызгивая колесами мокрую снежную жижу, и притормозила у подъезда.

— Товарищ полковник, — напомнил о себе водитель, — я вам больше не понадоблюсь сегодня?

Максим отвлекся от мыслей, посмотрел на него и покачал головой:

— Нет, Паша, спасибо.

— Завтра как обычно?

— Да, подъезжай к восьми.

Он распахнул дверцу и начал выбираться из машины, с раздражением подумав о том, что дворники, видимо, в городе перевелись. Ботинок на треть погрузился в хлюпающую жижу.

И вдруг его осенило. Он не мог бы сказать точно, что именно заставило его задать шоферу простой, совершенно обыденный вопрос.

— Слушай, Павел, — прищурился Максим, — а ты домой часто пишешь?

Тот Пожал плечами:

— Да как сказать, товарищ полковник? Как время свободное выдастся.

— Ну, в среднем? — спросил Максим.

— Ну, раз-то в две недели точно. Иногда чаще. В армии писать особенно не о чем. Дни-то все похожи один на другой. Вы же знаете, — он усмехнулся. — У нас еще ничего, а вот в войсках, приятель мне написал, вообще скучища смертная. Их, срочников, там сейчас всего несколько человек. Остальные контрактники да офицеры. Пишет: ходят, хреном груши околачивают. Извините, товарищ полковник.

— Да нет, ничего. Ну а сам-то письма часто получаешь?

— Смотря от кого. — Солдат подумал, посмотрел на горящий над подъездом фонарь, затем, вспоминая, в боковое окошко и наконец сказал: — От родителей вот четыре дня назад получил. А Ленка, ну, это девушка моя, в последний раз письмо прислала недели две как. Ну, я, конечно, понимаю. У нее на гражданке, наверное, своих дел хватает.

— Но вообще часто пишут?

— Родители часто. Но знаете, сколько бы ни писали — много никогда не бывает.

— Понятно, — кивнул Максим. — Ну ладно, спасибо. Отдыхай.

— Значит, с утра к восьми? — на всякий случай переспросил тот.

— Да.

Максим повернулся, вошел в подъезд, нажал кнопку вызова лифта, продолжая обдумывать со всех сторон свою полуфантастическую версию.

«Раз солдат держат практически в полной изоляции, значит, письма они, может быть, и получают, а вот ответить не могут. То есть писать-то наверняка пишут, но письма эти, — Максим был уверен, — перехватываются и отправляются либо в костер, либо в мусорный бак — скорее всего в костер — и до родителей дойти не могут.

Что бы стал делать я, если бы от моего сына, скажем, в течение месяца не пришло бы ни одного письма? При том, что сейчас творится в армии — а об этом знают все, я бы наверняка для начала позвонил в военкомат и запросил сведения о своем ребенке. Разумеется, сведений этих мне никто не дал бы. Тут надо знать армейскую бюрократию. Тогда я поехал бы в ту часть, откуда получил последнее письмо.

Ну, допустим, — думал Максим, пока поднимался на свой этаж, — в части мне сказали бы, что моего сына там нет. Это однозначно. Человек, заваривший такую кашу, несомненно, позаботился о том, чтобы место, где служит солдат, ни в каких бумагах не фигурировало. То есть его вообще вроде бы не существует в природе. Пойдем дальше. Откуда-то же эти солдаты взялись? Кто-то куда-то их забирал? Значит, должны были предъявить документы, оформить листок перевода, снять с довольствия, поставить на довольствие… Ну и так далее и тому подобное.

Предположим, мне сообщают номер новой части, в которую переведен мой сын. В конце моих поисков выясняется, что этой части нет и никогда не было. Я, разумеется, поднимаю шум. В военкоматах же у нас народ известно какой. У них на все одна отговорка: «Мы не в курсе, обращайтесь к командованию части». И тогда я начинаю звонить во все двери. Иду в газеты, на телевидение, в Общество солдатских матерей, и прочее, и прочее. Короче говоря, начинаю гнать волну. Неужели человек, настолько предусмотрительный и настолько богатый и влиятельный, что смог собрать всех этих солдат под своим крылышком для осуществления каких-то пока непонятных замыслов, который смог за полдня достать отменные документы и организовать похищение трупа, не предусмотрел такой ерунды? Наверняка предусмотрел.

Так… Как же убедить родителей ничего не предпринимать? Что бы там ни говорили, а нет такой силы, которая сможет заставить мать спокойно дожидаться, пока ее ребенка привезут домой в цинковом гробу. Что же было сделано для того, чтобы родители даже не взволновались, когда от их сына не приходит писем?»

Максим попытался найти какой-нибудь подходящий вариант, но у него ничего не вышло. Не существовало такого варианта в природе. Родители есть родители. В этом Максим разбирался так же хорошо, как санитар Епифанов в техничках. И все-таки неизвестный некто такой вариант нашел.

Войдя в квартиру, он снял шинель и начал расшнуровывать ботинки. Ирина стояла, опершись плечом о косяк, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за мужем. Максим молчал. Она молчала тоже. В воздухе пахло скандалом, причем уже созревшим и готовым разразиться с минуты на минуту.

Стянув ботинки, Максим поставил их на полку и, улыбнувшись, развел руками:

— Извини. Хотел пораньше, но дела задержали. Никак не вырваться было.

Ирина тряхнула головой:

— Когда ты был рядовым дознавателем, а я — обыкновенной двадцатилетней дурой, мне думалось: вот его повысят, дадут очередное звание, переведут в прокуроры, и станет он за столом бумажки перебирать и вовремя являться к ужину. А пахать за семерых будет новый молодой дознаватель, — голос ее звучал достаточно напряженно, но ровно, без срывов. — Времена изменились. Прошло десять лет…

— Тринадцать, — поправил Максим.

— Ну тринадцать, не имеет значения. И что же? Ты стал заместителем главного прокурора округа, получил огромные звезды на погоны, а я как была дурой, так дурой и осталась.

— Ирк, ну правда не мог. Мотался целый день. То в УВД, то в морг, то еще куда-нибудь.

— Но позвонить-то можно было, чтобы я не волновалась?

— Да что со мной случится-то? — искренне изумился Максим. — Я же на машине.

— Сегодня и на машине ездить небезопасно.

— Да, локоть о дверцу ушибить можно, — засмеялся он, и Ирина не выдержала, улыбнулась в ответ. — И потом, Ирк, всем известно: профессия военного прокурора — самая спокойная профессия в мире. После хлебопека. Самая большая опасность, подстерегающая военного прокурора, это заснуть на отчете у начальства.

— Я и смотрю, — хмыкнула жена, — ты все такой сонный ходишь.

С восторженным гыканьем в коридор вылетел трехлетний Серёжка и повис у Максима на шее. Тот засмеялся, подхватил сына под мышки и подбросил к потолку, поймал, подбросил еще раз, поймал, поставил на ноги.

— Здорово, папка! — серьезно заявил Сережка и протянул отцу руку.

— Здорово, мужик. — Максим тоже протянул сыну руку и пожал осторожно.

— Кушать будешь? — нарочито хитро, явно подражая кому-то из взрослых, поинтересовался сын. — Мама тебе уже два раза ужин грела.

— А как же, — Максим повернулся к жене. — Я голоден, как африканский лев» Р-р-р. — Он состроил жуткую физиономию и зарычал к неописуемой радости сына.

Тот завизжал и, громко топая крепкими пятками, унесся в комнату досматривать мультики.

— Иди есть, лев, — усмехнулась жена. — Ты у нас и лев, и Мегрэ, и Шерлок Холмс в одном лице. Сосиски с картошкой тебя устроят?

— А то, — засмеялся Максим. — Сейчас переоденусь и приду.

— Смотри, чтобы не подгорело. Я постараюсь побыстрее. Сережа, — позвала Ирина, — пойдем купаться, сынок.

«Пойдем купаться, сынок, — беззвучно повторил про себя Максим. — Сынок».

Он вдруг все понял и удивился очевидности ответа на свой самый главный вопрос. Изумился настолько, что шлепнул себя по лбу. Классический пример поиска сложного там, где на самом деле все элементарно просто.

«У этих ребят, у солдат, просто-напросто нет родителей. Пацаны наверняка детдомовские. А если и есть родственники, то какие-нибудь совсем дальние^ Может быть, полунищие бабушки и дедушки. В таких случаях по закону ребята как единственные опекуны должны получить отсрочку, но кто из власть имущих посмотрит на такую мелочь? Закон — что дышло… Хорошая поговорка, придуманная скотом от власти.

Попробуем продолжить лесенку. Труп обнаружен неподалеку от Новошахтинска, значит, точка, где крутится это темное дельце, где-то здесь, в нашей области. Номера на «уазике» были ростовские, да и «Тим» с «Глазовым» появились очень быстро. По всему выходит, что человек, непосредственно отдающий приказы, сидит в штабе округа и влияние его распространяется в пределах СКВО[16]. И что из этого следует? — спросил Максим сам себя. — А из этого следует то, что солдаты, задействованные в афере, — Максим и сам не знал, почему называет происходящее аферой, — проходили срочную службу именно на территории, входящей в юрисдикцию штаба округа. И навербовали их скорее всего из отдельных частей. Сводная команда. Отсюда и неувязка с техничкой. Вряд ли найдется часть, в которой одновременно служат десять-пятнадцать человек сирот.

Так-так-так, — Максим вскочил и возбужденно заходил по кухне, не обращая внимания на вполне недвусмысленный запах, поднимающийся от сковороды с картошкой. — Завтра с утра нужно разослать запросы по всем учебным частям. Переводились ли из них куда-либо солдаты-сироты, если, конечно, таковые вообще там имелись, в течение… ну, скажем, двух последних месяцев. И если переводились, то куда и кто отдал приказ о переводе».

— Максим! — закричала из ванной жена. Максим, выключи картошку, подгорает!

Максим совершенно механически повернул рычажок на плите. Язычки пламени фыркнули последний раз и исчезли. А он продолжал лихорадочно соображать.

«Конечно, воспитанники детских домов — идеальный вариант. Родители ведь могут потребовать проведения независимого расследования, эксгумации трупа, повторных экспертиз, еще чего-нибудь, а с сиротами все ясно. С рук долой — из сердца вон. Положили в могилу, забросали землей, поставили табличку, и все, концы в воду. А то и без табличек. В братской, отрытой экскаватором, яме. И ведь вполне реально».

Теперь настала пора взглянуть наверх, туда, где в черной недосягаемой вышине маячила фигура человека, облеченного властью настолько сильной, что позволяла ему без лишних вопросов перебрасывать солдат из части в часть — причем не из одной, а из разных — и собирать их под своим крылом.

«Где? Где он их собрал? Это должно быть место, имеющее подходы к железнодорожным станциям. Или к вокзалу, — тут же оговорился Максим. — К вокзалу, к узловым железнодорожным станциям. Может быть, к аэродрому. Хотя не обязательно, — это была первая мысль, которая скинула Максима с волны эйфории, уже охватившей его. — Не обязательно. Возможно, груз перевозят автотранспортом в какую-то отдаленную точку, а там перегружают на железнодорожные платформы, в вагоны или в самолеты. В транспортные самолеты».

Невидимый некто обретал конкретные формы. Становился не просто призрачной фигурой, а перетекал в категорию реальных людей, обладающих помимо сильной власти еще и фамилией-именем-отчеством.

«И званием, — добавил Максим. — Ну да, и званием. Разумеется, невидимый некто не мог осуществлять все свои операции один. В деле помимо солдат обязательно должны быть задействованы еще какие-то люди. Скорее всего офицеры, наблюдающие за погрузкой и отправкой транспорта и следящие за порядком в «несуществующей части», где собраны солдаты-сироты. А раз они есть, значит, можно установить и их личность. Где-нибудь они должны были «засветиться». Конечно, невидимый некто сам нигде и закорючки не поставит. Его следов нет, и искать нечего, он слишком умен, но есть приказы о переводах, в которых кто-то расписывался. Остается узнать, кто этот человек. И, чем черт не шутит, может быть, через него удастся выйти на главного».

Максим попытался определить для себя дальнейшие ходы.

«Так что же мне делать завтра, с самого утра? Первое: запросы в учебные части о солдатах, не имеющих родни. Второе: послать запрос в штаб округа… Стоп! — тут Же оборвал он себя. — Вот этого делать не стоит. Таким образом я дам понять человеку-невидимке, — так в мыслях окрестил Максим организатора аферы, — что я, Максим Леонидович Латко, догадываюсь о сути происходящего.

Нет, разумеется, нет. Конечно же. Зачем заранее обнаруживать себя перед противником? Глупо, по меньшей мере глупо. А может быть, не так уж и глупо? — мелькнула в мозгу новая мысль. — Ведь человек-невидимка наверняка уже знает о том, что именно я, Максим, занимаюсь делом убитого солдата. Меня же видели лжеэксперты Тим и Глазов. И шофер «уазика» тоже. Несомненно, кто-нибудь из подручных человека-невидимки аккуратно навел обо мне справки. А может быть, тот и сам не поленился позвонить и поинтересоваться: «Ну, как там продвигается следствие, Федор Палыч? Пока никак? Вы уж, Федор Палыч, давайте, держите руку на пульсе. Если что, сразу же информируйте меня». Знакомая песня. Кстати, упомянул же Хлопцев, что делом интересуются в округе. Не зря, видать. Ох, не зря.

Значит, некто наблюдает за ним, ждет: какова же будет реакция на исчезновение трупа? И если я сделаю опрометчивый шаг, то уж тогда человек-невидимка все дотошно подсчитает, прикинет возможные последствия и сделает свой. Точный и быстрый. Но с другой стороны, если вообще ничего не предпринимать, тогда противник тоже догадается, что мне удалось что-то выкопать. Конечно, версии, верны они или нет, остаются всего лишь версиями, догадками. А на догадках, как известно, далеко не уедешь. Но в серьезных аферах опасны не только те люди, которые что-то знают, а и те, которые догадываются.

Выходит, нужно сообщить Хлопцеву, что за неимением трупа и каких-либо вещественных доказательств дело следует временно положить на полку. До тех пор, пока не появятся какие-нибудь сведения о дезертире. Вряд ли, конечно, человек-невидимка совсем успокоится, но, наверное, это несколько ослабит его внимание. А мне придется копать тихо и аккуратно, не поднимая пыли».

Дверь в кухню открылась, и вошла Ирина с завернутым в большое махровое полотенце Сережкой на руках.

— Я так и думала, — укоризненно произнесла она. — Картошка, конечно, подгорела, а ты так за стол и не садился.

— Ир, задумался, честно, — развел руками Максим. — Знаешь, как-то так получилось…

— Ну правильно, — женщина поджала губы.

Максим вдруг подумал, что обидел ее. Конечно,

она ждала его, приготовила ужин, а он со своими делами.

— Не обижайся, — пробормотал Максим виновато. — Ну честно, задумался крепко.

Она вздохнула, покачала головой и произнесла с укоризной:

— Тебя этот солдат за два дня в гроб вгонит. Ладно, ешь давай, горе луковое. Угораздило же меня выйти за тебя замуж. Все время работа. На работе — работа, дома — работа.

Максим только развел руками.

— Ладно, ешь, — кивнула жена и улыбнулась.

Глава пятнадцатая

Алексей увидел впереди приземистое здание кассы, а за ним еще какую-то постройку барачного типа. У крыльца стояла голубая «копейка»[17], и парнишка лет шестнадцати-семнадцати ковырялся в двигателе. Метрах в пяти от него, посреди гравийной площадки, возвышался колодец. За ним — ряд голых кустов, насыпь и платформа, на которой Алексей приметил несколько фигур: дородную тетку с сумками, чуть подальше — молодого мужчину в стильном пальто и ондатровой шапке, стоящего прямо под фонарем, в пятачке света, и еще какую-то тень, реальную, но плохо различимую в сумерках.

Уже выскочив на финишную прямую, Алексей услышал слева ровный, мерный гул электрички и припустил еще быстрее. В ту же секунду прямо за спиной, в сером небе, послышался рокот винтов. Характерно свистящий, монотонно раскатистый. «Ми-24» с высоты в полсотни метров высматривая жертву единственным циклопьим глазом-прожектором.

Боясь поскользнуться, но не в силах сдержать собственное любопытство, Алексей оглянулся как раз в тот момент, когда на перекрестке возникла фигура бегущего человека. Высокого плечистого парня. Сердце у Алексея екнуло. Убийца бежал, придерживая развевающиеся полы пальто. С прижатыми к телу руками выглядел он неестественно, механически-жутко.

Заметив беглеца, преследователь еще ускорил шаг и рванул из-под полы оружие. Расстояние между ним и жертвой было не меньше сотни метров, да и света на этой кривой узкой улочке оказалось не так много, как хотелось бы убийцам. Поэтому стрелять прицельно Широкоплечий молодчик не смог бы. Впрочем, Алексей тут же сообразил, что прицел тому и не нужен. Он просто влупит очередь от бедра веером. И если хоть одна пуля попадет в цель, если Алексей замешкается, то все. Даже не минуты, а секунды его жизни будут сочтены.

Скорее повинуясь инстинкту, чем голосу рассудка, Алексей открыл рот и заорал что было сил:

— Слышь, пацан, электричка далеко?

Парнишка у машины недоуменно выпрямился, оглянулся и крикнул в ответ:

— Рядом уже.

Алексей поднажал. Он чувствовал себя чертовски плохо, если не сказать хуже — погано. В висках стучало. Виной тому была не только усталость, а еще и рана в плече. Рана, в которой, казалось, сидело некое живое существо. Оно дергалось, раздирало мышцы и впивалось остренькими зубками в суставы.

Алексей увидел, как электричка быстро выползает из-за поворота, метрах, должно быть, в девяноста от платформы. Если он не споткнется, пролетит через площадку, штурмом возьмет насыпь и рельсы, проскочит под платформой и выберется с другой стороны, то вполне может успеть. Дверь закроется, электричка тронется, а убийцы останутся за спиной.

Рокот вертолета стал громче. Железная стрекоза вынырнула из-за домов, из-за деревьев и пошла боком, словно примериваясь для броска. Мощный луч осветил площадку, паренька, согнувшегося над своей «копейкой», и Алексея, давая возможность широкоплечему здоровяку прицельно выстрелить. Но тот мешкал, и Алексей понимал почему. Убийца видел и парнишку у машины, и людей на платформе. Сейчас он, вероятно, решал, стоит ли идти на риск и открывать пальбу.

Вертолет завис, подрагивая, выслеживая лучом прожектора неряшливую фигуру. Мальчишка-автолюбитель выпрямился и задрал голову кверху. Алексей увидел его изумленное лицо, приоткрытый рот и завороженные, с каким-то детским восторгом наблюдающие за винтокрылой машиной глаза. Пассажиры на платформе тоже как один уставились в небо.

Его грызло желание обернуться и увидеть, что делает широкоплечий боевик Сулимо. Но если бы он обернулся, то обязательно чуть-чуть сбросил бы скорость. А это «чуть-чуть» теперь решало все. Электричка, увлекая за собой белесый хвост легкой поземки, уже подкатывала к станции, и Алексей, захрипев, отчаянно, по-звериному рванул через насыпь, едва не угодив ногой в предательски засыпанную снегом дренажную канаву. Он чудом заметил платформу как раз в тот момент, когда колеса локомотива промчались в сантиметре от его ног. Он представил себе матерящегося машиниста и насмерть перепуганного помощника. Задыхаясь от боли в плече, Алексей на четвереньках прополз по камням, перемазавшись в дерьме, пыли и мазуте, выбрался на воздух, уцепился за бетонную плиту и попытался вскарабкаться на платформу. Он напряг мышцы и вдруг понял, что подтянуться ему не удастся. Сил не осталось.

Вертолет могучим бронированным жуком висел в вечернем небе. Помертвевший Алексей стоял в ярком пятне света на рельсах, вцепившись ледяными пальцами в край платформы. Люди, сидящие в геликоптере, ждали, сумеет он запрыгнуть в вагон или нет. Чья-то рука вдруг ухватила Алексея за запястье и втянула наверх. Все еще не веря в чудесное спасение, тот стоял на платформе, боясь пошевелиться.

— Спасибо, — только и сумел пробормотать он.

Мужик в стильном пальто, оказавшийся неожиданным спасителем, буркнул:

— Бога благодарить на том свете будешь, дядя. В следующий раз лучше электричку пропусти. Размажет по платформе, и моргнуть не успеешь.

— Ага. Ладно, — Алексей криво улыбнулся. Руки тряслись от пережитого напряжения и страха.

«Осторожно, двери закрываются, — прохрипел искаженный динамиками голос. — Следующая — поселок Горный».

Алексей и его спаситель ломанулись вперед, впрыгнули в вагон и остановились, переводя дыхание.

«Платформы Кундрючий и Лесостепь поезд проследует без остановки», — гундосо закончил голос.

Двери с шипением закрылись. Алексей быстро перешел к противоположной стороне тамбура и посмотрел через мутное, подернутое узором стекло на улицу. Плечистый богатырь стоял на насыпи и спокойно наблюдал за тем, как электричка трогается и набирает скорость. К нему подходил еще один.

«Остальные, наверное, в вертолете», — подумал Алексей. Он стоял неподвижно, глядя в неразличимое сквозь сумерки лицо убийцы, а тот, судя по всему, смотрел на него.

Поза убийцы не выражала ни досады, ни удивления, ни разочарования. Абсолютно ничего. Спокойный, идеально расслабленный палач. Правой рукой он придерживал висящий на боку автомат.

Рокот вертолета поплыл в сторону.

«Повезло, — подумал Алексей. — Просто повезло. Спасибо незнакомцу. Не каждый наберется мужества протянуть руку помощи бомжу. Повезло».

Состав дернулся и начал быстро набирать скорость. Фигуры убийц поплыли вправо и исчезли из поля зрения, соскользнули в вечерние сумерки.

Алексей перевел дух и обернулся, чтобы еще раз поблагодарить своего спасителя, но того в тамбуре уже не было. Колеса резво застучали на стыках. Алексей потянул дверь и вошел в вагон.

Народу хватало. Не то чтобы люди стояли стеной, но все скамейки оказались заняты, и в проходе толпились человек пятнадцать-двадцать.

Алексей постарался здраво оценить ситуацию. Он отлично понимал: раз уж у Сулимо есть вертолет, то ему ничего не стоит подобрать двоих подручных, долететь до следующей станции и встретить беглеца на платформе. Если он выйдет вместе с остальными пассажирами — его убьют, поедет дальше — убийцы скорее всего прочешут состав, отыщут его и тоже убьют. Оба варианта были тупиковыми для Алексея и практически стопроцентно выигрышными для убийц.

Как только электричка растворилась в ночи, оба стоящих на насыпи убийцы быстро и деловито пересекли пути и поднялись на платформу.

Парнишка возле «жигуленка» продолжал с нескрываемым интересом наблюдать за ними. Сулимо, сидящий рядом с пилотом, посматривал на него через лобовое стекло. Сверху ему хорошо была видна нескладная, тощая фигура паренька. Сейчас он стоял неподвижно и являлся отличной мишенью. Сулимо был уверен, что этот щенок не видел лиц его ребят. А вертолет… Попробуй угадай, откуда он. Тем более что номер на боку аккуратно замазан краской. Вряд ли имело смысл убирать парнишку как свидетеля. В крайнем случае этот пацан, исходя слюнями от восторга, расскажет своим приятелям, что видел зависший над платформой вертолет. Но больше-то ничего. Нет, не имело смысла тратить на него время. Не говоря уж о том, что бессмысленные убийства никогда еще не решали проблем, а, напротив, только создавали их.

Вертолет дрогнул и спустился чуть ниже. Сулимо повернулся к сидящим за спиной боевикам и показал им жестом: «Бросайте бухту». Дверца пассажирского отсека распахнулась, и стальная гибкая лесенка, словно серебристая змея, быстро разматываясь, скользнула вниз. Нижняя ступенька повисла в полуметре от бетонных плит. Две маячащие внизу фигуры ловко уцепились за ступеньки, и вертолет тут же взмыл вверх. Сулимо не стал дожидаться, пока боевики заберутся внутрь. Зачем терять время? Его и так не много.

Собственно говоря, Сулимо был почти уверен, что эта дикая беготня вскоре закончится и начнется аккуратная, тонкая работа. Однако как профессионал он не мог не просчитывать дополнительных вариантов. Можно себе представить, хотя это и кажется невероятным, что беглецу удастся ускользнуть от них. Сулимо пока не представлял себе, как можно выбраться из тупика, будучи припертым к стенке, но Алексей Николаевич Семенов до этой минуты проявлял выдержку и сообразительность — нужно отдать ему должное, — а Сулимо уважал сильных людей. Не летуна, а именно сильных людей. В конце концов, все эти дерьмовые байки о том, что кто-то уважает кого-то только за то, что тот замечательно бьет морды, отлично стреляет из пушки или умеет быстро бегать, это все сказки для кино.

Алексей Николаевич Семенов как человек для Сулимо практически не существовал. Он был лишь пешкой в великолепной, мастерски разыгрываемой партии. А пешки — фигуры аховые. К концу партии на доске остается лишь та, что сумела пробиться в ферзи. Остальных съедают.

Пилот несколько раз коснулся плеча Сулимо рукой и указал на боковое окно и вниз. Капитан наклонился и вгляделся в темноту. Они настигли поезд. Электричка медленно пробиралась через черный заснеженный лес. Яркие лучи света, бегущие перед локомотивом, выхватывали из вечерней темноты серебристые дорожки рельсов. «К станций», — показал капитан летчику и для верности махнул рукой вперед, что означало — «обгоняй». Тот кивнул: «Понял». Вертолет завалился на нос, и электричка стала быстро удаляться, уплывать назад.

«Шах, — ухмыльнулся Сулимо и добавил про себя: — И мат в один ход».

«Ми-24» развил крейсерскую скорость. Вдали замелькали огни очередного поселка, а еще дальше, на горизонте, вдруг четко проявилось желтое электрическое зарево.

«Шахтинск», — отметил капитан.

Шахтинск — довольно большой город, во всяком случае, по провинциальным меркам, с автовокзалом и центральной площадью, со станционным рынком, на котором сейчас, ввиду вечернего часа, холода и только что прошедших праздников, народу должно быть немного, и газетными киосками на площади, с вечно гомонящей толпой у рейсовых «ЛиАЗов» и настырными провинциальными же милиционерами. Вроде тех, что им пришлось завалить в отделении. Были здесь и свои приблатненные «быки», изо всех сил косящие под по-настоящему крутых королей большого города; и разомлевшие от легких, шальных бабок фраероватые «Онассисы»-индивидуалы, швыряющие купюры- направо и налево и думающие, будто при этом они похожи на воротил подпольного бизнеса; и — об этом Сулимо думал с неудовольствием, — разумеется, фээскашники. В любом городке, население которого достигает пятидесяти тысяч, можно отыскать ФСК. Вот оно, наследие Великой Империи Застоя. Это только кажется, что его нет. На самом деле конторка есть в каждом мало-мальски приличном городке, где проживает хотя бы один потенциальный стукач. В ее штате может быть два человека, а может быть двести, все зависит от населения. Есть такая конторка и в Шахтинске. Однако Сулимо не боялся ФСК. Здешние «шишки» — ерунда, мелочь. К тому же человек, отдающий ему приказы, обладал достаточной властью, чтобы задавить любые проблемы в зародыше. Если, конечно, они возникнут раньше времени.

Справа замелькали крохотные домики, но впереди капитан заметил блочные пятиэтажки, площадку с неизменными промтоварными магазинами, кафе, несколько ларечков, чуть дальше, на развилке, ярко освещенный гаишный пост. Прямо перед ними была видна станция и торчащая за ней пожарная вышка из красного кирпича. А чуть правее — автобусная остановка, на которой сиротливо жались крохотные фигурки, похожие на муравьев. Немного, человека три-четыре, но все равно при них высаживать ребят не стоило.

Пилот посмотрел на капитана и вопросительно дернул бровями, выясняя, где лучше высадить группу. Сулимо указал ему влево, куда от перегона уползало узкое шоссе. Там тоже виднелись какие-то постройки, но перед ними поблескивал замерзший пруд. Уж там-то наверняка людей сейчас не было. Пилот кивнул и потянул штурвал. Вертолет нырнул вниз, заложил крутой вираж, прошел над верхушками деревьев, над заснеженным пляжем — хотя, может быть, это был вовсе и не пляж, а травянистый берег, под снегом не разобрать, — снизился метров до восьми, на секунду завис неподвижно над невольником зимы — озером, затянутым толстой коркой льда, и плавно поплыл вбок, к берегу.

Здесь Сулимо сделал знак остановиться. Повернувшись к сидящим в пассажирском отсеке боевикам, он указал им на распахнутый проем, потом на рацию. Это означало, что связь следует держать постоянно. Переговорные устройства у всех пятерых были подвешены на груди, под левой полой пальто. При желаний все пятеро могли быстро достать их, чтобы сказать пару слов, а затем так же легко спрятать от ненужных взглядов.

Убийцы все поняли. Один за другим они исчезали в дверном проеме, и уже через пять секунд вертолет резко ушел вправо и вверх. До прибытия электрички оставалось минут семь-восемь. «Вполне успеют добежать до станции, — решил Сулимо. — Даже если не будут сильно торопиться». Он показал пилоту «вперед», и вертолет плавно заскользил над шоссе, над окраиной городка развернулся и пошел по диагонали обратно, навстречу подходящей к станции электричке.

Сулимо поднял рацию к губам и принялся быстро, короткими конкретными фразами обрисовывать своим людям дальнейшую задачу. Широкоплечие молодцы не были дегенератами, идиотичными глыбами мяса, какими их любят изображать в чернушных фильмах или бульварных романчиках. Каждый из этих парней был способен решить задачу оптимальной поимки беглеца сам, в одиночку. Но взаимодействие группы всегда требует единого координатора.

Сулимо не собирался чересчур давить на них, он лишь хотел подстраховаться от срывов. В Поезде его людям придется действовать самостоятельно, при пассажирах доставать рацию и вести переговоры нежелательно. Значит, сейчас была последняя возможность дать необходимые указания, что Сулимо и сделал.

Алексей, повинуясь инстинкту, выскочил в тамбур, метнулся к правому окну, попытался что-нибудь разглядеть через него. Несомненно, они подъезжали к станции. Справа промелькнул какой-то домик, за ним — трансформаторная будка, потом постамент со стоящим на нем бронзовым безликим монстром, должным символизировать победу человечества над кем-то или над чем-то, о чем можно было догадаться по вздернутой в припадке гордости голове и по патриотически вскинутым кривым рукам-лапам, судорожно сжимающим то ли ружье, то ли лопату. Затем за окном опять поплыл лес, и Алексей перебежал влево, успев заметить в темной с червоточинками звезд вышине сероватое брюхо вертолета.

Игра явно шла в одни ворота. Ему ничего не приходило на ум, кроме как попытаться выскочить, когда электричка остановится у платформы. Наверняка убийцы станут рассматривать выходящих людей, но если таких окажется очень много, то, может быть, ему удастся проскользнуть. Если же нет… В таком случае Алексей и представить себе не мог, как ему поступать. В кино герой рванул бы стоп-кран и попытался выскочить, но для Алексея это было равносильно самоубийству. У него уже была возможность убедиться в том, что люди Сулимо — профессионалы, а не дураки. Они, конечно, сразу поймут, почему остановился поезд. А если не будут уверены, то пошлют кого-нибудь проверить — одного или, что хуже, двоих, — а остальные останутся и все-таки прочешут электричку. Нет, этот вариант не годился.

У него появилось дикое желание броситься в вагон и забиться под лавку. Но не предусмотренные сценарием визг и паника среди пассажиров, которые наверняка сочтут Алексея сумасшедшим, только привлекут внимание убийц. Сакраментальный вопрос: «Что же делать?»

Сейчас, на подходе к станции, электричка ползла со скоростью черепахи. Может быть, ему выбить стекло в двери и выскочить прямо тут? А ведь это выход! Пожалуй, так и следует поступить. Алексей примерился. Ему еще ни разу в жизни не приходилось вышибать стекла в электричках, он плохо представлял себе, какие усилия для этого нужно приложить и чем лучше стукнуть: плечом или, может быть, попытаться ногой. Времени на раздумья у него не было. Алексей прикинул, что ударить как следует ногой у него все равно не получится, а посему примерился и, повернувшись к стеклу правым плечом, ринулся вперед с отчаянием солдата, кидающегося на амбразуру.

Удар вышел вполне приличным. Стекло как-то странно загудело, но не вылетело и даже не треснуло. Алексей застонал от злости, подумав о том, что пальто — толстое старое дедово пальто — все равно сводит его попытки на нет. Разве что головой попробовать.

За окном замелькали фонари, и он понял, что времени осталось всего на одну попытку. Да и то, если осталось. Отойдя к противоположной двери, Алексей уже примерился для разбега, но в эту секунду дверь, ведущая из вагона в тамбур, распахнулась, и он увидел двоих мужичков, достающих на ходу сигареты и спички и невнятно болтающих между собой.

Все. Алексей с отчаянием посмотрел на плывущий за окном перрон. Он опоздал. Времени не осталось.

Электричка дернулась в последний раз и остановилась. Со змеиным шипением распахнулись двери. Наплыва народа, на который так рассчитывал Алексей, не случилось. Входящих в вагон было мало, выходящих — еще меньше. На всякий случай он выглянул из двери и тут же заметил одного из убийц, стоящего в центре платформы, внимательно рассматривающего торопливо шагающих мимо пассажиров. Ярко горели фонари, неоновые, расплескивающие вокруг себя белый холодный яркий свет. Шансов проскользнуть мимо широкоплечего неузнанным не было. Ни одного.

Алексей беззвучно выругался.

«Осторожно, двери закрываются, — заговорщическим шепотом вампира прогундосил динамик. — Следующая станция Шахтинск».

Алексей все еще по-заячьи высовывал голову из двери. Убийца выждал до последнего и в тот момент, когда створки с шипением двинулись друг дружке навстречу, шагнул в вагон. Алексей быстро повернул голову вправо — самое бы время выскочить, пусть себе едут, а он с удовольствием останется — и заметил еще двоих. Один, дублируя действия напарника, шагнул в первый вагон, второй остался стоять на платформе, крутя головой направо и налево.

«Понятно, — подумал Алексей. — Гады, предусмотрели даже это. Если бы я сейчас выскочил, то попал бы прямо в когтистые лапки этого «Ильи Муромца». — Он шарахнулся обратно в тамбур. — Ну, вот и все. Сейчас эти ребята начнут двумя группами прочесывать поезд, и никуда мне не деться. Труба. Кранты. Ладно, в любом случае не имеет смысла стоять здесь и дожидаться, пока меня застукают».

Нырнув в натопленное марево вагона, Алексей перебежал в следующий и быстро зашагал дальше, то и дело оборачиваясь, поглядывая через мутные стекла межвагонных стыков, не появится ли позади знакомая фигура в темном пальто. Он надеялся, что, может быть, электричка успеет доехать до следующей станции, прежде чем убийцы обнаружат его. Им ведь приходилось идти медленнее, внимательно рассматривая всех пассажиров: отвернувшихся, спящих, разговаривающих.

Он пересек второй вагон и оказался в холодном, насквозь промерзшем тамбуре. Здесь гулял ветер, а в левой двери недоставало стекла. Наверное, его выбили еще летом, да так и не вставили, здраво рассудив, что незачем, меньше будут на площадках курить. Летом и осенью это, возможно, было и к лучшему, но сейчас, зимой, сквознячище по тамбуру гулял такой, что едва не выдул Алексея назад в вагон.

Поезд загремел на стыках, сбавляя ход, но тут же снова рванулся вперед, набирая скорость. Вагон качнуло. Алексей оглянулся еще раз и с облегчением убедился, что убийц пока не видно. Он быстро подскочил к окну и высунулся наружу. Если перебраться через заградительные прутья, повиснуть на решетке и соскочить вниз, то вполне можно оторваться От погони. Правда, ненадолго; «Чудо-богатыри» быстро сообразят, как ему удалось ускользнуть. Кто-нибудь из преследователей вполне может выскочить следом.

Они ребята подготовленные. Для них эта скорость не скорость, не то что для него.

Алексей раздумывал всего несколько секунд.

Как только электричка тронулась, вертолет снова взмыл вверх. И в ту же секунду ожила рация.

— «Шестерка» для «первого», — произнес невыразительный голос. — Он в «коробочке».

Сулимо поднес рацию ко рту и нажал кнопку передачи:

— Ты уверен? На платформе его не было?

— Да, мы проверили, все чисто, — тут же отозвался «шестой».

— Хорошо, стой там. Сейчас мы тебя заберем.

Не прошло и двух минут, как боевик вскарабкался по лесенке в пассажирский отсек. Вертолет взмыл высоко вверх. Отсюда, с высоты птичьего полета, электричка казалась не более чем игрушкой.

Сулимо показал пилоту «вперед». Тому не нужно было повторять дважды.

Убийцы переходили из вагона в вагон, внимательно разглядывая пассажиров. Оказываясь в пустынных тамбурах, они доставали рации и коротко докладывали: «Пусто. Пока пусто». Расстояние между идущими с разных концов поезда боевиками все больше сокращалось, а значит, все сильнее сжималась удавка вокруг шеи жертвы.

Двое, осматривающих первую половину состава, находились на расстоянии двух вагонов и одного межвагонного стыка друг от друга. Если беглец прятался где-то здесь, то деваться ему было некуда. Боевик с позывным «двойка», начавший обследование с головы состава, ускорил шаг. Третий вагон оказался почти пустым: в центре сидела компания пацанов, через три отсека от них дремал, прикрыв лицо курткой, здоровенный амбал, телосложением явно не походивший на разыскиваемого беглеца, а в тамбуре, у двери, ведущей в следующий вагон, курил бородатый толстяк непрезентабельного вида.

Убийца зашагал по проходу, на всякий случай заглядывая в промежутки между скамейками. Он не делал этого ни в первом, ни во втором вагоне, потому что понимал: там слишком много народу, летчику не удалось бы спрятаться, не подняв шума. Единственное, что мог предпринять беглец в такой ситуации, попытаться прикинуться обычным пассажиром: забраться к окну и прикрыть лицо. Здесь же ему вполне могло прийти в голову нырнуть под лавку. Правда, там стояли печки, но в принципе места хватало. Эти сопляки-волчата не обратили бы на перепившего бомжика никакого внимания. Тот сел бы подальше и потихонечку сполз бы под скамейку, так и оставшись незамеченным.

Убийца шагал размеренно, не торопясь. Проходя мимо компании. пацанов, он остановился и повернулся к ним.

— Молодые люди, — спокойно, но уверенно и твердо произнес широкоплечий.

Ребята посмотрели на него. Таким образом преследователь убил сразу двух зайцев: во-первых, рассмотрел пацанов как следует и убедился, что беглец не прячется среди них, а во-вторых, получил возможность задать интересующий его вопрос.

— Я ищу опасного преступника. Рост примерно метр семьдесят пять, одет в старое коричневое пальто, телосложение среднее. Возраст: около сорока. Он мог пройти здесь несколько минут назад, — широкоплечий выжидательно уставился на пацанов.

Те переглянулись.

— Не, не видели, — наконец пробормотал один, качая головой. — А он че, должен был здесь, что ли, проходить?

Убийца не ответил, он просто повернулся и зашагал дальше. Дойдя до дремлющего амбала, боевик на всякий случай наклонился, одним пальцем отодвинул воротник и заглянул пассажиру в лицо.

Дремлющий приоткрыл один глаз, затем второй и недобро хмыкнул:

— Что надо, козел?

— Спи, — холодно ответил убийца.

В тамбуре он остановился. Помимо двери, ведущей в соседний вагон, здесь была еще и дверь в туалет. Пухлый бородач косо поглядел на него, затянулся сухой «беломориной» и шагнул в сторону, освобождая проход,

Убийца посмотрел в грязное; засиженное мухами стекло. В следующем вагоне появился его напарник, шедший навстречу. Не особенно раздумывая, широкоплечий повернулся и ткнул ладонью в дверь туалета.

— Заперто там, — глухо сообщил пухлый здоровяк. — Я сам пос…ть хотел. Да разве в этом долбаном поезде хоть один открытый сортир найдешь? Жопы.

Убийца моментально крутанулся на каблуках и уставился мужику в лицо тяжелым немигающим взглядом. Тот безразлично хмыкнул и отвел глаза.

— Да ладно, гражданин начальник. Я же дверь-то не ломал.

Он вновь глубоко затянулся и выпустил сероватый дым из прокуренных легких. Табачное облако лениво поплыло в холодном воздухе, втягиваясь сквозняком в щель между стальным косяком и дверцей.

Убийца, вдруг словно сообразив что-то, резко вытянул руку и, рванув на себя межвагонную дверь, шагнул вперед. Дверь в соседний вагон оказалась распахнутой. Кто-то, от дурного удальства, что ли, выворотил замок «с мясом». Здесь было еще холоднее. Боевик недобро осклабился, он уже все понял. Еще шаг, поворот головы, и его взгляду открылся пустой оконный проем.

— Сука, — тихо, почти неслышно выдохнул убийца и сунул руку за отворот пальто. Вытащив рацию, он подошел к проему, выставил черный штырек антенны на улицу и нажал кнопку вызова. — «Единица, я — Двойка, ответьте мне. Двойка вызывает Единицу», — затем перевел тумблер в положение приема.

— Второй, я — Первый, слушаю тебя, — проскрипел в динамике голос Сулимо.

— Он ушел.

В эфире повисло тяжелое молчание, затем последовал короткий вопрос:

— Как?

— В одном из тамбуров выбито стекло, — ответил Второй. — Видимо, выскочил на ходу. Этого мы не могли предусмотреть.

В кабине вертолета Сулимо матернулся. «Разворачивайся», — кивнул он пилоту. Вертолет развернулся на месте, снизился и пошел над заснеженной целиной, держась на расстоянии примерно пятидесяти метров от железнодорожных путей.

Капитан не верил, что летуну удалось на полном ходу выпрыгнуть из окна. Во-первых, потому, что он ранен, во-вторых, вертолет постоянно шел над составом, и если бы беглец решил выскочить, его бы заметили или сам Сулимо, или пилот. Но на всякий случай стоило проверить. Благо, проверка не займет много времени. На свежем снегу следы — если они, конечно, есть — видны очень хорошо.

Убийцы в поезде знали, что делать дальше: один едет до конечной, осматривая пассажиров, выходящих Из вагонов, на тот случай, если беглец все-таки сумел каким-то невероятным образом спрятаться в поезде. Остальные выходят и ждут указаний от координатора. От капитана Сулимо.

Алексей перевел дух. Похоже, непосредственная опасность миновала, убийца прошел мимо. Спасибо человеку, стоявшему в тамбуре и пытавшемуся пару минут назад вломиться в якобы запертый сортир. То есть дверь действительно была заперта, но замочек оказался достаточно хлипким, и Алексею удалось выбить его одним ударом ноги. Нырнув в крохотное, пропахшее экскрементами помещеньице, загаженное и заплеванное, как большинство поездных сортиров, он плюхнулся на унитаз и, упершись спиной в заднюю стенку, подпер ногами дверь.

Первым появился какой-то страждущий мужик. Он пару раз ткнулся в дверь, затем громко и смачно, на весь тамбур, обложил поездную бригаду, МПС, а заодно и правительство и притих. Но Алексей знал, что это еще не все. Самое серьезное испытание было впереди. Любой из боевиков, несомненно, обладал гораздо большей физической силой, чем этот подпитый пассажир. Дверь же следовало держать так крепко, чтобы убийца даже не догадался о том, что она все-таки не заперта.

Через пару минут последовал второй толчок, куда более сильный, чем первый. Алексей успел напрячь мышцы, но створка все-таки едва заметно колыхнулась. За дверью молчали. Алексей затаил дыхание и стиснул зубы. Ему было страшно. Дико страшно. Ноги его гудели, мышцы словно налились раскаленной сталью. Он понимал: даже если убийца не заметил, что замок поврежден, он все равно может ткнуться еще раз, для очистки совести, и уж тогда-то простенький обман обязательно будет раскрыт. Дверь распахнется, и взору убийцы предстанет долгожданная жертва. Жалкая, грязная, полулежащая на унитазе и глядящая на него снизу вверх.

Алексей приготовился к худшему. Сейчас широкоплечий нажмет сильнее, и во второй раз он уже не обманется. Поймет, что в туалете кто-то есть.

В этот момент в тамбуре глухо забормотали, скорее всего тот самый мужик, что ломился в туалет первым.

Алексей ждал. Он не знал, отважится ли преследователь ломать дверь при свидетеле. Тот вполне мог бы вызвать поездную бригаду. Не захотят же эти здоровяки лишний раз «светиться». Ни к чему им это.

Снаружи хлопнула межвагонная дверь, гулко, словно из пушки выстрелили. Стоящий в тамбуре мужик что-то удивленно пробормотал. Наверное, преследователи обнаружили выбитое окно. Первоначальный план Алексея был прост: переждать, пока убийцы перейдут в следующий вагон, затем попытаться пробраться в начало состава и вызвать поездную бригаду. Впрочем, был еще один выход: продолжать сидеть в крохотном сортире, и пусть электричка уносит его все дальше и дальше. Возможно, ему удастся добраться до Ростова. Но… Тут было одно «но». Хорошо, если убийцы покинут поезд всей командой, решив, что его уже здесь нет. А если кто-нибудь из них на всякий случай останется?

Парни Сулимо не производили впечатления людей, пускающих дело на самотек. Наверняка они захотят подстраховаться, учтут возможность, что беглец все же исхитрился каким-то образом спрятаться от них, остаться незамеченным. Один или двое широкоплечих доедут до Ростова, наблюдая за выходящими на промежуточных станциях, заметив Алексея, пристрелят его, а затем спокойно растворятся в толпе.

Состав вновь начал сбавлять скорость. «Шахтинск, — подумал Алексей. — Большой город, — припомнились ему слова давешнего «велосипедиста». — Для них это большой город. Наверняка жителей тысяч сто пятьдесят — двести. Тут должно быть отделение ФСК — единственная организация, на которую я могу рассчитывать. Ни на военные, ни на эмвэдэшные организации надежды больше нет. Но сначала мне нужно выбраться из поезда-западни живым».

Алексей посмотрел на узенькое односекционное окошко. Если бы ему удалось опустить нижнюю часть рамы, то вполне можно было бы выбраться наружу. Правда, прыгать придется, только когда поезд уже достигнет перрона. В противном случае он рискует переломать себе все кости и попасть в руки преследователей.

Конечно, будь Алексей в полном порядке, не раненный и не вымотанный до предела, он попытался бы спрыгнуть на ходу. Вероятнее всего, еще из тамбура. Но в его состоянии подобная попытка была равносильна самоубийству, даже учитывая то, что электричка двигалась не очень быстро. Может быть, на паре участков ее скорость и достигала сорока пяти — пятидесяти километров, но в основном состав тащился еле-еле. Если бы не раненое плечо и не уставшие ноги…

Алексей еще раз посмотрел на окно. Первым делом нужно дотянуться до ручки, никелированной, удобной, покрытой легким налетом инея и, в сущности, такой близкой. Не меняя положения, он вытянул правую здоровую руку и… тихо выругался сквозь зубы. Пальцы напряженно подрагивали всего в десяти сантиметрах от верхнего края рамы. Можно было бы дотянуться до нее левой рукой, но что это даст? С раненым плечом нечего и надеяться отжать стопорную клавишу.

Алексей напрягся, поворачиваясь на бок и выигрывая таким образом около пяти сантиметров. Но и только. Пять сантиметров ничего не решали. Он заскрипел зубами от отчаяния. «А если попробовать повернуться еще?» — родилась в голове шальная мысль. Впрочем, она так же быстро ушла, как и появилась. Рана на плече не позволила бы ему этого сделать. К тому же стоит Алексею потерять опору, и дверь туалета распахнется. Убийца, может быть, этого и не заметит, но стоящий в тамбуре мужик точно завопит благим матом что-нибудь вроде: «Какого хрена ты, козел, по полчаса в сортире сидишь?»

Алексей перевел дыхание.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Еще не вечер. Ну, в конце концов, больное плечо. Подумаешь. Как будто у тебя никогда раньше плечи не болели. Давай-ка».

Вытянув левую руку, он легко ухватился за никелированный поручень и повис на нем всей тяжестью. Оглушающая боль в плече заставила тело конвульсивно дернуться. Алексей едва не закричал, настолько мощной и жгучей она оказалась. Заскрипев зубами, он задышал часто-часто, как паровоз под парами, приноравливаясь к тяжелому ритму барабанного стука крови в раскуроченных мышцах. Вроде бы ничего, можно терпеть. Да и некогда. Не о боли думать надо, не о собственном истерзанном теле, а о клавише, запирающей замок. Ее следовало нажать, чтобы язычок вышел из стопорного гнезда. Но тут одной рукой не управиться, хоть удавись. Можно скрипеть зубами еще десять лет, все равно это не поможет.

Ладно, плевать. Была не была. Алексей подтянул тело влево, ближе к окну. Дверь чуть дернулась, но он тут же прижал ее ногой, напряженно ожидая удивленного выкрика из тамбура. Однако если жаждущий справить нужду мужик и стоял там, то он ничего не заметил. Алексей мысленно перекрестился.

Хрипло выдохнув, скорчив от напряжения немыслимую гримасу, он подтянулся на левой руке, поднял правую и вцепился в серебристую, искрящуюся инеем рукоять, повиснув на ней с отчаянием скалолаза, болтающегося над пропастью. Ему пришлось напрячь мышцы спины, чтобы удерживать дверь одной ногой. Вторую он поставил на пол для опоры. Пластиковая створка едва заметно подрагивала. Если бы сейчас кто-нибудь толкнул дверь в туалет, то Алексей не удержал бы ее.

Он понимал всю степень риска и то, что этот план побега практически безнадежен. Его могут обнаружить в любой момент. Но теперь уже поздно, начал делать — делай, и станция совсем уже близко. В кромешной тьме замелькали отдельные фонари и окна домов. На все про все у Алексея было максимум полминуты.

Состав все больше сбавлял скорость. Алексей сжал зубы и что было сил вдавил стопорную клавишу в никелированную ручку. Та с трудом, но поддалась. Алексею показалось даже, что он слышит, как она сопротивляется, скрипит, упорствует, не желая выпускать человека из западни. Рывок вниз. Рама осталась на месте. Алексей, едва не закричав от напряжения, приподнял правую руку и нажал на клавишу так, что она ушла в рукоять по меньшей мере на полсантиметра. В ту же секунду рама абсолютно легко и свободно пошла вниз. Она даже не скользила, а просто падала, утопая в стене вагона. Когда нижний край ее достиг металлических стопоров, послышался громкий глухой удар.

Алексей, не ожидавший столь резкого рывка, слетел со стального унитаза и пластом грохнулся прямо на загаженный пол, вмазавшись в ребристое железо всем весом, раненым плечом, лицом. На мгновение потеряв над собой контроль, взвыл матерно, коротко, всего в три слова.

Однако человек в тамбуре услышал. Он секунду ошарашенно смотрел на свободно болтающуюся дверь, а потом подошел и ткнул в нее ладонью. Створка распахнулась, звонко хлопнув о стену.

— Во, блин! — возмущенно гаркнул бородатый толстяк. — Тут, блин, люди полчаса уже стоят, до ветра не могут сходить, а он сидит, блин!

Алексей начал подниматься. Плечо болело так, что он не мог опереться на левую руку, приходилось действовать только правой. Подняв ее вверх, Алексей ухватился за раму, подтянулся, поджал ногу, перенес на нее вес и встал. Ветер, врывающийся в окно, вихрился и, подхватывая запах человеческих экскрементов, выдувал его в промерзший тамбур.

— Тебе хреново, что ли, мужик? — прищурился бородатый толстяк. — Плохо, что ли, спрашиваю?

Алексей не отвечал. Он посмотрел на черный, дышащий ветром проем, затем взобрался ногами на тусклый металлический унитаз и полез в окно головой вперед.

— Эй, ты чего, блин, делаешь? — заорал бородатый. — Мужик, ты чего делаешь-то?

Топчущиеся до сих пор в соседнем тамбуре убийцы услышали выкрик. Они на мгновение повернулись к распахнутым дверям, ведущим из вагона в вагон, затем посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, вместе кинулись вперед.

Алексей, уже протиснувший в проем половину тела, теперь висел, переломившись в поясе как тряпичная кукла. Обеими руками он держался за раму и все дергал ногами, помогая себе выскальзывать в уличную темноту.

Бородатый, не долго думая, кинулся вперед и обхватил колени Алексея.

— Подожди, мужик, ты чего? — продолжал, как заведенный, повторять он. — Ты сдурел, что ли, мужик?

Алексей несколько раз взбрыкнул и наконец добился своего. Стесанный каблук угодил в плоское лицо бородатого меж раскосых, утонувших в опухших веках глаз, как раз в расплющенную переносицу. Незваный спаситель отпрянул, завопил и спрятал разбитое лицо в мосластых ладонях. Его широкая короткая фигура закрывала собой весь проход, и широкоплечие молодцы на мгновение растерялись. Они видели, что ноги беглеца выскальзывают в окно, исчезают на глазах. Наконец тот, что носил позывной Двойка, рванулся вперед, сгреб толстяка за шиворот и вышвырнул в тамбур, как бесполезную, вышедшую из строя вещь. Бородач ударился о стенку, голова его мотнулась, словно капустный кочан, и гулко брякнулась о стальную дверцу распределительного щита, на которой красовалась табличка «Осторожно! Опасно для жизни!». Продолжая поскуливать, толстяк сполз на пол.

А преследователи уже втиснули, впихнули свои квадратные тела в крохотный сортир, выдавив из него воздух, ветер, все, кроме стального унитаза и болтающегося в оконном проеме темно-коричневого башмака. Один из них взмахнул рукой, намереваясь поймать ногу Алексея, но именно в этот момент стоптанный ботинок исчез в темноте.

Алексей повис на руках. Левое плечо словно пригвоздили к борту электрички стальным раскаленным штырем. Он отлично осознавал, что ему не провисеть долго — максимум десять секунд, — посмотрел влево и увидел метрах в двадцати пяти надвигающуюся железную оградку платформы. И закричал, потому что понял: еще две секунды, и его размажет по стальным перилам. Ветер забил ему в рот морозный кляп, наотмашь хлестнул по щекам мокрой ледяной ладонью, приводя в чувство. Захлебнувшись криком, Алексей подтянул ноги и прижал колени к груди.

В это время голова одного из преследователей появилась над срезом рамы. Парень ухмылялся. В руке он держал что-то похожее на рукоять ножа. Окно туалета проскочило стальное заграждение, Алексей почувствовал, как обтянутый пластиком поручень скользнул по пояснице, а в следующее мгновение невероятная сила рванула его назад и вниз. Пальцы вдруг сами собой оторвались от рамы, платформа уплыла за спину, а вместе с ней и весь мир, наполненный светом фонарей, повалился вниз. Алексей сообразил, что переворачивается в воздухе и приземляется на правое плечо. Закрутило кубарем, он покатился, будто бильярдный шар, растопырив пальцы, скользя ладонями по шершавому, как наждачка, снегу. Что-то горячо коснулось лица, прошло от скулы к правому уху, а мгновением позже послышался странный звонкий щелчок. Тело прошила острая боль. Возникшая в желудке тошнота рванулась к горлу, и Алексей подумал, что его сейчас, пожалуй, вывернет. Он успел заметить на перроне повернувшихся к нему и раскрывших от удивления рты людей, успел сообразить, что электричка уже останавливается и убийцы вот-вот выскочат из вагонов и рванутся к нему.

Перевернувшись на живот, он поднялся. Сделать это оказалось непросто. Ох как непросто. Затем он увидел болтающийся на перилах заграждения кусок старого дедовского пальто. «Вон оно что, — промелькнуло в голове. — Зацепился, значит, все-таки полой за перила…»

Алексей поднял руку и коснулся длинного пореза на лице, начинающегося сантиметром ниже правого глаза, рассекающего всю щеку и правое ухо пополам. Это не был след от пистолетной пули, да и выстрела он не слышал. Алексей оглянулся и увидел примерно в метре от себя торчащую из бетонной платформы узкую полосу металла, похожую на лезвие перочинного ножа. Он быстро наклонился, схватился за нее и принялся дергать из стороны в сторону, пытаясь извлечь из бетона. Металл тускло отливал сизым.

«Стреляющий нож? — подумалось без удивления. — Кто же эти ребята, черт их побери?»

Еще два рывка, и лезвие осталось у него в руках. Сунув клинок в карман пальто, Алексей побежал. Электричка катилась все медленнее. Секунд через десять-пятнадцать она остановится полностью.

Убийцы, стоящие в тамбуре третьего вагона, достали из-под пальто рации. Второй нажал на клавишу передачи и быстро сообщил:

— Первый, я — Двойка, как слышите?

— Слышим хорошо, Второй, — мгновенно ожил динамик. Создавалось ощущение, что Сулимо постоянно держал передатчик у рта. — Что у вас? Какие новости?

Широкоплечий молодчик вновь нажал на клавишу передачи:

— Он здесь. Только что выскочил из электрички на платформу. Бежит к хвосту состава.

— Понял, Второй. Молодцы. Передам остальным. Отбой.

Преследователь сунул рацию за отворот пальто и оглянулся. Кроме него, в тамбуре стояли еще человек шесть, если не считать валяющегося на полу бородача, все еще утирающего с густых усов сочащуюся из носа кровь и тяжело всхлипывающего.

Напарник Второго казался абсолютно невозмутимым. Он не обращал внимания на пассажиров столь же демонстративно, как не обращают внимания глубоко обиженные люди на своих обидчиков. Второй мягко улыбнулся, достал из кармана безликую красную книжицу и помахал ею в воздухе.

— Все в порядке, товарищи, — торопливо, но спокойно и уверенно возвестил он. — Мы из уголовного розыска.

На лицах пассажиров отразилось облегчение. Двойка еще несколько секунд смотрел на них, а потом отвернулся, убирая «липовые» корочки в карман рубашки. «Ничего, теперь дома за ужином они смогут рассказать, что видели, как оперативники ловят бандита», — подумал он, но мысль эта не вызвала прилива энтузиазма. Как бы там ни было, а им необходимо отследить беглеца, не упустить его в базарной суматохе провинциальной круговерти.

Пассажиры за спиной тихо перешептывались.

Алексей перевалился через ограждение, попытался встать на кромку платформы, но ботинки соскользнули, и он снова упал в снег. Благо тут было невысоко. Перевернувшись через голову, Алексей вскочил. Сейчас у него не было времени на то, чтобы распускать нюни и плакаться, как ему больно.

С противоположной стороны к станции подходила встречная электричка. То и дело спотыкаясь, Алексей перелетел по деревянным мосткам через пути, вскарабкался на невысокую насыпь и оказался на узенькой асфальтовой дорожке. Прямо перед ним топорщился голый кустарник, за которым виднелись двух-трехэтажные строения, по виду напоминающие клуб и почту. Налево дорожка уползала во тьму, а справа, метрах в двадцати пяти, яркими огнями разливалась пристанционная площадь. К ней-то и зашагал Алексей, стараясь не бежать и дышать глубоко и ровно, чтобы угомонить истерически колотящееся сердце и заставить снова задремать бушующего в раненом плече кровожадного хищника.

Из темноты вынырнуло здание станции, за ним — стеклянное новенькое строение, над которым светились буквы «АВТОВОКЗАЛ», плавно перетекающее во что-то убогое, непонятно-дощатое, напоминающее привокзальные рестораны эпохи первой «оттепели»; затем — вереница коммерческих ларьков с неизменным ассортиментом пузатых водочных бутылок, поддельных американских сигарет и настоящих «Сникерсов» и «Марсов»; затем — автобусный парк с четырьмя томящимися в сетчато-рабицевом загоне львовскими лайнерами. Чешуйчато-металлическое ограждение парка обрывал четырехрядный проспект, вероятно, главная улица городка. Все те же неизменные хвастливые фонари и несколько рыжих четырнадцатиэтажных башен, снисходительно поглядывающих на подобные чирьям одно-двухэтажные домики, утопающие во мраке. Башни эти, наперекор мнению архитекторов, не придавали городку респектабельного вида, а напротив, подчеркивали его убогость. Слева Алексей увидел щит местного Дома культуры, абсолютно голый, без намека на какие-либо предлагаемые мероприятия, затем — возведенное, должно быть, сразу после революции здание почты, телеграфа и междугородных телефонов-автоматов, и еще пару строений, назначение которых вряд ли можно было установить без тщательной разведки.

У автовокзала и станции гужевался народ: припозднившиеся пассажиры, заносчивый молодняк, поглядывающий вокруг с неизменным вызовом и снисходительностью; бабульки, приторговывающие магазинным майонезом, воблой, вареной, зеленоватой от рождения «Молочной» колбасой и домашними пирожками с мясом, в которых мяса отчего-то слишком много — не по бабулькиным доходам. Здесь же, у станции, были припаркованы самые разномастные машины, начиная от задрипанного «Москвича-412» с красующимся на переднем крыле пятном ржавчины и заканчивая вполне респектабельным «Мерседесом» трехсотой серии.

Алексей засек весело болтающих у коммерческих ларьков бугаев с тяжелыми челюстями, пальчиками веером, квадратными, коротко стриженными затылками и тем выражением на лицах, о котором говорят: «неотягощенное…». Тут же крутилась пара грязных и завшивленных алкашей, просительно, по-собачьи заглядывающих в глаза прохожим и выпрашивающих денежку на хлеб, продающийся рядом в пол-литровой таре. Шалавного вида девица лет шестнадцати-семнадцати, неумело накрашенная и зазывающе поглядывающая вокруг, делала свой скромный бизнес. И лишь милиционера на площади не оказалось.

Электричка остановилась. Боевики выскочили из вагонов на перрон и моментально разделились: двое помчались к хвосту состава, а Второй со своим напарником ринулся к переходному мостику, переброшенному над обеими платформами через пути. Они прыгали через две ступеньки и вскоре опередили остальных пассажиров метров на тридцать. Все это время рации у них были включены и что-то бормотали из-под пальто низким скрипучим голосом.

Алексей понял, что времени у него осталось в обрез. Наверняка его верные шпики уже совсем рядом. «Как гончие собаки», — подумал он, сворачивая к зданию автовокзала. Конечно, милиционер мог находиться и на станции, но надо знать провинциальных милиционеров. Стоя в новом современном здании, страж порядка будет чувствовать себя совершенно иначе. Цивилизованный человек, рангом, несомненно, выше главного бухгалтера, хотя немного не дотягивающий до администратора. Можно постоять, облокотившись о стоечку у касс, и помечтать о том, что ты вовсе не в провинциальном замшелом Урюпинске, а где-нибудь в центре цивилизации. В Москве там или в Петербурге. Или в Ростове. Тоже, согласитесь, неплохо. А что вокзал? Старая рухлядь с вездесущими тараканами и крысами, с дощатым полом, заплеванным настолько, что не разобрать цвета краски, пропахший сыростью, да еще и холодный.

Теперь Алексей побежал. Он шмыгнул через площадь, посмотрел направо-налево, но убийц не увидел, и толкнул тяжелую стеклянную дверь. В лицо ему пахнуло теплом, запахом хлебных котлет и еще чем-то особенным, присущим только вокзалам. Тут оказался даже телевизор. Зашитый в стальной короб так, что только экран и был виден, голубой друг показывал новости. Правда, голоса диктора все равно невозможно было различить за обязательным вокзальным гомоном. Тут же на небольшом черном табло всяк любопытствующий мог прочесть расписание ближайших рейсов.

«Ростов — Шахты»… Один через сорок минут, другой через пятьдесят три.

Алексей огляделся. Пассажиров в зале ожидания хватало. Справа возвышалась стойка буфета, за которой колдовала вокзальная Мона Лиза килограммов этак на сто сорок, нагловатая мордатая баба, барски покрикивающая на жавшуюся в очереди, недокормленную трудовую интеллигенцию. Слева размещались кассы и окошко администратора. К нему-то Алексей и направился. Кто-то толкал его, кого-то он сам пихал локтями и на гунявое «ты че, мужик» отвечал коротко и ясно: «Пшел», даже не оборачиваясь, потому что обернуться означало бы, что называется, стыкнуться на кулачках, а это ему сейчас было ни к чему.

У окошка администратора, впрочем, как и у всех других, стояла небольшая очередь. В другое время Алексей, может быть, пристроился бы в хвост, но сейчас каждая потерянная секунда могла означать смерть. Он нагло пролез к самому окошку, подвинув правым здоровым локтем невысокую бабулю и почувствовав, что в ключице все-таки что-то болит — грохнулся солидно, со вкусом, летел, как космонавт, — наклонился пониже и спросил у администраторши, красивой видной женщины лет тридцати пяти:

— Послушайте, мне срочно нужен милиционер.

Та не собиралась отвечать. Видимо, у нее и своих

забот хватало. Она раздумчиво писала что-то на бланке, не глядя на стоящих у окошка посетителей.

«В самом деле, что ей до нас?» — неожиданно озлобленно подумал Алексей.

— Слышь, старуха, — хрипло дохнул он в самое окошко, — я сказал, мне нужен менток какой-нибудь.

Дама наконец оторвалась от своих записей и подняла на него глаза. Она и правда была весьма привлекательной. Классический образ совдеповской администраторши, войдя в который уже и не выйдешь. Дама и не желала выходить. Ей нравилось. Королева.

— Чего надо, — произнесла она почти вопросительно и в то же время с вполне четко читающимся оттенком «пошел отсюда».

Алексей подумал, что он и правда, наверное, выглядит сейчас не лучшим образом: порез на щеке, помятый, грязный, с потеками запекшейся крови.

— Я говорю, менток мне нужен, — еще больше понижая голос, хрипло выдохнул он.

— Давай вали отсюда, — голос у администраторши был совсем молодой, звонкий.

«Вот так глаза закрой, и больше двадцати семи не дашь, — подумал Алексей. — Вполне еще пригодная барышня».

— Давай-давай. Нажрался, иди домой спать, а то сейчас и впрямь позову. Сильно охота в вытрезвителе покемарить? — рот ее презрительно перекосился, а в глазах мелькнули злобные искорки. — Что, не слышишь, что ли? — продолжала женщина. — Я говорю, вали отсюда.

Очередь одобрительно зароптала.

— Цыть, — рявкнул на них Алексей смурно. Смолкли. Он вдруг неожиданно для самого себя ухмыльнулся криво и зло. — Ты че, коза? — заблажил, растягивая слова на блатной манер. — Ты че, в натуре? Ну, зови хоть всех ментов. Давай, блин, пока я вас тут всех, в натуре, не перемочил. Вы, падлы, обурели совсем, в натуре. По три часа у вас тут автобуса ждать. Эта тварь из буфета помоями кормит. Давай, зови своих ментов.

Администраторша не стала препираться, сняла трубку телефона и набрала номер:

— Леша, — Алексей улыбнулся: «То, что надо». — Леш, подойди сюда. Здесь какой-то бомж буянит. Утихомирить бы надо.

Алексей продолжал стоять, согнувшись и наблюдая за ней все с той же глуповато-пьяной ухмылкой.

Леша не заставил себя долго ждать, вынырнул откуда-то из толпы, молоденький пацанчик, в брюках и кителе.

«Наверное, из транспортников», — решил Алексей.

На руке у Леши болталась резиновая дубинка, которой он легко и уверенно поигрывал, словно уже примеряясь для удара.

— Эй, дядя, — дубинка несколько раз легко стукнула Алексея по плечу. — Ну-ка, давай на выход.

— Хорошо, командир. Ты-то мне и нужен, — вдруг совершенно спокойно и даже с облегчением произнес бомж, придвигаясь ближе. — Слушай, сержант, где у вас находится ФСК?

— Чего? — Леша оторопел.

Во-первых, при ближайшем рассмотрении бомж вовсе бомжем не выглядел. Одежда на нем была старая и потрепанная, но не бомжевская, без характерного запаха помойки, мочи и блевотины, и алкоголем от него тоже не пахло. А глаза были хоть и затравленные, но вполне трезвые и чистые.

— В ФСК мне нужно, сержант, — Алексей говорил быстро и собранно. Он понимал: если дать Леше возможность прийти в себя, он не дай Бог потащит его в отделение или устроит здесь концерт, чтобы все присутствующие могли удостовериться, как здорово работает транспортная милиция.

— Зачем? — Леша пока еще не пришел в себя.

— Понимаешь, сержант, я — летчик, капитан. Был в Ростове, вез документы в областной военкомат. Напали какие-то, избили, документы отобрали.

Глаза у Леши стали размером с пятидесятирублевые монеты. И такие же круглые.

— Ты чего? — Он даже отступил на шаг и еще раз внимательно оглядел Алексея с головы до ног.

— Командир, некогда. Не до вопросов сейчас. Где тут у вас ФСК?

Леша на мгновение задумался. Подобного ему еще ни разу не приходилось слышать. Да и бомжей таких он не встречал. Спинным мозгом сержант чувствовал: что-то не так, но вот что… Прислушался бы к гласу разума, но тот молчал.

— А это… почему без формы? — наконец нахмурился сержант, вновь оглядев Алексея.

— Так я же тебе говорю, — горячо повторил Алексей, — ограбили меня, ударили по голове, порезали. Видишь? — он повернул голову, демонстрируя Леше порез на щеке. — Вещи пришлось попросить у какого-то старика.

— Как попросить? — не понял Леша.

— Ну, как, как… Ты, сержант, странные вопросы задаешь. Постучал в окно и попросил что-нибудь одеться.

— Одеться? — повторил Леша, не переставая хмуриться.

— Нуда. А ты как думал? Что, я в трусах по морозу пойду? Но форма-то, Бог с ней. Документы там были. Мне теперь надо в ФСК доложиться.

— А где ограбили-то? — спросил сержант. — В электричке?

Алексей едва не сказал «да, в электричке», но тут же сообразил: ограбление на железной дороге входит в компетенцию транспортной милиции. Он не успеет еще мотнуть головой, а этот ревностный служака потащит его в отделение составлять протокол, снимать показания и прочее. Может быть, оно и неплохо, но убийцы — а Алексей не сомневался, что широкоплечие уже кружат по площади, вынюхивая следы, — получат перевес во времени. У них хватит ума осмотреть и автовокзал, и станцию, покрутиться, поспрашивать. Так что рано или поздно его найдут. А ФСК — контора серьезная. Там он будет в какой-никакой безопасности.

— Слушай, сержант. Подожди, а? Давай все вопросы потом? Ты мне сначала скажи, где у вас здесь ФСК?

— Да вон, через площадь, — кивнул Леша совершенно автоматически. — Трехэтажное здание, желтое, за почтой. Там на первом этаже наш горсовет.

— Понятно. Слушай, а запасной выход есть у вас?

— Зачем? — на лице сержанта помимо мучительных стараний сообразить наконец, в чем же дело, появилась тень подозрительности. — Зачем тебе черный выход? — повторил он.

— Ты понимаешь… Эти ребята, они ж не знали, что я документы везу. Если хотели просто ограбить, то зачем им было документы забирать? Просекаешь, к чему я?

— Не очень, — сержант тряхнул головой, отчего его пшеничные с золотом волосы колыхнулись, будто колосья под ветром.

— Они забрали у меня документы и наверняка подозревают, что после этого я отправлюсь прямиком в ФСК.

— Ну и чего? — поинтересовался сержант Леша.

— Да боюсь я, сержант, — выкатил глаза Алексей. — Неужели трудно понять? Мне кажется, одного из них я засек только что на площади.

— А-а, — это действительно было понятно. Ну, боится человек, а кто бы не боялся? — Ладно, пошли, я шинель надену, — подумав пару секунд, предложил Леша, — а потом провожу тебя.

— Нет, не стоит, — покачал головой Алексей. — Насколько я понял, парни серьезные, могут пристукнуть нас обоих, если им уж сильно приспичит. Давай-ка лучше сделаем так. Ты мне покажи, где у вас тут пожарный выход, и пока я буду идти через площадь, ты постой у дверей, понаблюдай. Если все будет в порядке, то и хорошо, а если заметишь что-нибудь подозрительное — подойдет ко мне кто-то или еще чего, — сразу зови подмогу.

Леша подумал пару минут. Он, похоже, не вое-принимал опасность как реальность просто потому, что не привык к опасности.

«Совсем как Ясенев», — подумал Алексей.

К тому же сержанта согревало желание проявить себя героем. Тем более что особенного геройства от него никто и не требовал. Постоять посмотреть. Работа плевая, но, глядишь, из ФСК придет бумага с благодарностью. В этом-то омуте! Перспектива выглядела весьма заманчиво.

— Ладно, — подумав, кивнул Леша, — пойдем.

Они обошли будку администратора и остановились перед дверью, ведущей в кассы. Леша несколько раз постучал кончиком резиновой дубинки. В замке заскрежетал ключ, затем дверь открылась.

— Пошли, — кивнул Леша после того, как кассирша узнала его и посторонилась, пропуская.

Они протопали по узенькому коридору до обитой железом массивной двери, которая вполне могла бы вести в какой-нибудь бункер или по меньшей мере в камеру пыток.

— Люда, — повернулся сержант Леша к кассирше, — открой дверь. Мне товарища вывести надо.

«Ну вот, уже и товарищ, — подумал Алексей. — Доверчив ты больно, тезка».

Люда пожала плечами, то и дело посматривая на неприметного бомжа, открыла висячий замок и отодвинула засов. Проделала она это, надо отдать ей должное, ловко и быстро.

Алексей шагнул на улицу. Полы пальто развевались, словно драные перепончатые крылья старой больной летучей мыши. Собственно, облик соответствовал внутреннему содержанию. Алексей чувствовал себя совершенно разбитым. Рана болела, спина саднила, видимо, содрал кожу, когда упал на перрон. Мышцы правого плеча и руки тоже ныли немилосердно, да и физиономия наверняка не казалась краше от длинного ножевого пореза, ухо до сих пор кровоточило. Не сильно, но Алексею было достаточно и этого.

Сержант Леша вышел, остановился на бетонном приступке и закрыл дверь. И слава Богу. Теперь они стояли в тени, в то время как площадь была ярко освещена.

— Ну чего? — почему-то шепотом спросил сержант Леша. — Видишь кого-нибудь из них?

Алексей внимательно осмотрелся и покачал головой:

— Нет, никого.

Он не сомневался, что убийцы уже здесь. Нутро ему подсказывало, что Преследователи где-то поблизости, совсем рядом. Черные, невидимые за толщей воды акульи тени, которые обнаруживают себя лишь за секунду до нападения. Но тогда уже поздно. Тогда уже все решено. Желудок выворачивало от страха, словно от приступов рвоты. Алексей не врал. Он действительно боялся.

— Вон здание, видишь? — указал сержант Леша. — Вон почта, а за ней торчит желтенькое такое.

В темноте здание, на которое указал милиционер, казалось вовсе не желтым, а белым, грязно-белым, но Алексей кивнул, давая понять, что разобрался. Он представил себе, каково сейчас будет выйти на освещенный пятачок. Оставалась надежда, что при таком скоплении народа убийцы не отважатся выстрелить. Скорее попытаются схватить его и отволочь куда-нибудь в безлюдное место, чтобы потом спокойненько прикончить. Тут-то, по замыслу, на помощь и должен прийти славный белобрысый сержант.

Но, с другой стороны — Алексей нащупал в кармане лезвие ножа, — он ведь не предполагал, что у людей Сулимо есть такое оружие. Они вполне могут выстрелить откуда-нибудь из темноты. Скажем, тот же самый капитан. Нажмет кнопку, и все… А люди увидят просто бомжа, который шлепнется мордой вниз, в грязный жидкий снег, точнее, в дикую смесь из песка, соли, грязи и снега.

«Но, может быть, пронесет», — подумал Алексей и, повернувшись к сержанту, сообщил:

— Я пошел.

— Ага, давай, — согласно кивнул тот. На губах сержанта появилась неуверенная улыбка. — Давай, а я послежу постою.

Алексей вздохнул. Страшно сделать первый шаг, уводящий от уютного тепла и сержантской опеки. Он не считал себя трусом, и все равно было страшно. Умирать, наверное, всегда страшно, независимо от того, храбрец ты или нет.

Все. Алексей резко выдохнул, сделал несколько шагов и оказался на свету. Еще раз огляделся, но убийц не заметил.

Он не мог их заметить, поскольку трое сейчас обшаривали станцию и вокзал, а еще один стоял в вечернем сумраке на дорожке, у щита объявлений Дома культуры. Темное пальто и такой же костюмчик делали фигуру убийцы практически неразличимой. Этот четвертый внимательно рассматривал людей на площади. Вертолет же только что опустился на окраине городка. Сулимо и пятый убийца как раз выпрыгнули в снег и заторопились, почти побежали, в сторону домов.

Алексей прошмыгнул между киосками и постоял несколько секунд, покачиваясь, разглядывая витрины с пестрым фейерверком этикеток и ярких пакетиков со сладостями и вкусностями. Он медленно поворачивал голову, изучая снующий по площади контингент. В какой-то момент в нем зародилось сомнение в том, что широкоплечие близко. Может быть, их и нет вовсе? В смысле, нет здесь, на площади. Возможно, убийцы решили, что он побежал во дворы, и направились следом. Точнее, по ложному следу.

Алексей осторожно высунулся из-за киоска. Сержант Леша все еще стоял на крыльце, глядя в его сторону. Он явно потерял Алексея из виду и забеспокоился. Увидев, дернул головой: мол, что случилось? Алексей покачал головой в ответ: ничего. Сунув руки поглубже в карманы, подняв воротник и втянув голову в плечи, он спокойно, не напрягаясь, зашагал через площадь к нужному дому, в котором за задернутыми шторами ярко горел свет.

Размеренно урча, из ворот автобусного парка выкатил дребезжащий «львовский» лайнер и начал совершать «круг почета» по площади, подбираясь к автовокзалу. В тусклом салоне сидящий за гигантской баранкой шофер беззвучно зевнул, прикрыв рот лопатообразной ладонью, и, заметив переходящего площадь бомжика, шлепнул по клаксону. Автобус испустил странный протяжный звук — помесь отчаянного рыка и утробного стона. Бах! — вспыхнул нестерпимо яркий «дальний» свет. Шофер за стеклом яростно замахал рукой: «Проходи, проходи быстрее. Давай, твою мать!» Сумрак в противоположной стороне площади моментально растаял. Брызги света выхватили ободранную коричневую доску объявлений со сделанной на ней пульверизатором неприличной надписью, голый кустарник и…

Алексей невольно остановился.

…плечистую фигуру в длинном пальто, бормочущую что-то в темный коробок рации.

«Львовский» прополз мимо, подняв фонтан брызг и обдав грязью потрепанную фигуру почти до пояса. Впрочем, шофера, похоже, это нимало не волновало. Он только чуть приоткрыл дверь и рявкнул: «Ты!.. — дальше следовал непечатный эпитет, определяющий, по мнению водителя, половую ориентацию лезущего под колеса бомжа. — Смотри, куда прешь!» Дверца хлопнула.

Отгороженный от наблюдателя массивным корпусом медленно ползущего автобуса, Алексей оглянулся и заметил фигуру сержанта, стоящего у ларьков. Белобрысый страж порядка выбрал позицию поудобнее.

Алексей посмотрел в сторону автовокзала. Сделал он это как раз в тот момент, когда трое широкоплечих молодчиков, похожих издали, как родные братья, врубились в толпу, взрезав ее своими мускулистыми телами. В толпе загомонили, кто-то матернулся, азартно и звонко, от души. Одного из преследователей толкнули в ответ. В общем, народ здесь был не из слабонервных: и за словом в карман не лезли, и насчет подраться тоже явно были не дураки.

Алексей торопливо зашагал вперед, нет-нет да поглядывая через плечо. Двое уже сошли с тротуара в грязь, третий с легкой улыбкой объяснял что-то крепкому мужику с гигантской спортивной сумкой. Вероятно, улаживал конфликт.

Автобус торжественно проплыл мимо, и Алексей сразу же заметил четвертого боевика, того, что несколько секунд назад стоял у доски объявлений. Убийца шагал наперерез, деловито глядя себе под ноги, словно и не к Алексею шел вовсе, а просто торопился куда-то по делам: может быть, на свидание или в гости к кому, а скорее всего домой, к многочисленному семейству, родным и близким.

Алексей мгновенно оценил ситуацию. Если он, как прежде, пойдет прямо, то наблюдатель успеет отрезать его от заветного трехэтажного здания. Значит, надо сделать крюк, бежать так, чтобы убийцы оказались у него за спиной. Алексей глянул через плечо направо, заметил встревоженный взгляд сержанта Леши и едва заметно тряхнул головой, давая понять: они, мол, те самые, о которых я тебе рассказывал.

Тот, словно всю жизнь ждал подобного момента, бегом кинулся через площадь навстречу плечисто-мускулистым ребятам, выкрикивая на ходу:

— Товарищи, товарищи, я к вам обращаюсь!

Один из преследователей недоуменно посмотрел в его сторону, и в эту секунду Алексей, не дожидаясь развязки, припустил со всех ног. Снег хлюпал под стариковскими стоптанными башмаками и разлетался по сторонам тяжелыми коричневыми брызгами. Убийцы тоже прибавили шаг. Не побежали, но зашагали широко и споро. Вообще-то им и не требовалось бежать, они догнали бы Алексея и так. Тем более что идущий впереди наблюдатель тоже изменил маршрут. Теперь он шагал по дуге, перекрывая беглецу путь.

— Гражданин, гражданин, это и вас касается! — вопил во все горло за спиной сержант Леша. — Вы, вы, я к вам обращаюсь! Подойдите ко мне и предъявите ваши документы!

Но наблюдатель не слушал, а, напротив, еще ускорил шаг.

Второй действительно остановился, но белобрысый сержант продолжал кричать вслед удаляющемуся наблюдателю:

— Стойте, гражданин! Остановитесь, или я буду стрелять!

Стоящие на площади с интересом поглядывали в их сторону. Трое или четверо «быков», из тех, что толклись у ларьков, перебросились между собой парой фраз и затопали к месту грядущей свалки. Наверное, они видели в этом какой-то свой интерес. Кто знает…

А Алексей бежал, помогая себе здоровой правой рукой и прижимая левую к ребрам, стараясь лишний раз не будить ноющую острую боль в плече.

Сержант в это время неловким движением расстегнул клапан кобуры и вытянул на свет тупорылый тяжелый «ПМ». По тому, как он передергивал затвор и поднимал оружие, чтобы выстрелить в воздух, можно было догадаться, что местное УВД нечасто баловало своих сотрудников учебными стрельбами.

Стоявший ближе всех к стражу порядка Второй вдруг резко шагнул вперед и едва уловимым движением ударил по пистолету снизу вверх. За рычанием автобуса выстрел плеснул довольно тихо, к тому же за станцией взревела электричка. Яркая вспышка озарила высокие фигуры боевиков и едва достававшего им до плеч сержанта, который пока еще не совсем понял, что произошло. Второй коротким точным движением перехватил его руку и ловко вывернул ее. Пальцы сержанта Леши сами собой разжались, и черный вороненый «ПМ» шлепнулся в грязь.

— Спокойно, сержант, — коротко и властно приказал широкоплечий.

Сказано это было тем самым командирским тоном, который сержант понимал лучше всего. И сейчас по каким-то едва уловимым интонациям в голосе накачанного здорового парня он понял: перед ним не просто начальство, а начальство, стоящее на недосягаемой высоте.

Здоровяк спокойно сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил из него красные корочки с тисненой золотой надписью, увидев которую сержант Леша неожиданно побледнел и сглотнул. Между тем Второй продемонстрировал потерявшемуся вконец стражу порядка фотографию, наклеенную внутри книжицы, и, повернувшись, кивнул стоящим у него за спиной фигурам. Он ничего не сказал, но те отреагировали моментально: сорвались и побежали вслед за Алексеем.

— Поднимите пистолет, сержант, — равнодушно и спокойно приказал Второй.

— Так точно, — кивнул тот, борясь с подступающим желанием отдать человеку в штатском честь. — Извините, товарищ лейтенант.

Он наклонился, поднял пистолет и растерянно повертел оружие в руках, словно решая, что же с ним делать: засунуть в кобуру так, мокрым, или все-таки вытереть. Видимо, решив не усугублять своего и без того поганого положения, страж порядка сунул оружие в кобуру и виновато сглотнул.

— Извините, товарищ лейтенант, — еще раз повторил он, — ошибочка вышла. Мне этот человек сказал, что вы похитили у него важные бумаги.

Второй окинул его с ног до головы жестким, полным презрения взглядом:

— Вы хоть документы-то у него проверили, сержант?

Сержант смутился еще больше.

— Никак нет, товарищ лейтенант. Я… мне…

В эту минуту мимо протопотала еще какая-то объемисто-мускулистая ватага, а за спиной Второго неожиданно прозвучал вальяжный, фальшиво доброжелательный голос:

— Э, братан, че вам здесь надо?

Алексей пронесся по узенькой дорожке к зданию почты и, шарахнувшись вправо, по самой стене, нырнул за угол. Нужное строение — трехэтажный, хорошо освещенный дом — находилось метрах в двадцати пяти. Алексей рванулся из последних сил, слыша за спиной приближающиеся шаги. Поскользнувшись на покрытом ледяной корочкой асфальте, он вдруг понял, что убежать уже не удастся. Так или иначе, но убийцы настигли его, свежие, холеные.

Алексей перевернулся на спину, решив, что уж первому-то, кто приблизится, он врежет как следует ногой. Кто знает, вдруг ему повезет? Если убийца грохнется сверху, можно попытаться завладеть автоматом и посечь этих накачанных жлобов очередями. Ему и в голову не пришло, что убийцам вовсе не обязательно приближаться к нему. Они вполне могут воспользоваться стреляющим ножом или теми же самыми автоматами.

В следующую секунду его глазам предстала весьма странная картина: прямо на углу почты возилась, кряхтела куча мала, топталась, дышала хрипло, словно могучий многолапый зверь. Алексей приподнялся на локте. Широкоплечие схватились с какими-то незнакомыми парнями. Похоже, с теми самыми «быками», которых он приметил у ларьков. Зрелище было жутковатым. Дерущиеся не кричали, не стонали, а только сопели угрюмо и страшно. В свете фонарей серо-голубым блеснул шипастый кастет. Кого-то хлестнули по переносью — мешковатая фигура опустилась на колени. И тут же — башмаком в морду — отвалилась на спину, мощным затылком в лед, а по ней уже топтались, вдавливая в асфальт, круша кости, словно это был не человек вовсе, а мешок с мусором. Кто-то закричал, протяжно и тонко.

Алексей не стал дожидаться развязки. Зрелище подхлестнуло его, он вскочил и опрометью кинулся к подъезду указанного сержантом здания, добежал до него за несколько секунд и рванул на себя дверь, сразу увидев неправдоподобно чистый холл и сидящего у дверей вахтера, поворачивающегося на едва слышный звук скрипнувших петель. Уже на самом пороге Алексей оглянулся на приближающихся от угла к подъезду все тех же знакомых ребят в одинаковых пальто.

Глава шестнадцатая

Дежурный позвонил, когда Сережку уже уложили спать. К телефону подошла Ирина и окликнула из комнаты приглушенно:

— Максим, это тебя!

Максим сунул ноги в тапочки и пошлепал в коридор. Сейчас мысли его были заняты. Он только что излагал все свои предположения на бумаге. Полезно хотя бы тем, что помогает сосредоточиться на одной задаче. Только что не без удовлетворения Максим вписал в план своих розыскных мероприятий еще пару пунктов, на его взгляд, совершенно необходимых.

В коридоре он снял трубку и, все еще занятый своими мыслями, представился:

— Латко, слушаю вас.

— Товарищ полковник, лейтенант Трофимов, дежурный по УВД.

— А, да, слушаю, лейтенант.

В принципе Максим ЗНАЛ, что услышит. Другое дело, ему хотелось надеяться на везение. Однако фортуна сегодня, похоже, повернулась к нему спиной.

— Товарищ полковник, номер действительно ростовский, — сообщил Трофимов, — но его сняли с «Жигулей» примерно полтора месяца назад. Сами «Жигули» не угнали, а номер сняли.

— Дело-то завели? — спокойно поинтересовался Максим.

— Завели, конечно, но вы же знаете, у ребят из областного УВД «висяков» десятки. А тут машина на месте, номера только украли. Хозяин от радости чуть не прыгает. Понятное дело, объявили в розыск, но кто там будет смотреть? Номера-то могут на любую машину поставить.

— Вы хотите сказать, что их особенно и не искали, — утвердительно произнес Максим.

— Ну, в общем, не очень, конечно, — согласился Трофимов и, словно оправдываясь, добавил: — По правде говоря, у них там дел и посерьезнее хватает.

— Хорошо. А насчет «уазика» не поинтересовались, лейтенант?

— Дал запрос. Сказали, через пару дней список пришлют. Но сразу вам могу сказать, товарищ полковник, что список листов на десять будет. Почитай в половине ростовских организаций на «уазиках» катаются. И это только в одном городе. А если по области посмотреть, то и вообще беда. На проверку полгода уйдет.

Утверждение было, в общем-то, бесспорным. В условиях беспросветных хлябей и двух известных российских бед, о которых упоминал еще великий классик, местные начальники отказывались от комфортных автомобилей в пользу менее престижных, но зато более надежных вездеходов.

И вдруг Максима осенило.

— Когда, говоришь, номерок-то сняли? — переспросил он.

— Примерно полтора месяца. Посмотреть точно, товарищ полковник?

— Да нет, не нужно. — Максим помассировал висок, озадаченно хмыкнул и спросил на всякий случай: — А ты ничего не путаешь, лейтенант? А то ведь знаешь, как бывает. Иногда месяцы в голове перепутаются. Думаешь, скажем, что дело было в ноябре, а оказывается — в декабре.

— Ну что вы, товарищ полковник, — как-то даже обиженно заметил лейтенант. — Полтора месяца, в ноябре это было. То ли семнадцатого, то ли шестнадцатого.

— Ну, спасибо, Трофимов.

— Да не за что, товарищ полковник. Обращайтесь, если вдруг что понадобится.

— Хорошо, лейтенант. Спокойного дежурства.

— Ага, спокойной ночи, товарищ полковник.

Максим повесил трубку.

— По работе? — спросила из комнаты жена.

— Да.

Он заглянул в гостиную. Ирина сидела перед телевизором и смотрела какой-то жуткий боевик. По пустынной ночной улице носилась команда оголтелых парней и палила друг в друга из автоматов, а бородатый дядька с очень знакомой физиономией приказывал своему приятелю разворачивать машину и рвал из-под куртки массивный пистолет.

Максим несколько секунд наблюдал за киноперестрелкой, затем усмехнулся и дернул головой. Посмотреть кино, так у них там все просто. Хотя кое в чем Максим все же завидовал штатовцам и иже с ними. В основном это касалось компьютерной сети.

Вернувшись на кухню, Максим просмотрел записи и прибавил к ним еще один пункт, пометив его буквой П, что означало «подумать».

«Стало быть, номера сняли в середине ноября. Выходит, эти ребята уже тогда предвидели, что им придется кататься по делам. И по таким делам, что лишний раз лучше не светиться. Интересно, интересно. Значит, афера или операция, которую задумал человек-невидимка, готовилась уже полтора месяца назад. По всему видно, что ребятишки собирались не семечки с колхозного поля тырить. Серьезно готовились, долго».

Максим подумал и дописал еще один пункт: «Проверить данные: пустующие заводы, склады, технические сооружения с

а) железнодорожным подъездом;

б) хорошей подъездной дорогой;

в) достаточно удаленные от крупных населенных пунктов (гг. Шахтинск, Новошахтинск, радиус 10–50 км)».

Следующий пункт: «Проверить заказ воинских частей на железнодорожные товарные вагоны».

Подумал и вычеркнул последний пункт, решив, что «невидимка» — человек достаточно предусмотрительный, операцию разрабатывал долго, и у него было время обдумать все до мелочей. Не стал бы он так подставляться. Скорее всего товарные вагоны арендованы какой-нибудь совершенно «левой» организацией, а затем переданы той организации, которую представляет человек-невидимка, во временное пользование, и скорее всего без всяких документов. Есть и второй вариант: вагоны выкуплены у МПС каким-нибудь АОЗТ или ИТП, которое в течение недели прекращает свою деятельность и «распродает» технику по дешевке нужной организации или же просто списывает как пришедшую в негодность. Так что с этой стороны наверняка хвосты обрублены.

И все-таки Максим был уверен, что пресловутый человек-невидимка, лицо, о котором он размышлял большую часть дня, не мог предугадать всего. Где-нибудь должен быть прокол. Возможно, штришок, мелочь, ерунда, но она есть, а значит, при известном старании ее можно найти. И если Максиму удастся это сделать, то удастся добраться и до самой сути происходящего. Причем добраться так, чтобы поприжать хвосты и человеку-невидимке, и всей его компании. Крепко поприжать, солидно. А что делать дальше, видно будет.

Надо дождаться завтрашнего дня, разослать запросы и ждать, ждать. То, что ему нужно, может находиться под самым носом.

Максим аккуратной стопочкой сложил записи в атташе-кейс. Кейс он не любил, носил редко — слишком официально, папка проще и руку не тянет, но завтра — завтра! — намеревался взять. Выключив в кухне свет, он посмотрел в окно. Народу на улице хватало. Многие как раз сейчас возвращались с работы. На углу, на крохотной платной стоянке, маячил оранжевый «рафик», рядом с которым мирно беседовали двое крепких широкоплечих ребят в пальто. Машина была наполовину скрыта тенью, но эти двое стояли под самым фонарем и болтали о чем-то, смеялись, курили. У Максима было достаточно хорошее зрение, чтобы определить: помимо пальто эти двое одеты еще и в практически одинаковые темные костюмы.

«Милиция? — подумал он. — Наверняка. Ждут кого-нибудь из своих подопечных. Но «зевнули», встали плохо. Как на ладони».

Максим потянулся, хрустнул суставами, крякнул с удовольствием и отправился в комнату. Он чувствовал удовлетворение от проделанной сегодня работы, от того, что что-то сдвинулось с мертвой точки, пошло, покатилось; от того, что ощутил наконец — след взят и взят скорее всего правильно; от того, что завтра предстоял день, полный беготни и вопросов, конечно же, вопросов. Чувство это знакомо, наверное, каждому человеку, занимающемуся любимым делом.

Ирина кивнула, не отрываясь от экрана телевизора:

— Иди, я сейчас тоже приду. Ночник не гаси.

— Хорошо.

Максим умылся, почистил зубы, шлепая задниками тапочек, прошел в спальню, погасил верхний свет, зажег ночник и остановился у окна, чтобы задернуть шторы, невольно бросив взгляд на улицу. «Рафик» все еще был на стоянке, а два парня все так же курили, словно им больше нечем было заняться.

Глава семнадцатая

Улыбчивый спокойный парень с умным лицом, сопровождавший Алексея, постучал, а когда из кабинета донеслось торопливое «войдите», повернул ручку и, толкнув дверь, кивнул Алексею:

— Заходи. — Затем сказал: — Валерий Викторович, тут к вам посетитель.

Алексей шагнул в кабинет и огляделся. Комната была довольно маленькой и типично казенной. Широкий стол с жестяной биркой на боку, несгораемый шкаф, пара стульев и еще один небольшой столик у стены справа с пишущей машинкой, накрытой дерматиновым чехлом.

Валерий Викторович Проскурин оказался коренастым, крепко сбитым мужчиной лет сорока трех. Рыжим, с большими залысинами над высоким, умным лбом. Чуточку раскосым, веснушчатым и усатым. Усы у него были Тоже огненно-рыжими и жесткими.

Быстро глянув на Алексея, Проскурин махнул ему рукой, что, по-видимому, должно было означать «заходи», и указал пальцем на стул, стоящий с противоположной стороны стола, у самого окна. Все это время он говорил по телефону: что-то быстро спрашивал, выслушивал ответ собеседника, а затем задавал новые вопросы. Иногда Проскурин задумывался. В такие мгновения лоб его прорезали глубокие морщины, а белесые брови сходились к переносице.

Алексей прошел через комнату, опустился на стул, откинулся на спинку и тут же почувствовал невероятную усталость. Все его тело словно налилось свинцом, в голове моментально образовалась янтарная дымка, которая затягивала мозг и давила на веки.

Сопровождающий вышел, плотно прикрыв за собой дверь. А Проскурин все продолжал говорить по телефону, изредка поглядывая на посетителя абсолютно без всякого интереса.

«Должно быть, — подумал Алексей, — этот человек принимает меня за обычного фискала. Одного из тех, что стучатся в двери и заискивающе говорят, как в том анекдоте: «Знаете, а мой сосед что-то ест». В общем-то, он и не ожидал, что здесь запрыгают от радости, увидев его, обтрепанного и грязного, но все же рассчитывал хотя бы на каплю внимания.

Наконец Проскурин закруглил разговор, положил трубку и деловито, с нотой веселья, спросил:

— Ну что, товарищ, с чем пожаловали? — «товарищ» у него прозвучало почти издевательски, а букву «щ» он произнес как «сч»: «Товарисч». И в этом тоже слышалась насмешка. — Что расскажете интересненького? — задавая вопрос, Проскурин начал собирать со стола какие-то бумаги и заталкивать их в несгораемый шкаф, и так доверху набитый папками, тетрадями и отдельными листами.

Алексей подумал. Собственно говоря, он даже не очень представлял себе, с чего начать, поэтому несколько минут сидел молча, щурясь и глядя на порывисто-быстрого, полного энергии Проскурина.

— Что, друг ситный? — почти тем же веселым тоном гаркнул Проскурин. — Отечество в опасности?

— С чего это вы взяли? — неприязненно произнес Алексей.

— А иначе чего бы ты сюда пришел? Стоит на тебя взглянуть, сразу понимаешь: над страной нависла кошмарная угроза. Акулы империализма раззявили свои зубастые пасти на нашу многострадальную Родину. Причем все в лице твоего соседа по коммуналке. Верно я говорю?

— А вы, простите, — тихо и зло буркнул Алексей, — со всеми разговариваете на «ты»?

— Ну почему со всеми? — дернул округлым мускулистым плечом Проскурин. — С друзьями на «ты», иногда с коллегами. С начальством исключительно на «вы».

— И к какой же категории отношусь я? К друзьям или коллегам?

— Смотри-ка, а мы, оказывается, кусаемся. — Проскурин повернулся и изучающе уставился на сидящего перед ним посетителя. — Ты пока никто. А дальше — как фишка ляжет. Может, и коллегой будешь. — Он усмехнулся, полыхнув красивыми белыми зубами, которые, правда, несколько портила крохотная щель в середине. — Так. Ну что, друг ситный, Проскурин придвинул стул, сел, все так же деловито потянул ящик стола, достал чистый лист бумаги, ручку и посмотрел на Алексея. — Давай рассказывай, что у тебя.

— У меня-то?

— У тебя, у тебя, — кивнул Проскурин. — Для начала: фамилия, имя, отчество.

— Алексей Николаевич Семенов.

— Та-ак, — протянул Проскурин, записывая. — Семенов Алексей Николаевич. Возраст, домашний адрес, телефон?

Алексей продиктовал.

— Бобров? — с нескрываемым интересом хмыкнул Проскурин. — Это где же такой?

— Под Воронежем, — спокойно ответил Алексей, наслаждаясь удивлением этого рыжего нагловатого бугая.

— Под Воронежем? — еще удивленнее протянул Проскурин. — А ты ничего не путаешь, мил человек?

— Ничего, — устало кивнул Алексей.

— Далековато ты забрался.

Алексей начал рассказывать. Сначала с трудом, медленно, но затем слова сами потекли из него, четкие, ясные, выражающие суть происходящего. В глазах Проскурина сначала читалось недоверие, затем интерес, а под конец нескрываемое веселье. Он даже бросил записывать. Когда же Алексей стал рассказывать про сержанта Лешу, Проскурин крякнул и резко выбил из крышки стола звонкую дробь ладонями. Примерно так же, как это делают грузинские музыканты. Алексей моментально оборвал свое повествование и в упор уставился на собеседника.

— Что? — отрывисто и жестко спросил он. — Что-то не так?

Проскурин вдруг захохотал, громко, откинувшись на стуле, задрав широкое скуластое лицо к потолку. Он постанывал, всхлипывал, втягивал воздух широко открытым ртом, но тут же снова начинал хохотать.

— Что, сильно смешно? — В голосе Алексея прозвучали натянутые ноты раздражения.

— А ты сам-то как думаешь? — крякнул Проскурин, гоготнул еще раз и моментально оборвал смешок. На щеках его перекатывались тугие желваки. — Ты что же, мил человек, — тихо и зло поинтересовался фээскашник, — не понял, куда пришел, что ли? Это тебе не конкурс анекдотов.

Алексей смотрел в раскосые колючие глаза. Ощущение у него было такое, словно его ударили под дых.

Проскурин неожиданно резко поднялся, перегнулся через стол, упершись в него мускулистыми широкими руками, и, наклонившись так, что его лицо почти касалось лица Алексея, потребовал:

— Ну-ка, дыхни.

— Ты что, думаешь, я пьяный, что ли? — спросил Алексей, холодея от злости и бессилия, от понимания того, что именно так фээскашник и думает. Этот жлоб не верил ни единому его слову.

Он сцепил кулаки, ощущая, как натянутые до предела нервы физически проступают сквозь кожу и оплетают его, будто толстая нейлоновая нить, звенящая, перехватывающая дыхание, режущая измученные мышцы до крови.

— Ты что, едрена мать, думаешь, что я нажрался и пришел тут тебя байками развлекать? — резко выдохнул Алексей прямо в веснушчатое лицо. Видимо, мелькнуло в его глазах что-то такое, что заставило Проскурина снова опуститься на стул и с любопытством вглядеться в измученного, грязного, очень уж странного посетителя. — Ты думаешь, мне делать не-хрена, да? Ты думаешь небось, что я целые сутки только сидел и решал, что бы мне такое придумать посмешнее, поинтереснее, чтобы наколоть такого умного, классного парня, как ты, да? — Волна злости постепенно перерастала в цунами, сметающее слабый голос рассудка, заглушающее его, хоронящее под своей многотонной толщей. — Ты думаешь, я специально науськал каких-то там хорьков, чтобы они твоих приятелей ментов в Старошахтинске положили, да? Думаешь, я их специально сюда приволок, чтобы они за мной через площадь гонялись? Кстати, ваш же парень с автовокзала, сержант Леша, их видел. Думаешь, я специально в эти лохмотья вырядился? А так я инженер, миллионер, у меня три квартиры, восемь машин и стая любовниц по пятам бегает. У нас же, у богатых, свои причуды. Мы же по-особому развлекаемся.

— Ты псих, что ли, или нервный? — вдруг спокойно, чуть насмешливо поинтересовался Проскурин.

— Конечно, и псих, и нервный. Из Белых Столбов сбежал. Ты позвони, поинтересуйся. Тебе-то по своим каналам пять секунд это проверить.

Легкая усмешка медленно сползла с губ Проскурина.

— Ну ладно, у тебя какие-нибудь документы есть? — сухо спросил фээскашник.

Алексей понимал, что тут бы ему и остановиться, говорить дальше спокойно, рассудительно, но его уже понесло.

— Да нет, понимаешь. Убийцы забрали, а я как-то не догадался, что ты спросишь. Надо было, наверное, подойти к ним и сказать: «Ребят, вы уж мне отдайте, пожалуйста, документики-то, а то мне же в ФСК надо идти. А там без документиков, сами понимаете, меня всерьез никто не воспримет».

— Увянь,— посоветовал Проскурин. — Угомонись и не поднимай хвост, раз с тобой спокойно разговаривают. А то ведь, друг, я сейчас наряд вызову, и уконтрапупят тебя сперва в вытрезвитель, а потом на пятнадцать суток. Заодно и на работу сообщат.

— Да на какую работу? — Алексей подался вперед. — Меня нет уже на работе, понял? Меня вообще уже нигде нет. Не существует в природе, понял?

— А только что ты говорил наоборот, — посмотрел на него Проскурин. — Что, мол, тут за тобой чуть ли не вся международная мафия гоняется.

— Ты не передергивай, — поморщился Алексей, вздохнул, вдруг вспомнил и достал из кармана карту.

Проскурин с любопытством наблюдал за посетителем.

— Что это?

— Держи.

Алексей бросил карту на стол. Проскурин взял ее, покрутил в руках.

— Карта, — наконец изрек он. — Ну и что?

— Да не просто карта! Полетная карта с печатью и подписью командира полка. Понял?

— Не дурак, — эхом откликнулся фээскашник, глядя на карту уже внимательнее. Несколько минут он задумчиво созерцал ее, а затем кивнул энергично. — Ну ладно. — Взяв телефонную трубку, он набрал номер и, опершись на локоть, принялся второй рукой тереть лоб. — Дежурный? — буркнул наконец озабоченно. — Из Шахтинска, ФСК, Проскурин тебя беспокоит. Слушай, у вас сегодня никаких особых инцидентов не было? — Он послушал полминуты, а затем резковато оборвал: — Я тебя не про чепуху спрашиваю. Это все для оперов. Меня серьезные случаи интересуют. Понимаешь, серьезные, — он вдруг быстро взглянул в сторону Алексея и спросил: — Ага, а сколько их там? Живой? Хорошо. Показания сняли? А почему? И когда? Завтра? Ну ладно. Завтра так завтра. Слушай, Трофимов, а ты мне мозги не пудришь? Не может быть, чтобы вообще свидетелей не было. Там ведь большой поселок. И что, что праздники?.. Ясно. Кто работает? Ну, они, может быть, до утра опрашивать будут… Ну, ладно.

Понятненько. Если что-нибудь объявится, ты нам тогда сразу перезвони. Дежурному передашь, если не будет никого. Ну, бывай. Бывай, Трофимов, бывай.

Он положил трубку, еще с полминуты помалевал узоры, затем достал новый лист, шлепнул его на стол, протянул Алексею ручку и приказал:

— Так, стало быть, вот что, мил друг. Бери-ка ручку, листочек и подробненько все опиши. Что, да как, да почему.

— Если подробненько, то мне твоего листика и на половину не хватит, — буркнул Алексей.

— Ты не хами давай, — одернул его Проскурин, но достал еще один лист и положил поверх первого. Давай, времени у тебя немного, так что особенно не витийствуй, понял? — Он снял трубку и начал набирать новый номер, приговаривая на ходу: — А то кто знает, на Достоевского ты вроде бы не похож, а может, как начнешь писать, так не остановишь потом. — И тут же без всякой паузы добавил: — Отделение? Кто-кто? Когда представляться научишься? Ты вот что, Семкин, кончай мне тут голову морочить. Не мальчик, понял? Вот-вот. Слушай-ка, у тебя сегодня кто в патруле? Вот ты мне Медведева и подошли. Да ладно, кончай нюнить. Не надолго, на пять минут. Вопросик тут мне один выяснить нужно. Давай, давай, прямо сейчас. Пусть хватает фуражку, кителечек и рысью сюда. Правильно, Семкин, мыслишь, по-деловому. Так что давай. Смотри, ты меня знаешь, я ждать не люблю.

Алексей, краем уха слушавший разговор, усмехнулся. Ишь ты, набоб местный, ждать он не любит. Феодал, едрена корень. Беги к нему рысью.

— Что смотришь-то? — спросил Проскурин, брякая трубку на рычаг.

Алексей удивился. Ему казалось, что собеседник даже ни разу не глянул в его сторону.

— Не нравится, как разговариваю? Так здесь, мил человек, по-другому нельзя. Это тебе не Ростов, не Москва, не Питер, не Новосибирск. Тут, знаешь ли, кто сильнее, тот и прав. Если ты кому-нибудь на голову не сядешь, то тебе кто-нибудь заберется. Это уж как пить дать.

Он выдвинул ящик стола и принялся копаться в нем, будто разыскивая что-то нужное и безумно важное.

Алексей едва успел закончить первый абзац, когда в дверь постучали, тихо и деликатно.

— Войдите, — начальственным тоном соблаговолил отозваться Проскурин.

Дверь приоткрылась, и Алексей увидел сержанта Лешу собственной персоной. Тот выглядел встревоженным.

— Разрешите, товарищ майор, — в голосе стража порядка слышались чуть ли не просительные ноты.

— Давай, Медведев, заходи, — махнул рукой фээскашник.

Сержант Леша приоткрыл створку ровно настолько, чтобы протиснуться бочком, скользнул в кабинет и тихо, без щелчка, закрыл дверь за спиной. Он узнал Алексея и остановился в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу.

— Что, Медведев? Знакомые все лица? — прищурился Проскурин, поворачиваясь на стуле. — Что молчишь-то?

— Я, товарищ майор, собственно… Мне дежурный приказал зайти. Говорит, какой-то вопрос решить надо.

— Надо, Медведев, надо. Подходи поближе-то, подходи. Не бойся, я тебя не укушу.

Сержант Леша неловко протопал к столу и остановился, явно решая, что делать дальше: то ли присесть, то ли, может быть, остаться стоять.

— Присаживайся, сержант, — гостеприимно, как близкому другу, предложил Проскурин. — Не стесняйся, чувствуй себя как дома.

Сержант переборол себя, подвинул стул и сел. На его молоденьком лице отчетливо читалась усиленная работа мысли. Сержант пытался сообразить, за какой такой нуждой пригласили его в это здание. Ведь каждому известно: ФСК, она же КГБ, просто так никого в гости к себе не зовет. Уж если позвали, то жди беды.

— Ну, Медведев, — Проскурин сцепил пальцы рук в рыжий кулак, навалился на стол грудью и, пытливо глядя сержанту Леше в глаза, ласково, по-дружески, спросил: — Что имеешь рассказать интересненького?

— Да я, товарищ майор, собственно, и не знаю.

— Да брось ты, — Проскурин хмыкнул. — А товарищ вот, — кивок в сторону Алексея, — утверждает, что ты у нас — кладезь ценнейшей информации.

— Что-то не пойму я, товарищ майор, — наконец нашелся сержант.

Проскурин выпрямился, откинулся в кресле и посмотрел на Медведева с любопытством:

— Ты где звание-то получал, сержант? В армии небось?

— В армии младшего дали, — сообщил тот и неуверенно улыбнулся. — А уж когда в отделение пришел, там сразу сержанта получил.

— Оно и понятно, — Проскурин хохотнул. — Ладно, рассказывай мне, голубь сизый, что сегодня на площади-то видел.

Алексей приподнял голову и тоже посмотрел на стража порядка. Тот от двух этих пристальных взглядов совсем растерялся. Довольно толково сержант Леша описал их встречу на автовокзале, а затем перешел к происшествию на площади.

— Ну вот, — продолжал говорить он, глядя на Проскурина преданно, по-собачьи. — И когда вот товарищ отскочил за почту, тут наши встряли. Ну знаете, Володька Шелепин, Серега Буненков!

— А они-то чего полезли? — прищурился Проскурин. — Что этой шантрапе-то нужно?

— Ну они, понимаете, товарищ майор, подумали, будто приезжие к нашим задираются, а мы с ними все-таки с детства вместе, в один детский сад ходили. И потом в одной школе… Вот й решили выручить.

— Ну и как, выручили? — поинтересовался Алексей. Он ничуть не сомневался в исходе сражения.

Страж порядка только вздохнул.

— Понятно, — кивнул Проскурин. — Так, говоришь, этот высокий лейтенант тебе удостоверение показал? Ты его хорошо разглядел-то?

— Так точно, товарищ майор, — смущенно улыбнулся Медведев. — У меня зрительная память отличная. Если один раз увидел, то все, запомню на всю жизнь.

— И откуда он?

— У него написано «из особого отдела штаба округа».

— Вон как. Точно? Ничего не путаешь?

— Да у меня глаз алмаз, — хмыкнул сержант Леша. — Точно все разглядел.

— Давай-ка, опиши мне этого особиста.

Страж порядка быстро и достаточно толково составил словесный портрет одного из людей Сулимо.

Проскурин записал, пробежал написанное глазами, хмыкнул одобрительно:

— Молодец, Медведев, соображаешь. Глядишь, и до старшины дорастешь. Ну ладно, ты вот что. Сейчас дуй в свое отделение, а по дороге как следует по сторонам смотри. Если заметишь кого-нибудь из этих ребят, сразу мне сюда звякни. Понял?

— Так точно, товарищ майор, — кивнул тот. — Понял.

— Ну, давай иди.

— Есть, товарищ майор. — Сержант Леша козырнул и быстро выскользнул из кабинета, радуясь в душе, что обошлось.

— Всем бы хорош парень, — вздохнул Проскурин, когда за Медведевым закрылась дверь. — Одно худо: робок больно уж.

«Зато ты, я смотрю, не из стеснительных», — подумал Алексей неприязненно. Проскурин ему не нравился, активно.

— Ты пиши-пиши, — кивнул фээскашник.

Алексей вздохнул и вернулся к прерванному повествований. Он добрался как раз до половины, когда телефон на столе взорвался неприятным, язвительным звонком.

Проскурин снял трубку.

— Слушаю, — без всякого интереса сказал он.

Алексей оторвался от записей и поднял глаза, внимательно наблюдая за реакцией рыжего набоба. Тот помолчал, а затем кивнул.

— Никого, говоришь? — Проскурин стрельнул взглядом в сторону посетителя. — А ты внимательно смотрел-то, Медведев? Или, может быть, у тебя опять от волнения в глазах застит? Нет, «может быть, пропустил» тут не устраивает. Ты уж давай дельно излагай. Значит, точно никого. Ну ладно, — Проскурин бросил трубку на рычаг, снова сцепил пальцы в кулак и в упор, тяжело глянул Алексею прямо в глаза. — Ну, что скажешь, мил друг? Медведев никого не заметил. Никто тебя не караулит, убивать, судя по всему, не собираются.

— Они где-то здесь, — сказал Алексей. — Я знаю. Может быть, прячутся.

— Может быть. Ты ведь военный, должен понимать: у нас, как и у вас, «может быть» в расчет не принимается. Тут дело обстоит так: либо эти «особисты» где-то поблизости, и тогда ты, возможно — заметь, я не говорю «точно», а говорю «возможно», — Проскурин поднял узловатый палец, — возможно, ты рассказываешь что-то похожее на истину. Скорее всего у страха глаза велики, и твое происшествие имеет вполне разумное объяснение. Либо, — он развел руки в стороны, — никого рядом нет, и тогда с тобой следует разбираться особо. Что скажешь?

Алексей пожал плечами.

— А что я должен сказать? — вопросом на вопрос ответил он. — Верить или нет — ваше дело. И разбираться во всем этом вам сподручней, чем мне. Одно знаю точно: если я выйду из этого здания, меня убьют. А если меня убьют, вам уже ничего и никогда не удастся доказать.

— Правда, что ль? Не может быть, — Проскурин засмеялся, но с напряжением, уже не так раскованно, как раньше. — Надо же, как ты меня к стенке припер, — не без язвительности заметил он. — Всей спиной. Прям аж страшно сделалось. Ей-Богу, слушаю тебя, как детектив читаю. Единственный свидетель, то да се, команда бандитов, которые голову оторвут любому, «если не вынесут сейчас же». Ну и так далее.

Алексей пожал плечами еще раз:

— Я уже сказал: верить или не верить — ваше дело.

— Ну-ну, — Проскурин поднялся, подошел к двери и выключил верхний свет. Кабинет погрузился в темноту. — Подожди-ка, друг ситный. Посидим маленечко в потемках.

Он пересек кабинет, пальцем слегка раздвинул тяжелые шторы и посмотрел на улицу. Алексей тоже повернулся к окну. Узкий клин света, отбрасываемый фонарем, едва заметно освещал лицо фээскашника. И было оно вовсе не спокойным, а застывшим, холодным и внимательным.

Проскурин вглядывался в сумрак за окном не меньше минуты, а затем аккуратно отпустил штору и хмыкнул:

— Любопытно, любопытно. — Подойдя к двери кабинета, он выглянул в коридор и позвал коротко: — Дежурный!

Через несколько секунд на зов подоспел тот самый парень, который сопровождал Алексея от дверей здания до кабинета.

— Слушай, Борис, кто-нибудь еще работает сейчас?

— Никого, кроме вас, товарищ майор, — ответил тот, и в голосе его послышалась нотка укоризны. Что-то вроде: мол, и сами не отдыхаете, и другим не даете.

— Ага. Ты, значит, вот что, — Проскурин бросил еще один быстрый взгляд в сторону посетителя. — Побудь пока здесь, покарауль этого фрукта, чтобы он когти не подорвал. А я выйду на пару минут.

— Что случилось-то, товарищ майор? — спросил Борис.

Алексей четко различил в его голосе ноты беспокойства.

— Да нет, ничего, — ответил Проскурин. — Все в порядке, Борь. Ты не волнуйся. Просто пригляди здесь. Да, только свет не включай.

— Почему? — тревога в голосе дежурного усилилась.

— Да ты знаешь, тут Медведев приходил с автовокзала, сказал, что вроде какой-то тип интересовался, где наша организация размещается. Вот хочу сходить посмотреть. На всякий случай. Пусть думает, что в здании больше никого нет. Ладушки?

— Хорошо, Валерий Викторович, — ответил дежурный, которому явно не нравилось происходящее. Более того, он понимал, что Проскурин по каким-то своим, никому не ведомым причинам не говорит ему правды. Борис так же подозрительно уставился на Алексея. — А что, может побежать?

— Кто его знает? — усмехнулся Проскурин. — Тебе же наша клиентура известна. Сейчас вроде бы не рвется, а там… Может и побежать. Но если побежит, то ты уж, Борь, не стесняйся.

— Понял, Валерий Викторович, — откликнулся тот. — Не волнуйтесь. Никуда он не денется.

— Ага, именно это я и имел в виду, — снова улыбнулся Проскурин.

Подхватив с вешалки пальто, он исчез в коридоре. До Алексея донесся быстрый топот ног по паркетному полу, а затем все стихло.

Борис осторожно прикрыл дверь кабинета, но не пошел дальше, а остался стоять у самого порога, внимательно всматриваясь в посетителя.

— Как ты думаешь… — начал было Алексей, намереваясь выяснить, куда же на самом деле направился Проскурин.

Но дежурный тут же оборвал его:

— Молчать! Сиди не шевелись. Попытаешься встать, стреляю без предупреждения.

Алексей только вздохнул.

Тем временем Проскурин спустился на первый этаж и, не торопясь, совершенно открыто вышел на улицу, по ходу дела натягивая пальто. Несколько секунд он постоял на крыльце, с наслаждением вдыхая вечерний морозный воздух, как обычно это делают люди, проведшие долгий утомительный день в душном маленьком кабинете, затем сосредоточенно и быстро, не глядя по сторонам, зашагал к почте.

Выйдя на площадь, Проскурин рассеянно, как бы между прочим, окинул взглядом толпу и направился к коммерческим ларькам.

— Тухлое дело, — пробормотал майор себе под нос. — Дело тухлое.

Он уже заметил двоих высоких и плечистых ребят, которые прятались метрах в пятнадцати от почты в голых кустах, и еще одного засек стоящим на углу, в узком промежутке между станцией и автовокзалом. Наверняка где-то рядом скрывались и остальные трое. В общем-то, все подходило под схему, описанную летчиком. Другое дело, верна ли сама схема. Надо выяснить. Без этого не стоит даже хвост поднимать. Но то, что за странным посетителем следили, сомнений не вызывало. Да и Медведев подтвердил — «особисты» работают. Армейские. Срань лампасная.

Проскурин остановился у ларьков и принялся сосредоточенно разглядывать витрины. Улучив момент, он бросил быстрый настороженный взгляд в ту сторону, где расположился один из широкоплечих наблюдателей. И наткнулся на ответный взгляд, такой же настороженный, брошенный украдкой, исподволь. Впрочем, наблюдатель моментально отвернулся и сделал вид, что изучает расписание пригородных поездов — здоровую стеклянную доску, висящую на углу деревянного вокзала.

Этого-то момента Проскурин и ждал. Он сделал шаг вперед и оказался между двумя киосками, затем в три прыжка преодолел расстояние от ларьков до автобусной станции, ворча себе под нос, торопливо прошагал по серому жидкому снегу мимо железной двери с небольшим крылечком и свернул за угол, обходя здание с тыла. Тут было совершенно темно. Стояли штабелями деревянные ящики и железные поддоны, на которых даже в такой темноте можно было прочесть: «БУФЕТ». Воняло кошатиной и мочой. Слева темнели островерхие крыши железных гаражей, прямо виднелся откос и стоящий на нем семафор с горящим зеленым глазком.

«Скоро электричка пойдет», — подумал Проскурин, ускоряя шаг.

Он уже слышал электричку. Она, правда, была достаточно далеко, но человеческий слух обманчив. Проскурину предстояло преодолеть метров пятьдесят, прежде чем состав подойдет к станции.

Придерживая полы пальто, майор обошел здание вокруг и замер на углу. Осторожно высунув голову, он увидел плохо крашенную торцевую стену железнодорожной станции, толпу рядом с ней и выделяющуюся из всеобщей суеты напряженную широкую спину. Наблюдатель судорожно вертел головой, видимо, пытаясь отыскать его в толпе.

— Ну-ну-ну, — недобро хмыкнул Проскурин. — Стой, стой. Лови хлебалом ворон, пиндюк.

Наблюдатель топтался, явно не зная, что ему предпринимать. Вот он склонил голову к правому плечу, и фээскашнику показалось, будто он услышал тихий, чуть с хрипотцой голос.

Эвон как, ишь ты, у них и рации есть. Проскурин скрылся за углом. Ни к чему обнаруживать себя, пока не придет нужный момент.

Слева, из тени, к ногам подобралась вокзальная, вечно беременная сука Белка, заскулила заискивающе. Проскурин отпихнул ее — не до тебя сейчас. Собака заворчала и обиженно потрусила за сугробы, в темноту.

А он остался стоять, прижимаясь лопатками к бетонной стене, чувствуя сквозь пальто каменный холод. Электричка загремела колесами на подъезде к станции, грохот все нарастал, пока наконец не заглушил собой все: и людские голоса, и урчание «Львовского» лайнера, и‘чей-то возмущенный мат тут же на углу, и даже его собственное сердцебиение. У него была ровно минута.

Проскурин быстро выдохнул, вышел из-за угла и зашагал в сторону наблюдателя. Теперь тот не выглядел настороженным, он, казалось, успокоился.

«Вероятнее всего, получил указания от координатора», — решил Проскурин, подходя все ближе и ближе.

От наблюдателя его отделяло четыре метра — пара шагов, три метра, еще пара, два, еще пара… Проскурин, не замедляя шага, резко сунул руку под пиджак, выхватил из кобуры «Макарова» и наотмашь, с хрустом опустил рукоять пистолета на коротко бритый массивный затылок. «Особист» даже не успел ничего предпринять, только хрюкнул странно и мешком осел в грязь, перемолотую, должно быть, десятком тысяч разъеденных солью подошв. Стоящий рядом старик в кепочке, седобородый, держащий огромный рюкзак с картошкой, удивленно взглянул на Проскурина, и тот жестко улыбнулся.

— Спокойно, отец, спокойно. Я из милиции.

Дед ничего не сказал. Из милиции так из милиции. А хоть и нет? Не ему тут Права качать.

Проскурин подхватил обмякшее тело под мышки и оттащил в тень, за вокзал. Опустившись на корточки, он быстро и деловито обшарил карманы, извлек из кобуры широкоплечего короткий автомат, из специального чехла — глушитель и, не разглядывая особо, сунул под пальто. Потом достал рацию, обычную, милицейскую, достаточно обшарпанную, но отчетливо хрустящую атмосферными помехами. Рацию зашвырнул подальше в снег. Не понадобится. Своя есть. Затем на свет появились пачка сигарет, зажигалка и красная книжица. Развернув ее, Проскурин присвистнул. Все правильно, сержант Леша не ошибся. Могучее ведомство, до которого ему, Проскурину, плыть бы да плыть, но никто не звал. Больше в карманах ничего не было. Зато на поясном ремне висел небольшой подсумок с двумя короткими обоймами и чехольчик — нож. Проскурин повертел гладкую рукоять в руках и тоже сунул в карман пальто.

Наблюдатель слабо захрипел.

— Ничего, друг, в следующий раз внимательнее будешь, — буркнул себе под нос майор и поднялся.

Ну что же, он увидел все, что хотел. Надо отправляться в обратный путь. За наблюдателя Проскурин не беспокоился. Полежит минут десять-пятнадцать, придет в себя. Ничего страшного. По роду службы этому парню, наверное, не раз и не два доводилось получать по затылку, так что еще один удар он как-нибудь переживет.

Через пару минут он уже поднимался на третий этаж желтого здания, отметив по дороге, что двоих, стоявших в кустарнике, уже не видно. То ли они ретировались, что маловероятно, то ли поняли, что обнаружены. Об этом думать не очень хотелось, потому что если правильным был второй вариант, значит, эти ребята — настоящие профессионалы. Он ведь даже не повернул голову в их сторону, так, посмотрел искоса. Однако заметили.

«Странно тогда, что наблюдатель у вокзала оказался таким лохом, — подумал Проскурин. — Ну да ладно, странно, не странно, разберемся потом».

Впрочем, на то, что они профессионалы, указывало и оружие, и качество документов, которые, впрочем, могли быть фальшивкой, но фальшивкой отменной, не кустарной, выполненной отличным мастером и, конечно же, для конкретного заказчика. Такие фальшивки порой могут сказать о владельце побольше всяких документов.

Проскурин быстро прошагал по коридору, толк-[ул дверь и вошел в кабинет. Включив свет, он посмотрел на приготовившегося к броску Бориса, на Алексея и хмыкнул:

— Ну что, ребята-октябрята, здесь наши соседи.

— Вы о чем, товарищ майор? — не понял дежурный.

— Да так, Боря, о своем, — Майор повернулся к Алексею, спросил легко, почти весело: — Ну что, Твардовский, закончил поэму?

— Какой закончил? — буркнул Алексей неприязненно. — В темноте сидели.

— Ладно, давай сюда листы. Так, Борис, распишись на каждом.

— Зачем это? — спросил тот.

— Расписывайся, я тебе говорю. И побыстрее. Не задавай вопросов, некогда сейчас. — Проскурин грохнул на стол автомат и, увидев, как сразу вытянулись лица Бориса и Алексея, коротко хохотнул. — Что, орлы, оружия никогда не видели? — Он наклонился над столом, плечистый, подтянутый, живой, бормочущий скорее для себя, чем для окружающих. — Хорошее оружие, хорошее. Пистолет-пулемет «кипарис», стоит на вооружении в некоторых подразделениях МВД и ОМОНа. Рассчитан на штатный патрон девять на восемнадцать, с магазином на тридцать патронов. Оснащен креплением для глушителя. Это вам, друзья мои, не пукалка, которую на любом базаре за сотню баксов купить можно. Тут дело серьезное. — Он повернулся к Борису: — Ну, чего сто-ишь-то? Расписывайся, я тебе говорю.

— Валерий Викторович, — немного смущенно и в то же время с вызовом ответил Борис, — я не могу расписываться на пустых листах.

— Расписывайся, я тебе говорю, — рявкнул Проскурин. — Ты не волнуйся, уж я прослежу, чтобы тут все было правильно. Давай, ответственность беру на себя.

Борис нехотя выудил из кармана пиджака ручку, бегло просмотрел написанное Алексеем и, вздохнув, поставил внизу листа невнятную закорючку.

— Так, теперь проставь число, время и свои инициалы. Фамилию написать не забудь, — быстро распоряжался Проскурин. — Давай-давай. На последнем листе еще подпиши: «Написано в моем присутствии гражданином»… Как бишь тебя, мил человек? — посмотрел он на Алексея.

— Семенов Алексей Николаевич, — ответил тот.

— Вот-вот, «гражданином Семеновым Алексеем Николаевичем». Молодец. Теперь вот что, друзья мои. Не знаю, чего нам ждать в ближайшее время, а посему поступим следующим образом. Ты, Боря, давай вызывай поддержку из УВД, а мы пока с этим деятелем спустимся в бомбоубежище. Кстати, не забудь запереть дверь на ключ, а то могут гости пожаловать. Как только вызовешь группу, сразу спускайся к нам. Понял?

— Понял, Валерий Викторович, — кивнул Борис и шарахнулся из кабинета.

Проскурин поднял автомат, выщелкнул обойму, спрятал ее в карман пальто, а затем засунул «кипарис» за брючный ремень.

— Теперь, — бормотнул он, схватил со стола листки с историей Алексея, тщательно свернул их и спрятал во внутренний карман пиджака. — Ну-ка, пошли, мил человек. — Не гася свет, они вышли из кабинета, и Проскурин быстро запер дверь на ключ. — Давай, давай, — приговаривал он, — бегать — это тебе не на самолете летать. Ножками нужно работать, ножками. Времени-то у нас и так в обрез, сдается мне. — Они скатились на первый этаж, и фээскашник указал на лестницу, ведущую в подвал. Давай, двигай туда.

Борис уже запер входную дверь и торопливо набирал номер, прижимая телефонную трубку плечом к уху.

— Валерий Викторович, что им сказать-то?

— Скажи, нехай летят сюда и посмотрят: вокруг здания пасутся какие-то ухари в пальто. Пусть всеми правдами и неправдами выяснят: кто эти хлопчики, откуда, ну и все такое. Не мне их учить. Да, и еще скажи, чтобы поосторожнее были, оружия у этих ребят — на все УВД за глаза хватит. Давай, действуй.

— Хорошо.

Проскурин и Алексей спустились в бомбоубежище и остановились. Через несколько минут появился дежурный.

— Все в порядке, — сообщил он. — Группа скоро будет.

— Скоро, — передразнил Проскурин. — Надо было сказать, чтобы мухой летели.

— Они мухой и полетят, — хмыкнул Борис. — Ну, теперь-то скажете мне, что случилось?

— Да ну, — криво ухмыльнулся майор, закрывая массивную стальную дверь и запирая ее на все засовы. — В общем, ничего страшного. Может, мне только показалось. Будем надеяться, что старого волка чутье подвело, — он подмигнул дежурному.

Тот осклабился, но улыбка получилась больше похожей на брезгливую гримасу.

Через несколько секунд до них донеслись отдаленные глухие удары.

— Это, наверное, из УВД, — дернулся было Борис, но Проскурин остановил его.

— Погоди-ка, друг ситный. Еще не известно, кто это. Я лично выяснять не собираюсь и тебе не советую.

Они шли через бомбоубежище, и Алексей удивленно смотрел по сторонам. Здесь действительно было на что посмотреть. Вместо привычных нар, какие он видел у себя в части во время учений, стояли застеленные кровати с толстыми матрасами и деревянными спинками. В соседнем помещении возвышались стеллажи с консервами, в запечатанных целлофановых мешках лежало что-то, напоминающее копченое мясо, продукты выстроились на полках, словно в магазине, а стеллажи тянулись до самого потолка. В следующей комнате, крохотной, как собачья конура, возвышались два странных агрегата.

— Система фильтрации воздуха, — пояснил Проскурин. — В общем, так, друзья мои. Отсюда есть два выхода: один — проход в бывший горсовет, но там скорее всего заперто. Им на гражданскую оборону чихать, поэтому на двери может оказаться замок; второй — запасной выход. Предлагаю воспользоваться именно этим вторым путем. Что скажете? — Он обвел спутников совершенно серьезным взглядом и добавил: — Поскольку возражений не замечаю, считаю, что предложение принято.

Алексей пожал плечами. Собственно говоря, он мало что понимал в бомбоубежищах. Знал только, что они спасают от бомбежек. И, наверное, этому рыжему фээскашнику действительно было видней, куда им лучше идти.

«Интересно, — вдруг подумал Алексей, — откуда этот тип раздобыл автомат? Неужели грохнул по голове одного из широкоплечих молодцев? Молоток парень. Неприятный, конечно, наглый, но молоток».

Он взглянул на Проскурина с уважением.

Проскурин распахнул еще одну дверь, за которой оказалась низенькая металлическая решетка, ведущая в длинный, без малейших признаков просвета, узкий тоннель, высота которого едва доходила до метра.

— Ну, друзья мои, прошу, — гостеприимно-ернически предложил майор, отпирая загудевшую решетку.

— Я не могу, — сказал Алексей.

— Что, костюмчик боитесь запачкать, товарищ летчик? Ну, тогда возвращайтесь назад, там вас с нетерпением ждут.

Алексей промолчал о ране. Он смотрел, как майор, по-гусиному скрючившись, лезет в тоннель, и, заскрипев зубами, пополз следом. Борис шел замыкающим.

Наверху, где-то над самыми головами, гулко прогрохотала электричка. Создавалось ощущение, что бетонный потолок сейчас не выдержит и обвалится вниз. В полной темноте пробираться приходилось на ощупь, и это, естественно, тоже не вселяло большого оптимизма. Вскоре потолок стал еще ниже, и если поначалу беглецы могли идти, просто согнувшись в три погибели, то теперь им пришлось встать на четвереньки и ползти.

Алексей не имел ни малейшего представления, какую часть пути они уже проделали и сколько еще предстоит пройти, прежде чем они выберутся на свет Божий, и только надеялся, что случится это до того, как он грохнется в обморок от боли. Неожиданно под руку ему попало что-то странное — холодное и мокрое. Алексей невольно дернулся, пробормотав: «Крыса!»

И тут же из темноты прозвучал недовольный голос Проскурина:

— Ты вот что, мил друг, за ноги-то меня не хватай, я тебе чай Не баба. Расстояние держи. А крыс, если хочешь знать, здесь отродясь не водилось.

Дышал фээскашник спокойно и ровно, чего нельзя было сказать об Алексее. Голова от боли шла кругом, пот заливал глаза. Пылища, поднятая ползущим впереди майором, забивалась в ноздри и в рот, мешая дышать. Алексей закашлялся, зашептал тяжело, с хрипом:

— Какие тут дистанции, к едрене матери. Ничего не вижу, хоть глаз коли.

— Это уж твое личное дело, — мгновенно отозвался Проскурин. — А за ноги меня все равно не хватай.

Они проползли еще метров двадцать и неожиданно уперлись в глухую стену.

— А вот и выход, — быстро пробормотал Проскурин, повернулся влево и вдруг шустро полез по стене наверх. — Смотрите, осторожно, — прозвучал над головами Бориса и Алексея его спокойный, уверенный голос. — Тут скобы расшатались, так что цепляйтесь получше.

Алексей протянул руку и действительно ощутил под пальцами металлический холод вмурованных в стену скоб. Некоторые и правда шатались так, что казалось, еще чуть-чуть, и они вывернутся из стены так же легко, как выходит из деревянной доски гвоздь под нажимом гвоздодера.

Не прошло и двух минут, как все трое стояли на улице, в двух шагах от железнодорожного полотна. За зданием почты мелькали голубые сполохи милицейских маячков. Алексей жадно глотнул вечернего морозного воздуха, и именно этот глоток помог ему удержаться на краю сознания, не сорваться в бездну беспамятства, охладил голову, разогнал туманную дурь в глазах.

— Ну и что теперь, Валерий Викторович? — поинтересовался, кашляя, Борис. — Обратно подадимся?

Проскурин подумал несколько секунд, а затем толкнул дежурного в плечо:

— Ты вот что, Борис, если хлопчиков наших не застали, скажи, ложная тревога. Спросят, почему вызвал, скажешь, мол, показалось, будто кто-то в окна лезет.

— Ну да, так они мне и поверили, — хмыкнул тот.

— А это уж их дело, верить или нет. Не хотят, пусть не верят.

— А вы? — Борис прищурился.

— А мы с товарищем Семеновым Алексеем Николаевичем совершим небольшой променад. Надо нам кое-что выяснить.

— А если спрашивать будут?

— А если спрашивать будут, говори: «Не знаю где». Все. Кто бы ни звонил, хоть сам президент, говори, мол, майор только что был тут, вышел, через двадцать минут будет. Начальству, если спросят, скажешь, мол, убыл по очень важному делу, но что к чему, не знаешь. И только если сами спросят. С докладами не лезь. Надеюсь, завтра к вечеру обернусь.

Борис посмотрел на него внимательно и покачал головой.

— Валерий Викторович… — начал было он, но Проскурин оборвал его взмахом руки.

— Ну что, Семенов Алексей Николаевич, пойдем?

Тот пожал плечами. Можно подумать, у него есть выбор. Абсолютно никакого. Сейчас все его будущее в руках этого рыжего здоровяка.

Они прошли по темной дорожке и остановились в тени, у щита Дома культуры, разглядывая толпу на площади. Алексей не заметил ни одного преследователя. Проскурин, похоже, тоже. Он подтолкнул Алексея локтем в бок и кивнул в сторону автовокзала:

— Давай к расписанию. Не беги, но иди быстро. По сторонам не смотри. Боря, проводи его.

— Хорошо, товарищ майор.

Они зашагали через площадь, при этом Борис начал оживленно рассказывать Алексею что-то о том, как сыграли какие-то две малознакомые хоккейные команды. Алексей только по-лошадиному мотал головой. Он не понимал ни слова из того, что продолжал говорить ему дежурный. Боль в плече сожрала слух.

Проскурин в это время внимательно оглядывал площадь. Если наблюдатели до сих пор были здесь, то они ничем не выдали себя. Во всяком случае, он их не заметил. Выждав немного, фээскашник затопал следом, деловито сунув руки в карманы пальто, втянув голову в плечи и глядя себе под ноги. Он пытался проиграть в уме варианты нападения. Что будет, если эти спортивно-активные хлопчики навалятся на них прямо здесь, на площади? Ежу понятно, что ответный огонь открывать нельзя — слишком много людей. Правда, убийцам плевать, оружие-то у них не для забавы. Если допустить, что рассказ летчика соответствует действительности хотя бы на пятьдесят процентов, то ради того, чтобы спрятать концы в воду, эти парни готовы будут положить здесь всех, не глядя ни на возраст, ни на пол, ни на чины, ни на звания.

Алексей и Борис уже стояли возле расписания поездов, якобы выискивая нужную электричку.

Проскурин остановился позади и сказал негромко:

— Справа в трех шагах оранжевая «пятерка». Первым сажусь я, а ты, Алексей Николаевич Семенов, падаешь рядом, на соседнее сиденье. Главное, не вздумай суетиться, не привлекай внимания.

Алексей чуть заметно кивнул.

Майор медленно повернулся, огляделся по сторонам и бодро зашагал к своей машине. Открыв дверцу, он шлепнулся на переднее сиденье, вытащил стопор на правой двери, и уже через секунду Алексей устроился рядом. В зеркальце заднего вида оба они могли наблюдать, как Борис пошел в сторону почты, спокойно, словно прогуливался.

— Так где, говоришь, находится аэродром?

— Так не помню, — покачал головой Алексей. — А очнулся у поселка Старошахтинска, оттуда по реке, вверх по течению. Там еще мостик был и какая-то постройка, что-то вроде огородов. Потом через лес.

— Ну, поехали, — Проскурин не спеша завел двигатель и нажал на газ.

«Пятерка» покатила вперед, выбрасывая из-под колес фонтаны грязи. Уже на выезде с площади Проскурину показалось, будто он заметил в зеркальце заднего обзора вынырнувшую из-за ларьков плечистую фигуру. Хотя, возможно, он ошибся. Вскоре машина уже выезжала на пригородное шоссе. Майор, то и дело поглядывавший в боковое зеркальце, вздохнул с облегчением.

— Похоже, чисто, — буркнул он. — Теперь вот что. Давай-ка, мил человек, достань из бардачка карту.

— Какую карту? — не понял Алексей.

— Обычную, автодорожную. Давай.

Алексей открыл бардачок, порылся в нем и достал тонкую книжицу: «Атлас автомобильных дорог».

— Бери свою, полетную, сравнивай, ищи то место, где, по твоему разумению, находится аэродром, на который вы садились.

— Он здесь не отмечен в любом случае.

— Да это я и без тебя понимаю. Ты мне место покажи, а уж аэродром отыщем как-нибудь.

Алексей принялся перелистывать страницы.

— Там уголок загнут, — сообщил Проскурин.

— Ага, — отыскав схему дорог Ростовской области, Алексей, повернувшись боком к приборной панели, долго разглядывал ее в тусклом зеленоватом свете и наконец сказал: — Вот вроде бы. Река, посадки, а за ними как раз должен быть аэродром. Где-то вот здесь.

Фээскашник покосился на схему и хмыкнул:

— Ничего себе, где-то здесь! Ты круг показываешь в десять километров и все посадками.

— Точнее не могу. — Алексей вяло захлопнул книжечку. — Я же на посадку не по карте заходил. У меня там полоса вообще не отмечена. Я ведь ведомым шел. Если бы знать, сколько блуждал, сказал бы точно, атак… Темно было, ночь.

— Ну ладно. — Проскурин посмотрел на показатель бензина. — Три четверти бака, должно хватить. Поищем твой аэродром.

Алексей убрал атлас в бардачок и откинулся на сиденье. Он подумал и неожиданно для самого себя сказал:

— Надо же, а я-то полагал, что вы мне не поверили.

— А я тебе и сейчас не верю, — тут же отозвался майор. — Точнее, не до конца верю, скажем так. Я просто надеюсь, что хотя бы часть из того, что ты рассказал, случилась на самом деле.

— Зачем же вы в таком случае вытаскивали меня через это бомбоубежище, теперь вот едете искать аэродром? — прищурился Алексей.

— Небось думаешь, что за красивые глаза? — хохотнул Проскурин. — Нет, мил друг. Честно тебе сказать, твои глаза мне до лампочки. Читал, как в ЗГВ технику толкали? Будь здоров, брат. Хотя, конечно, до самолетов там дело не доходило. Но зато в Чечне мы этого добра напродавали столько — всем хватит.

— Так зачем вы едете-то со мной? — с раздражением спросил Алексей.

— Да понимаешь, мил друг, если все-таки окажется, что ты прав и эти самолеты действительно кто-то решил пихнуть, а денежки себе в карман положить, то, глядишь, мы и сумеем на это дело насесть. А уж если насядем да раскрутим, как и что, то, может, меня на прежнее место работы вернут за особые, так сказать, заслуги.

— На какое это прежнее место?

— А ты что думаешь, я всю жизнь в этом задрипанном Шахтинске прозябаю? — зло прищурился Проскурин. — Нет, брат, я раньше совсем в другом небе летал. Впрочем, — тут же оборвал он себя, — тебе об этом знать совсем не обязательно. Но уж если мы с тобой аэродром найдем, то будем считать, что повезло. Нас обоих по головке погладят, твоего капитана Сулимо скорее всего в расход пустят, хлопчиков этих твердолобых, горилл дрессированных, за решетку лет на десять-пятнадцать отправят, пару «шишкарей»-генералов снимут, а нам с тобой — по висюльке на грудь. Так что не волнуйся, я постараюсь, чтобы все у нас получилось.

Алексей замолчал, набычился, глядя прямо перед собой.

— А ты не обижайся, — легко предложил Проскурин. — Ты, брат, на вещи реально смотри. Знаешь, какая мафия сейчас самая сильная? — Алексей молчал, глядя в окно. — Не бандиты, нет. Не всякие там ростовские да одесские «братаны». Генеральская! Потому что у генералов все — деньги, оружие, люди — в таких количествах, что бандитам и не снились. Но у них еще и официальная власть. Все повязаны, паскуды лампасные. Не все, вру. Но большинство. Девяносто процентов из одного корыта жрут. Генералы, прокуроры, дознаватели! Все. Кто послаще, кто попостнее, но из одного. Тотальное воровство. Беспредел. Ни хрена не боятся. Милиция к ним — ни ногой. Законы — по хрену! — Проскурин разошелся. Говорил зло и резко. — Лафа армейская. Все тащат. Одни — стройматериалы, другие — мясо с армейских складов, третьи — автоматы, ну а самые большие — танки да самолеты налево пихают! Любого достанут. Любому хребет перешибут. Все видят и молчат. Боятся или повязаны. Так-то.

— Ну? — скучно спросил Алексей. — Все? Кончил обвинительную речь?

Проскурин посмотрел на него, усмехнулся вдруг с сожалением, вздохнул:

— Дурак ты, Семенов Алексей Николаевич. Как есть дурак. Я же не обвиняю, а объясняю. Если насчет «мигарей» — правда, то ты против таких людей пошел, что выбраться из всей этой заварухи живым шансов у тебя, честно говоря, кот наплакал. Ноль. Во всяком случае, если будешь бегать один, гордый сын Африки.

— А у тебя? — спросил Алексей, переходя на «ты».

— Ну, у меня процентов двадцать пять, — усмехнулся Проскурин. — А вот тебя достанут. Не сейчас, так позже. Через год, два, десять. Ты им живой как кость в горле. Если, конечно, мы их всех не ухайдокаем. Надо раскрутить дело так, чтобы паханам тем, что наверху, ничего не оставалось, кроме как «шестерок» своих — мокрой тряпкой по роже да в гнилое болото. В говно и по ноздри. Вот тогда мы и будем жить. Во всех иных случаях — нет. Хоть один останется живым или на свободе, и ты — труп. И я, наверное, тоже. Хотя мне, может быть, и удастся вывернуться. Так вот, брат. Значит, крутить будем. На всю железку. По полной программе.

Он так легко сказал про свои двадцать пять процентов, что Алексей оторопел. Человек практически признается, что идет на гибель, а говорит об этом так легко, походя, будто к теще на блины собрался.

— Но, — продолжал Проскурин, — должен же я за свои двадцать пять процентов хоть что-то поиметь. Не просто же так мне с тобой в строй к стенке становиться, верно? Я за тебя впрягусь, ты — за меня. Потом, когда дело размотается, подтвердишь, что, мол, Проскурин Валерий Викторович помог, когда все остальные руки опустили.

— Поэтому и начальству не доложился? — криво усмехнулся Алексей.

— И поэтому тоже. Пойми, мил человек, начальство ж, оно за тебя ссориться с теми, кто наверху, не станет. Тем более местное. В Москве бы еще — куда ни шло, а тут… и думать забудь. В лучшем случае на хрен пошлют. В худшем — проверять кинутся, кто ты да откуда. Два часа — и нету тебя. И никогда не было. Ты — в могиле, я — до пенсии в Шахтинске. Выбор у нас обоих невелик. Сейчас ведь какая ситуация? Кто чем в ближайшие два-три года станет, тот тем на всю жизнь и останется. Повезет— будешь на белом коне и в белом фраке, не повезет — так до скончания века в дерьме и просидишь. Не знаю, как ты, а я лично предпочитаю коня и фрак.

Алексей ничего не ответил. Он сидел молча, глядя через окно на проносящиеся мимо черные деревья, укрытые белым одеялом пухлого снега, на редкие фонари и на столбы, отсчитывающие километры, отмеряющие их путь от одной точки неизвестности до другой.

Глава восемнадцатая

«Уазик» медленно прополз по разбитой вдрызг дороге, больше напоминающей необычайной длины грязевую ванну. Свет фар метался по коричнево-бурой жиже, кое-где присыпанной редким суховатым снегом.

— Даже зимой не замерзает, — пробормотал себе под нос водитель и напряженно наклонился к рулевому колесу. — Что за погода…

Муравьев покосился на него, но ничего не сказал. Погода и правда дрянь. И дороги тоже дрянь. И вообще — все дрянь. Федор Михайлович вздохнул, автоматическим жестом опустил руку к бедру и коснулся пальцами холодной кобуры. Не любил он оружие, хоть режь его, но все же сейчас пистолет придавал ему уверенности в себе. За каким дьяволом Сивцову понадобилось тащить его в такую даль да еще среди ночи? Что такого безотлагательного нашел Сивцов? По телефону сказать нельзя? А встретиться днем? Они же виделись только что. Сивцов днем был в части с комиссией по поводу этих чертовых самолетов. Какого дьявола, в самом деле? Муравьев широко зевнул, прикрыв ладонью рот, взглянул на фосфоресцирующие стрелки летных часов. Пятнадцать минут третьего. Позднотища. Сейчас спать бы да спать…

…Человек, расположившийся метрах в трехстах от дороги, тоже посмотрел на часы, поднял винтовку и загнал патрон в патронник, громко клацнув затвором. Второй, стоящий у него за спиной высокий седой подполковник, крякнул и поежился.

— Холодновато нынче, — сказал он, поглядывая на стрелка.

Тот пожал плечами. Ему не было дела до холода. Во всяком случае, до ТАКОГО холода.

В эту секунду вдали мелькнули огоньки фар. Они скользнули по земле, уплыли вправо, затем, когда машина начала вползать на очередной ухаб, резко, как стилет, вонзились в черное небо и снова провалились вниз.

Стрелок медленно и спокойно вскинул приклад «СВД»[18] к плечу и приник к оптическому прицелу.

— Попадешь? — шепотом спросил подполковник широкоплечего снайпера.

Тот, не отрываясь от прицела, отвечал:

— Обязательно. При условии, что вы не будете бухтеть под руку.

Секундой позже до них донесся приглушенный звук мотора.

«Уазик» затрясло сильнее. Здесь ездили меньше, и грязевая жижа постепенно твердела, чтобы на утреннем солнце вновь растечься огромной лужей.

— Тут, что ли? — спросил сам себя шофер. — Или дальше? Черт его в темноте разберет.

— Дальше, — зевнув, сказал Муравьев. — Еще с полкилометра.

— А вы здесь уже бывали, товарищ полковник? — удивленно поинтересовался водитель.

— Бывал, чтоб ему. И осторожней, так твою рас-так, овраг справа.

— Это я заметил.

— Ну а раз заметил — не хрена балабонить. За дорогой вон лучше смотри.

Стрелок включил подсветку сетки прицела, сделал необходимые поправки, пощелкав колесиком, и несколько раз глубоко вдохнул.

Сивцов нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Сейчас он абсолютно не походил на того вальяжного мэтра, которого видел Алексей в кабинете Муравьева. Рядом с широкоплечим подполковник разом утратил весь свой лоск.

— Ну? — наконец выдохнул он. — Чего не стреляешь? Давай! Поздно будет.

— Заткнись. Убью, — коротко ответил снайпер.

«Уазик» болтался у самой кромки обрыва. Свет фар плескался вправо-влево, как вода в стакане. ПСО-1[19] давал четырехкратное увеличение, и для выстрела днем этого было бы более чем достаточно, но для ночи данный прицел годился так же, как театральный бинокль.

Стрелок задержал дыхание и, выждав мгновение, потянул спусковой крючок.

Пуля калибра 7,62 миллиметра вылетела из ствола винтовки и, в мгновение ока преодолев разделявшие стрелка и машину три сотни метров, прошила насквозь правый передний скат. Для сидящих в «уазике» резкий хлопок лопнувшей покрышки слился с докатившимся раскатом выстрела.

— Черт! Твою мать! — завопил водитель, выворачивая руль влево.

— Что, доп…ся? — рявкнул Муравьев, еще не осознав катастрофичности происходящего.

— Я… — Шофер нажал на тормоз, но «уазик» уже вело. Заднее колесо на секунду зависло над обрывом. Водитель врубил первую передачу и нажал на газ. Машину тряхнуло. Передние колеса бешено закрутились, выплевывая в днище комки грязи, однако сопротивление было слишком велико. «Уазик» неотвратимо сползал в пустоту.

— Прыгайте! — заорал водитель, дергая ручку дверцы. — Прыгай…

Больше он ничего не успел сказать. Машина вдруг осела на задние колеса, гулко ударилась бампером о камни и кувыркнулась в двадцатиметровый, почти отвесный провал.

Стрелок удовлетворенно опустил «СВД» и перевел дыхание. «Уазик», скрежеща, падал в пустоту, ударяясь о камни и землю. Через пару секунд громыхнуло, словно в овраге взорвалась граната, и наступила тишина.

Сивцов усмехнулся:

— Отлично. Класс.

Стрелок посмотрел на него, подался вперед, едва не коснувшись лицом лица подполковника, и сказал тихо, спокойно и оттого особенно страшно:

— Слушай внимательно, говно штабное. Еще раз начнешь тявкать, я тебя сам придушу, понял? Ты для меня — никто. Все. — Он посмотрел в сторону оврага и кивнул без всякого выражения. — Пошли. Надо проверить, может, кто живой остался…

Глава девятнадцатая

— И сразу ушли?

Богдан Тимофеевич Штокало сглотнул и тряхнул головой. Движение далось ему с трудом. Широкая бочкообразная грудь, еще недавно обтянутая милицейским тулупом, теперь была запелената в бинты, сквозь которые проступали красновато-рыжие пятна. Как раз в тех местах, куда попали пули.

— Да, — сипло выдохнул он пересохшим саднящим горлом. — Обедать.

— А потом? Вы вернулись в отделение, потянули дверь, шагнули в помещение — и?..

Этот опер, прибывший из Ростова, раздражал сержанта. Молодой, сытый, холеный, он сидел на стуле рядом с кроватью и все спрашивал, спрашивал, спрашивал… Зачем? Что он хотел знать? Кто стрелял? Богдан даже не сумел их различить. В памяти осталась только бесформенная фигура, показавшаяся ему огромной, под самый потолок, темная, безликая, с удивительно четким «макаровым» в руке. А еще в памяти отпечатались желто-белые мгновенные сполохи и сильная боль в груди. И страх. Безумный животный ужас, когда он понял, что умирает.

— Не помню, — сказал Богдан.

— Но если бы вы встретили человека, стрелявшего в вас, вы смогли бы его опознать? — настаивал следователь. — Какой он был? Высокий, низкий? Худой или толстый?

— Не помню я, — упрямо ответил сержант.

Как объяснить им, что он действительно не помнит?.. Что все в нем выгорело дотла. Все воспоминания сожрал ужас. Каким был тот, который нажимал на курок? А каким был Ясенев или Уфимцев? Каким был летчик? Пусто в его памяти, пусто. Даже лиц не осталось. Только темнота и ужас. Ужас и темнота. Запах собственного пота и пороха. Боль и смерть. И ужас.

Следователь повернулся к стоящему за спиной участковому:

— Вы опросили жителей соседних домов?

— Конечно, а как же? — солидно ответил тот. — Никто ничего не слышал.

— Совсем? Такого не бывает.

Участковый развел руками:

— Так первое января же. Все по домам. Праздник отмечают.

— М-да. А тесть Ясенева?

— Он тоже сказал о летчике, но словесное описание дал плохое. Мокрый, вроде бы даже раненый. Сходили в больницу. Врачиха, та, что этого летчика перевязывала, подтвердила: действительно раненый тот летчик был. Портрет тоже обсказать не может. Надо везти обоих в Ростов. Составлять фоторобот.

— Не надо, — донесся от двери жесткий скрипучий голос.

Следователь и участковый дружно обернулись. Богдан с трудом повернул голову. Стоящая у его кровати медсестра удивленно вскинула брови. Как удалось этим двоим войти столь бесшумно? Кто они?

Словно услышав невысказанный вопрос, один из вошедших представился, достав из кармана удостоверение:

— Капитан Сулимо, особый отдел штаба округа.

Следователь поднялся:

— Следователь по особо важным делам Карчин. Это, — он кивнул на участкового, — младший сержант Плотников.

Сулимо кивнул, протянул руку для пожатия:

— Очень приятно.

Второй — плечистый молодой парень — тоже шагнул вперед:

— Лейтенант Юдин.

— Это, стало быть, и есть тот самый сержант, которого ранил наш летчик? — Капитан решительно направился к койке.

— Он самый, — подтвердил следователь. — Но еще пока не доказано, что стрелял летчик.

— Считайте, что уже доказано. На месте происшествия нашли гильзы?

— Да. Мало того, нашли и само оружие.

— Ну? — Сулимо полез в карман кителя, достал какую-то бумагу, развернул, вслух прочел номер. — Совпадает?

— Одну минуточку, сейчас сверюсь. — Следователь открыл кожаный кейс, порылся в нем, сверился с протоколом и кивнул. — Да, все верно. Совпадает.

— Держите. Это справка о том, что Данный пистолет закреплен, согласно личной карточке, за Алексеем Николаевичем Семеновым, который в настоящее время разыскивается особым отделом штаба округа за убийство своего сослуживца — майора Поручика. У нас есть фотография Алексея Николаевича, и, если вы не возражаете, мы сейчас предъявим ее раненому сержанту.

— Вообще-то полагается пригласить понятых и уж в их присутствии…

— Ну так пригласите, — вдруг резко приказал капитан. — Давайте, младший сержант! Позовите кого-нибудь из врачей! И живо!

Сулимо повернулся к раненому.

А Богдан лежал, боясь даже пошевелиться. Ужас, сосредоточенный до сего момента в голове, растекся, словно лопнувшее яйцо, по всему телу, заполнив собой каждую клеточку. Сержанта трясло. Он узнал капитана. И лейтенанта узнал тоже. Их лица проявились сквозь желто-белые вспышки, отчетливые, страшные, сосредоточенно-отрешенные.

…Широкоплечая фигура, сжимающая пистолет, выстрел и отблеск огня на пуговицах пальто…

Богдан вздрогнул. Они пришли, чтобы добить его! Ему захотелось бухнуться с койки и поползти к их ногам, моля о пощаде. Ужас парализовал разум.

Что с того, что тут этот «следах» и раззява участковый? Что они могут против ЭТИХ? Ничего. Они песчинки, пыль. Его, Богдана, убьют, а он так хочет жить… Так хочет… Сильнее всего на свете… Ужас поглотил сержанта целиком, не оставив в человеке ничего человеческого.

Сулимо запустил руку за отворот пальто, и Богдан закричал. Капитан обернулся. Брови его дернулись.

— В чем дело, сержант? Что случилось?

Тот стиснул зубы, мелко затряс головой, прошептал едва слышно:

— Н-ничего.

— Не волнуйтесь, капитан Семенов больше не сможет причинить вам зла. Мы оставим пост у больницы. Двое наших людей будут дежурить круглосуточно. — Сулимо повернулся к следователю и пояснил: — Капитан Семенов — «афганец», воевал в Чечне, ну и… — он улыбнулся скупо, — как говорят, «крыша поехала». Обидно, конечно. Семенов — классный летчик, и вот такая беда.

— Да, действительно, — поддакнул следователь. Он взял в руки пальто. В нем оказалась небольшая фотография. — Вот и наш капитан.

В палату вошел участковый, а за ним пухлый коротышка в халате и белой докторской шапочке, похожей на перевернутую кастрюльку.

— Заходите, доктор, — бубнил участковый, пропуская коротышку вперед. — Проходите.

— Молодец, сержант, — похвалил Сулимо. — Расторопный. Быть тебе старшиной.

Тот улыбнулся чуть смущенно:

— Стараемся, товарищ капитан.

— Я и говорю, молодец. Ну, начнем, пожалуй. Время дорого. — Сулимо вновь повернулся к койке, и раненый моментально съежился, словно его могли ударить. — Так, сержант, в присутствии понятых я представлю вам на опознание фотографию человека, подозревающегося в убийстве.

— Помните об ответственности за дачу ложных показаний, — вставил следователь.

— Вот именно.

Капитан наклонился вперед, держа фотографию в вытянутой руке и глядя раненому прямо в глаза. На губах его застыла улыбка. Страшная, мертвая. Под чуть приоткрывшейся полой пальто Богдан различил висящую под мышкой капитана кобуру. Сержанта трясло от ужаса. Словно сквозь вату до него донесся скрипучий голос:

— Вы узнаете этого человека?

Он сглотнул. Ему не хотелось умирать.

— Д-да… — Богдан кивнул. — Да, узнаю.

— Это тот человек, которого задерживали вы и сержант Ясенев? — быстро спросил следователь.

— Да.

— Это он стрелял в вас?

— Да.

Богдан мог бы сказать, КТО стрелял, но тогда капитан убил бы и его, и всех остальных, находившихся в палате. Не зря же лейтенант остался у двери? Нет, нет и еще раз нет. Плевать ему на врача, на медсестру, на следователя, на участкового, на всех, но не на себя. Он должен выжить. Обязательно. И этот летчик… Какая разница ему, Богдану, что случится с летчиком? Это ведь он, паскуда, виноват в том, что его ранили. Он, сука, сделал так, что двое убийц стоят сейчас в палате и тычут ему в морду фотографию. Гад! Сучара!

— Я еще раз повторяю вопрос, — триумфально объявил следователь. — Вы уверены, что именно этот человек стрелял в вас?

— Да, — ответил Богдан, и ему сразу стало легче, потому что кошмарная улыбка капитана вдруг растаяла. Теперь тот смотрел внимательно-ободряюще, словно говоря: «Ну, скажи им. Скажи». — Да, — повторил Богдан. — Это он.

— А как же Семенов пронес пистолет в отделение?

Богдан думал всего секунду.

— Сержант Ясенев халатно отнесся к своим… кха… обязанностям. Он плохо обыскал курт… кха… куртку задержанного. Кха… Даже не обыскал, а только ощупал.

Сулимо улыбнулся:

— Ну что же, я думаю, все ясно.

— Да. Яснее и не надо, — следователь довольно кивнул. — Никуда он теперь от нас не денется.

— Я надеюсь, — сказал Сулимо, выпрямляясь и протягивая собеседнику фотографию. — Только вот что. Если поймаете капитана, немедленно позвоните в штаб округа подполковнику Сивцову. Этот человек, Семенов Алексей Николаевич, носитель секретной информации, и без представителя особого отдела допрашивать его категорически воспрещается.

Следователь поскучнел.

— Что ж это выходит, мы будем ловить, а вы сливки снимать?

— Не волнуйтесь, — ободряюще ответил Сулимо. — Тот, кто поймает Семенова, в обиде не останется. Это я вам обещаю.

Глава двадцатая

Когда «Волга» выезжала со двора на улицу, Максим посмотрел в сторону платной стоянки. Он почему-то ожидал увидеть вчерашнюю картину: рыжий «рафик» и двоих спокойно беседующих парней рядом. Но ожидания его оправдались лишь наполовину. «Рафик» стоял, но никаких парней рядом не было. Впрочем, Максим, наверное, удивился бы куда больше, если бы они таки были тут, покуривающие, ведущие неторопливую беседу.

«Как призраки отца Гамлета», — усмехнулся Максим.

До прокуратуры они добрались минут за пятнадцать, что для утреннего часа было своеобразным рекордом. Максим вошел в здание и забрал у дежурного на вахте толстую стопку почты, в основном газеты и несколько телеграмм. Одну из них он прочел, поднимаясь по лестнице: «В ответ на ваш запрос от такого-то числа номер такой-то сообщаем, что Шалимов Юрий Герасимович проходил действительную срочную службу в воинской части номер такой-то с 11 октября 1992 года по 11 декабря 1994 года. Уволен в запас согласно приказу министра обороны за номером таким-то от такого-то числа. Техническое обмундирование рядового Шалимова Юрия Герасимовича передано на воинский склад как пришедшее в негодность, а затем отправлено в утиль».

— Утилизировано, значит, — хмыкнул Максим.

«Оперативно сработали. Даже странно. Когда ответ успели отстучать? Они же запрос должны были получить только ночью. Пока кадровики объявятся, пока откроют склад. Пока то, пока се. Странно. — Он сложил телеграмму и сунул ее в карман кителя. — И вот еще, с каких это пор при острой нехватке обмундирования почти новые технички отправляют в утиль?»

Исходя из собственного опыта, он знал, что большинство рядовых пользуются куртками куда более ветхими, чем техничка Шалимова Юрия Герасимовича. Но в общем большой загадки здесь не было. Скорее всего кладовщик просто провел довольно новые технические комплекты зимних комбинезонов как ветхие, а затем толкнул их налево. Сейчас такое встречается сплошь и рядом. В любой части тащат все, что плохо лежит. И этой вот технички никто не хватился бы, не всплыви она при столь странных, трагических обстоятельствах.

Максим поднялся в кабинет, положил почту на стол и, присев, помял виски пальцами. Безумно хотелось кофе. Кофе Максим пил лошадиными дозами, поэтому утренняя чашка была для него все равно что холодная припарка для больного гангреной. Он подумал о том, что буфет открывается в двенадцать и до сего торжественного события у него есть еще по меньшей мере три часа.

Подняв трубку допотопного эбонитового аппарата внутренней связи, Максим вызвал к себе двоих дознавателей. В прокуратуре знали, что если вызывает Латко, то являться лучше сразу, без промедления. Максим любил четкость и конкретность в действиях. И приказы он старался отдавать такие же четкие и конкретные.

Первым появился старший лейтенант Лемехов, молодой, высокий, подтянутый, деловитый. Ему прочили большое будущее, потому что Лемехов любил свою работу и умел добывать необходимые сведения. Максиму нравилось работать с ним. Лемехов влезал людям в душу и выуживал по крупицам информацию, которая потом зачастую оказывалась решающей.

Увидев его, Максим указал на стул.

— Садитесь, Петр Васильевич, — предложил он. — Поведайте-ка мне, в котором часу вы отправили запрос насчет Шалимова?

Лемехов спокойно подвинул стул и присел около стола.

— А я его и не отправлял, — сообщил он. — Отпечатал на бланке, шлепнул печать и отвез в часть. Вот, кстати, копия. — Он положил на стол бланк.

— Отвезли? — недоверчиво переспросил Максим.

— Ну да. Взял дежурную машину и отвез, — подтвердил Лемехов. — Час туда, час обратно. Да сорок минут там. К половине одиннадцатого уже в общежитии был.

— Откуда такое рвение? — спросил Максим и чуть не стукнул себя по голове. Ну сделал человек доброе дело: похвали, руку пожми, а потом уж вопросы задавай. Дубина!

Лемехов посмурнел:

— Телевизор у меня сломался. В общаге скучно. А тут посмотрел: пометка «срочно». Все равно делать нечего, так хоть проветрился.

— Понятно, лейтенант, спасибо. — Максим улыбнулся. — Действительно, это был очень срочный запрос. Спасибо.

— Да не за что, товарищ полковник.

— Одного не пойму, как им удалось так быстро телеграмму отбить?

— А я их там всех с ног на уши поставил, — буднично заметил Лемехов. — Командир со мной встречаться не хотел. Ну я ему с проходной звякнул, намекнул на уголовное дело, так он с машиной за мной прилетел. За двадцать минут все документы собрал, хотел, чтобы я с собой ответ прихватил.

— Ну а вы?

— А я заставил его телеграмму отбить. Все-таки официальный документ. Чтобы знал в следующий раз, с кем дело имеет. — Лемехов усмехнулся.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел второй дознаватель — Шпалин Василий Федорович, недавний выпускник Ростовского университета, запыхавшийся, всклоченный, взмокший.

— Извините, Максим Леонидович, — пробормотал Шпалин с порога. — С наземным транспортом беда прямо творится. Сначала двадцать пять минут ждал на остановке, народу скопилось — жуть, едва влез.

— Садитесь, лейтенант, — сказал Максим, обрывая транспортные излияния на полуслове.

Шпалин смутился, кашлянул, еще раз пробормотал «извините, товарищ полковник» и присел напротив Лемехова. Стул истошно заскрипел, и лейтенант пошел красными пятнами.

— Так. — Максим открыл кейс, выудил свои записи, сверился с ними, затем посмотрел на дознавателей. — Ситуация следующая. Нам передали тело, неопознанный труп.

Шпалин кивнул утвердительно, вроде как давая понять: «секрет полишинеля».

— В чем дело, лейтенант? — немного резче, чем ему хотелось бы, спросил Максим. — Вы что, уже в курсе деталей?

— Так об этом, товарищ полковник, вся прокуратура знает, — хмыкнул тот.

— Понятно. И что же знает вся прокуратура?

Лемехов предостерегающе взглянул на Шпалина, и тот моментально осекся.

— Да, в общем-то, не то чтобы…

— В таком случае, сядьте и потрудитесь выслушать, — все тем же резким тоном сказал Максим. — Значит, так, для вас сегодня задание: возьмите себе по две-три учебных части, поезжайте туда и проверьте личные дела осеннего призыва.

— Этого года? — уточнил Шпалин.

— Этого, этого.

— Что искать, товарищ полковник? — спокойно поинтересовался Лемехов.

— Мне нужны солдаты, у которых среди родни совсем дремучие старики, либо полные сироты. Причем интересуют только дезертиры-беглецы-самострелы либо внезапно переведенные в другие части. Если таковые отыщутся, перепишите номера военных билетов, место перевода и адрес воинской части.

— Ясно, товарищ полковник, — кивнул Лемехов, ему не приходилось ничего подолгу объяснять, и это тоже импонировало Максиму.

Шпалин быстро набросал несколько строчек в блокнот.

— Разрешите выполнять, товарищ полковник? — хмуро спросил он.

— Выполняйте, — вздохнул Максим. — Да, отчеты мне нужны сегодня к вечеру.

— Так быстро? — ухнул Шпалин. — Товарищ полковник, я боюсь, не успеть.

— Сделайте, сколько успеете, — отрезал Латко. — Большего от вас никто и не требует. Не думаю, что таких солдат окажется слишком много. Так что давайте действуйте.

— Ясно, товарищ полковник. — Лемехов поднялся первым и зашагал к двери.

Шпалин последовал за ним.

Максим еще посидел, прикидывая, как у него сегодня будет распланирован рабочий день. Он понимал, что со временем туго. Но зацепочка нашлась. Необходимо поехать в воинскую часть, где проходил службу Юрий Герасимович Шалимов, и поприжать кладовщика. Возможно, выяснится, куда отправились технички. Каким-то же образом попали они к человеку-невидимке? Точнее, в его команду.

Максим взял со стола телеграмму и посмотрел обратный адрес. Собственно, Лемехов прав, не так уж и далеко, если на машине. Час туда да час обратно. И час-полтора там. В лучшем случае выяснится, что форму задвинули какому-нибудь коммерческому предприятию. Это вариант тупиковый, хотя и занимает много времени.

Максим посмотрел на часы. Было без десяти девять. Ждать, пока откроется буфет, значит, потерять три часа.

«Ладно, — решил он, — по дороге что-нибудь перехвачу. Кофейку выпью».

Максим сложил в кейс телеграмму, копию запроса, вышел, заперев кабинет на ключ, и спустился вниз, на первый этаж. Шофер стоял в холле рядом с кабинкой дежурной и болтал о чем-то с молоденькой прапорщицей, которая только-только заступила на смену. Девчонка похихикивала и стреляла в солдата глазками. Довольно метко, надо заметить. Паша млел от удовольствия. Заметив Максима, он тут же отпрянул от будочки, будто его застали за чем-то преступным, затем быстро взглянул на прапорщицу, словно говоря «еще увидимся», и заторопился навстречу.

— Куда-то едем, товарищ полковник? — спросил он.

— Едем, Паша. — Максим посмотрел на часы. — До Александровки как быстро сумеем добраться?

— До Александровки-то? — Шофер задумался, поскреб в затылке. — Ну, если очень поторопиться, то минут за сорок. А так за час — час десять.

Они вышли на улицу и уселись в черную «Волгу». Машина круто развернулась на площади и покатила к выезду из города.

Глава двадцать первая

Полночи они провели на пустынной автостоянке для грузовиков-дальнобойщиков, на обочине шоссе.

Когда Алексей проснулся, Проскурин уже умывался снегом, покряхтывая, ухая, блаженно поглядывая на ярко светящее солнце. Заметив выбирающегося из машины Алексея, майор подмигнул и крикнул громко и весело:

— Отличная погодка сегодня.

Алексей ничего не сказал. Честно говоря, чувствовал он себя препогано: его знобило, рана на плече болела так, что, казалось, только подними руку — и тело взорвется, словно граната. Кроме того, ныла поясница, спина и затекшие ноги.

Проскурин закончил утренний туалет и подошел поближе.

— Что-то ты неважно выглядишь, мил человек, — хмыкнул он. — Смотри-ка, пот с тебя так и льет. Запарился, что ли?

— Плечо болит, — ответил Алексей, морщась.

— А что с ним?

— Я же тебе говорил вчера: собака укусила.

Фээскашник вмиг стал серьезным и деловым:

— Ну-ка, показывай свою рану.

Алексей осторожно стянул с плеча драное пальто, затем тесноватый пиджак и рубашку. Потом, стараясь не делать резких движений, размотал бинт и мягко, по миллиметру, снял тампон.

— Ого, — присвистнул Проскурин. — Дело серьезное, брат.

Плечо распухло и приобрело багровый оттенок.

Алексей видел рваное мясо и зеленовато-желтые прожилки гноя в нем. Кожу вокруг раны украшали синеватые полоски.

— Хреново дело, — констатировал Проскурин. — Ладно, доберемся до какого-нибудь города, заедем в аптеку. — Он подумал секунду, а затем сказал: — Пока, за неимением лучшего, давай-ка перебинтуем тем, что есть.

Он аккуратно наложил повязку и помог Алексею одеться.

— Ладно, садись, поехали. Время не ждет.

— Погоди, я хоть физиономию снегом протру.

Алексей наклонился, запустил руку в сугроб и тут же почувствовал, как волна жуткого холода устремилась от предплечья вверх. Его заколотило еще сильнее. Постояв так несколько секунд, он выпрямился и ледяной рукой отер лицо.

Проскурин с тревогой наблюдал за ним.

— Ты давай, брат, не хандри, — наконец с преувеличенно бодрым нажимом сказал он. — Не хватало тебе еще сознание потерять. Как же мне одному-то этих хлопчиков искать? Судя по твоим рассказам, я и так уже прямой кандидат на тот свет, и вопрос стоит так: кто кого первым найдет. Терять сознание в такой момент безответственно, брат.

Алексей с досадой поморщился. Сейчас ему не хотелось думать ни о вчерашних преследователях, ни о самолетах. Желание было только одно: лечь и поспать, забыться на какое-то время в надежде, что со сном придет облегчение. Пошатываясь, он забрался на переднее сиденье и посмотрел на Проскурина красными, воспаленными глазами.

— Ты не будешь возражать, если я полежу?

— Конечно, устраивайся. — Проскурин подумал, затем откинул спинку пассажирского кресла, свернул свое пальто в слабое подобие подушки и кинул на заднее сиденье. — Подложи под голову, легче будет. Ты как насчет съесть чего-нибудь?

— Не хочется.

— А я сейчас, кажется, слона бы сожрал…

«Пятерка» выехала со стоянки и помчалась вперед. На ходу Проскурин открыл бардачок, вытащил атлас и развернул его на нужной странице.

Поток машин на шоссе был пока довольно жидким, поэтому фээскашнику некоторое время удавалось удерживать руль одной рукой, поглядывая на испещренную красными венами дорог схему. При этом он нет-нет да и прислушивался к хриплому дыханию Алексея за спиной.

Действительно, потерять этого парня сейчас было бы очень некстати. Более того, если уж он по доброй воле влез в эту дурно пахнущую историю, то нужно быть уверенным, что есть хотя бы одна козырная карта. Алексей нужен ему, по крайней мере на первое время, чтобы обнаружить так называемый «аэродром подскока». Ну а дальше видно будет.

Перед развилкой Проскурин посмотрел на дорожный указатель. Белыми буквами на голубом фоне было написано: «МАЙСК 8 км», стрелочка указывала вправо. Не задумываясь ни на секунду, фээскашник повернул руль, и «пятерка» влилась в более плотный поток машин, направляющихся к Ростову. Минут через пять показалась окраина поселка, который гордо именовался городом. Еще одна табличка извещала, что пятьюдесятью метрами дальше начинается юрисдикция властей городка, носящего название победного месяца.

Проскурин свернул на одну из боковых улочек, проехал до первого двора, притормозил и, высунувшись из окошка, крикнул проходящему мимо мужчине:

— Товарищ, не подскажете, как мне найти аптеку?

Мужчина несколько секунд размышлял, а затем махнул рукой в противоположную сторону:

— Это вам надо развернуться и ехать до клуба. У клуба справа пристроечка — магазин, парикмахерская и аптека.

— Спасибо. — Проскурин газанул, «пятерка», оставив на мокром асфальте черный след, развернулась на сто восемьдесят градусов и помчалась в указанном направлении.

Клуб оказался кирпичным, вполне современным строением с огромными стеклянными витринами и небольшим фонтанчиком напротив входа.

В аптеке по случаю раннего часа посетителей не было. Одинокая аптекарша, женщина средних лет, скучала за прилавком и читала вчерашний «Вечерний Ростов».

— Добрый день, — поздоровался Проскурин, наклоняясь к окошку.

Женщина бросила на него быстрый взгляд, кивнула и вновь углубилась в чтение.

— Девушка, — фээскашник вытащил из кармана удостоверение, продемонстрировал женщине и хмыкнул: — Мне нужна ваша помощь.

— Да-да, конечно.

Газета исчезла, словно по мановению волшебной палочки. Чувствовалось, что название некогда самой грозной организации страны возымело свое действие. Продавщица моментально вскочила, на лице ее отразилась целая гамма чувств, самым узнаваемым из которых было желание помочь представителю власти.

«Перед властью все трепещут», — усмехнулся Проскурин и поинтересовался:

— У вас, конечно же, есть медицинское образование?

— Незаконченное, — торопливо и четко, будто на параде в строю, ответила женщина.

— Уколы делать умеете?

— Я, в общем-то…

— Я спрашиваю, уколы делать умеете? — повышая голос, резко повторил вопрос Проскурин.

— Да, конечно, мы практиковались в институте.

— Отлично. — Фээскашник выпрямился. — Значит, так, у меня в машине раненый, у него, похоже, воспаление. Нужен укол антибиотика и перевязка. Кроме того, вы дадите мне упаковку одноразовых шприцев и коробку антибиотика с собой.

— Послушайте, я не могу. — Женщина побледнела. — Это такая ответственность. Я не могу, ему надо в больницу. И в милицию сообщить.

— Если вы не поняли, девушка: я представитель оперативного отдела ФСК. Так что сообщать властям о ранении незачем. Я сам власть. В случае чего, можете сослаться на меня. А сейчас делайте, что вам говорят, и живо.

— Да, конечно. — Женщина побледнела еще больше и принялась что-то искать в бесчисленных ящичках за спиной. — Послушайте, а может быть, все-таки лучше врача вызвать? — нерешительно спросила она, доставая шприц и несколько ампул.

Подавляя всякие попытки к сопротивлению, Проскурин сделал каменное лицо и рявкнул:

— Я вам уже сказал: делайте укол. Это не огнестрельное ранение, можете не волноваться.

Растерявшаяся женщина выскочила из-за прилавка и заторопилась к выходу. Проскурин широко и твердо зашагал следом. Они вышли на улицу, и аптекарша остановилась рядом с машиной.

— Я могу осмотреть рану? — спросила она.

— Валяйте, осматривайте, — вздохнул фээскашник. Открыв обе дверцы, он осторожно потряс Алексея за здоровое плечо. — Ну-ка, Семенов Алексей Николаевич, приди в себя. Сейчас сделаем тебе укольчик, и можешь дальше почивать.

Алексей с трудом открыл глаза. Чувствовалось, что состояние раненого еще больше ухудшилось. Его заметно трясло, белки глаз приобрели желтоватый масленистый блеск, дышал он тяжело, с хриплыми судорожными выдохами.

— Ему надо в больницу, — неожиданно категорично заявила женщина.

— Мне лучше знать, что надо, а что не надо, — неприязненно ответил Проскурин.

— Вы не понимаете, — покачала головой аптекарша. — Если продержать его без врачебного ухода хотя бы еще один день, он может умереть. Судя по всему, у вашего товарища заражение крови. Нужно делать переливание.

— Я вам сказал: делайте укол и не рассуждайте, — взбесился вдруг Проскурин. — Если я сейчас доставлю этого человека в больницу, он умрет гораздо быстрее, нежели от заражения. Ясно вам?

Аптекарша посмотрела на него с презрением, будто бы говоря: «Я давно знала, что в наших органах работают одни палачи и убийцы».

Но Проскурину на ее взгляды было наплевать, он и сам понимал, что Алексей должен остаться в живых, только в этом случае расследование имело какой-то смысл. Он, Валерий Викторович Проскурин, сам сжег за собой все мосты, когда вчера на площади усадил раненого летчика в свою «пятерку» и повез его искать аэродром. Теперь отступать поздно. Борис наверняка сообщил обо всем начальству, и те сейчас рвут и мечут, потому что их подчиненный майор

Проскурин решил действовать самостоятельно. Не просто так, разумеется. Проскурин никогда не был альтруистом. Это расследование, закончись оно успехом, могло дать ему гораздо больше, чем вся предыдущая служба. Так что Семенов Алексей Николаевич обязан был выжить. Рана не оставляла сомнений в том, что заражение действительно началось. У них есть всего четыре-пять часов. А после этого Алексея, хочешь — не хочешь, придется отвезти в больницу. Но прежде необходимо найти аэродром. Одному ему с подобной задачей не справиться.

Пока он расхаживал рядом с машиной, женщина сделала Алексею укол, сходила в аптеку, принесла какую-то мазь, бинты, упаковку одноразовых шприцев и две коробки ампул. Она намазала рану мазью, забинтовала, помогла раненому одеться. Проделав все это, женщина выпрямилась и серьезно посмотрела на фээскашника.

— Кто делал раненому инъекцию?

— Не знаю. — Проскурин подумал, прокрутил в памяти рассказ Алексея и покачал головой: — Никто, по-моему.

— Это по-вашему, а я видела на локтевом сгибе вашего приятеля след от иглы.

— Вы путаете.

— Нет, — отрезала женщина и вздохнула. — Я понадеялась, что это ваша работа, но раз вы утверждаете обратное…

— Это не я утверждаю, — прервал словоизлияния аптекарши майор. — Это он сам утверждает.

— В общем, так, — твердо, решительно сказала женщина. — Я вам заявляю со всей ответственностью: если в ближайшие шесть часов этому человеку не сделать переливание крови, будет поздно. Можете считать это официальным врачебным заявлением.

— Вы закончили? — вместо ответа спросил Проскурин, глядя женщине прямо в глаза.

Та кивнула головой.

— Вот и отлично.

— Будете смешивать две ампулы за раз, — предупредила женщина, кивнув на картонные коробочки с лекарствами. — Одна ампула — антибиотик, вторая — новокаин. Вы хоть уколы-то ставили когда-нибудь?

— Не волнуйтесь, справлюсь.

— Но запомните то, что я вам сказала. Через шесть часов может быть слишком поздно.

— Хорошо, спасибо. — Проскурин обошел «пятерку», открыл дверцу и, прежде чем сесть за руль, вдруг улыбнулся. — Мы действительно вам благодарны. Спасибо еще раз. Не волнуйтесь, через четыре часа этот парень будет лежать под капельницей, в настоящей больнице, на белой хрустящей простыне.

— Я надеюсь. — Не говоря больше ни слова, женщина повернулась и вошла в аптеку.

Проскурин погнал машину дальше. Времени оставалось в обрез.

Примерно через двадцать минут после того, как скрылись странные посетители, рядом с аптекой притормозил военный «уазик».

Женщина все еще никак не могла успокоиться после столь необычного визита. Разумеется, ни о каком чтении газеты не могло быть и речи. Вместо этого аптекарша начала переставлять лекарства, пользующиеся постоянным устойчивым спросом, на прилавок. Физическое действие помогало отвлечься от дурных мыслей. Когда она в очередной раз полезла в высокую стойку за новой порцией склянок, то с удивлением увидела, что у самого крыльца стоит новая машина. Сердце ее почему-то тревожно замерло. Руки как-то сразу безвольно обвисли. Женщина не могла понять, почему ей вдруг стало не по себе, но она четко Знала: двое, выбирающиеся из «уазика», как-то связаны с теми людьми, которые совсем недавно уехали. Это было интуитивное, но необычайно навязчивое чувство.

Открылась дверь, и парочка вошла в гулкое помещение. Оба были одеты в штатское. Один пониже, коренастый, крепкий, со светлыми усиками; второй — высокий, атлетически сложенный румяный молодец с короткой военной стрижкой. На обоих красовались длинные темно-серые, почти черные, пальто и одинаковые костюмы. На высоком парне, обладателе фигуры столичного манекенщика, костюм сидел вполне ладно, а вот на низеньком, честно говоря, не смотрелся вовсе.

«Ему бы больше пошла военная форма», — отстранение подумала женщина.

Мужчины приблизились к прилавку, и тот, что был с усиками, вытащил из кармана красное удостоверение.

— Капитан Сулимо, областное УВД, — тихо, и оттого как-то особенно внушительно, сообщил он. — Добрый день. — Посмотрел на стеклянную табличку и добавил: — Екатерина Матвеевна, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, — отстраненно-холодно ответила женщина и замолчала, разглядывая лица, ожидая, что же они скажут дальше.

Усатый с интересом рассматривал ее, и так продолжалось, наверное, с минуту, а затем он вздохнул и мягко, примирительно произнес:

— Екатерина Матвеевна, мы знаем, что примерно пятнадцать минут назад к вам за помощью обратились два человека, один из которых был ранен.

Женщина помолчала, потом упрямо произнесла:

— Прошу прощения, я могу еще раз взглянуть на ваши документы?

— Разумеется, Екатерина Матвеевна. — Усатый вновь выудил из кармана удостоверение и, открыв, положил на прилавок.

Женщина не стала брать книжицу в руки, а просто внимательно прочла написанное и сравнила фотографию с оригиналом.

— И что же вы хотите от меня? — наконец спросила она.

— Да, собственно, ничего особенного, — пожал плечами усатый. — Нам хотелось бы знать, насколько серьезно ранен один из этих людей.

Аптекарша подумала секунду, а затем ответила с вызовом:

— Ну, если вам известно, что он ранен, то наверняка вы знаете и то, насколько серьезно его положение.

— Екатерина Матвеевна, — обаятельно улыбнулся усатый, не переставая буравить ее карими колючими глазами, — мы все-таки не медики. А эти люди — преступники. Для того чтобы предпринимать какие-то дальнейшие шаги к их поимке, мы хотели бы выяснить, какова тяжесть ранения. Видите ли, ситуация осложняется тем, что они представляются сотрудниками ФСК, что позволяет им действовать достаточно свободно.

Женщина вздохнула:

— Он серьезно ранен. Если через несколько часов его не положить в больницу, то вполне вероятен летальный исход.

— Ага, — усатый кивнул. — А вы случайно не заметили, Екатерина Матвеевна, в какую сторону они поехали?

— Нет, не заметила, — ответила женщина. — Когда они отъезжали, я как раз входила в аптеку.

— Ну что же, ладно. Спасибо за помощь. — Усатый забрал удостоверение, оба посетителя повернулись и зашагали к двери.

— Скажите, — вдруг резко, с нотой неприязни осведомилась аптекарша, — ас каких это пор уголовный розыск ездит на военных машинах?

Усатый остановился, медленно повернулся, и на губах его Екатерина Матвеевна увидела холодную пустую улыбку.

— Они не просто опасные преступники, — растягивая слова, произнес усатый. — Это бывшие военные, дезертиры. Поэтому ими помимо МВД занимается еще и особый отдел военной прокуратуры. — Он внимательно посмотрел на аптекаршу, а затем добавил: — Еще раз спасибо и всего доброго.

Не говоря больше ни слова, они повернулись и вышли на улицу. Аптекарша понаблюдала за тем, как парочка забралась в «уазик» — плечистый молодец на заднее сиденье, усатый — на переднее, рядом с водителем, — машина развернулась и, моментально набрав скорость, исчезла за углом.

Глава двадцать вторая

Паша гнал немилосердно, но пару раз они попали в приличные «пробки» и уложились только в час десять.

Честно говоря, Максим пока еще не совсем отчетливо представлял себе, как он будет действовать. Военные не любили людей из прокуратуры, не ждали от них ничего хорошего и посему неохотно шли на контакт. Оставалось надеяться на то, что Лемехов произвел своим визитом достаточно сильное впечатление и командир части окажется покладистым.

Когда «Волга» затормозила у металлических решетчатых ворот с красной звездой, Максим все еще прикидывал, какую тактику разговора выбрать.

«Если форма уплыла налево без ведома командира части, — рассуждал он, выбираясь из машины и направляясь к КПП, — то это будет удачно. Если же командир в курсе, то скорее всего не даст мне даже краем глаза взглянуть на кладовщика».

Сидевшая на КПП прапорщица, увидев подходящего к воротам полковника, моментально поднялась и вышла из своей будки.

— Здравия желаю, — поздоровался Максим, останавливаясь у никелированной вертушки проходной. Он выудил из кармана кителя удостоверение. — Я сотрудник областной прокуратуры, мне необходимо увидеть командира части.

— Что-то зачастили вы к нам. — Прапорщица внимательно изучила удостоверение, а затем вновь скрылась в своей будочке.

Через окно Максим видел, как она набирает номер и говорит в телефонную трубку внимательно и серьезно. К сожалению, он не слышал ни слова из того, о чем шла речь. Наконец дежурная положила трубку на рычаг и вышла.

— Сейчас подойдет дежурный по штабу, товарищ полковник, — сообщила она. — Он вас проводит.

— Скажите, а как зовут вашего командира?

— Леонид Григорьевич Фурцев, — ответила женщина и отвернулась.

Леонид Григорьевич был, судя по всему, предусмотрительным человеком. Наверняка он приказал своей подчиненной не болтать лишнего.

«Теперь, — подумал Максим, — из нее слова не вытянешь. Конечно, прокуратура — это что-то далекое и не такое уж страшное, а командир — вот он, сидит рядышком, попробуй вякни хоть словечко и окажешься в опале. Это вам, братцы мои, не хухры-мухры. Командир части здесь — царь и бог. Одним мановением руки он может казнить и миловать. Не в прямом, конечно, смысле».

Максим не был идеалистом и вполне отчетливо представлял себе, насколько тяжело сейчас живется людям в таких вот частях. Как правило, тотальное воровство и круговая порука, все повязаны со всеми и каждый друг друга будет прикрывать. Военные машины выезжают за левым грузом, и из навара доля отстегивается командиру, стройматериалы уплывают налево точно так же, как и продукты. Гарнизонный магазин представляет собой чуть ли не закрытый распределитель. Все дефицитные вещи, продающиеся здесь по сравнительно низкой цене, уходят согласно табели о рангах, а остальным достаются объедки. Впрочем, люди не жалуются, каждый молотит на себя.

Дежурный по штабу, молодой старший лейтенант с повязкой на рукаве, появился минуты через четыре, запыхавшийся и красный.

Прапорщица открыла ворота, Паша подобрал Максима и дежурного, и «Волга» поехала по широкой аллее, рассекающей воинскую часть надвое. С обеих сторон красовались серые кирпичные четырехэтажки или голубые блочные пятиэтажки, за ними расположился асфальтовый пятачок, посреди которого на светло-сером гранитном постаменте застыл навеки незабвенный Владимир Ильич, вытянувший руку вперед в броске и указующий, вероятно, на Запад. За памятником красовалось старенькое здание клуба, по углам которого давным-давно поползли трещины. Рядом, слева от входа, замерла, задрав к небу темно-зеленый хобот-ствол, пушка. Сразу за клубом Максим увидел футбольное поле, чуть дальше, слева, промелькнули гарнизонные магазины и столовая, почта и парикмахерская.

Затем они миновали еще один пропускной пост, и тут дежурный бросил:

— Здесь направо.

Паша послушно свернул. Метров через десять они притормозили у трехэтажного здания, на двери которого отчетливо выделялась красная табличка с надписью: «ШТАБ ВОИНСКОЙ ЧАСТИ НОМЕР 24580».

— А плац, надо полагать, тот самый, с дедушкой Лениным перед клубом, — скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Максим.

— Так точно, товарищ полковник, — подтвердил дежурный.

— Хорошо. А где у вас расположены склады?

— Еще дальше, за автопарком, — показал рукой дежурный. — По той аллее, от КПП прямо, затем налево. Там же баня и прачечная.

— Понятно, а это что? — Максим указал на видневшуюся за небольшой березовой рощицей крышу.

— А это казармы, — пояснил старший лейтенант. — В общем-то, они пустуют. Срочников-то почти нет, — пожал он плечами. — Контрактники живут либо в общежитии, либо уже квартиры получили.

— А много срочников в части? — спросил Максим.

— Двенадцать человек, — не задумываясь, ответил дежурный. — Было четырнадцать, да двоих отправили на учебу. Прислали и тут же забрали. Якобы что-то там с бумагами напутали.

— Понятно. — Максим решил больше не задавать вопросов, боясь насторожить собеседника.

«Еще успеется», — подумал он.

Они прошли через стеклянные двери, поднялись на второй этаж, миновали длинный коридор, и наконец старший лейтенант постучал в дверь, на которой красовалась табличка: «КОМАНДИР ВОИНСКОЙ ЧАСТИ НОМЕР 24580».

— Да-да, входите, — послышалось из-за двери.

Старший лейтенант посторонился, пропуская Максима. Тот шагнул в просторный кабинет, окинув одним взглядом ковер на полу и массивный стол, и хорошее кресло, и свежевыкрашенные стены, и тут же улыбнулся невысокому пузатому полковнику, шагнувшему навстречу с дежурной улыбкой и протянутой рукой.

— Здравия желаю, Максим Леонидович. Проходите, проходите.

«Молодец, — восхитился Максим, — не поленился ведь позвонить, спросить у девочки на воротах».

Он тут же прикинул, было ли у Фурцева время справиться в прокуратуре, по чьему приказанию он, Максим, заявился сюда, и решил, что, пожалуй, все-таки нет, не успел бы, и Хлопцева наверняка еще на месте нет. Так что вряд ли полковничек успел ему хвост прищемить. А если бы Хлопцев оказался на месте и сказал, что Максим действует самостоятельно, лицо у этого пузана было бы совсем другое.

— Свободны, дежурный, — барственно взмахнул рукой Фурцев, обращаясь к старшему лейтенанту.

Тот деликатно прикрыл за собой дверь.

— Ну что же, прошу, прошу, — пузан вальяжным жестом указал на придвинутые к столу стулья. — Чем, как говорится, обязан?

Максим выдержал паузу, словно решая, стоит ли принимать приглашение к беседе, затем спокойно присел, неторопливо вытащил из кейса ответ на запрос и положил его перед собой.

— Ситуация следующая, Леонид Григорьевич, — начал он спокойно и размеренно. — Сегодня утром нами получен ответ на запрос в вашу воинскую часть.

— Позволите? — спросил Фурцев, подаваясь вперед и протягивая руку к телеграмме.

— Конечно. — Максим дал ему возможность пробежать написанное глазами, хотя был уверен, что тот прекрасно помнит текст.

— Так, — кивнул полковник, — и что же вас, Максим Леонидович, взволновало в нашем ответе до такой степени, что вы с самого утра не поленились приехать сюда? — В вопросе слышался скрытый вызов.

— Взволновало нас, Леонид Григорьевич, следующее. — Максим сложил запрос и снова спрятал его в кейс. — В вашей телеграмме сказано, что техническое обмундирование военнослужащего Шалимова Юрия Герасимовича отправлено в утиль.

— Ну, это я прочитал, — кивнул Фурцев. — Не вижу в данном факте ничего криминального.

— Разумеется, — спокойно ответил Максим. — Никакого криминала тут и нет. Напротив, все согласно инструкциям.

— Вот именно, — подтвердил собеседник.

— А теперь, Леонид Григорьевич, вот такой к вам вопрос. Может быть, вы поможете мне разобраться, каким образом отправленная в утиль форма оказалась на трупе некоего военнослужащего, найденном тридцать первого декабря на окраине Новошахтинска?

На мгновение у полковника стало такое лицо, будто его шарахнули поленом по голове: оно вытянулось, окаменело, в глазах четко прочиталась растерянность.

— На трупе? — переспросил Фурцев.

— На трупе, на трупе, Леонид Григорьевич. Вы все верно расслышали, — жестко ответил Максим.

Полковник шумно вздохнул, откинулся в кресле и побарабанил пальцами по столу. Он тянул время, подыскивая необходимый ответ. Максим это понимал.

— Ну так как же, Леонид Григорьевич? Как же так произошло? У нас, например, напрашиваются два варианта: либо форма не была отправлена в утиль вообще, и таким образом получается, что ваш зав-складом просто толкнул ее налево без вашего ведома, — сообщил он, особо подчеркнув последнее, — либо произошла какая-то ошибка. В таком случае выходит, что раз техническое обмундирование числилось за вашей частью, то и убитый солдат являлся военнослужащим вашей части. Тут, как вы понимаете, ситуация посложнее.

Пузан подумал секунду:

— Ну, то, что этот военнослужащий из нашей части, исключено. За последние полгода у нас не отмечено случаев дезертирства.

— Значит, виноват кладовщик, — утвердительно сказал Максим, глядя пузану прямо в глаза.

— Но может быть и третий вариант, — пожал плечами тот. — Как вы понимаете, не мы уничтожаем пришедшую в негодность техническую одежду. Мы отвозим ее в Ростов, где ее и подвергают утилизации.

— Конечно. — Максим улыбнулся, давая собеседнику возможность немного расслабиться. — Но, в любом случае, мне придется проверить и две предыдущие версии. Посему я хотел бы увидеть документы всех военнослужащих срочной службы, приписанных к вашей части с сентября прошлого года, а также проверить документы о списании обмундирования. Шалимов ведь уволился в запас в декабре?

— Надо припомнить… Ох, уж мне этот Шалимов, — покачал головой полковник. — И после дембеля покоя не дает.

— А что с ним такое? — улыбнулся Максим.

— Всю плешь проел, — хмыкнул Фурцев и улыбнулся в ответ, как бы приглашая Максима посмеяться над сказанным. Но тот остался серьезен. — Представляете, за два года восемь раз на гауптвахте отсидел.

— Да ну? И за что же?

— Призвали его из Ялты, понимаете, парень поступил в художественное училище, ну, его и забрали со второго курса. А у нас, как и в любой части, штатного художника не положено, вот и взяли его, а он с гонором, понимаешь, оказался. То то ему не так, то это не этак, — полковник хмыкнул. Вытащив из пластмассового подстаканника ручку, он принялся крутить ее в толстых пальцах. — И ведь пользовался тем, что мы без художника никуда. Справьтесь в округе, у нас самая лучшая часть, всегда все было в порядке. А этот правдолюб… То ему, понимаешь, покажется, что кто-то что-то там из столовой утащил, то еще какую-то ерунду выдумает.

— Неспокойный, значит, оказался? — Максим улыбнулся, как бы давая понять, что он с нужной стороны оценивает нагловатые действия солдата.

— Да уж, сразу видно, детдомовский.

Максим почувствовал, как сердце его внезапно екнуло и провалилось куда-то к пяткам. Стараясь казаться равнодушным, он вальяжно откинулся на спинку стула и кивнул:

— Знакомы мне такие. Из-за них зря ноги сбиваешь. Катаешься, катаешься. Как правило, ничего не подтверждается, но прежде, чем все это выяснится, придется пол-области объездить.

— Это верно, — моментально подхватил Фурцев. Вот и Шалимов был такой же. Все какой-то правды искал. А сам — нарушитель режима. То к отбою в казарму не явится, то вообще пропадает черт знает где, и с другими ребятами из срочной службы отношения напряженные.

— А что, и тут что-нибудь не слава Богу?

— Да ну, как всегда. Ну недолюбливают ребята штабистов, это уж как водится. Не по нутру им, что они в наряды ходят, а этот сидит в штабе, все картинки малюет.

— И что, серьезно конфликтовали?

— Да ну, — Фурцев махнул рукой, а затем наклонился вперед и, понизив голос, словно по секрету, сообщил: — Пару раз подрались даже. — И тут же оговорился: — Но со своим призывом. Так что ни о какой дедовщине речь, как вы понимаете, не идет.

— Но все равно же неуставные взаимоотношения, — хмыкнул Максим.

— Да ну, Господи, можно подумать, они на гражданке не дерутся.

— Дерутся, дерутся.

— Но этот Шалимов ничего был, крепкий парнишка. У них там в детдоме школа хорошая.

— А почему передержали его? Призывался вроде одиннадцатого октября, а уволен одиннадцатого декабря.

Пузан нахмурился.

— Можно еще раз телеграммку? — вдруг сказал он.

— Разумеется. — Максим протянул ему листок.

Фурцев перечел ответ на запрос, задумался и наконец хмыкнул:

— Да нет, тут, должно быть, ошибка. Одиннадцатого октября его и уволили, день в день. Нет, точно что-то напутали.

— А можно на личное дело взглянуть?

— Конечно, — кивнул пузан. — Я сейчас прикажу, чтобы его принесли.

— Раз уж будете звонить, попросите, пусть захватят личные дела тех двоих, которых от вас осенью перевели. Мне все равно придется их проверять.

Полковник взглянул на него с удивлением.

— Откуда вам известно, что от нас кого-то перевели? — прищурился он.

— Да так, знаете ли, слухами земля полнится.

— Ну что же, хорошо, не смею возражать. — Фурцев длинно, дребезжаще засмеялся, а затем потянулся к телефону.

Максим повернулся к противоположной стене и принялся разглядывать нарисованную на ней батальную сцену. Сразу было видно, что постарался человек очень талантливый, если не сказать больше — настоящий профессионал. Судя по всему, картина изображала фрагмент сражения на Куликовом поле: утреннее солнце повисло в легкой туманной дымке над сочными, чуть тронутыми морозцем холмами, на переднем плане схватились между собой два воина — русский и татарин, лица обоих были искажены яростью и каким-то фанатичным вдохновением. Вдохновением смерти.

Полковник тем временем закончил говорить, положил трубку на рычаг и, проследив заинтересованный взгляд Максима, хмыкнул:

— Нравится? Тот самый Шалимов рисовал.

— Талантливый парень, — отметил Максим.

— Ну, так я же вам говорю, в художественном училище учился. Он нам тут весь городок щитами украсил, комиссия даже объявила ему благодарность, поощрили в виде отпуска на родину.

— Когда? — поинтересовался Максим.

— Да летом, в августе. Десять дней парень гулял. — Фурцев захохотал. — А как приехал, через два дня опять на губу загремел. Видать, вольный воздух не на пользу ему пошел.

В дверь постучали, и в кабинет протиснулся дежурный лейтенант:

— Разрешите, товарищ полковник. Вы просили личные дела.

— Я не просил, а приказывал, — вдруг рявкнул пузан. — Положите на стол. Все, свободны.

— Слушаюсь, товарищ полковник. — Лейтенант повернулся и вышел, явно не желая накликать на себя гнев высокого начальства.

Максим посмотрел на папки. Одна из них, явно более ветхая, была толстой, две других — совсем тоненькими.

— Если вы не возражаете, — поднялся пузан, — я отлучусь ненадолго.

— Да, конечно. — Максим придвинул папки поближе, затем вдруг решительно поднялся. — Знаете, мне не хотелось бы оставаться в вашем кабинете в одиночестве, посему я оставлю пока документы у дежурного и схожу проведаю вашего кладовщика. А потом вернусь и закончу с делами. К тому же у меня могут возникнуть какие-нибудь вопросы, придется искать вас. Так что не будем зря терять времени.

Лицо командира части моментально стало кислым. Максим усмехнулся. Фурцев, конечно же, собирался пока слетать на склад, а к моменту его, Максима, прихода нужные документы уже давным-давно сожрали бы крысы, или они затерялись бы, или порвались, или еще что-нибудь. Однако теперь полковник замешкался, не зная, что делать.

— Кстати, — продолжил Максим, — раз уж вы все равно выходите, то, может быть, проводите меня до склада? А то боюсь заблудиться у вас здесь.

— Да-да, — пузан совсем скис.

— Вот и чудно. — Максим подхватил папки со стола и вышел из кабинета.

Шагая по обсаженной кустами аллейке, Максим с интересом озирался по сторонам. Слева он увидел заросшую травой имитацию поста с манекеном для отработки ударов штыком, со щитом для перезарядки автомата, с макетом вышки. Затем справа возникла такая же заброшенная, наполовину разрушенная полоса препятствий, на которой, должно быть, тренировались еще дедушки нынешних призывников. Неторопливым и размеренным шагом они добрались до развилки и свернули налево.

— А там что? — Максим указал себе за спину.

— Огороды. У нас, сами знаете, армию сейчас финансируют плохо, получки крохотные, да и те задерживают. — Пузан бросил быстрый взгляд на Максима. — Людям на элементарные продукты не хватает. Вот и выделили им огороды. Там у нас и пруд неподалеку, летом купаться хорошо.

— Понятно.

— Послушайте, — полковник замялся, — Максим Леонидович, у меня к вам вполне конкретный вопрос.

— Да-да, с удовольствием отвечу.

— Положим, вы — руководитель некоего предприятия, получаете какой-то заказ, материалы, изготавливаете некую продукцию.

— Ну-ну?

— Скажем, заказчик долго не платит вам деньги. Народ волнуется, грозит забастовать. Сами знаете, производственные неприятности.

— Ну да, случается. Особенно в наше время, — согласился Максим.

— Вот-вот, именно, — приободрился Фурцев. — Ну, допустим, вы собираете отходы производства и продаете какой-нибудь коммерческой структуре, которая изъявила желание их приобрести по вполне подходящей цене. Вы выплачиваете зарплату, премии тем, кто хорошо работал. Одним словом, гасите производственный конфликт.

— Так, и что? — Максим остановился.

— Как, по-вашему, можно ли назвать подобные действия дирекции предосудительным поступком?

— Сложно сказать, — пожал плечами Максим. — Смотря какие виды на отходы были.

— Да никаких. Отправили бы их на свалку, гнили бы они там, ржавели.

— Нужно посмотреть конкретно, по обстоятельствам, — подумав секунду, ответил Максим. — Случаи разные бывают.

— Ну, скажем, если бы узнали, что в одной из воинских частей командир, разумеется, согласовав с начальством, продал старое, предназначавшееся для утилизации тряпье в некую заинтересованную коммерческую структуру, и из вырученных денег выдал зарплату и премии своим подчиненным, сочли бы вы это служебным проступком?

— А есть соответствующая бумага от начальства?

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул Фурцев. — Было телефонное указание. Даже, так сказать, дружеский совет. Ну, вы знаете, как это бывает.

— Представляю примерно.

— Из-за задержки зарплаты разрешаем вам продать списанное обмундирование.

— А поступившие деньги оприходованы?

— Ну разумеется. Есть юридический договор между фирмой и воинской частью, деньги направлены через бухгалтерию на зарплату военнослужащим и вольнонаемным.

— И в случае каких-то неприятностей начальство сможет подтвердить, что давало вам подобный совет?

— Не знаю, — пожал плечами пузан. — Тут трудно что-нибудь сказать определенно. Возможно, подтвердит. А может быть, нет. Не захочет впутываться во все это.

— То есть, я так понимаю, что именно вы продали часть обмундирования? В частности, и ту самую техничку, которая принадлежала Шалимову Юрию Герасимовичу.

— Ну, в общем-то, так дело и обстоит, — снова вздохнул Фурцев.

— Скажите, а начальник склада получил указание от вас в письменном виде?

— Разумеется, — кивнул полковник. — Согласно письменному приказу.

— Ну, я думаю, — Максим вновь зашагал по дорожке, а Фурцев заторопился за ним, — я думаю, что если человек, давший вам подобное указание, подтвердит это, то никаких последствий для вас как для командира части данный поступок иметь не будет, хотя он и нарушает ряд положений. Но только в том случае, если вы документально подтвердите факт сделки и то, что деньги были действительно направлены на выдачу зарплаты.

— Конечно. — На лице полковника отразилось заметное облегчение.

— Ну что же, не вижу здесь особого криминала, — пожал плечами Максим. — Но сначала давайте посмотрим документы.

Дальше они шагали молча, только у самого склада Максим остановился и, потерев переносицу, спросил:

— А директор фирмы, которая у вас купила списанное обмундирование, не объяснял, зачем ему тряпье?

— Да вы знаете, я спросил их об этом. — Фурцев быстро потер ладошками живот. — Они ответили, что у них какой-то бартер то ли с корейцами, то ли с китайцами. Они меняют отходы на товары массового потребления. Что-то такое. Раньше этим занималось государство, теперь вот бизнесмены.

— Понятно. Ну, если не секрет, кто же вам дал столь ценный совет?

— А, — полковник замялся, но затем все-таки ответил: — Саликов Алексей Михайлович.

— Саликов? — насторожился Максим. — А с чего бы это начальнику штаба округа давать вам такие указания? — Образ генерала не вязался с такой пешкой, как этот полковник.

— Я ему месяц через день звонил, выяснить насчет зарплаты, — мы же почти три месяца людям не платили, мои бойцы собрались тут настоящую революцию устраивать, — вот он и посоветовал. Сказал: «Продайте списанное обмундирование, деньги пустите на зарплату. Если возникнут какие-нибудь неприятности, я все улажу». Но вы же понимаете, все это было сказано по телефону, без свидетелей.

— Он вам это в разговоре сказал?

— Нет, специально перезванивал. Достали его мои звонки, видать. А вообще-то Саликов мужик нормальный. — Фурцев стрельнул взглядом в гостя. — Не его вина, что в стране денег нет, а он все ж обеспокоился. Позвонил.

— Да-да, — Максим кивнул. — А покупателей кто нашел?

— Счастливый случай. Позвонили мне из учебной танковой части, тут неподалеку. Командир — мой хороший знакомый. Ну и сообщил, что у него как раз сидят какие-то люди, представители коммерческих структур, которые ездят по частям и скупают старое списанное обмундирование.

— И что, их только обмундирование интересовало?

Полковник посмотрел на него осуждающе:

— Не надо меня ловить, Максим Леонидович. Ни о технике, ни о чем гаком у нас разговора не было. Они сказали, что их интересуют тряпки, а я им продал старое обмундирование. После этого у нас была комиссия из штаба округа, действительно возникли кое-какие вопросы, но Алексей Михайлович, в смысле, товарищ генерал, все уладил.

Максим понял, что Фурцев намеренно произнес звание Саликова, надеясь, что и у него, Максима, слово «генерал» вызовет чувство почтительности. Но на это он зря рассчитывал. Максиму в принципе было наплевать, генерал Саликов или маршал. Другое дело, что он действительно не видел в этой сделке ничего предосудительного. Ему прекрасно было известно финансовое положение большинства воинских частей. Люди по нескольку месяцев сидят без зарплаты, хотя продолжают работать. Если бы они в первый же день после того, как им не заплатили деньги, бросили работу, армия в России просто перестала бы существовать. И поэтому Максим, чисто по-человечески, мог только приветствовать действия и Саликова, и этого пузатого полковника — хотя с юридической точки зрения действия обоих подпадали под статью злоупотребления служебным положением, — если бы не одно «но». Техничка Шалимова Юрия Герасимовича была достаточно новой, чтобы идти в утиль.

Начальник склада долго рылся в ведомостях, перебирал кучу ордеров и наконец извлек две бумажки. Первая оказалась приказом командира части за номером 15/80-64 об отпуске со склада представителю ИЧП «Триэн» сотни комплектов списанного технического обмундирования, а также двухсот пятидесяти подлежащих утилизации комплектов военной солдатской и офицерской формы. Вторая оказалась распиской в получении, исполнительный директор ИЧП «Триэн», некий Иверин Георгий Витальевич, собственноручно расписался в том, что согласно приказу 15/80-64 начальника войсковой части номер 24580 все обмундирование было получено такого-то числа такого-то года.

— Так, мне придется на время забрать у вас этот документ. — Максим указал на расписку. — Я заполню необходимые бумаги в штабе.

— Да, конечно.

Когда они возвращались обратно, Максим вдруг подумал: «А почему же пузан так испугался? Если все документы в порядке, почему соврал Лемехову насчет утиля?» Ответ пришел на ум сам собой: скорее всего фирма покупала вовсе не тряпье, как указано в документах, а новое обмундирование для каких-то своих целей. И плюс к тому, откуда, интересно, у части такое количество списанного обмундирования? Почему его не отправили в Ростов раньше, если оно на самом деле было списанным?

Они вошли в штаб, забрали у дежурного лейтенанта личные дела солдат и поднялись в кабинет. Устраиваясь на мягком, удобном стуле, Максим вдруг совершенно спокойно, словно между делом, спросил:

— Леонид Григорьевич, а теперь скажите, пожалуйста, какое количество из этого Обмундирования — я имею в виду из того, что числилось у вас как списанное, — было новым?

— Я не понимаю, — нахмурился Фурцев.

— Да тут и понимать нечего, Леонид Григорьевич. Техническая куртка, на которой стояли фами-лия-имя-отчество Шалимова Юрия Герасимовича, была практически новой. Срок носки, во всяком случае, еще не истек.

Фурцев помрачнел:

— Возможно, она затесалась…

— Леонид Григорьевич, не нужно мне, что называется, лапшу вешать на уши, — продолжал нажимать Максим. — Вы ведь понимаете, что мы выйдем на администрацию фирмы «Триэн» и спокойно узнаем это у них. В таком случае ваше деяние будет квалифицироваться как банальное воровство. Получится, что вы оформили договор на списанное обмундирование, а под видом списанного продали новое. Разумеется, по заниженной цене. Ну и, конечно же, была некая дельта, не фигурирующая в договоре. Останется только выяснить, у кого в карманах она осела: у вас или у начальника склада. Таким образом, мы получим стопроцентное хищение с целью наживы. Тут уж, простите, Алексей Михайлович Саликов вам не поможет.

Пузан подумал несколько минут и вздохнул:

— Пятьдесят комплектов там было, ровно половина.

— А из повседневной формы?

— Ни одного, там все было старое, как и отмечено в договоре. В последний момент представитель фирмы вдруг объявил, что они расторгают сделку. С уплатой десяти процентов неустойки, предусмотренной договором. И попросил вернуть предоплату за вычетом этих самых десяти процентов.

— Так? — усмехнулся Максим. Случай знакомый. Фурцева провели, как наивного пацана. Ладно, не он первый, не он последний. — И что же дальше?

— А дальше… Денег не было. Мы их раздали людям. Пустили на получку. Фирма потребовала вернуть деньги в установленные договором сроки. Дальше считалась пеня. Три процента в день.

— И вы решили уладить вопрос…

— Миром, — вздохнул Фурцев. — Формально-то они были правы. Верите, я даже к юристу ходил.

— Верю.

— Ну вот и пришлось договариваться. Представитель фирмы сказал, что они больше не нуждаются в утиле, но готовы взять на эту сумму новое обмундирование. Зимнее. Летнее возьмут старое, в соответствии с договором.

— И вы согласились.

— Да, согласился. А что было делать?

— И что же дальше? — продолжал допытываться Максим.

— Нам пришлось, — Фурцев помялся и закончил, — изыскать эти комплекты, будь они неладны. Отобрали пятьдесят пригодных… относительно пригодных комплектов и раздали сверхсрочникам, контрактникам, срочной службе как новое. А действительно новое отправили в фирму.

— А та самая дельта?

— Да не было никакой дельты. Все деньги прошли по документации, через бухгалтерию, — тут же вскинулся Фурцев. — Ни я, ни начальник склада ничего не положили себе в карман. — В этом Максим сомневался, но промолчал, а полковник продолжил: — Но вы понимаете, часть не имела права продавать обмундирование, не предназначенное для утилизации. Я попробовал договориться с представителем фирмы о том, чтобы отменить замену пятидесяти комплектов в договоре. Они сказали, что могут это сделать, но тогда придется расторгнуть первичный договор, что повлечет штрафные санкции по отношению к стороне — инициатору расторжения. То есть к нам. А это десять процентов. Придется снова гнать деньги туда-сюда.

— Деньги, которых не было?

— Именно. Нет денег — нет платежа. Нет платежа — процент за задержку. Словом, я опять согласился. Хорошо еще, что эти бандиты отложили день получения, иначе нам бы не расплатиться.

— То есть они получили форму задним числом?

— На месяц позже, чем указано в расписке, — кивнул Фурцев. — В акте приема-передачи стоит начало ноября, а реально — самый конец месяца. То ли двадцать восьмого, то ли двадцать девятого.

Максим подумал.

— Вы могли подать на них в суд, — наконец сказал он.

— Не мог. Юрист сказал: дело проигрышное. — Полковник покачал головой. — И потом… наверняка эти дельцы имеют какие-то связи с Саликовым. Не успел он позвонить, и вот они покупатели, на пороге.

— Вы же сказали: счастливый случай?

— Да какой, к черту, счастливый случай? — Фурцев махнул рукой. — Ежу понятно, что никакого счастливого случая. Как-то они завязаны. Может быть, вместе дела крутят. Я ведь звонил ему. Юрист сказал: выиграете только в том случае, если сделку признают незаконной. Вот я и позвонил. А он мне: сумел влипнуть — сумей и выкрутиться. Мол, мозги должны работать, а не задница. Говорит: не умеешь, позвонил бы, а так… От комиссии, мол, прикрою, а остальные проблемы решай сам. Пришлось решать. Вздумай я рыпаться — вмиг услали бы на Колыму, а новый командир или исполняющий обязанности командира подложил бы эти пятьдесят комплектов и стал бы спокойно жить-поживать. Не знаю, как вам, а мне служить на Севере не хочется.

— Никому не хочется, — быстро ответил Максим.

— Вот-вот, никому не хочется, — поддакнул Фурцев. — Поэтому я отдал им эти пятьдесят комплектов, и все. По документам они, естественно, числятся как старые, списанные. Поверьте мне, с этой сделки я не получил ни копейки.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Максим. — Ну хорошо, разберемся. Мне нужен договор части с этой фирмой на поставку списанного обмундирования.

— Да, конечно.

Фурцев торопливо полез в сейф, и Максим заметил, как у него трясутся руки. Он долго возился с ключом, наконец дверца открылась, и полковник достал свой экземпляр договора.

— Этот документ я тоже заберу с собой и приобщу его к делу. — Максим убрал листки в кейс. — А теперь мне хотелось бы посмотреть личные дела ваших военнослужащих.

— Хорошо. — Сейчас пузан выглядел несчастным, почти раздавленным.

В общем-то, Максим даже удивился, насколько легко оказалось его прижать. Он-то ожидал упорствования. Если разобраться, мог ведь Фурцев тихой сапой проехать? Сказал бы: «Не знаю ничего, возможно, попался один комплект неплохой. Да разве же за всем уследишь?» Боялся, видать, что допросим мы этих дельцов-покупателей и всплывет дельточка, всплывет родная. А так он вроде бы потерпевший, несчастный. С него взятки гладки. Сам попал.

Максим придвинул к себе папки и открыл первую, уже предчувствуя, что вот сейчас в личном деле Шалимова Юрия Герасимовича увидит вдруг то самое лицо, только живое, с открытыми глазами. Лицо парня, тело которого он обследовал в морге. Поэтому верхнюю корочку Максим открыл аккуратно, словно боясь, что оттуда сейчас появится призрак. Но чуда не случилось. С фотографии на него смотрел скуластый угрюмый малый лет двадцати двух, и не имело это лицо ни малейшего сходства с лицом убитого солдата.

Максим быстро пролистал бумаги: обмундирование, продуктовое довольствие, докладные об арестах, в общем, ничего полезного. Перевернул последнюю страницу: уволен в запас одиннадцатого октября, все, как и положено. Значит, все-таки напутали.

Максим взял в руки следующее дело, открыл. Молодой парнишечка, глаза озлобленные, как у битой собаки. Призван: второго ноября из Воронежа. Родители: прочерк. А ниже подпись: воспитанник детского дома номер семь города Воронежа. Он переписал в блокнотик фамилию: Каховский Олег Матвеевич.

Следующее дело: Ряшенцев Сергей Викторович. Призван: шестого декабря из города Воронежа. Воспитанник седьмого детского дома. Интересно… Перелистнул на последнюю страницу. Прикомандирован временно для прохождения действительной срочной службы к такой-то части четвертого мотострелкового полка, временно дислоцирующегося в городе Моздоке. Все временно… Отправлен: двенадцатого декабря.

— Ничего себе, — Максим посмотрел на пузана, — сколько же они у вас пробыли, эти двое?

— Три дня, по-моему. Не успели приехать и тут же отправились дальше.

— Любопытно. — Максим переписал данные в тот же блокнотик, затем отодвинул папки. — Скажите, а почему именно этих двоих?

Фурцев недоуменно покрутил головой:

— Да откуда же мне знать? Пришло на них требование, прибыл человек из штаба округа, и поехали ребятишки выполнять интернациональный долг.

— Понятно. — Максим сунул блокнотик в карман. — Ну что же, Леонид Григорьевич, мне, конечно, еще придется созвониться с Саликовым. Но я заранее уверен: генерал подтвердит ваш рассказ. Тут все ясно. Всего доброго. — Он поднялся и протянул руку для пожатия.

Пузан этого явно не ожидал. Он обхватил крепкую ладонь Максима пухлыми пальчиками и потряс.

— А то, может быть, останетесь, Максим Леонидович? — на всякий случай предложил он. — Я бы распорядился. Банька там…

— Нет, благодарю, мне надо возвращаться в прокуратуру.

Максим попрощался, спустился вниз, кивнул поспешно вскочившему дежурному и вышел на улицу. Шофер Паша, выпятив от увлечения нижнюю губу, читал какой-то затрепанный детективчик. Увидев шефа, он быстренько закрыл книжку и засунул ее в бардачок.

Максим сел на свое место и спросил:

— Так, Паша, за сорок минут в город успеешь?

— Запросто, товарищ полковник, — засмеялся тот. — Мы ведь те же летчики, только у нас самолет на четырех колесах и без крыльев.

Глава двадцать третья

— Так, мил человек, — Проскурин помог Алексею принять вертикальное положение. — Теперь смотри внимательно. Мы сейчас как раз в том районе, который ты мне указал. Как только сориентируешься по месту, сразу командуй.

Проскурин сбросил скорость. Из отпущенных аптекаршей шести часов истекло всего полтора, а Алексей уже стал похож на запылившуюся старую куклу, выцветшую до болезненной чахоточной белизны. Губы его высохли, покрылись тонкой коричневой сеткой трещин, а плавающий взгляд казался мутным, почти незрячим. «Пятерка» медленно тащилась по шоссе, и проносящиеся мимо машины раздраженно сигналили рыжей «черепахе».

— Смотри внимательнее, — командовал Проскурин.

— Там должна быть взлетная полоса, — хрипло ответил Алексей. — Узкая, метров десять, и вокруг посадки. Довольно редкие.

— Как же вы садились-то?

— Полоса длинная, метров семьсот, — продолжал говорить Алексей.

— Бетонная? — прищурился фээскашник.

— Асфальтовая, по-моему. — Алексей вдруг страшно заперхал и слабо шлепнул себя правой рукой в грудь. — Похоже, и простыл еще.

— Подожди-ка, — Проскурин изумлялся все больше и больше. — Ты мне ничего не говорил. Разве может самолет сесть на асфальтовую полосу?

— А ты думал? — Алексей тускло усмехнулся. — Шли-то без подвесных баков. Топливо практически полностью израсходовали. Да его и было-то как раз от сих до сих. А «двадцать девятый» без топлива весит чуть больше десяти тонн, как пожарная машина. Чего же не сесть?

— Надо же, — изумленно хмыкнул Проскурин, — а я и не думал никогда. Мне казалось, самолеты тяжелые должны быть.

— Чудак человек. Это же не «Ту-154». «Двадцать девятый» — машина легкая, маневренная. С хорошей подсветкой да по глиссаде сесть на такую полосу не проблема.

— Ну ясно. — Проскурин подумал немного. — Как ты считаешь, самолеты до сих пор там?

— Кто их знает? Вроде бы деваться им некуда. — Алексей утер обильный пот со лба. — Заправщиков я не видел. Вообще-то стояли грузовики, но заправщиков точно не было. Там, понимаешь, за кунгами с радиоаппаратурой асфальта не было. Значит, если бы заправщики были, их поставили бы либо в начало, либо в конец полосы, чтобы самолетам не мешать.

— А на грунт?

— На грунт нет. На грунт нельзя. С грузом увязнут так — подъемным краном вытаскивать придется.

— Но их могли заправить вчера, — заметил Проскурин.

— Вряд ли — возразил Алексей.

— Почему?

— Сам посуди. — Алексей снова заперхал. — Тому, кто это затеял, нужно все провернуть так, чтобы было как можно меньше посвященных. Правильно?

— Ну допустим, — согласился Проскурин.

— А что такое взлетающий самолет? Когда «МиГ» вдет на форсаже, грохот стоит — будь здоров. — Он на минуту замолчал, судорожно сглотнул, затем продолжил: — Мы шли предельно низко и на максимальной скорости. Да еще при радиомолчании. Ночью. Настолько низко, что я пару раз чуть не завалился. Эффект притяжения, может, слышал?

— Слушай, честно говоря, я в этом ничего не понимаю. — Проскурин покачал головой. — Ты уж давай как-нибудь по-русски, попонятнее.

— Когда самолет идет на максимальной скорости и на минимальной высоте, — начал объяснять Алексей, — его практически нельзя засечь обычными РЛС. Теоретически — запросто, практически же — очень сложно. Здесь воинских частей хватает, пару раз в зоны локаторов СЗНЦ[20] мы все-таки попали. Но всего секунд на пять-шесть. За такое время самолет невозможно даже идентифицировать. А учитывая нынешнее раздолбайство в войсках, могу голову дать на отсечение — народ на большинстве точек просто спал вповалку. Но это пролет и посадка. Взлет же засекается стопроцентно. Самолету придется набрать высоту, развернуться, чтобы лечь на курс. Удержаться на минимальной высоте при взлете невозможно. Сперва придется подняться хотя бы тысяч до полутора и только потом уже снижаться до исходной. При этом необходимо поддерживать определенную скорость. А вокруг полным-полно населенных пунктов и радиолокационных станций. Взлет засекут, «МиГи» идентифицируют. Это точно. А поскольку коридора[21] у них нет и бортовые номера летчики назвать не могут — возникнут вопросы. И хорошо еще, если ПВО «зевнет». А то ведь могут и сбить.

— А если лететь ночью, вопросов не возникает? — хмыкнул Проскурин.

— Возникают. Жители наверняка слышали шум двигателей. Только ты забываешь: ночью самолет пролетел, народ проснулся, а через две минуты опять заснул. А наутро, дай Бог, чтобы из сотни человек десяток вспомнили, что какой-то самолет пролетал. Опять-таки кто-то подумает что-нибудь насчет гражданского лайнера. Здесь же Чкаловский близко. К тому же днем солдаты на станциях засечения не спят. Понимаешь-, о чем я? Ну а дальше пошло-по-ехало. Откуда самолеты? Что? Как? Одним словом, круги пойдут.

— Но они могли взлететь ночью, — продолжал строить предположения Проскурин.

— Могли, могли, — согласился Алексей. — Могли. Что ты от меня-то хочешь? Чтобы я тебя убедил, будто самолеты все еще на аэродроме? Так я в этом и сам не уверен. Зато слышал, как техники между собой болтали: мол, им через пару часов там все освободить надо. С другой стороны, возможно, что они говорили вовсе и не о том, что самолеты нужно убирать, а о том, что самим надо сматываться. Но в любом варианте я бы на месте этих ребят не стал оставлять самолеты на аэродроме. Прикинь, а вдруг нас все-таки засекли? Маловероятно, конечно, но допустим. Значит, через пару-тройку часов на аэродроме уже будет полным-полно народу. Наверняка подняли бы десантников по тревоге. Особисты бы примчались. Так что скорее всего «МиГи» оттуда каким-то образом убрали.

— Ладно, допустим. Но ты же сказал, что самолеты не взлетали?

— Не взлетали, точно тебе говорю, — подтвердил Алексей, мутным взглядом осматривая лес. — Я, пока бежал, звука взлетающего «МиГа» не слышал.

— Стало быть, их оттуда могли вывезти только одним путем — по шоссе, — констатировал Проскурин.

Алексей пожал плечами. Честно говоря, этот вопрос его сейчас волновал меньше всего. Ему было плохо. Поташнивало, кружилась голова, раненое плечо дергало, и от него по всей левой стороне груди и по руке растекался болезненный жар.

— А своим ходом самолеты могут двигаться? — спросил Проскурин и тут же сам себя оборвал. — Да нет, это ерунда. Своим ходом их не повезут. А вдруг какая-нибудь машина мимо проедет? Представляешь, как в «Итальянцах в России». Катят себе спокойненько два «МиГ-29» прямо по шоссе, а под ними «Жигули» проезжают, мотоциклы, «Мерседесы». Как еще? А если на платформе?

— Не-а, — Алексей покачал головой. — У вас здесь сколько полос? Три? — Он полез в бардачок, вытащил атлас, открыл его на нужной странице, посмотрел внимательно и спросил: — Вот это что? Мост? Высота какая?

— Пять метров, по-моему, а что?

— По высоте в принципе нормально, «МиГ» в высоту четыре и семь, но дорога-то так и идет трехполосная.

— Нуда.

— Значит, прямо посреди этих шести полос должны стоять опорные колонны, верно?

— Они и стоят, — согласился Проскурин.

— А слева — основа.

— Разумеется. — Майор поглядывал на Алексея с интересом. — И что? Ты хочешь сказать, что не прошел бы он там?

— Конечно, не прошел бы, — утвердительно кивнул Алексей. — У него же в крыльях одиннадцать с половиной метров. Значит, должно быть четыре полосы как минимум. И то, если каждая три метра шириной.

— Два девяносто, — машинально поправил Проскурин.

— Ну, два девяносто, без разницы. Все равно не годится.

— А крылья снять можно?

— Крылья-то? — Алексей пожал плечами. — Понятия не имею. Я не снимал. Это надо у техников спрашивать. Наверное, можно для ремонта. Другое дело — сколько времени это займет… Хотя… — Он прикрыл глаза, вспоминая, что же видел позапрошлой ночью. Техники, устанавливающие под крылья стальные опоры на колесах. — Ты знаешь, наверное, — наконец пробормотал он. Настолько тихо, что Проскурин едва разобрал слова.

— Что-что?

— Я говорю: похоже, ты прав. Именно так они и поступили.

— Но. Есть еще одно «но».

— Какое именно?

— Самолет в высоту четыре и семь десятых да плюс высота платформы. Это еще метр. Может быть, сантиметров семьдесят. Своим ходом под мостом «МиГ», наверное, прошел бы, а на платформе — нет.

— А там точно пять метров? — переспросил Алексей.

— Точно. Ну и дальше смотри. К Ростову они поехать не могли, так?

— С чего ты взял?

— Да с того, что здесь пост ГАИ.

— Ну и что? Это даже хорошо, — хмыкнул Алексей. — Если были сопровождающие, то вполне могли и через пост рвануть. Ну тормознет их милиция, и что? Скажут: «Куда едете, товарищи? Что везете?» А те им в ответ: «Секретная информация». И бумаги соответствующие покажут. Это же тебе не просто так — самолеты угнать. Наверняка здесь кто-нибудь из серьезных людей завязан. Так что бумажку им подмахнули бы не глядя. Поэтому насчет того, куда они поехали, вопрос спорный.

— Все равно, — не сдавался Проскурин. — Им бы пришлось «МиГи» через весь Новошахтинск везти. Значит, скорее всего свернули в другую сторону. Тут тоже через город, но окраиной, по одной улочке и в темноту. Ищи их потом.

— Может быть. А может быть, и нет.

— Ладно. Для начала неплохо было бы выяснить, где вы все-таки сели? Что это за аэродром?

Еще минут пятнадцать они ехали молча, внимательно осматривая посадки.

— Ну-ка, постой. — Алексей вдруг подался вперед, напрягся, лицо его ожило.

Проскурин притормозил. Ничего похожего на взлетную полосу он не видел, но и ему передалось волнение попутчика.

— Где? — спросил одними губами.

— Вон туда подъехать бы, — Алексей указал направление рукой. — Видишь, будка деревянная в полукилометре?

Проскурин пригляделся:

— Ну да, вижу. Там, где мосток.

— Вот-вот, давай-ка туда.

— Легко сказать «туда». Здесь дороги-то нет.

— Какая-то есть, правда, наезженная, неасфальтированная. Так что твоей «пятерочке» тяжело придется.

— Ну ладно, — вдруг решительно заявил фээскашник. — Хрен с ней, с «пятерочкой». Если все получится, то мне на эту «пятерочку» глубоко чихать будет. А если нет, тем более. У меня, знаешь, на примете один человек есть, — продолжал бормотать Проскурин, разворачиваясь, — из любого дерьма конфетку сделает. Веришь — нет, машины ему притаскивали после аварии, лепешка — не машина. Смотришь на нее и думаешь: восстанавливать нечего. Рухлядь, хлам. Только в металлолом и годится. Да еще уговаривать придется, чтобы взяли. А он повозится, повозится, месяц, полтора, и глядишь: выезжает как новенькая. Золотые руки. Так что уж с моей «пятерочкой» он, думаю, как-нибудь совладает. Ну чего ты бибикаешь, лох? — заворчал кому-то в окно. — Руки, что ли, нечем занять? Бибикает он… Рули давай.

— А ты ему кто? Кум? Сват? Брат? — усмехнулся Алексей через силу. — С какой стати он тебе машину будет делать?

— Дурак ты, — беззлобно буркнул Проскурин. — Я же гэбист. Попробовал бы он отказаться. Сделает как миленький. А потом спасибо скажет, ручку пожмет и при этом еще улыбнется: «Заходите, Валерий Викторович, всегда рады». Он ведь знает: случись с ним чего, к кому обращаться? А ни к кому. К Валерию Викторовичу. Да, кстати, друг ситный, расскажи-ка мне, кто это тебе укольчик по вене запустил?

— Что? Какой укольчик?

— Ну, это уж тебе лучше знать, какой. — Проскурин усмехнулся. — Только не ври вруну, любитель. Я — профессионал. Давай, колись.

— Никто мне никаких уколов не делал, — твердо ответил Алексей, — Я, может быть, и раненый, но не сумасшедший.

— Да ну? Правда? — Майор засмеялся во весь голос, весело, заразительно. — А по тебе и не скажешь. Вот и врачиха говорила насчет укольчика.

— Не знаю. Ничего такого не помню.

— Ну ладно. Замнем для ясности…

Они свернули с шоссе на хиленькую дорожку, напоминающую вытянутую безразмерно стиральную доску, и затряслись на ухабах.

— А чего ты в речку-то нырял? — наконец спросил Проскурин. — Мог бы на шоссе рвануть.

— А я видел его, твое шоссе? Заметил — рванул бы. Только ты бы тогда со мной не разговаривал. На открытом пространстве эти ребята меня за пять секунд сделали бы. Ты же их видел.

— Видел, видел, — согласился Проскурин. — Странные хлопчики. Вроде бы профессионалы, во всяком случае, документы и оружие у них действительно классные, на рынке такое не купишь. А с другой стороны, уж больно легко этот фраерок мне затылок подставил. Честное слово. Я-то ожидал, что побарахтаться мало-мало придется.

— Какой фраерок? — не понял Алексей.

— А, да ты же ничего не знаешь.

Проскурин в двух словах рассказал Алексею о своей стычке на площади у автовокзала. Алексей хмыкнул и удивленно покачал головой.

— И правда, странно. Не похоже на них. Во всяком случае, до этого они действовали — будь здоров. Гнали меня, как зайца. Передохнуть не давали.

— И на старуху бывает проруха. Да и мы не лаптем щи хлебаем, — философски заметил Проскурин, сворачивая на еще более узкую дорожку.

Собственно говоря, это даже и не дорожка была. Больше походило на подъезд к огородам. «Пятерка» с трудом проползла оставшиеся двадцать метров и остановилась у речки, напротив неказистого деревянного мостика.

— Ну что? — Проскурин, прищурившись, поглядел на Алексея. — Узнаешь?

— Точно, — согласно кивнул тот. — Здесь-то я и бултыхнулся.

— Ничего себе, братец, ты плыл. — Фээскашник уважительно посмотрел на попутчика. — Километров, по-моему, двенадцать, а то и побольше. Да в ледяной воде. Молодец. Как только жив остался, не пойму.

— Вот и я не пойму. — Алексей вновь заперхал и болезненно сморщился. — Хотя насчет жив — это еще бабушка надвое сказала.

— Ты брось, — Проскурин ободряюще подмигнул. — Сейчас мы этот лесок объедем, посмотрим на аэродром, и я тебя прямиком на больничную коечку доставлю.

— Может быть, лучше мне с тобой покататься? — В глазах Алексея скользнуло что-то, похожее на тревогу, — Боязно мне, майор. Люди Сулимо меня и в милиции вычислили, и в электричке потом достали. Так что вполне могут и больницу разыскать.

— Ха-ха, это дулюшки, — Проскурин зло усмехнулся. — Тут больниц — до хрена и больше. Им месяц придется копаться. У нас же знаешь как справочная работает. Никто ни про кого ничего не знает. И определим мы тебя в отдельный уютный боксик. Я вечерком наведываться буду, приглядывать. А днем сунуться они не решатся. Объяснять ведь придется: кто такие, откуда, зачем ты им.

Тут Проскурин осекся. Он вспомнил про классные документы и прикинул, что, вполне возможно, у широкоплечих горилл есть в запасе еще какая-нибудь грандиозная каверза. Скажем, второй комплект корочек: МВД или местное отделение милиции. Допустим, приходит днем человек из угро и заявляет, что хотел бы снять с раненого показания. Врачам ведь, по большому счету, все равно, а тут как-никак представитель власти. В случае особой надобности этим ребятам и постановление прокуратуры о допросе могут состряпать. Наверняка у них база где-то поблизости. Куда-то же они дели самолеты. Смотаются, возьмут новый комплект фальшивых документов и в больничку. А там, ясное дело, охрану не выставишь. Тут уж что-нибудь одно: или тайна, или пост.

Трясясь по ухабистой дороге, Проскурин думал о том, что шансов у них, оказывается, даже меньше, чем ему показалось на первый взгляд. Он потер шею, оценивая ситуацию. Если верить рассказу летчика — а с чего теперь ему не верить? — то парни эти, кем бы они там ни были, реагировали на обстановку моментально. Вылез Семенов из этой своей речки-вонюч-ки, добрался до хижины деда — ну, скажем, за все про все двадцать минут, пока обсох, поел, пока дед сбегал за милицией, да в милиции еще полчаса, итого час, — а тут уж и гости на пороге. Да не просто так, а с автоматиками. Явно знали, куда шли. Утечка информации скорее всего шла из самого отделения. Люди позвонили проверить, действительно ли Семенов Алексей Николаевич — летчик, да что с ним случилось, да трали-вали. Ну а там, пока разводили всю эту бодягу, кто-то звякнул кому надо. Значит, минут за пятнадцать-двадцать хлопчики успели собраться, запрыгнуть в вертолет и долететь до точки. Шустрые, как кролики.

Впрочем, все могло быть совсем не так. Семенова Алексея Николаевича вполне могли выследить, пустив по берегу розыскную собаку, а затем вызвать «чистильщиков». Но какому профессионалу придет в голову, что нормальный мужик — не спортсмен, а летчик, в общем-то, не привыкший к подобным физическим нагрузкам, — полночи пропехав через лес и получив затем серьезную рану, сумеет проплыть в ледяной воде без малого двенадцать километров — Проскурин вспомнил, что этот момент в рассказе летчика удивил его самого, — и не умереть от переохлаждения, потери крови и прочей напасти? Точно, никакому.

Стало быть, дальше. Скажем, пустили по его следу нюхача. Прошелся он по берегу, отыскал следы, выяснил, в какую хату Семенов вошел. Казалось бы, чего проще, заходи следом и кончай и летчика, и старичка. Уж если они так запросто пристукнули двоих милиционеров и тяжело ранили третьего, со старичком бы у них вообще никаких проблем не возникло. В одиночку, запросто. Но они вызывают вертолет. Зачем? А затем, ответил сам себе Проскурин, что к моменту появления этого самого нюхача Алексея либо забирали, либо он уже сидел в отделении. Выходит, как ни крути, за все про все минут пятнадцать понадобилось ликвидаторам, чтобы до городка добраться. Если же учесть, что садился вертолет не на главную площадь, а где-то на краю поселка, скорее всего на поле, и убийцам пришлось проделать весь путь пешком — а это три-четыре минуты как минимум, — то по всему выходит, что взлетали они максимум километрах в двадцати пяти от Старошахтинска. Любопытно.

Проскурин хмыкнул и повернулся к Алексею. Тот сидел, обмякший, словно мешок с мякиной. Руки как-то очень неестественно свисали между сиденьями, лицо побледнело и покрылось крупными горошинами пота. Майор даже испугался сперва, что попутчик умер. Он немного сбросил скорость и коснулся плеча Алексея. Тот моментально открыл глаза и незряче уставился перед собой.

— Что, уже приехали?

— Да нет еще пока. Слушай, я у тебя уточнить хотел, сколько ты в этой милиции просидел?

— А-а, — Алексей вновь закрыл глаза, голова его начала клониться на грудь, но он тут же взял себя в руки, встряхнулся. — минут двадцать пять, может быть, тридцать.

— Значит, двадцать пять — тридцать? Так-так.

Значит, взлетали они с какой-то вертолетной площадки в радиусе не больше двадцати пяти километров. База скорее всего там же. Найдешь базу — найдешь и самолеты.

— Ну-ка, мил человек, — пробормотал он, наклоняясь вперед и разглядывая шоссе через лобовое стекло, — посмотри-ка.

Вправо от основной магистрали отходила широкая асфальтовая дорога, перекрытая деревянными дорожными козлами, на которых виднелись таблички: «ВНИМАНИЕ! ВЕДУТСЯ ДОРОЖНЫЕ РАБОТЫ! ПРОЕЗДА НЕТ!» Даже не особенно приглядываясь, майор отметил, что ширина асфальтового полотна метров десять, не меньше. Да еще и деревья вырублены по обе стороны метра на три-четыре. «МиГу» сесть — с запасом.

— Смотри, то место?

Алексей мутно оглядел дорогу и пожал плечами:

— Не знаю, темно было. Может быть, и то.

— Ну, брат мой, дальше ты не убежал бы, даже если у тебя была бы олимпийская медаль по забегам на длинные дистанции. Тут и марафонец задохнется: посадки, пересеченная местность, ночь, снег. Нет, старик, больше ты не прошел бы. Так что тут-то вы и садились, если, конечно, ты чего-нибудь не напутал.

Алексей не ответил, только снова дернул плечом. Ему сейчас было безразлично, ошибся он или нет.

— Ну-ка, подвинем-ка эту баррикаду к едрене фене.

Проскурин выбрался из машины, отодвинул козлы и погнал «пятерку» по новенькому шоссе. Километра через полтора полотно оборвалось. Просека, правда, уходила еще дальше. От посадок доносился рев — двигателей, визг пил, иногда треск валящегося хлыста и дикий шум веток. За серыми коробками бытовок мелькали желтые тела бульдозеров, вальщиков, трелевщиков. Тут же, по-нищенски вытянув согнутую железную «руку», застыл апельсиново-оранжевый экскаватор, возились дорожные рабочие в осенне-рыжих спецовках и такого же цвета касках. На обочине урчал здоровый самосвал с асфальтом. Неспешно смолящий ядреную сигаретку водитель асфальтоукладчика косо поглядывал в сторону незваных гостей.

Проскурин притормозил и кивнул Алексею:

— Посиди-ка тут, а я разберусь.

Алексей стряхнул с себя дурноту, как хорошо выспавшийся человек отгоняет остатки последнего сновидения. Он мог бы поклясться, что именно на эту дорогу и садились самолеты, но сейчас тут не было ничего: ни капониров, ни кунгов, ни антенн, ни прожекторов. Вообще ничего. Только дорога, посадки да бригада рабочих. Никаких признаков присутствия военных машин. Абсолютно чисто.

Алексей медленно, сдерживая бьющийся в горле кашель, набрал полную грудь воздуха, а затем с трудом нажал на ручку дверцы. Та едва поддалась. То ли механизм заедал, то ли он слишком ослаб. Тем не менее Алексей привалился к стеклу здоровым плечом, собрал все силы и потянул никелированный рычажок на себя. Дверца распахнулась, и он едва не вывалился на свежий асфальт, все еще теплый, пахнущий гудроном.

Проскурин, не замечая действий попутчика, продолжал шагать вперед, к бытовкам, а навстречу ему уже семенил высокий худой парень в костюме-тройке и такой же, как и на остальных, золотисто-рыжей каске с надписью «АКОР». И орал что-то парень, зло взмахивая руками и указывая куда-то в сторону шоссе. Он брызгал слюной, а Проскурин шел на него, как «Титаник» на айсберг, спокойно и уверенно. Его мускулистые руки чуть-чуть покачивались, и Алексею в эту минуту подумалось, что фээскашник сейчас подойдет к парню и резко, не размахиваясь, ударит его под дых. Но ничуть не бывало. Майор остановился, достал из кармана удостоверение, продемонстрировал прорабу и о чем-то спросил — судя по лицу — ледяным тоном. То, что худосочный был именно прорабом, Алексей смекнул сразу. Слишком уж самоуверенно держится, слишком уж гордая посадка головы, слишком уж хорошо одет для всей этой рабочей сутолоки. Парень нервно улыбнулся, сказал что-то примирительно и начал объяснять. Руки его порхали по-дирижерски, жили своей особой жизнью, отдельно от подобострастно согнутого в пояснице тела.

Опершись локтями о крышу «пятерки», Алексей огляделся. Сейчас, когда его взгляд не уловил привычных ориентиров, он не мог толком сообразить, в какой точке полосы самолеты коснулись асфальта, в какой момент остановились и где всего две ночи назад стояли капониры. Он продолжал озираться, прикидывая в уме, что-то высчитывая, бормоча себе под нос:

— Так… пробег… примерно тут. Тормозные парашюты… здесь встали. И до кунгов метров пятьдесят. Нуда…

Оглянувшись, Алексей наметил какую-то видимую только ему точку на обочине трассы и поплелся к ней, пошатываясь, коченея от легкого теплого ветерка, казавшегося ему ледяным злобным ураганом. Его трясло, и все-таки он благополучно добрался до обочины, тяжело опустился на корточки и почти сразу наткнулся на то, что искал. Два ряда четких, идеальной формы кружков, и дальше еще несколько неполных отпечатков-полукружий, вмерзших в землю. Два ряда по четыре. Затем продольные полосы чистого грунта и еще два ряда по четыре. Затем еще и еще. Потом они оборвутся, а метров через семь начнутся новые. Значит, все-таки не приснилось, не сошел он с ума.

Алексей с трудом выпрямился, опершись о колено здоровой рукой. Внезапно закружилась голова, его повело в сторону, он пошатнулся, но удержался на ногах и побрел обратно к машине. Проскурин продолжал расспрашивать прораба быстро, деловито, а тот, побледневший, не слишком уверенный, объяснял, объяснял… Майор кивнул, похлопал парня по плечу, прошелся вдоль обочины, присел, осмотрел грунт, пощупал песок, поковырял пальцами асфальт, задумчиво глянул в сторону посадок, поднялся и быстро зашагал к машине. Плюхнувшись на переднее сиденье, Алексей оставил дверцу открытой, наслаждался свежим воздухом, холодным, морозящим нестерпимо, но все-таки свежим, вливающим в тело свою природную энергию. В глазах плыло, поэтому он не заметил, как Проскурин подошел, уселся на переднее сиденье рядом с ним и захлопнул дверцу.

Фээскашник посмотрел на Алексея, буркнул ворчливо:

— Чего вскочил-то, деятель? Давай закрывай дверь, салон выстудишь. Потом за полчаса не согреешься.

— Что говорят-то? — устало спросил Алексей, глядя на него все таким же мутным, плывущим взглядом.

— А ты не догадываешься? Говорят: ни о каком аэродроме слышать не слышали и видеть не видели. И вообще они здесь дорогу строят.

— Ты его спросил?..

— Что? Кто здесь был в ночь на тридцать первое? Да никого не было. Технику они оставили, как и всегда оставляют, в конце дороги. Разошлись часов в пять. Вернулись на работу только сегодня утром.

— И что?

— Да ничего, — размышляя о чем-то своем, буркнул Проскурин. — Пустенько. Никаких тебе кунгов, никаких самолетов, ни людей, ничего. Правда, говорят, уходили — куча гравия вон там, на обочине, была небольшая. Вернулись — нет кучи. Спер кто-то. Но бригадир сказал: не жалко. Там гравия оставалось — за десять минут в две лопаты перекидать можно.

— А что, ты и про самолеты спросил? — усмехнулся Алексей и сам удивился тому, что еще в состоянии усмехаться.

— Юморишь? — посмотрел на него фээскашник. — Ну-ну, молодец. Раз юморишь, значит, живой еще.

— Ну а серьезно?

— А если серьезно, то, естественно, о самолетах я их спрашивать не стал. Просто поинтересовался. Короче говоря, когда они сюда утром пришли, пусто тут было. Пусто и чисто.

— А про песок? Вон, видишь? Песок, — Алексей указал пальцем через плечо.

Проскурин обернулся:

— Да видел я, видел. Насчет песка говорят, что он здесь уже недели полторы как лежит. Заказчик надумал что-то вроде площадки построить: то ли под магазин, то ли еще подо что. Потом, говорит, остыли. Решили повременить. А песок остался. Но рыхлый, я попробовал. За полторы недели под снегом слежаться должен бы до бетонной твердости, а он рыхлый. Кто-то ворошит, видать, время от времени.

— А когда начали строить?

— Договор подписали примерно месяц назад, а строить начали недели три как. Точнее, двадцать три дня.

— Молодцы, — хмыкнул Алексей и качнул головой.

— Да уж, постарались.

— Значит, часов в пять рабочие ушли, а до двух часов ночи тут успели два капонира возвести.

— Ерунда, — Проскурин тряхнул лысоватой головой, — На фиг им нужны были эти капониры?

— Так ты что, думаешь, я вру, что ли? — прищурился Алексей.

— Да нет. Мне кажется, ты просто что-то перепуг тал. Местом ошибся.

— Нет, не ошибся, — ответил Алексей. — Здесь мы садились, точно.

— Откуда знаешь? — спросил фээскашник.

— Там, на обочине, у самого асфальта, следы остались от полевой дорожки.

— Что такое полевая дорожка?

— Да брось ты, не знаешь, что ли? Железные листы, а внизу кружочки такие и выступы, чтобы плотнее за почву цеплялись. Наши знакомцы одолжили у бригады экскаватор или бульдозер, не знаю точно, а может, и то, и другое, для скорости, соорудили здесь два капонира и выложили их такими дорожками. Вес незаправленного самолета на мерзлой земле выдержит запросто.

— Ну допустим. — Проскурин на секунду задумался. — Но капониры-то зачем понадобилось возводить? Ты можешь объяснить?

— Капониры — это все-таки что-то вполне армейское, осязаемое. Может быть, для техников, а может быть, и для нас, чтобы не догадались, куда садимся. На каждом военном аэродроме капониры есть. Поверь на слово. Ночью, во всяком случае, выглядело очень достоверно. Я ведь так и не понял, что это все «липа».

— Ну-ну.

— Кто заказчик-то, узнал?

— Еще бы, — Проскурин похлопал себя по нагрудному карману. — Все выяснил.

Алексей взглянул на него и спросил:

— Ты до сих пор мне не доверяешь?

— Да нет, доверяю. — Проскурин ответил просто, словно они болтали о рыбалке, и один рассказал другому, что поймал во-о-от такую рыбину. И ведь действительно поймал, не соврал.

— И кто же заказчик? — хмуро поинтересовался Алексей. — Поделись уж, будь другом.

— Да пожалуйста, запросто. Заказчик — некое ТОО «Лукоморье». Что-то вроде дачного кооператива. Тебе название говорит о чем-нибудь? Нет? Мне тоже. Так вот, прораб мне поведал, что они эту дорогу к коттеджному городку тянут. Сперва предложили сделать двухполоску: одну полосу — туда, другую — обратно. Там коттеджей-то всего три десятка. Так что, сам понимаешь, вавилонского столпотворения на дороге не ожидается. Так нет ведь, заказчики уперлись, подавай им, понимаешь, две полосы в одну сторону да две — в другую, как будто шоссе здесь будет проходить Ростов — Москва. — Проскурин зло засмеялся. — Эта фирма, а точнее, ее дирекция подивилась, но раз заказчик желает, то они, конечно, сделают. Им-то даже лучше — денег больше. Потом предложили этому «Лукоморью» другую дорогу провести. Не такую прямую, зато в материалах экономия большая, а значит, и в деньгах. Там ведь впереди почва зыбкая, строители боятся, как бы по весне дорога не просела. Убытки-то им возмещать. Так нет, опять уперлись. Только прямую им подавай. Говорит, прокладывали бы наискосок, метров четыреста бы сэкономили. А ты представляешь, сколько это по материалам да по работе? Или в этом коттеджном городке одни мультимиллионеры живут? Бригадир говорит, что их менеджер сперва так и подумал, а потом посмотрели план городка, чтобы прикинуть, как подъезд поудобнее делать, а там домики обычные, плановые. Знаешь, такие, из бруса, сейчас все торгуют, кому не лень.

— Знаю, — подтвердил Алексей.

«Пятерка» заурчала двигателем. Проскурин нажал на газ, и машина медленно покатила по новенькому покрытию.

— Так что дорогу строят как для «новых русских», — он усмехнулся снова, — а жить будут середнячки. Спрашивается: на кой им такая дорога? Опять же расходы лишние. По нынешним расценкам в копеечку ведь влетает.

— Ну, это понятно, — заперхал кашлем Алексей.

— Да и мне понятно. Иначе самолет не сядет.

— Точно. И наискосок нельзя — заход получится от холма. Тоже не сесть. С противоположной стороны посадить самолет можно, но там густые посадки. Полосы метров триста лишних понадобится положить. Получится, что в план не укладываются. Вопросы начнутся.

— Верно, — кивнул Проскурин. — Какой пробег «МиГу» нужен?

— Не меньше шестисот метров. — Алексей подумал. — Лучше восемьсот.

— Вот, а тут ровным счетом девятьсот метров. Ты подумай: это ведь не улицу в городе асфальтировать. Работы сколько: деревья срубить, пни выкорчевать, площадку разровнять, гравий насыпать, асфальт положить. Обалдеть можно. Бригадир говорит, что они последние триста метров по ночам выкладывали. Не успевали в срок. Приехал, говорит, коммерческий директор фирмы-заказчика и такую вонь поднял, куда там, хоть противогаз надевай- Строители попытались его было уверить, что после Нового года нагонят и к сроку все будет готово, а тот нет, говорит, раз в сроки не укладываетесь, будем договор расторгать. В общем, пришлось им потрудиться. Так веришь — нет, этот парень, надзиратель от заказчика, каждый вечер сам здесь появлялся и денежки рабочим выдавал. Стимул, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Алексей.

— Ну и дорожники постарались, подналегли, так что к Новому году девятьсот метров полосы готово было. Как с куста.

— За глаза, — подтвердил Алексей. — Ну-ка, остановись.

Проскурин тормознул:

— Что такое? -

Алексей открыл дверцу, оглянулся и пробормотал:

— Сдай назад метров на десять.

Фээскашник послушно выполнил его просьбу.

— Смотри, — Алексей указал на черную полосу примерно метр двадцать длиной и пятнадцать сантиметров шириной. Ощущение было такое, словно озорной ребенок мазнул черной краской точно посреди асфальтовой полосы, как раз там, где позже протянется белая разметка. — Видишь?

— Вижу, полоса какая-то. — Проскурин прищурился. — И что?

— Полоса-а. Не полоса, а посадочный след. Резина горела. На любой аэродром съезди, там вся бетонка такими вот полосами исчерчена.

— Так, — фээскашник встрепенулся и забормотал. — Черт, фотоаппарат бы, заснять.

— Да брось ты, потом заснимешь. — Алексей махнул рукой. — Куда она денется-то? Это тебе не грязь, ее мокрой тряпочкой не сотрешь.

— А вдруг сотрут? Или закрасят, или еще что-нибудь?

— Краску снимете, коли понадобится, и соскоб возьмете. Резина, когда горит, к асфальту намертво приваривается.

— Тоже верно. — Проскурин немного успокоился. — Так, так, так. — Он посмотрел на попутчика и вдруг весело подмигнул. — Ну что, браток, похоже, на первую ступеньку этой лесенки мы с тобой поднялись. Знать бы еще, как высоко она ведет.

— Ничего, разберешься. Ты настырный, я смотрю, — болезненно ухмыльнулся Алексей. — С тебя станется.

— Это верно.

— Ты автомат-то куда дел? — вдруг тихо, почти шепотом поинтересовался Алексей.

— Здесь, под сиденьем лежит, — фээскашник насторожился. — А что такое? Почему ты спрашиваешь?

— Да нет, просто так. Думаю. Нам с тобой в голову пришло, что надо на аэродром съездить… — Алексей замолчал.

Проскурин уже понял, о чем говорит его попутчик. Разумеется, убийцы тоже должны догадаться, что беглецы первым делом попытаются найти аэродром, потому что аэродром — ключ ко всему. Узнаешь, кто заказывал музыку, можешь выйти на конкретных людей, а уж выудить из этих людей сведения — дело техники.

«Значит, — Проскурин простроил логическую цепочку чуть дальше, — эти люди должны быть вне пределов досягаемости. Они либо уехали, либо мертвы. Поэтому скорее всего, широкоплечие хлопчики поджидают где-то рядышком. Они потеряли нас на шоссе, но у них было достаточно времени для того, чтобы добраться сюда. Особенно, если учесть, что они пользуются вертолетом».

Собственно говоря, он, Проскурин, на месте убийц именно так бы и поступил.

Они и поступили именно так.

«Пятерка» проехала еще метров сто пятьдесят и вдруг резко остановилась.

Алексей, уже снова откинувшийся в удобном кресле и закрывший глаза, поднялся:

— Что случилось?

— Смотри, — спокойно произнес Проскурин.

Алексей тряхнул головой, отгоняя туманную пелену, и сразу же увидел их. У обочины стоял военный «уазик», а рядом с ним двое крепких, плечистых парней. И третий. Его Алексей узнал сразу: знакомые усики, ладно сбитая фигура. Сулимо курил, неотрывно наблюдая за пассажирами остановившегося «жигуленка».

Двое плечистых выглядели чуть более расслабленно, хотя фээскашнику была знакома эта расслабленность. Он понимал, что им не удастся проскочить и половины из той сотни метров, что разделяет «пятерку» и «уазик», а убийцы уже выхватят из-под пальто автоматы и успеют выпустить как минимум по одной длинной очереди. Проскурин оглянулся на дорожную бригаду.

«Далеко, — решил он. — Черт, как далеко».

Рабочие были заняты своим делом. Шум мощных машин заглушит и без того тихие выстрелы оснащенных глушителями «кипарисов». Но даже если кто-нибудь из рабочих и обернется, он не сможет разглядеть ни оружия, ни лиц широкоплечих молодчиков. Полкилометра как-никак.

Майор подумал о том, что можно было бы достать из-под сиденья автомат, но тут же решил, что не стоит. Ему все равно не успеть. Нет времени. Хлопчики откроют огонь раньше, чем он пристегнет магазин. Не говоря уж о глушителе. Можно было бы попробовать рвануть на посадки, но «пятерка» — не танк, завязнет через пять метров.

Когда Проскурин повернулся, один из убийц уже сунул руку под пальто, второй с небольшим запозданием начал зеркально повторять движение напарника.

«Левша, вероятно, — с каким-то холодным безумным спокойствием решил фээскашник. — Точно, левша. Значит, автомат у него справа висит».

Только капитан не суетился, не тащил оружие, просто стоял и смотрел.

— Ныряй под сиденье, — скомандовал Проскурин, резко вбивая в пол педаль газа, и рыкнул: — Махом!

Он понимал: времени на то, чтобы пристегнуться, у него уже нет. «Пятерка», яростно взревев двигателем, рванула с места и, словно огненная торпеда, помчалась прямо на молчаливые плечистые фигуры. Мысли в голове Проскурина неслись, словно табун обезумевших лошадей, моментально сменяя одна другую. Нужно сбросить в кювет «уазик», нужно, по возможности, сбить этих орлов, чтобы не пальнули вслед, до кучи нужно еще и не перевернуться самим…

Пятьдесят метров.

Коренастый капитан сунул руку за отворот пальто.

«И у этого пушка, — подумал Проскурин. — Эх, размазать бы его по зеленому борту «уазика». Так, чтобы каша одна осталась».

Он начал сползать под сиденье, упираясь руками в баранку, уже предчувствуя мощный удар.

— Сейчас, ребята, — бормотнул просто так, для успокоения.

«Где же их ждали-то? Наверняка метрах в пятидесяти дальше по шоссе. Расслабился, майор, расслабился».

Двадцать пять метров.

«Нашли, значит? Молодцы, хлопчики. Хорошо еще не ночью, когда они оба дрыхли в салоне. А то и проснуться не успели бы…»

Десять метров.

В этот момент абсолютно беззвучно автоматы выплюнули первую порцию свинца. Ни Проскурин, ни его спутник не слышали выстрелов, просто стекло вдруг исчезло, а вместо него образовался серебряный дождь, который хлынул в салон сухой трескучей волной. Правда, Алексей в этот момент уже сидел, скрючившись, под приборной панелью, да и Проскурин представлял из себя плохую мишень. Небось одна макушка только и торчала над капотом, да и ту автоматчики толком не разглядели бы на такой скорости.

Проскурин рванул руль вправо, затем — резко влево. Машина вильнула, и именно поэтому вторая очередь прошла не через весь салон, а пробила стекло в левой задней двери и раскрошила задний ветровик. Осколки забарабанили по багажнику, но сейчас потеря стекол волновала Проскурина меньше всего. Пули с кастаньетным стуком замолотили по капоту, крыльям, по передку. Истерически клацнув, взорвалась левая фара. Левое дверное зеркальце разлетелось мелкими блестящими брызгами. Проскурин чуть приподнялся. Ровно настолько, чтобы заметить надвигающееся переднее крыло «уазика», две темные фигуры, метнувшиеся влево — капитана и одного из плечистых, и третьего, почему-то бросившегося вправо, прямо под колеса надвигающегося «жигуленка».

«Вот тебе и толчковая левая», — злорадно подумал Проскурин.

В следующий момент он услышал свист пуль над головой — левша продолжал давить на спусковой крючок. Выждав еще долю секунды, Проскурин вновь резко крутанул руль вправо. «Пятерка» начала поворачиваться вокруг оси и ударила левым задним крылом в правое переднее крыло «уазика». Удар был очень сильным. Проскурин почувствовал, как его бросает на дверцу, и та распахивается, словно держалась не на прочном замке, а была привязана ниткой. Затем еще один удар, и черная фигура по-рыбьи взвилась над капотом «Жигулей». Она ударилась о крышу, перекатилась через нее, грохнулась на багажник и кубарем слетела на дорогу уже позади.

Проскурин резко выпрямился. «Жигули» уже развернулись на триста шестьдесят градусов, но все еще продолжали скользить по асфальту, истошно визжа горящими шинами.

«Вот и все, — подумал Проскурин. — Вот и все наши следы. Туфта собачья. Дорожники наверняка покажут, что видели «пятерку», выписывающую на дороге кренделя, и в результате посадочный след самолета пойдет как наш собственный, тормозной».

Он дернул руль влево, гася вращение. «Жигуленок» по-собачьи вильнул задом, выровнялся и рванул к шоссе. Боковое зеркальце заднего вида отсутствовало, но центральное каким-то чудом уцелело, и в нем Проскурин увидел лежащий на боку в кювете «уазик» и пару темных фигур, орущих и нелепо размахивающих руками.

«Ну да, спектакль для дорожной бригады. — Фээскашник выжал полный газ. — Молодцы, хлопчики, быстро соображают, надо отдать им должное. Молодцы. Пропустили, а потом просто перекрыли дорогу и подождали, пока мы поедем обратно».

«Пятерка» выехала на шоссе, повернула налево и покатила в сторону Ростова.

— Ну что, все? — подал голос скорчившийся под передним сиденьем Алексей.

— Все-все, вылезай, — серьезно кивнул Проскурин. — Этот низенький и есть твой капитан?

— Точно. — Алексей поморщился. Резкие телодвижения разбередили рану на плече, и теперь боль была настолько сильной, что сама по себе вызывала тошноту. Алексей с трудом забрался на усыпанное осколками кресло. — Оторвались? — через силу спросил он.

— Ненадолго, — Проскурин снова покосился в зеркальце. Пусто. Пока пусто. — Они ведь не дураки. Сейчас поинтересуются у бригадира, что он нам рассказал, и будут более-менее точно знать, где нас искать.

— Где? — Алексей дышал глубоко и часто. — Я еще и сам не знаю, где нас искать, а ты говоришь: они будут знать.

— Конечно, будут, — спокойно подтвердил фээскашник. — Надо поехать в здешний горсовет — или как это тут называется: сельсовет, райсовет, — выяснить, кто выбил территорию под коттеджный городок, проверить документы: кто подписывал разрешение на вырубку леса, юридический адрес этого… «Лукоморья». Сейчас ведь, друг ситный, такие дела просто так не делаются. Обязательно или звоночек был «от Иван Ивановича», или еще что-нибудь в том же духе. Доброхотов сейчас днем с огнем не сыщешь, особенно альтруистов. Знаешь, в сельсоветах такие жуки сидят, я тебе скажу, скорее себе ухо откусят, чем кому-нибудь за так хотя бы сотку земли выделят. А тут, прикинь, какая территория.

— Но ведь это же можно узнать и в фирме, с которой подряд на строительство дороги заключали?

— Можно, — согласился Проскурин, — но не так надежно. Могут и не сказать ничего.

— А в сельсовете скажут?

— И в сельсовете могут не сказать. Но мы выясним. По своим каналам. ГБ теперь, конечно, не та, что раньше, но все-таки… Силовые структуры еще уважают. Ничего, найдем, как прижать хвост этому «Лукоморью».

Алексей кивнул утвердительно. Похоже, в том, что касалось прижимания хвостов, Проскурин действительно был спец. Во всяком случае, рассуждал он об этом очень уверенно.

То и дело поглядывая в зеркальце, майор вел машину спокойно и уверенно. Приближаясь к мосту, за которым располагался пост ГАИ, он лениво набросил ремень безопасности, потянулся правой рукой и накинул ремень на Алексея. Не пристегнул, а просто швырнул его на сиденье, создавая видимость.

— Тачка теперь у нас та еще, так что, будь уверен, сейчас начнется, — спокойно констатировал Проскурин. — Вот гадство. Времени в обрез. У дорожников техники полным-полно, им «уазик» из кювета вытащить — раз плюнуть. Поставят «бобика» на колеса, и готово. «Уазики» — машины крепкие. На все про все у них уйдет минут двадцать — двадцать пять. Значит, через полчаса твой Сулимо будет здесь.

— Почему это мой? Твой тоже, — вяло отозвался Алексей.

— Ладно, ладно, наш Сулимо.

Стоявший у дороги гаишник, похожий на подгоревшего Колобка, увидев изувеченную «пятерку», взмахнул жезлом-, приказывая: «прижимайся к обочине». На плече у него болтался «АКМС», левая рука стража порядка выразительно лежала на цевье автомата, и Проскурин предпочел не вступать в конфликт. Он подрулил к обочине и остановился, но не выбрался из салона, а остался сидеть. Гаишник с полминуты смотрел на «пятерку», выжидая, что водитель наконец соизволит подойти, но Проскурину на его надежды было плевать. Гаишник, недобро ухмыляясь, двинулся к остановленной машине, переваливаясь с ноги на ногу, как Винни-Пух, жезлом похлопывая по бронежилету.

Подойдя к «пятерке», гаишник недовольно стукнул жезлом по крылу.

— Ну, че, ждать, что ль, тебя? — рыкнул он грозно, всем своим видом выражая недовольство, давая понять, что сейчас состоится «разбор полетов» и цена с обычного червонца подскочит раза в два.

Проскурин порылся в кармане, достал права и протянул постовому. Тот несколько секунд изучал документы, отошел, сверяя номера, хмыкнул, вернулся обратно и поинтересовался недовольно:

— Почему машина в таком состоянии?

— В ремонт везу, капитан, — усмехнулся Проскурин.

Постовой, на плечах которого красовались погоны сержанта, недобро осклабился:

— Значит, и хамим еще.

— Ага, — простодушно усмехнулся фээскашник. — Точно, хамим.

— А ну, давай вылезай.

— Зачем это? — Брови Проскурина поползли вверх. — Если уж, командир, задерживаешь, то хоть объясни, за что.

— Сейчас я тебе объясню, — многообещающе буркнул тот. — Вылезай. — Он ругнулся матом и передвинул автомат на грудь. — Давай, а то сейчас шиздану очередью, скажу, что ты, сука, за пушкой полез. Понял? Давай выбирайся. И руки на крышу.

— Да брось, командир. Шутишь, что ли?

— Я тебе пошучу сейчас. Вылезай, сказал. — Сержант сдвинул предохранитель и передернул затвор. — И быстро.

— Ну, как скажешь, как скажешь, командир. — Проскурин улыбнулся, открыл дверцу и выбрался из машины. Повернувшись к сержанту спиной, он уперся руками в крышу. — Ты в кармане внутреннем посмотри, — добавил с усмешечкой, ехидно так, словно призывал поучаствовать в веселом розыгрыше.

Постовой быстро ощупал Проскурина, вытащил табельный пистолет и довольно гыкнул:

— Ага, значит, еще и огнестрельное оружие возим?

— Да, возим, — согласился, вздохнув, Проскурин. — Я ж тебе говорю, ты во внутреннем кармане посмотри.

— А что у тебя там? — Похоже, настроение у сержанта начало подниматься. Он представил себе, как отходит этого наглого типа дубинкой по рыжей морде, а потом объяснит, что, мол, при задержании водитель «пятерки» оказал сопротивление и даже попытался схватиться за пушку. Или пускай гонит «штучку». «Зелененьких», «гринов», баксов. Меньше чем за «штучку» не откупится. — Так, скажи второму, пусть тоже выбирается из машины и руки на крышу.

— Не может он, сержант, — серьезно ответил фээскашник. — Ранен он.

— Да ну? — Жадные ладони продолжали исследовать одежду Проскурина. Вот гаишник нашел нож, осмотрел, швырнул на капот. — Холодное оружие носим? Не зря в газетах пишут, что развелось вас, гнид, — рыкнул он, полагая, видимо, что перед ним или один из частных охранников, или, если больше повезет, обычный «бык», значит, сейчас договариваться будет. — Ну че ты? — Ствол автомата ткнулся Проскурину в спину. — Давай, попробуй дернись.

— Да ладно, командир, утихни. — Проскурин поглядел через плечо.

— Я те щас утихну, тварь. Я те утихну. Тачка-то в розыске небось?

— He-а, тачка чистая, — усмехнулся фээскашник. — Да ты глухой, что ли? Я же тебе сказал: во внутреннем кармане пиджака.

— Повернись-ка, — скомандовал гаишник, не переставая тыкать Проскурина автоматным стволом в спину, — Попробуй только руками шевельнуть, я тебя махом здесь положу.

— Ага, — кивнул Проскурин, Поворачиваясь и улыбаясь. — Положишь ты, ложила, много вас таких ложилыциков.

Держа палец на курке, гаишник осторожно, по-воровски, запустил руку во внутренний карман пиджака майора, извлек на свет красную книжечку и посмотрел на нее изумленно. Открыл, прочитал. Лицо его моментально вытянулось, глаза округлились, в них мелькнула растерянность.

Проскурин усмехнулся:

— Ну что, капитан, руки-то можно опустить? Или как?

— А, да, разумеется. Конечно, товарищ майор.

— Ну вот. Ты пушку-то опусти, опусти, а то, не ровен час, на курочек-то нажмешь, с тебя станется. А мне, знаешь, что-то не хочется из-за козла дорожного подыхать.

— Да, извините, товарищ майор. Я ведь сразу не сообразил.

— Зря не сообразил. — Проскурин ядовито усмехнулся и продолжил зло: — Дурак ты, братец. Будь я «быком», десять раз тебя грохнуть бы успел.

На скулах гаишника заиграли желваки, чувствовалось, что ему хотелось сказать: «Ну-ка, ты, давай собирай свои документы, все прочее и шуруй в будку. Там и пообщаемся». Собственно, кто ему этот майор? Да никто, и звать никак. Ведомства разные, можно было бы и врезать дубинкой пару раз для Острастки. Да только страшно все-таки. А ну как майор отыграется потом на нем? «Пришьет» чего-нибудь. У них ведь это запросто.

Постовой опустил автомат и сдвинул его на бок, затем козырнул:

— Извините, товарищ майор.

— Ладно, пушку-то отдай.

— Да, — Сержант полез в карман, вытащил «ПМ» и вернул его Проскурину.

Тот забрал пистолет, взял документы, нож и сел за руль. Подумал пару секунд, оглянулся:

— Да, сержант, вот еще что. Тут за нами минут, может быть, через пять-десять-пятнадцать проедет зеленый «уазик». Военный. Правое переднее крыло ободрано. И слева тоже должны быть вмятины и царапины. Короче, признаешь сразу, не маленький. Так вот, дружеский тебе совет: останови его и проверь хорошенько.

— Мы не имеем права военные машины останавливать, — угрюмо сообщил постовой.

— Да это я знаю, — кивнул Проскурин. — А ты все-таки останови и проверь. Возможно, номера-то «липовые», и люди, которые в нем сидят, тоже далеко не военные. Все в штатском.

— А что, случилось чего? — насторожился сержант.

— Случилось, случилось. Ты не рассуждай, мил друг, а делай, что тебе говорят. Глядишь, и повышение получишь. Может, переведут тебя из этой дыры к городу поближе. В теплой будке-то небось лучше сидеть, чем на морозе торчать.

Сержант согласно кивнул:

— Хорошо, товарищ майор. Остановлю, проверю.

— Вот-вот. — Проскурин подумал еще пару секунд, словно решая, сообщать ли дополнительные сведения этому постовому или оставить их при себе, но все-таки добавил: — Ты, кстати, будь настороже, мил друг, эти ребята, похоже, вооружены. И серьезно. Понял?

Сержант задумался.

Проскурин понизил голос и сообщил еще доверительнее:

— И уж если совсем быть честным: проверка это по области. Понял? Постовых проверяют вроде тебя. Так что, смотри, чтобы все было по уставу, как положено. Задержание, протокол, тра-та-та. Они, конечно, тебе всякую лабуду будут нести, но не вздумай с ними в разговоры вступать или на деньги зариться. А то уже восемь человек на этом поймали.

Сержант просиял.

«Наконец-то этот парень из ФСК объяснил ему все как положено. Проверка, значит? Ну что же. Эти проверяющие не смогут потом сказать, что он нарушает устав. Все будет честь по чести: задержание, протокол, рапорт. Не такой уж плохой парень этот фээскашник, как показалось. Предупредил. Ну, оно и понятно. Все-таки смежные ведомства, почти братья».

— Ладно, сержант, смотри в оба, — улыбнулся Проскурин, нажимая на газ. «Пятерка», истерично взвизгнув колодками, рванула с места, затем приостановилась, сдала назад, Проскурин высунулся из машины и крикнул сержанту: — Да, слушай, командир, тут ведь до Ростова еще один пост?

— Да, есть, — с готовностью кивнул тот.

— Ты вот что, звякни туда, чтобы нас не останавливали, а то мне напарника срочно в больницу отвезти надо.

— Конечно, товарищ майор. Прямо сейчас и позвоню.

— Ну, спасибо, сержант. Счастливо.

Машина покатила вперед и через несколько секунд уже скрылась из виду.

Глава двадцать четвертая

Уже на въезде в город Паша повернулся к Максиму:

— Куда поедем-то, товарищ полковник? В прокуратуру?

— Нет. — Максим достал из кейса сложенный листок договора о поставке списанного обмундирования, прочел юридический адрес фирмы-покупателя и сказал: — Давай-ка на проспект Ленина, только побыстрее. Время дорого.

— Понял, товарищ полковник, — согласно кивнул шофер, нажимая на газ.

Ему нравилось, когда шеф давал подобные поручения. Можно было гнать «Волгу» вовсю и при этом быть уверенным, что ни одна из гаишных крыс машину не остановит. А если и остановит, то тут же вытянется, да еще и честь отдаст, увидев полковничьи погоны.

До проспекта Ленина, одной из главных улиц, они долетели минут за десять. У нужного дома Максим приказал:

— Вот здесь останови. Подожди, не паркуйся. Минут через десять-пятнадцать вернусь.

— Хорошо, товарищ полковник. — Солдат потянулся к бардачку за книжкой.

Максим вошел в гулкий подъезд. Чувствовалось, что здесь убирались на совесть. Дом был из старых, должно быть, сталинской постройки, мощный, с неимоверно высокими потолками и дзотовыми стенами в метр толщиной. Так что в подъезде было тихо, ни звука. Шаги Максима, поднимающегося вверх по лестнице, гулко раскатывались, отражаясь от потолков и стен, и казалось, что не он один, а целая рота топочет по ступеням. Наверное, на это и рассчитывали строители эпохи «черных воронков» — наводить ужас на благополучных квартирантов. Чтобы вскакивали среди ночи в липком поту и дрожали, слушая чугунно-безжизненную поступь собственных палачей. А днем задумывались о бренности своего существования. Максим автоматически отметил, что в подъезде тепло, не то что в обычных пятиэтажках, где зимой стылый ветер выдувает из подъездов нагретый хилыми батареями воздух до капли. И собачий дух тут иной — благородный. Не мочой бродячих псов воняло, а ухоженной шкурой доберманов, ротвейлеров, булей, стаффов…

У дверей нужной квартиры Максим остановился и, нажав кнопку звонка, услышал глухой, далекий перелив соловьиной трели. Прошло несколько долгих минут, за которые он успел изучить обивку. Хорошую обивку, дорогую. Тяжело брякнул засов, потом повернули ключ в замке. Максим услышал не просто щелчок, а железный стук: выходили боковые и верхние запоры.

«Дверь, значит, стальная, — заметил он. — Есть что прятать?»

На пороге возникла дама средних лет в строгом платье и с умопомрачительной высокой прической, которая, впрочем, ей шла. Дама с любопытством уставилась на Максима.

— Добрый день, — кивнул он, доставая из кармана удостоверение. — Следователь военной прокуратуры Латко Максим Леонидович.

Дама осторожно взяла удостоверение, тщательно изучила его, казалось, еще чуть-чуть, и она обнюхает корочки, как крыса, попробует их на зуб. Однако хозяйка от подобной пробы воздержалась, вернула удостоверение незваному гостю и неожиданно визгливым голосом выдохнула:

— Ну и что вам угодно?

— Иверин Георгий Витальевич здесь живет? — поинтересовался Максим.

— Ну здесь, — все с тем же вызовом подтвердила дама. — А вы по какому вопросу?

— Да я, собственно, по вопросу личной беседы. — Максим почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения, но не выпустил его наружу, а продолжил говорить спокойно и невозмутимо: — Хотелось бы побеседовать с этим самым Георгием Витальевичем Ивериным.

Дама пару секунд недовольно смотрела на гостя, затем отступила в глубину коридора и позвала:

— Георгий Витальевич, к вам товарищ из военной прокуратуры. — Потом мотнула головой: — Ну, заходите уж, раз пришли.

Максим шагнул в прихожую. Дама тут же бочком протиснулась мимо него к двери, захлопнула ее и закрыла на все запоры.

Мебель в квартире Иверина стояла шикарная, из тех, что продают в дорогих мебельных салонах. Прихожая орехового дерева, стены затянуты темными дубовыми панелями, светильнички уютные, хрустальные.

Из глубины гостиной, впечатляющей своими размерами, донеслись шаркающие шаги, и в коридоре появился сам: высокий, представительный, седой, в очках, чуть отвисшее пузцо, обтянутое дорогой спортивной курткой, такие же спортивные брюки и, тапочки из оленьей кожи.

— Добрый день, — первым поздоровался Георгий Витальевич. Его мягкая вежливость никак не вязалась с визгливостью хозяйки. — Я — Иверин Георгий Витальевич — Он сделал шаг вперед и протянул Максиму холеную руку. — Чем обязан?

Максим не сомневался, что Иверин слышал, как он представился, но тем не менее повторил:

— Следователь военной прокуратуры Латко.

— Полковник, — утвердительно сказал хозяин.

— Совершенно верно, — кивнул Максим. — Георгий Витальевич, мне нужно с вами поговорить.

— Ну что же, раздевайтесь, проходите в гостиную. Я думаю, там будет удобно.

Максим снял шинель, стянул ботинки.

— Пожалуйста, тапочки, — предложил Иверин.

— Благодарю.

Максим сунул ноги в тапочки и проследовал за хозяином в гостиную, обставленную ничуть не хуже прихожей. Богатая, даже, пожалуй, слишком, мебель из карельской березы, и слепой бы понял — антиквариат; шикарные ковры; стены затянуты не обоями, а темным бархатом, на фоне которого светлый гостиный гарнитур смотрелся особенно выи1рышно; люстра отсутствовала, зато в каждом углу стояли высокие светильники «под камыш», тоже не из дешевых, черные с золотом. Впрочем, сейчас они не были включены, солнечный свет отлично освещал комнату. Максим отметил и широкое окно, и огромный, с характерным для номенклатуры тех лет размахом, балкон.

— Присаживайтесь, — предложил Иверин, указывая на мягкий диван.

— Спасибо. — Максим осторожно опустился на краешек, достал договор, развернул его и положил на гладкую холодную поверхность стола, ощутив ладонью благородство лака.

— Хорошая мебель. — Иверин оказался мужчиной чрезвычайно глазастым. — Одна беда — слишком прихотлива. Требует, знаете ли, постоянного ухода. Вика, — произнес он тихо, глядя прямо перед собой.

Максим не сразу понял, что обращается он к визгливой женщине, но та, словно дрессированная собачка, появилась на пороге.

— Слушаю, Георгий Витальевич.

— Вика, заварите нам чаю. Хотя, может быть, товарищ предпочитает кофе?

— Благодарю. Если это не слишком обременительно, — улыбнулся Максим.

— Ну что вы, вовсе нет. Значит, чай и кофе.

— Одну минуточку. — Вика исчезла в глубине квартиры все с той же прытью угодливой собаки.

— Простите, а это… — Максим указал в сторону двери.

— Прислуга, — легко сообщил Георгий Витальевич. — Знаете ли, одному достаточно сложно управляться с такой квартирой.

— Вы не женаты?

— Ну почему не женат? Женат, хотя не живу с семьей уже почти пятнадцать лет, а развестись все руки не доходят. Жена давно переехала в столицу, поближе к родне. Дети учатся. У меня сын и дочка. — Он не без гордости указал на висящую в латунной рамке прямо над головой Максима фотографию: — Видите? Мальчик сейчас в Бауманском, учится на третьем курсе, девочка поступила в Оксфорд. — Иверин улыбнулся как-то совершенно беззащитно, черты лица разгладились. — Девочка у меня талантливая, — произнес он с нежностью. — Учится отлично. Правда, пишет, что приходится подрабатывать два-три часа в день после учебы. Но, как говорится, западный образ жизни диктует.

— Да, — согласился Максим, хотя представления не имел о западном образе жизни, не считая того, что видел в каких-то дешевых боевиках.

— Да-с, — вздохнул Георгий Витальевич и вновь с любопытством уставился на Максима, словно вспомнил, что тот пришел сюда вовсе не о детях поболтать и не о делах скорбных, мирских покалякать. — Так чем же, собственно говоря, обязан вниманию военной прокуратуры? Насколько я понимаю, гражданскими лицами занимается МВД.

— Совершенно верно. Но, Георгий Витальевич, сейчас военная прокуратура ведет дело об убийстве солдата. И так уж получилось, что в показаниях свидетелей фигурирует ваша фамилия.

— Моя? — Иверин удивленно вскинул брови. — Позвольте поинтересоваться, в связи, собственно, с чем?

— Разумеется. — Максим улыбнулся, поддерживая игру. «Вежливость, вежливость и еще раз вежливость», — подумал он про себя. — Дело в том, что труп солдата, обнаруженный тридцать первого декабря дорожной бригадой в десяти километрах от Новошахтинска, был одет в техническое обмундирование, которое купила ваша фирма у воинской части. Вот нам бы и хотелось узнать, как это могло случиться.

— A-а, вы вот о чем. — Иверин вздохнул, качнул благородной седой головой, мол, понял, понял, и все, что знаю, расскажу, ничего скрывать не собираюсь, ни дать ни взять, законопослушный гражданин, затем воздел очи к небу и доверительно так проговорил: — Вы знаете, вообще-то мне, конечно, не очень хотелось бы вспоминать эту часть моей биографии. Но что поделать? Соблазн был велик.

— Соблазн чего? — быстро поинтересовался Максим.

— Так уж получилось, что я решил заняться бизнесом. — Иверин усмехнулся с легким налетом сожаления. — И ведь никогда не занимался, а тут дернул меня черт на старости лет. Понимаете, знакомый один как-то обмолвился, что корейцы с удовольствием выменивают товары ширпотреба на старое тряпье. Вот и подумалось мне: почему бы, собственно говоря, не поучаствовать в деле обустройства нашей с вами матушки России? Ну, в конце концов, если есть возможность. Тем более что, как вы знаете, барахла разного в родном Отечестве много, а вот утилизацией данных отходов заниматься некому. Знаете, как поступают со списанной формой?

— Понятия не имею, — пожал плечами Максим.

— Ее сжигают, — пояснил Иверин. — Просто сжигают. Кидают в огонь. Ну, в самом деле, почему бы не сделать благое дело и не обменять все это барахло на полезные, нужные вещи?

— Это вас приятель надоумил? — спокойно спросил Максим.

— Именно. Он несколько раз уже занимался подобным бартером, а я по наивности решил, что все так просто: купил форму, обменял, товары привез сюда, продал по низкой цене. Но, как понимаете, жизнь порой оказывается гораздо сложнее, чем нам представляется, и вносит свои коррективы в естественный ход событий.

— И в чем же сложность? — Максим улыбнулся, поощряя собеседника к разговору.

— Ну, во-первых, я не смог найти помещение под склад, во-вторых, корейские фирмы, в представительства которых я обращался, вежливо отказывались от покупки. Были еще и другие сложности, но мне с избытком хватило и этих.

— Понятно. А что же вам знакомец не помог продать?

— Он этим живет. Зачем же ему собственноручно создавать себе конкурента? Одним словом: мой бизнес лопнул, как мыльный пузырь, не успев даже толком начаться. Зато теперь я точно знаю, каким видом бизнеса мне заниматься категорически противопоказано.

— Каким же?

— Любым. — Иверин весело засмеялся. — Абсолютно.

Максим улыбнулся в ответ, не желая выдавать своего отношения к характеру данной сделки. Собственно говоря, он сомневался, что Иверин Георгий Витальевич не понимал того, что делал. Простачком этот человек не выглядел, хотя и старался изо всех сил.

— Так, и что же случилось с этим тряпьем дальше? Сделка ведь, согласно акту приема-передачи, состоялась?.. Или я ошибаюсь?

— Да нет, не ошибаетесь. Поскольку форму я оплатил сполна, — продолжал Иверин, прислушиваясь к тому, как на кухне гремит чашками Вика, — то надо было решать, что же с ней делать. А тут еще эти звонки начались.

— Какие звонки? — насторожился Максим.

— Те, что сейчас принято называть рэкетом. Якобы я занимаюсь делом, которым занимается кто-то еще. Якобы у кого-то какая-то «крыша». Ну, в общем, подобная ерунда.

— Скажите, Георгий Витальевич, а вы чем занимаетесь помимо бизнеса?

— Я-то? — Иверин усмехнулся. — Раньше, до того, как вышел на пенсию, занимался адвокатской практикой, Максим Леонидович. Я — адвокат.

— Понятно, — кивнул Максим. — Ну а в бизнес-то зачем пошли?

— В бизнес? — Хозяин снова пожал плечами. — Наверное, такая у меня натура деятельная. Нужно чем-то заниматься, что-то делать: бегать, договариваться. Из адвокатской практики я уже ушел, хотя звонки продолжаются до сих пор. Старые клиенты, друзья клиентов, коллеги. Хороший адвокат всегда ценится.

— Ну, с бизнесом, я так понимаю, у вас ничего не получилось.

— В сущности, да. Промаялся я с этой формой почти месяц и уж было решил, что вконец прогорел, но приятель сжалился, помог.

— А что же это за приятель такой? — поинтересовался Максим. — Если, конечно, не секрет. Имя, фамилия, адрес.

— Какой уж тут секрет? Валерий Валериевич Панкратов. Адреса не знаю, а телефон — 13-34-76.

— Откуда вы его знаете? — Максим записал полученную информацию в блокнотик.

— Да понимаете, создали мы товарищество, даже не товарищество, а нечто вроде кооператива. Выкупили участок земли, решили построить коттеджный городок. Обычные коттеджи, плановые, не очень дорогие. Тут каждый рубль на счету, я ведь с этой формой совсем из бюджета выбился. А Валера Панкратов, у него как раз участок рядом с моим, и предложил: раз уж, говорит, Георгий Витальевич, бизнес у вас не пошел, давайте я у вас эту форму выкуплю. Я ему доверенность выписал, чтобы хлопот поменьше.

— Зачем? — не понял Максим.

— Понимаете, ему пришлось бы эту форму через три колена проводить. Следовать всем нашим инструкциям да законам, касающимся частного бизнеса, все равно что левой ногой за правым ухом чесать. А так, я выписал Панкратову доверенность, и он от лица фирмы довел сделку до конца. Получил форму, вывез, оформил у себя на складе.

— А склад у него где?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— Не обидел?

— Да нет, деньги вернул, все до копейки. Так что я не могу на него пожаловаться. А тут как раз время подошло пай за дорогу вносить — мы там подъезд делаем к участкам.

— А где там-то? — поинтересовался Максим.

— Неподалеку от Новошахтинска. Примерно в километре от поворота на Красный Сулин. Знаете, где это?

— Нет, не слышал.

— Неплохое место, неплохое. Зелень. Хорошо. — Иверин зажмурился довольно и тут же, без переходов, воскликнул: — Давайте, давайте, Викуль.

Визгливая Вика внесла в комнату поднос с чашками, сливочником, сахарницей, тут же стоял фарфоровый пузатый чайничек, еще один, побольше, исходящий паром, и медная турочка. Она налила Иверину чай, Максиму кофе и уставилась на хозяина в ожидании дальнейших приказов, но поскольку таковых не последовало, вздохнула и уплыла в темноту Коридора.

Иверин придвинул Максиму сахарницу:

— Прошу вас, Максим Леонидович. Пейте. Это хороший кофе. Настоящий бразильский. А я вот предпочитаю чай. — Он с наслаждением втянул носом пар, почмокал и сделал глоток. — М-м-м… — простонал с восхищением, — Знаете ли, все говорят, что самый лучший чай — цейлонский. Однако могу возразить. Ничто не сравнится с чаем китайским. Во-первых, аромат божественный, а во-вторых, еще и лечебный эффект потрясающий. Королевский напиток.

Максим положил себе пару ложечек сахара, помешал в чашечке и сделал глоток. Кофе действительно оказался отменным: душистым и вкусным. Вика знала свое дело.

— Да, так о чем мы с вами говорили? — нахмурился Иверин. — Простите, иногда выскальзывает из памяти. Старик уже, ничего не поделаешь. Тут, как ни держись, а возраст все равно дает о себе знать.

— О форме, Георгий Витальевич, и вашем товарище, — напомнил Максим.

— Ах, ну да. Но, собственно, я вам уже все о нем рассказал. Толковый парень, умный, много читает. Физически развит. Знаете, этакий «ариец». Блондин.

— Скажите, а он в кооператив вступил раньше вас?

— Раньше.

— А на сколько?

— Ну, Максим Леонидович, этого я не знаю. Если вам необходимы сведения подобного рода, обратитесь в правление.

— А кто в правление входит?

— Несколько человек.

Иверин назвал фамилии. Две из них Максиму слышать не приходилось, поэтому он старательно записал: Сулимо Борис Львович, Прибылов Владимир Андреевич. Третьей шла фамилия, ему известная.

— Саликова Антонина Сергеевна… Это не жена Алексея Михайловича Саликова? — торопливо записывая, с любопытством поинтересовался Максим.

— Честно говоря, я точно не знаю, как зовут мужа Антонины Сергеевны, но, безусловно, он человек достойный. По-моему, военный.

— Военный, значит. — Максим сделал пометку в блокнотике насчет Саликова. — Это все? — спросил он.

— Да, это наше правление, — подтвердил Иверин. — Вы пейте кофе, Максим Леонидович, пейте, пока не остыл. Кофе, как и чай, надо пить горячим.

— Спасибо, Георгий Витальевич. — Максим сделал глоток. — Ну а насчет вашего приятеля, Валерия Валериевича? Продал он форму, не знаете?

— Нет, не в курсе, — покачал головой Иверин. — Честно говоря, не интересовался. Валерий Валериевич, что называется, из оборотистых. Как говорили раньше, своего не упустит. Однако если найденный труп, как вы утверждаете, был одет в один из комплектов, значит, не успел продать. Или продал, но не все. Во всяком случае, до Кореи форма не дошла. — Иверин развел руками и улыбнулся. Интеллигентно, мягко. — Больше, к сожалению, ничем не могу помочь в данном вопросе. Вам лучше поговорить с Валерием Валериевичем. Может быть, он сумеет полностью удовлетворить ваше любопытство.

— Ну что же, спасибо, Георгий Витальевич. — Максим поднялся. — Вы мне очень помогли.

— Как у любого интеллигентного человека, Максим Леонидович, у вас склонность к преувеличениям. — Иверин поднялся следом и пошаркал в коридор провожать гостя.

Уже одевшись, Максим остановился на пороге и, повернувшись к хозяину, задал последний вопрос:

— Георгий Витальевич, вы мне не подскажете еще вот что: а как вы вообще узнали об этом товариществе?

Иверин задумался, лоб его прорезали морщины.

— Сейчас уж точно не припомню, но, по-моему, позвонил кто-то из знакомых. Ах, ну да, — он хлопнул себя по лбу. — Видите, все проклятая забывчивость. Ну, конечно же, позвонил хороший знакомый. Мне как-то пришлось… — Иверин замялся, — защищать его сына. Понимаете ли, юноша попал в дурную компанию, ну и, как следствие, мелкое хулиганство. Его отец, видимо, движимый чувством благодарности, позвонил мне и предложил вступить в это самое товарищество. Я уже давно думал о том, чтобы приобрести себе домик где-нибудь на природе, да все как-то некогда было вплотную заняться. А тут вроде бы солидные люди, не шантрапа какая-то, собрались строить коттеджный городок, осталось несколько непроданных участков. Александр Борисович вспомнил обо мне, позвонил, и я, конечно же, с благодарностью согласился. Люди действительно серьезные, с материалами вопросов не возникает, с местными властями договорились легко, о подводе электричества, газа, коммуникаций разных, телефона опять же. — Иверин улыбнулся. — Что-то вроде второй квартиры получается.

— Да, — Максим кивнул. — Так сына-то вам удалось отмазать от кичи?

Иверин непонимающе посмотрел на него, а затем засмеялся:

— Сережу-то? Удалось, удалось. У него была замечательная характеристика с места учебы, опять же отзывы хорошие, интеллигентный мальчик, интересовался театром. Суд принял это во внимание. Опять-таки первый привод в милицию. Дали ему год условно.

— А фамилия мальчика как?

— Сивцов, — кивнул Иверин. — Сережа Сивцов.

— А папа его, значит, Сивцов Александр Борисович, — утвердительно произнес Максим.

— Да. Вы знакомы? — Седые кустистые брови над тонкими дужками взлетели вверх.

— Лично нет, но наслышан. Наслышан. Ну что же, еще раз спасибо, Георгий Витальевич. Всего доброго.

Они пожали друг другу руки, и Максим вышел на лестничную площадку. Записав фамилию Сивцова в блокнотик, он зашагал вниз.

«Любопытная подбирается компания для коттеджного городка! — подумал он. — Сивцов из штаба округа, чета Садиковых. — Он-то знал, что мужа Антонины Сергеевны зовут именно Алексей Михайлович, а Иверин — нет. — Или врал? Спрашивается, зачем таким «шишкам» какие-то дешевые коттеджи? У них у каждого наверняка по две дачи. Больше вроде бы и не надо. Интересно. Если же учесть еще и то, что Фурцеву по поводу формы звонили из штаба округа, то дело и вовсе принимает любопытный оборот. Значит, кто-то в штабе округа в курсе дел Панкратова Валерия Валериевича. Совсем интересно».

Максим вышел на улицу, постоял, размышляя. Честно говоря, в лице Иверина Георгия Витальевича он обнаружил ценнейший источник информации. Теперь бы понять, как все это увязывается воедино. Максим не верил в историю о коттеджном городке. Не нужен Саликову плановый коттеджик. Да и Сивцову тоже наверняка не нужен, но Сивцов — человек Саликова и будет делать то, что Саликов ему прикажет.

Получается, что Саликов с Сивцовым проворачивают какое-то дело, используя для своих целей по большей части посторонних людей. Они управляют марионетками, дергают за ниточки. Панкратов Валерий Валериевич — наверняка человек Саликова или Сивцова — купил у Иверина форму, в частности, и ту, в которую был одет убитый солдат. Случайно ли участки Иверина и Панкратова оказались по соседству? Наверняка нет. Скорее всего знали: и кого распределяли, и зачем. Такие люди, как Саликов, никогда ничего просто так не делают. Он мужик умный, в этом ему не откажешь.

Опять же кто может перебрасывать солдат с места на место, не возбуждая подозрений? Кто может отдавать приказы, которым командиры частей будут повиноваться беспрекословно? Кандидатура начальника штаба округа подходит как нельзя лучше. Но тогда вопрос: если городок строить не собираются, на кой ляд возиться с дорогой? Или не возятся? Да нет, должны. Может быть, пайщикам, тому же Иверину, например, вздумается съездить посмотреть… Так что должны строить. Слишком сложно все. Коттеджный городок… Могли ведь Панкратова с Ивериным и без городка этого треклятого столкнуть. Зачем усложнять?.. Непонятно. Ладно, разберемся.

Максим сел в «Волгу».

— Куда теперь? — Водитель Паша закрыл потрепанную книжицу и сунул ее в бардачок.

— В прокуратуру. — Максим взглянул на часы. Только начало первого. Вроде бы и выпил кофейку у Георгия Витальевича, но наперсточную чашечку — баловство одно. Надо было пол-литровую бадейку попросить. Не пришлось бы сейчас идти в постылый прокуратурский буфет и хлебать жидкое, разбавленное пойло. Кофе-то в буфете был весьма поганеньким. Но лучше все-таки такой, чем вообще никакого. — В прокуратуру, — повторил он.

— Понял, товарищ полковник. — Водитель нажал на газ, и машина покатила по проспекту Ленина, набирая скорость.

Без двадцати час Максим уже входил в свой кабинет. Он на ходу расстегнул шинель, повесил ее на вешалку у двери и плюхнулся в кресло. В эту секунду его в первый раз и укололо. Что-то было не так. Он внимательно осмотрел стол, вроде бы все в порядке. Но тревога не отпускала, держала цепко, словно натасканный пес.

— Что-то не так, что-то не так, — повторял он.

То ли бумажки сдвинуты, то ли чуть-чуть стронут с места перекидной календарь. Одним словом, нарушен привычный порядок вещей.

Максим нахмурился. Он не мог сказать, что точно лежало не на своих местах. Какие-то мелочи, которые глаз заметил сразу, а разум еще не успел оценить. Кто-то побывал в его кабинете, который он лично запер на ключ.

Максим торопливо спустился на первый этаж к коменданту, у которого хранились дубликаты ключей, и поинтересовался:

— Евгений Игоревич, вы давали кому-нибудь ключи от моего кабинета?

Тот непонимающе посмотрел на полковника, потом поежился, виновато глядя на начальство снизу вверх.

— Так ведь я, Максим Леонидович, — гугниво протянул он, — все по инструкции.

— Кто брал ключи? — терпеливо, но с напряженной нотой в голосе спросил Максим. — Евгений Игоревич, не томи.

— Так ведь это ж… из пожнадзора приходили.

Так они по всему зданию шастали, проверяли состояние средств пожаротушения: гидранты, шланги, систему оповещения. Все, как положено.

Максим нахмурился:

— Они ведь летом были. В июне или в июле. Проверка же раз в год должна быть.

— Так я им то же самое сказал, — жарко забормотал Махотин. — Так и спросил: а чего скоренько так, вроде же раз в год раньше ходили?

— Ну а они что?

— Они сказали, что у них то ли комиссия какая-то, то ли еще что. В общем, особый контроль ведомственных предприятий. Завтра, сказали, МВД пойдут проверять, — он засмеялся. — Хлопцеву вставили пистон наконец-то.

— За что? — с интересом спросил Максим.

— Так у нас же летом-то вторую машину на смену огнетушителей не достали. Половина так и осталась не заправленной висеть. Поэтому Хлопцев сегодня полдня бегал, искал, кто завтра поедет огнетушители менять. Вообще он перед этими ребятами как бобик скакал. — Махотин коротко хохотнул.

— Ясно.

Максим поднялся по лестнице на второй этаж, прошелся по коридорам. В общем-то, пожарники были правы. Половина огнетушителей старые, кое-где даже паутина висит. Какой уж тут осмотр. Он вернулся в кабинет, посидел, подумал. Собственно говоря, его беспокоил не сам факт появления пожарного контроля. Это-то ладно, всяко случается. А вот почему листы на столе сдвинуты с места? Да и что они вообще делали в его кабинете? Здесь же никаких огнетушителей сроду не было.

Максим встал, прошелся по комнате, посмотрел на лампы, придвинул стул, влез, откинул плафон, заглянул внутрь. Ничего. Чисто. Он постоял, раздумывая, подошел к окну, нагнулся, заглянул под подоконник, но тоже ничего не увидел. Грязь. Грязь и пыль. Поморщился, снял китель, закатал рукав рубашки, запустил руку за батарею и через три секунды нашел то, что искал: металлический микрофончик размером с двадцатирублевую монету. Максим выдернул его, покрутил в руках, вернулся за стол, присел.

«Неважнецкое местечко выбрали эти ребята для того, чтобы приладить микрофон. Интересно, а может быть, как раз хотели, чтобы он обнаружил подслушивание? Своего рода предупреждение. Сунул нос, узнал кое-что, а дальше не лезь. Люди серьезные».

Выдвинув ящик письменного стола, Максим убрал микрофон поглубже и прикрыл бумагами, затем запер ящик на ключ. Посидел еще пару минут.

«Любопытно, — промелькнула вдруг в голове веселая мысль, — неужели Саликов не понимает, что, подложив мне микрофон, даже с целью предостережения, он сам подтвердил правильность моих предположений? Значит, Максим Леонидович, двигаетесь в нужном направлении. Горячо, так сказать. В муравейник еще не наступили, но ногу уже занесли».

Он хмыкнул. Во всяком случае, эти люди так или иначе будут отслеживать его шаги. Знать бы только, как именно.

«Скорее всего, — подумал Максим, — в кабинете установлен еще один, а то и два микрофона. Только они спрятаны так, что не найти».

Максим придвинул лист бумаги и принялся чертить на нем узоры. Он уже забыл про кофе, про буфет и думал только об одном: не зря ли он во все это влез. Может быть, следовало передать дело в УВД? В конце концов, по их линии никаких дезертиров, подходящих под описание убитого парня, не значится. А то, что на нем военная форма, так мало ли кто какую форму надеть может. Вон Максим и сам видел, сейчас молодежь ходит в пятнистых штанах, в высоких бутсах. Почему бы им и сапоги не нацепить, и техничку при случае? На зиму, кстати говоря, хорошая одежда.

Он вытащил блокнот, полистал.

Антонина Сергеевна Саликова и Александр Борисович Сивцов. Оба из штаба округа. Максим нарисовал два кружочка чуть пониже узора. Затем еще один, в который вписал: «Панкратов Валерий Валериевич, торговец утилизированным тряпьем». От него — четвертый кружочек — «Иверин Георгий Витальевич». Кружочки первый, второй и третий соединил линиями, а от кружочка с фамилией Панкратова протянул линию к кружочку Иверина. От первого и второго отвел линии вверх, соединил в одну и вписал фамилию Саликова Алексея Михайловича.

Конечно, Антонина Сергеевна могла участки пробивать и сама, но вероятнее всего, что муж-гене-рал ей все же помог. И с формой наверняка его затея. Вздумай Саликов заказывать обмундирование сам или через кого-то из подчиненных, след неизбежно вывел бы на него. А тут шито-крыто. Ну решил бывший адвокат заняться бизнесом, купил форму, форма не пошла, продал приятелю.

«Кстати, надо позвонить приятелю-то, — подумал Алексей, — разузнать, куда форму дел».

Но тут на удачу надежды мало. Судя по словам Иверина, Панкратов этот — хороший жох. А тем более если знает, за что старается, то открестится. Скажет, что загнал форму какой-нибудь конторе за Урал или обменял на ширпотреб, а ширпотреб здесь толкнул. И документы соответствующие покажет. Иди, проверяй. Никакого Саликова знать не знает и ведать не ведает. А Иверину помог просто так, по дружбе, по-приятельски, по-соседски. Все-таки участки рядом. Мало ли когда что понадобится. И сам ведь не засветился. Так, посоветовал другу. Как форма на трупе оказалась? Понятия не имеет.

Конечно же, на официальном следствии Фурцев вряд ли даст показания о том, кто ему звонил. Но даже если и даст, опять-таки ничего не докажешь. Форма — это форма, а труп — это труп. В конце концов, Саликов ведь не сам эту форму получал. И проследить ее путь уже, скорее всего, невозможно. Частное предприятие. А вот для чего же затеяно строительство коттеджного городка? Надо бы съездить, посмотреть, что за дорогу они там строят.

«В принципе, — рассуждал дальше Максим, — можно было бы этого Панкратова прижучить, если бы техничка была у них в руках. Но ведь нет ее, забрали. Скорее всего, из-за этого и забрали. Дали ему понюхать приманку».

Максим вдруг почувствовал странную дрожь.

— Постойте-ка, — пробормотал он, — ерунда какая-то получается.

«Как же так люди не досмотрели, фамилии на техничках не замазали, номера военных билетов? Даже номер части остался… Они ведь такие умные да прозорливые, сами себя отгородили ото всего. Цепочка ведь на Панкратове обрывается, и вдруг такой ляп. Ну ладно, подожди, не суетись, — сказал сам себе Максим. — Мало ли какие ляпы люди допускают? — И тут же отрицательно покачал головой. — Уж больно этот ляп был очевиден. Что называется, всем ляпам ляп. Настолько очевиден, что возникает ощущение его искусственности, — подумал Максим. — А если труп этот специально в техничку вырядили? В нужную. Стоп. Спокойно. Давай-ка пожуем эту кашу как следует. Что получится? Вариант первый: на труп надели техничку, по которой легко вычислить, откуда она взялась, понимая, что так или иначе я выйду на Саликова. Для этого убитого солдата выбросили на улицу, четко зная, что тело обнаружат в считанные минуты. Хотели, чтобы я разыскал, откуда взялась техничка, вышел на всех этих друзей-коттеджестроителей, наткнулся на фамилии Саликова и Сивцова и подумал, что именно они затевают все это дело. А если они тут ни при чем или при чем, но кто-то подставляет их, прикрывая свой собственный зад?»

Максим усмехнулся. А ведь похоже на то. Похоже на то. Человек, который все это подстроил, решил так: дойдет, мол, Латко до Саликова, вцепится ему в загривок и про все остальное забудет. А он пока свое дельце обштопает.

От кружочка с фамилией Саликова Максим отвел коротенькую дорожку и нарисовал еще один кружок, правда, в него ничего не вписал, поставил вопросительный знак, а затем обвел эту комбинацию еще одним большим жирным кругом, словно заключая всех в одну клетку.

«Но подставляющий Саликова, — подумал он, — должен сам участвовать в деле и иметь доступ к солдатам. Ведь одел же паренька в нужную техничку. В детали посвящен. Знает, где и кто покупал форму, знает о дороге и о коттеджном городке».

Повинуясь мгновенному импульсу, Максим снял трубку и набрал номер областного управления МВД. Ответил дежурный. Узнав телефон адресного стола, Максим поблагодарил и набрал другой номер.

Когда трубку на другом конце сняла молоденькая девушка, он представился и попросил:

— Девушка, проверьте некоего Панкратова Валерия Валериевича. Да-да, это Латко из военной прокуратуры беспокоит. Нет, ни года рождения, ни домашнего адреса не знаю. Телефон есть: 13-34-76. Вот именно адрес-то мне и нужен.

Девушка пискнула в трубку: «Одну минуточку», и отлучилась. Эта минуточка растянулась минут на семь.

А еще через минуту Максим садился в черную «Волгу», командуя водителю:

— Давай, Паша, помчались.

— Куда, товарищ полковник? — спросил тот, трогая машину.

— Лепихинская.

— A-а, знаю, там общага швейной фабрики.

— На Лепихинской? — Максим посмотрел на солдата, и тот покраснел. — А ты откуда знаешь?

Машина выехала на проспект и влилась в общий поток.

— Да подруга у меня там, — поделился Паша и усмехнулся. — Не так чтобы жена, но приезжала в часть пару раз.

— Понятно. — Максим рассеянно кивнул.

«Волга» свернула в какие-то переулки и петляла довольно долго.

— А ты чего по шоссе-то не поехал? — спросил Максим.

— Да ну, там светофоров. Полчаса только на красном стоять будешь. — Он выехал на узкую улочку, сплошь засаженную деревьями, промчался по ней, свернул еще раз влево и сказал: — Ну вот, приехали. Вон общага.

— Понятно. А милиция, не знаешь, где находится?

Паша усмехнулся.

— Как не знать… Вон она, родимая. Через дом.

Максим оглянулся.

В узеньком тупичке сиротливо жался к дощатому забору желто-синий замызганный «воронок». За забором брехали собаки. Не в полную силу, а так, отрабатывая жирную похлебку. Над подъездной дверью красовалась облупленная стеклянная табличка: «23 отделение милиции».

— Ну-ка, давай подъедем. Мне в паспортный стол нужно заглянуть.

— Хорошо, товарищ полковник.

Паспортный стол представлял собой крохотный закут с фанерной будкой паспортистки — курносой круглолицей девицы лет двадцати пяти — и маленьким кабинетиком, на куцей дерматиновой двери которого висела стандартная рамка: «Начальник паспортного стола». В рамку был вставлен желто-серый листок, извещавший, что ныне в роли начальника выступает некий капитан Полунов О. В.

Капитан Полунов О.В. сидел за стандартным школьным, невероятно обшарпанным столом и жевал бутерброд с вареной колбасой. В мутной фаянсовой кружке потел чаек, в котором плавал тоненький кружок лимона, похожий на золотую монету. Услышав звук открывающейся двери, он медленно Повернул голову, индифферентно взглянул на входящего и вновь уставился в окно, спросив без всякого интереса:

— Вы ко мне?

Как будто, кроме него, в кабинете сидели еще по меньшей мере с десяток начальников всех мастей и рангов.

— Я к вам, — подтвердил Максим. — Кстати, товарищ капитан, как ваше имя-отчество? Олег…

— Олег Валерьянович, — ответил тот, вздохнул и не без сожаления принялся заворачивать бутерброд в полиэтиленовый пакет.

— А я — Максим Леонидович. Вы позволите обращаться к вам по имени-отчеству?

Капитан пожал плечами, ладонью аккуратно смел со стола крошки и вытряхнул их в ведро. Посмотрел на кружку, вздохнул еще раз и спросил:

— Прокуратура?

— Совершенно верно. Помощник главного прокурора округа полковник Латко.

— Да вы присаживайтесь. В ногах правды-то нет.

— Благодарю. — Максим придвинул стул, сел и положил кейс на колени. — Олег Валерьянович, я хотел бы навести справки об одном из ваших клиентов.

— Вон чего… Так это лучше у участкового узнать. Я тут мало чем помогу.

— С участковым мне тоже, вероятно, придется побеседовать, но попозже, а пока хотелось бы выяснить насчет документов. Не было ли утерь, не выдавался ли дубликат, ну и так далее…

— А кто такой? — заинтересовался капитан.

— Некий Панкратов Валерий Валериевич.

— A-а, знаю. Лепихинская, восемь? Знаю. Тут и участковый не нужен.

— Жалобы?

— Да ну, с жалобами не я разбираюсь. Мне на жалобы плевать.

— Что, паспорт часто теряет?

— Тьфу-тьфу-тьфу. — Полунов постучал трижды по крышке стола. — Ни разу, слава Богу.

— А что же тогда? — непонимающе изогнул брови Максим.

— «Голубой» он! — буркнул капитан. — Педик.

— Ну и что?

— Да как «что»? Здоровый парень, симпатичный, можно сказать. И вдруг этот… Как-то пришел фотографию вклеивать по случаю двадцатипятилетия, так все «сю-сю-сю, сю-сю-сю». Тьфу! Веришь — нет, я на него даже смотреть не мог! Вот он сидел туг, на этом самом месте, вот здесь, у окна, почитай, полчаса, а я все, как полный м…к, в стол смотрел. Он говорит чего-то, Панкратов этот, а я в стол смотрю. Будто окаменел. Не дай Бог глаза поднять, думаю. Еще подумает чего не то…

Максим засмеялся негромко. В глубине души он понимал капитана и даже немного сочувствовал ему.

— Ничего страшного. Нормальные люди. Умные, как правило. Ну, подумаешь, сексуальная ориентация другая…

— Да брось, какая там, в ж…у, ориентация? — завелся вдруг Полунов. — С жиру они бесятся, вот и вся тебе ориентация. Ориентация! По роже бы ему — враз бы очухался. Что им, баб мало? Да тут общага швейная, девок, как кошек нерезаных, бери любую, так нет!.. — Капитан раскраснелся, глаза выкатились из орбит, руки взлетели над столом, тяжелые, как вороны, и бурые, словно свекла. — Совсем ох…ли! Вот ты мне скажи, лет десять назад такое могло быть, чтобы пи…асы эти посреди бела дня в парке обжимались? А? То-то. А я тут с работы иду на днях — стоят! Хоть бы детей постеснялись, сволочи! Бить их надо! Бить! Как статью отменили демократы хреновы, так и началось. Вот раньше застали таких Панкратовых за этим… любодеянием, статью, суд — и в зону. Там пусть их хоть совсем за…т. А теперь? Что теперь, я тебя спрашиваю? Допрыгались со своим гуманизмом. Гуманисты сраные!.. Перестройка! Вот вам ваша перестройка! Жрите.

Когда запал у Полунова пошел на убыль, Максим остановил извержение взмахом руки и спросил:

— А когда, вы говорите, Панкратов фотографию-то в паспорте менял?

Обращение на «вы» заставило капитана недоуменно захлопнуть рот. Он несколько секунд соображал, силясь вспомнить, а затем воскликнул:

— Дак месяц назад! Пришел, говорит: за границу ехать надо, а без новой фотографии, мол, загранпаспорт оформлять отказываются.

— Вы поменяли?

— А куда деваться? Ему же двадцать пять исполнилось. Не исполнилось бы — хрен бы этот говнюк какую заграницу увидел.

— У вас в картотеке есть его фотография?

— Как не быть?

Капитан повернулся, открыл дверцу высокого металлического шкафа и, пробормотав: «Л… О… П… Так… П… Панков, Панкр… Панкратов… Вот он», — вытащил карточку.

— Вот. А зачем вам его фотография? Вы ведь занимаетесь солдатами?

— Не только. Нам нужно предъявить фотографию на опознание свидетелям.

— Что, этот гомик подозревается в чем-то? Наркотой торговал?

Максим усмехнулся.

— Да нет, ничего серьезного. Мы думаем, что Валерий Валериевич может кое-что знать о деле, которым сейчас занимается прокуратура, но твердой уверенности нет, а беспокоить человека по пустякам не хочется.

— Какой он человек? Пидор, одно слово, — брезгливо поморщился капитан.

Максим не стал его разубеждать, не было времени, да и не сумел бы, наверное.

— Все равно не хочется.

— Да уж. Эти могут и хай поднять, — согласился Полунов, придвигая фотографию Максиму.

Тот взял карточку, посмотрел.

Панкратов оказался бородатым длинноволосым парнем, с крупным, хотя не портящим его носом и внимательными острыми глазами.

— А по фотографии ведь не скажешь, что педик, — поделился капитан.

— Фотографии обманчивы. Ну, спасибо за помощь.

— Да не за что. Только… фотографию потом верните, — попросил Полунов. — Положено, чтобы в картотеке две было.

— Хорошо. — Максим поднялся, пожал протянутую руку, шагнул к двери.

Дом номер восемь оказался трехэтажным строением барачного типа. По роду службы Максиму доводилось бывать в разных домах, он видел и сталинские лощеные глыбы, и трескающиеся от времени хрущобы, но подобных бараков не встречал уже давно. Что-то такое длинное, деревянно-деревенское, с обязательным штакетником, черным от времени и дождей, и запущенными донельзя бесхозными клумбами во «внутреннем дворике».

Максим поднялся по скрипучей дощатой лестнице и побарабанил костяшками пальцев по косяку. Не услышали. Грохнул сильнее, кулаком. И сразу шаги. Будто ждали. Открывали торопливо, сутолочно, гремели замками и извинялись глухо, испуганно, словно задержка могла стоить хозяевам жизни. Наконец дверь открылась, и Максим увидел совсем молодую, болезненно-бледную девушку. На лице ее темнели слюдяно блестящие глаза. Встревоженные, выжидающие, словно боялась она, что гость сейчас ударит. Без всяких слов, просто так, от скуки.

Дверь оказалась общей. За ней следовал небольшой предбанничек и еще две двери, ведущие уже непосредственно в квартиры.

— Простите, — поинтересовался Максим, — Панкратов Валерий Валериевич здесь живет?

— Панкратов Валерий Валериевич? Здесь. Да, — тихо, почти виновато ответила девушка. — Валера живет напротив. Заходите. — Она посторонилась, пропуская Максима в прихожую.

Дверь квартиры Валеры Панкратова поразила Максима обивкой, и вовсе не потому, что она была дорогой. Напротив, какая-то обшарпанная, с ножевым разрезом по дешевенькому дерматину, с парой мощных, дерматиновых же заплат, неприветливая, холодная.

Максим постучал. Поначалу за дверью было совсем тихо, а затем заспанный голос с какими-то неприлично-плавающими интонациями поинтересовался:

— Кто?

— Валерий Валериевич, это вас из военной прокуратуры беспокоят, Латко Максим Леонидович. Откройте, мне нужно с вами поговорить.

В квартире завозились, щелкнул замок, затем дверь приоткрылась, и Максим увидел странный встревоженный взгляд за серебристой полоской прочной стальной цепочки. Валерий Валериевич Панкратов, в отличие от себя же на фотографии, был без бороды и, надо сказать, выглядел куда менее мужественно. Однако Максим узнал его сразу, несмотря на гладкий подбородок и припухшую спросонья физиономию.

— А удостоверение можно посмотреть? — поинтересовался Панкратов, сдержанно зевая и закрывая рот ладонью.

— Пожалуйста. — Максим продемонстрировал книжечку.

Вид красных корочек успокоил хозяина. Панкратов не стал даже особенно вчитываться или сличать фотографию с оригиналом. Завозился с цепочкой, распахнул дверь.

— Заходите, пожалуйста.

Максим шагнул в коридор. Квартира оказалась однокомнатной и сравнительно маленькой. После шикарных апартаментов Иверина она смотрелась довольно скромно, если не сказать больше. Габариты комнаты заставляли вспомнить времена спичечных коробков, потолок старательно и нагло давил на голову. Валера Панкратов, судя по всему, еще почивал.

«Впрочем, если Валерий Валериевич занимается бизнесом, ему, наверное, лучше знать, когда спать, — подумал Максим. — У него свои взгляды на жизнь».

Мебель, хотя и была ширпотребовской, видимо, тщательно подбиралась в тон обоям, поэтому возникало ощущение домашности, уюта. На стене висело несколько черно-белых картин. Одна, видимо репродукция, особенно понравилась Максиму: на ней печальный, полный смирения Дон Кихот нес на гору огромный крест, совсем как Христос, держась за поперечную перекладину. Основание же лежало на сутулой худой спине.

Панкратов прошаркал в комнату, набросил на постель покрывало и, повернувшись к Максиму, извинился.

— Я вообще поздно встаю, — сказал он и глянул куда-то в сторону. — Может быть, чаю или кофе?

— Нет, не стоит, — отказался Максим.

Он попристальнее всмотрелся в хозяина дома: высокий, сложение атлетическое, хотя не гибкое, а чуть кондовое.

«Видимо, железо тягает, — подумал Максим. — Штанги, гири. Может быть, и бегает по утрам, но вряд ли».

Лицо тонкое, интеллигентное, ухоженное. И руки, сразу видно, к тяжелой работе не приученные: мягкие, почти женственные, с тонкими пальцами и маникюром, не бросающимся в глаза, но тем не менее заметным.

— Если вы точно не хотите ни чаю, ни кофе, то я, с вашего позволения, все-таки выпил бы чашечку.

— Конечно, я подожду. — Максим поудобнее устроился в кресле.

Панкратов удалился в кухню, долго ставил чайник, затем умывался, потом, видимо, наливал кофе. Прошло минут десять, и наконец он появился на пороге комнаты, держа в руке большую фаянсовую кружку.

— Так что, собственно, привело вас ко мне, Максим Леонидович? — Панкратов присел на диван, поставив кружку на журнальный столик в изголовье.

— Валерий Валериевич, — Максим обрадовался возможности перейти наконец к делу. Его смущали неестественно-текучие движения и жесты хозяина. Едва заметные странности, штришки, которые не сразу углядишь, но тем не менее наводящие на дурные, весьма пошлые мысли. Капитан оказался прав, хотелось опустить глаза. — Итак, Валерий Валериевич, — повторил Максим, — я разговаривал с Георгием Витальевичем, и он рассказал мне обо всей этой истории с военным обмундированием.

— Простите, — непонимающе повернул голову Панкратов. — О каком Георгии Витальевиче и о каком обмундировании идет речь? Боюсь, я не совсем вас понимаю.

— О том самом, Валерий Валериевич, — мило улыбнулся Максим, не без усилий поднимая взгляд на собеседника, — которое вы купили у Георгия Витальевича Иверина, в прошлом адвоката, а ныне вашего соседа по участку в коттеджном городке «Лукоморье».

— Вы что-то путаете, — нахмурился Панкратов. — Ни о каком Иверине Георгии Витальевиче я слыхом не слыхивал, равно как и об обмундировании. Чепуха какая-то. И коттеджа у меня никакого нет. И о «Лукоморье» я читал только у Пушкина.

Максим кашлянул. Он, конечно, ожидал, что Панкратов будет запираться, скажет, что обмундирование давно уплыло за рубеж. Но отказываться от знакомства с Ивериным по меньшей мере глупо. Ведь адвокат моментально опознает его. Что-то тут было не так. Уж слишком правдоподобно выглядело удивление хозяина. Он недоумевал вполне искренне. Не изображал изумление, а действительно был изумлен.

— Валерий Валериевич, — Максим потер пальцем правую бровь, посмотрел в пол. — Вы ведь, насколько я в курсе, занимаетесь бизнесом?

— В каком смысле? — прищурился Панкратов.

— В смысле, покупаете старую, пришедшую в негодность форму, тряпье различное, и продаете его в Корею. А оттуда вам поставляют товары широкого потребления.

— Да вы что? — Панкратов мягко усмехнулся. — Ни о чем таком я даже не слышал. Подобный род деятельности — блеф. Как правило, под таким бизнесом скрывают что-то другое. Чаще всего криминал. Вы же умный человек, подумайте, кому нужны наши тряпки? В Корее идиотов куда меньше, чем у нас.

Перестаньте. — Он взмахнул рукой, и опять это у него получилось как-то странно, почти по-женски. — Неужели кто-то действительно занимается таким бартером?

— А чем занимаетесь вы? — вопросом на вопрос ответил Максим.

— Фотографией. Художественной фотографией. — Он поднялся, дотянулся до стула и вытащил из кармана висящего на спинке пиджака пачку «Davidoff». Элегантно извлек сигарету и закурил. Зажигалка была довольно дорогая, «под золото», а может быть, и в самом деле золотая.

Максим хмыкнул и спросил заинтересованно:

— Простите, а что, художественной фотографией любой может такие деньги заработать?

— Вы о чем? — недоуменно посмотрел на него Панкратов.

— Я имею в виду вашу зажигалку и сигареты. Сколько сейчас стоит пачка «Давыдова»? Тысяч пять?

— Восемь, — спокойно ответил Панкратов. — Вообще-то в ларьках дороже, но я беру прямо со склада, по знакомству. — Он подумал, аккуратно стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, поводил сигаретой по дну, оставляя на нем серые полосочки, а затем добавил: — Классные фотографы зарабатывают очень много. Если, конечно, они известны и на их умение есть спрос.

— А вы классный фотограф?

— Именно. Не хороший, а классный. И очень известный. В определенных кругах, разумеется.

— В каких именно? — Максим старательно делал вид, что не понимает достаточно простых вещей.

Панкратов усмехнулся и осуждающе покачал головой, словно говоря: «Не очень деликатные вопросы задаете, товарищ полковник».

Но Максиму-то было плевать на то, что думает о нем этот парень. Его интересовали факты.

— Местная богема, — пояснил хозяин, глубоко затянулся, красиво выпустил дым, полюбовался голубоватыми клубами, плывущими по комнате, затем заглянул в пепельницу, еще раз стряхнул пепел и добавил: — Ну, не только богема, просто влиятельные люди. Хорошие семейные фотографии, иногда ню, но это ценится особенно дорого.

— То есть вы не занимаетесь продажей утиля за границу, — подвел черту Максим.

— Честно говоря, никогда не помышлял ни о чем подобном. — Панкратов усмехнулся и раздавил окурок в пепельнице.

«Большой окурок, — машинально заметил Максим. — Почти половина сигареты. Ну и что мы будем делать теперь, Максим Леонидович? Валера Панкратов, как выяснилось, никакую форму не покупает и не продает. Странно только, что отрицает он абсолютно все. Странно и глупо. Ведь и Иверин, и Фурцев могут его опознать».

Максим несколько секунд смотрел в пол, а Панкратов на него, ожидая, видимо, дальнейшего развития событий. Тикали часы на стене, за стеной бормотал заклинания телевизор, наверху топали и бренчали на пианино. Время тянулось, как жвачка, прилипшая жарким днем к подошве ботинка.

Наконец Максим пришел к какому-то решению.

— Валерий Валериевич, — медленно спросил он, — а почему вы сбрили бороду?

— Бороду? — удивился Панкратов.

— Да. По-моему, борода вам очень шла.

— Я не ношу бороды.

— Но на фотографии в паспорте-то вы с бородой.

— В шестнадцать лет? Помилуйте. — Панкратов легко отхлебнул кофе. — Я никогда не носил бороды. Бороды неэстетичны. И потом, врачи не рекомендуют. Говорят, растительность на лице ведет к развитию раковых заболеваний в полости рта. Нет, я категорически против бороды.

И вдруг Максим все понял. Пассивный бисексуал Панкратов не стал бы носить бороду. То есть, конечно, физически мог, но психологически… Неэстетично — размытое понятие, которое трактуется — в случае с Панкратовым — неоднозначно.

— Простите, Валерий Валериевич, если не секрет, сколько вам лет?

Панкратов посмотрел на Максима с неким любопытством.

— А почему это вас интересует? Я уже совершеннолетний. — Он засмеялся, но немного неловко, поняв двусмысленность собственного ответа.

— А все-таки?

— Двадцать пять.

— А поточнее?

— Двадцать пять и один месяц.

— Ага, — Максим кивнул утвердительно. — Скажите, а вам знаком высокий молодой человек, плечистый, похожий на вас бородатый блондин.

Панкратов подумал.

— У меня есть несколько знакомых с подобной внешностью. Хотя очень похожие люди, как вы понимаете, встречаются довольно редко, но общее сходство вполне можно найти, если постараться. Все зависит от восприятия.

— Я имею в виду, — Максим порылся в кейсе, вытащил фотографию, полученную в паспортном столе, и положил ее на столик. — Я имею в виду вот этого.

Панкратов изящно наклонился вперед, двумя пальчиками взял карточку и повернулся к окну. Затем поднялся, включил верхний свет, изучил фотографию более внимательно и хмыкнул изумленно.

— Так что, вы знаете этого человека? — Максим прищурился.

— Вообще-то, — заметил Панкратов нерешительно, — он похож на одного моего… — Опять легкая заминка, вполне заметная, но ничем не оправданная, когда речь идет о просто знакомых. — На очень близкого друга, — быстрый взгляд на Максима, — очень близкого. Я не утверждаю, конечно, что это он, но похож. Правда, мой знакомый не носит бороду. И волосы у него все-таки темные, и стрижка довольно короткая.

— То есть, — продолжал нажимать Максим, — скажем так: если бы ваш близкий друг отпустил бороду и волосы и осветлил бы их, то это мог бы быть он.

Панкратов несколько секунд подумал, а затем отрицательно покачал головой:

— Нет, вряд ли.

У Максима опустились руки.

— Почему? — спросил он.

— У моего знакомого не может быть ТАКОЙ бороды. Знаете, он несколько раз оставался у меня ночевать… э-э… ну, знаете, иногда приходишь в гости, задержишься, темно, поздно… Времена смутные, да и район, честно говоря, не самый спокойный. Ну я и предлагал переночевать у меня. Вы понимаете?

— Да, конечно, — подтвердил Максим, не заостряя внимания на сексуальной ориентации Панкратова.

— Несколько раз мне доводилось видеть щетину на щеках Сережи. Так его зовут.

Максим уже понял, о чем сейчас скажет Панкратов, но не перебивал.

— У него борода растет такой узкой полоской: от скулы, вот тут по подбородку, — Панкратов показал, — и вот здесь, под нижней губой. Но повторяю, такой густой бороды у него быть не может. Посмотрите, у человека, изображенного на фотографии, борода растет практически из-под самых глаз, начинается высоко на щеках, а у моего приятеля бородка узенькая. Но глаза… Глаза очень похожи.

— Понятно. Скажите, Валерий Валериевич, а когда вы в последний раз видели свой паспорт?

— Паспорт? — Панкратов подумал. — Трудно сказать. Месяца четыре назад, наверное.

— Так давно?

— А зачем он мне? — пожал плечами Панкратов. — За границу я не выезжаю, пособий не получаю, гуманитарную помощь тоже. Что еще?

— В поликлиники не ходите? — поинтересовался Максим. — В поликлинику-то, наверное, ходили? А ведь там приходится предъявлять кучу документов. Паспорт в том числе.

— Простите, Максим Леонидович, — мило и деликатно улыбнулся хозяин. По выражению его лица можно было догадаться о следующей фразе, которая скорее всего вертится на языке, но не будет сказана: «Прощаю вам, Максим Леонидович, подобное предположение, поскольку вы человек военный и образ мыслей у вас соответствующий». — Видите ли, — все так же улыбаясь, продолжал Панкратов, — бесплатная медицина чревата опасными осложнениями. Как говорил герой Борисова в «Луна-парке»: «Жить в этой стране еще можно, лечиться — ни в коем случае*. Никогда не посещаю эти прозекторские заведения и вам не советую. Я хожу исключительно в платные поликлиники. Это, правда, стоит приличных денег, но зато врачи стараются и есть с кого спросить в случае чего.

— Ну, наверное, и в платных отношение не ко всем одинаковое?

— Разумеется, — улыбнулся Панкратов. — Но если вам понадобится, то я составлю протекцию. Отнесутся с особым вниманием.

— Да нет, пожалуй. — Максим поднялся. — Благодарю, И все-таки, Валерий Валериевич, если вас не затруднит, посмотрите, на месте ли ваш паспорт.

— Собственно, не затруднит, но, честно говоря, я понятия не имею, где он может быть, мой серпасто-молоткастый.

Панкратов поднялся, оглядел квартиру: книжные полки, стол, кладовка, в которой наверняка размещались фото-принадлежности, служившая одновременно и местом для хранения фотоматериалов, и фотолабораторией, кухня. Он постоял несколько секунд, затем лениво, без всякой охоты порылся в ящиках стола, выпрямился, осмотрел книжные полки, но все это скорее для видимости, чем всерьез. Потом пожал плечами. Ему явно не хотелось возиться с ненужным, в сущности, паспортом.

— Знаете, боюсь, что в данный момент не смогу удовлетворить вашего любопытства. — Панкратов улыбнулся. — Может быть, в другой раз. Поищу. Зайдите через пару недель.

«Боюсь, что через пару недель будет поздно», — едва не сказал Максим, однако сдержался и кивнул:

— Хорошо, я загляну через пару недель. Кстати, Валерий Валериевич, а как вы познакомились с этим Сережей?

Панкратов на секунду смутился, а затем ответил с вызовом:

— Очень просто. Через газету.

— По объявлению?

— Именно.

— Кто давал объявление? Вы?

— Нет, Сергей.

— А фотографию свою вы ему посылали?

— Какое это имеет значение?

— Большое, Валерий Валериевич.

— По-моему, посылал.

— В полный рост? — уточнил Максим.

— Совершенно верно.

— Ясно. Спасибо. И последний вопрос: в объявлении был указан адрес или абонентский ящик?

— Абонентский ящик, разумеется. В наше опасное мирное время кто же отважится растиражировать в газете адрес?

— Да, верно…

Максиму действительно все стало ясно. Паспорта у Валерия Валериевича Панкратова уже не было, а был он у «приятеля Сережи», который легально вклеил туда свою фотографию. То ли действительно с целью выехать за границу, то ли еще для чего. Вероятнее всего, когда Панкратову действительно потребуется паспорт, его серпасто-молоткастая книжечка окажется уже вне пределов досягаемости. Стало быть, Панкратов, купивший в части форму, на самом деле никакой не Панкратов. Лже-Панкратов оказался умен. Через газету он нашел нужного человека, сам при этом так и не «засветившись», выкрал паспорт и, отправившись в паспортный стол, на вполне законных основаниях вклеил свою фотографию. Зачем ему настоящий паспорт? Как ни крути, а кроме выезда за границу, ничего в голову не приходит. И ведь все рассчитал, скотина. Только вот с формой промашка вышла. По какой-то причине ему пришлось воспользоваться своим новым документом. Хотя, вполне возможно, что «Панкратов» теперь уже никакой и не Панкратов, а Сидоров или Иванов. Может быть, у него есть еще один паспорт. Даже скорее всего. Что же это за афера такая, из-за которой стоит убегать за границу, да еще и по подложным документам… Почему Саликов не может «прикрыть» своих людей?..

Обо всем этом Максим думал, уже спускаясь по деревянной скрипучей лестнице.

Устроившись на переднем сиденье «Волги», скомандовал шоферу:

— На проспект Ленина. Помнишь, где останавливались днем? Вот туда же.

— Будет сделано, товарищ полковник, — бодро ответил тот.

Машина рванула с места.

Глава двадцать пятая

На всякий случай, перед тем, как направиться в больницу, Проскурин еще поплутал по дворам, проверяя, нет ли за ним слежки. Однако ничего подозрительного не заметил. Скорее всего исполнительный сержант на посту ГАИ все-таки притормозил «уазик», тем самым дав «пятерке» возможность оторваться от преследования.

Единственное, о чем сейчас жалел Проскурин, так это о том, что ему все-таки придется бросить машину. В самом деле, не станешь же разъезжать по городу с выбитыми стеклами и пулевыми дырами в бортах, а денег на срочный ремонт «жигуленка» у него не было. Оставалось загнать «пятерку» в темный уголок до лучших времен. Утешало только то, что он знал одного парня в местном отделении ФСК, так что на пару дней машиной можно будет разжиться. Не «Мерседесом», конечно, но в его положении и «Запорожец» сойдет.

Проскурин подъехал к приемному покою корпуса травматологии третьей горбольницы и кивнул стоящему на крыльце, неторопливо покуривающему санитару:

— Слышь, друг, носилки давай.

Тот щелчком отправил окурок в урну и лениво поинтересовался:

— Че стряслось-то?

— Лом через плечо! Я говорю, носилки давай, — рявкнул Проскурин. — Вопросы потом будешь задавать.

Его тон убедил санитара в том, что сейчас вопросов задавать действительно не стоит. Парень, без излишней, правда, спешки, скрылся в дверях приемного покоя, а через несколько минут оттуда показались два здоровенных битюга, несших за ручки складные носилки.

— Кого доставили-то? — хмуро спросил один. — Что случилось?

— Собака ободрала. Вчера еще. Похоже, началось заражение.

— Ясно. Ну, давай клади его.

Проскурин помог Алексею выбраться из машины, поддержал, пока тот укладывался на носилки, и спросил:

— Где у вас тут дежурный врач?

— А зачем тебе? — недобро осклабился санитар поздоровее.

— Не твоего ума дело. Неси раненого. И живо. Чтобы одна нога здесь, другая — там.

— Ты че тянешь-то, мужик? — усмехнулся санитар.

— Я на тебя в другом месте тянуть буду, — тихо, с угрозой в голосе ответил фээскашник. — Давай неси.

Санитары затащили Алексея в приемный покой и подкатили к кабинету травматолога. Проскурин зашел следом.

Дежурный врач, мужчина лет тридцати трех, отдаленно напоминающий Чехова, посмотрел на него я неприязненно заметил:

— Товарищ, здесь все-таки врачебный кабинет. Вы бы хоть для приличия верхнюю одежду сняли.

— Знаете, я ведь к вам не на чашку чаю пришел, — зло усмехнулся Проскурин, вытаскивая из кармана удостоверение. — Значит так, никаких записей об этом человеке не делать, никакой информации никому не давать.

Врач посмотрел на него и кивнул.

— Хорошо, — ответил он без всякого почтения, словно наплевать ему было, кто перед ним — представитель ФСК или бандит с большой дороги.

— Хорошо понятно? — на всякий случай поинтересовался Проскурин.

— Хорошо, хорошо.

— Значит, и правда хорошо. — Майор убрал удостоверение в карман. — Могут прийти люди. Не знаю, кем они представятся. Может быть, скажут, что из МВД или из местного отделения милиции. Или еще откуда. Неважно. Никому об этом человеке ничего не говорить. Все ясно?

«Чехов» вздохнул.

— Товарищ майор, — наконец ответил он, — вы ведь, в конце концов, не с бестолковым разговариваете. Я понимаю нормальные человеческие слова с первого раза. Если вам будет спокойнее, то можете, конечно, повторить еще раз, но, уверяю вас, это совершенно излишне.

Проскурин хмыкнул и вдруг улыбнулся.

— Да нет, это я так, на всякий случай. Ситуация серьезная. Этот парень, — он указал на Алексея, — единственный свидетель по очень важному делу. Люди, которым он встал поперек дороги, сделают все, чтобы добраться до него и заставить замолчать.

— Ясно, — без всякого выражения ответил доктор и тут же предупреждающе добавил: — Товарищ майор, у меня бывали случаи и посерьезнее. Если вы не знаете, то иногда в больницу привозят бандитов, потом наезжают конкурирующие группы, и начинается. Или еще что похуже. Так что ситуация ясна предельно. Не волнуйтесь за вашего свидетеля, он будет в целости и сохранности.

— Вот и отлично, — улыбнулся Проскурин. — В таком случае, у меня к вам последняя просьба. Положите этого человека в отдельный бокс, а я вечером приеду проведать. Мало ли. Не хочется, чтобы что-нибудь случилось. В последнее время умельцев много развелось. Приходят вроде знакомого навестить, потом смотришь, а тот уснул и забыл, как дышать.

«Чехов» поморщился:

— Перестаньте говорить банальности. Я все знаю.

— Ну и хорошо. У вас когда дежурство заканчивается?

— Вечером, в восемь часов. А после восьми заступит мой коллега. Он дежурит всю ночь. Да не волнуйтесь, у нас здесь и санитары есть, и охрана.

— А я и не волнуюсь. Просто постараюсь успеть до восьми, пока вы не ушли. Все-таки вы уже в курсе дела.

«Чехов» пожал плечами, дескать: «Как знаете. Хотите — приезжайте, хотите — нет. Дело ваше».

— А что с вашим товарищем? Может быть, объясните мне?

Опуская излишние подробности и первопричину, Проскурин описал злоключения Алексея.

— Ладно, посмотрим, — наконец вздохнул доктор.

— Мне остаться? — на всякий случай переспросил Проскурин.

— Да нет, можете идти. О пациенте мы позаботимся.

— Ну, тогда всего доброго, — кивнул тот.

— Хорошо бы, — ответил доктор.

Фээскашник вышел в коридор, присел перед Алексеем на корточки и пожал правую руку:

— Ну, держись, мил друг. До вечера, боюсь, тебе придется побыть одному, а потом я подъеду.

— Оказавшись на улице, Проскурин отогнал машину в какой-то глухой переулочек, приткнул к обшарпанному забору и с сожалением покачал головой: растащат ведь, жалко. Своя все ж таки, не казенная. Подумал, забрался под сиденье, достал автомат, глушитель и обойму. «Кипарис» повесил на правый бок, использовав в качестве петли брючный ремень, остальное затолкал в карман пальто.

Выбравшись переулками на параллельную больничной улицу, он зашагал в сторону небольшого сквера, видневшегося через пару кварталов. На перекрестке огляделся еще раз. Не заметив ничего подозрительного, перешел улицу и вошел в телефонную будку. Вытащив из кармана пластмассовый жетончик, привязанный к шелковой нити, опустил его в монетоприемник. Ответили на другом конце провода почти сразу же.

— Слушаю вас, — прозвучал в трубке сухой деловитый голос.

— Ипатова Ивана Давыдовича будьте добры, — попросил Проскурин.

— А кто его спрашивает? — поинтересовался голос.

— Коллега, — ответил Проскурин.

— Какой коллега? — Голос стал еще более сухим и настороженным. — Представьтесь.

— Проскурин Валерий Викторович, из Шахтинска.

— Одну минуту. — В голосе не прозвучало никаких эмоций, идеальная сухость, стопроцентная, как песок в пустыне.

Через пару минут в трубке что-то щелкнуло, и уже другой голос, басовитый, густой, осторожно осведомился:

— Слушаю вас.

— Иван, здравствуй, это Валера, — представился Проскурин.

В трубке помолчали, а затем Ипатов буркнул холодно:

— Ну? И что?

— Послушай, Иван, — быстро забормотал Проскурин, — у меня тяжелое положение. Понимаешь, попал в дурацкую ситуацию. Нужно выяснить всю подноготную о некоторых личностях и получить еще кое-какую дополнительную информацию. — Ипатов молчал. — Ну и машину бы раздобыть, — невесело усмехнулся Проскурин.

В трубке посопели, словно ожидая продолжения, но поскольку Проскурин молчал, Ипатов осведомился:

— Послушай, Валера, — имя он произнес чуть ли не с издевкой, — у тебя совесть есть?

— Ваня, совести у меня навалом, — быстро ответил Проскурин. — А вот возможности проявить ее нет. Ты мне только не читай лекции о нравственном облике современного гэбиста, ладно? Пожалуйста. Не до того сейчас. Я сам знаю, что виноват. Честное слово, мне неприятно, что ты из-за меня попал в дурную ситуацию.

— Ничего себе в «дурную ситуацию», — вдруг зло ответил Ипатов. — Из Москвы сослали в эту глухомань, семья развалилась, все пошло прахом, к едрене матери. И это ты называешь дурацкой ситуацией?

— Ну ладно, не дурацкой. Катастрофической. Ну прости меня, Иван. Так получилось.

— Хорошо получилось.

— Ну я тебя прошу, Иван. Ты вспомни, я тебя мало о чем просил, но сейчас действительно необходимо. От этого зависит жизнь по крайней мере двоих людей — моя и… И еще одного человека. Иван, помоги нам.

Ипатов подумал. Вероятно, размышлял о том, стоит ли ему впрягаться в еще одно рисковое предприятие. Затем вздохнул и буркнул:

— Ладно, выкладывай, что у тебя. Только быстро. Времени нет.

— У меня и у самого его немного, Иван, — ответил Проскурин. Он понимал, что сейчас от его собеседника зависит слишком многое, чтобы вступать в спор или пререкания. — Значит, Иван, мне нужно подробно узнать о фирме «Лукоморье».

— Что за фирма такая? — деловито осведомился Ипатов.

— Не знаю, фирма или товарищество. Короче, у них коттеджный городок километрах в пятнадцати от Новошахтинска, они там дорогу строят. Примерно в километре от поворота на Красный Сулин.

— Это все?

— Нет, Иван, подожди. Значит, вот еще что. Скажем, в радиусе примерно двадцати пяти километров от Новошахтинска поищи различные заброшенные предприятия: может быть, какие-то заводы, склады. Короче, комплексы, в данный момент не функционирующие, но с автодорожным подъездом. Достаточно широким.

— Так, — Ипатов, видимо, прикинул, что скорее всего только этим дело не кончится. — Давай дальше.

— Запиши: Алексей Николаевич Семенов, летчик. Место дислокации — Ключи. Проверь, что с ним, где он сейчас. Все сведения.

— Как-как, говоришь, фамилия?

— Семенов, — быстро повторил Проскурин. — И последнее.

— Ну слава Богу, — вздохнул Ипатов.

— Подожди, Иван, не перебивай. У меня на хвосте сидят, так что времени в обрез.

— Давай, давай.

— Проверь: авиационные крушения в войсках, несчастные случаи, ну и так далее. Интересуют только «МиГ-29» и только последний месяц.

— Теперь-то все? — спросил Ипатов.

— Теперь все, Иван.

— Ладно. — Видимо, собеседник просмотрел записи, а затем сказал: — Через пару дней смогу что-нибудь сказать.

— Иван, через пару дней будет поздно, — взмолился Проскурин. — Максимум сегодня к вечеру.

— Ты что, офонарел, что ли? — зло рявкнул Ипатов. — А звезду с неба тебе не достать? Или, может быть, яичко горной орлицы захотелось? Яишенкой побаловаться. Соображаешь, о чем говоришь? Ты мне тут работы подкинул — за неделю не разгребешь, а у меня еще, между прочим, свои дела есть.

— Иван, я тебя не прошу ни о чем особенном.

— Да одни твои авиакатастрофы…

— По поводу авиакатастроф меня интересуют только официальные сводки.

— Ладно, я посмотрю, что можно сделать. — Ипатов упорно избегал называть его по имени. — Позвони часиков в семь.

— Хорошо, а как насчет машины? — быстро спросил Проскурин.

— Тогда же и поговорим.

Майор повесил трубку, вытащил из автомата жетончик, усмехнулся и сунул нехитрое приспособление в карман.

Ну что же, в данный момент машина ему не очень и нужна — позже, возможно, понадобится, — а сейчас пешком спокойнее. Убийца-капитан наверняка сообразит, что он бросил битую «пятерку». Но попробуй найди в городе одного-единственного человека. Другое дело, что широкоплечие хлопчики, конечно же, прокатятся по больницам и постараются узнать, в какой находится Алексей. Но если «Чехов» сдержит свое слово, то тут Сулимо придется утереться. Не пойдет же он палаты шмонать.

Проскурин завернул в ближайший гастроном, купил полкило колбасы, батон и пакет молока. Выйдя из магазина, он неторопливо подошел к стоящему рядом ларьку «Союзпечати», постоял, посмотрел и приобрел несколько газет, пару журналов и карту Ростовской области, аккуратно свернул ее, спрятал в карман и спокойно зашагал вдоль улицы. Несколько раз майор резко менял направление движения, сталкивался с прохожими, извинялся, чертыхался, перебегал улицу, рискуя угодить под колеса бешено несущегося автотранспорта, пару раз его обматерили, разок обматерил он, и все это время Проскурин успевал крутить головой на триста шестьдесят градусов и цепко поглядывать по сторонам. Дважды у него возникло подозрение, что за ним следят, но оно быстро рассеялось. Убедившись наконец, что на хвосте никто не висит, майор забрел в какой-то пустынный подъезд, поднялся на третий этаж и расположился на широком подоконнике.

Улица была как на ладони. Обзор отменный. Если бы кто-нибудь вошел в подъезд, Проскурин сразу засек бы его. Вытащив из кармана нож, он нарезал колбасу, хлеб, оторвал уголок у пакета с молоком и принялся жевать, одновременно разворачивая купленную только что карту области и устраивая рядом полетную Алексея. Вынув из кармана пиджака дешевенькую авторучку, майор поставил на карте первый крестик и подписал мелко: «Место посадки «МиГ-29». Семенов, Поручик».

Так… Как они летели, он понял. Опустились километрах в пятнадцати от Новошахтинска, можно сказать, совсем рядом. Речка, по которой плыл Алексей, называется Кундрючья. Как раз через посадки к ней и выходишь. Вот и Старошахтинск.

Доев хлеб с колбасой, он шумно запил импровизированную трапезу молоком, смахнул остатки с подоконника на газету, скомкал и отправил в мусоропровод.

— Значит, еще раз прикинем по времени, — пробормотал Проскурин, с удовольствием закуривая.

«Так, у широкоплечих двадцать минут. Даже учитывая, что вертолет стоит уже заправленным, пока они добежали, пока поднялись, пока долетели. Сели на окраине и попали в Старошахтинск, в милицию. Минут пять ходьбы за все про все. Значит, летели они минут десять, а то и меньше. Пожалуй, чуть меньше. Точно. Со старичком бы справился и один боевик. Значит, минут пять-семь чистого полета. Так, так, так. — Проскурин взъерошил волосы на затылке, затем огладил лысину. — С какой скоростью идет «Ми-24», он точно не знал, никогда с ними дел не имел, но прикинул, что не больше трехсот километров. Да и то триста — это крейсерская, максимальная. Убийцы же наверняка шли помедленнее, осторожничали. Во-первых, засечь могли, во-вторых, вряд ли этим ребятам доводилось летать в задрипанный Старошахтинск раньше. Значит, еще надо было определить направление. Итого, километров двести — двести двадцать. Для пущей уверенности — двести пятьдесят. Минут шесть-семь. Стало быть, посадочная площадка находится в радиусе семнадцати километров».

Проскурин начертил на карте круг и заштриховал его горизонтальными линиями, не очень часто.

«Дальше чудная дорога, ведущая к коттеджному городку, примерно в пяти километрах от Красного Сулина и в километре от развилки шоссе Новошахтинск — Гуково. Здесь одно шоссе. Если допустить, что их предположения правильны и самолеты действительно везли на платформах, то по всему выходит… — Проскурин задумался. — Алексей сказал, что приземлились они около двух. Сколько времени нужно, чтобы снять с самолетов крылья, даже учитывая, что работали двумя командами? Техники говорили о двух часах, но это опять же со слов Алексея. Снять крылья, погрузить, замаскировать чем-нибудь. Наверняка не меньше двух — двух с половиной часов. Получается примерно половина пятого утра. Ну, для верности сбросим полчаса. Четыре.

Активное движение на шоссе начинается примерно с половины седьмого. Сулимо скорее всего перестраховался. К шести на шоссе должно быть чисто. Стало быть, на все про все — полтора-два часа. С какой скоростью возможна транспортировка этакой чудо-техники? — Проскурину никогда не приходилось иметь дела с перевозкой самолетов, но он все же полагал, что не больше пятнадцати километров в час. — А то, может, и десять. Ну, допустим, пятнадцать. Значит, к шести тягачи успели проделать километров примерно тридцать. Если они двигались в сторону Новошахтинска, то за это время ребята вполне успели бы уехать на Украину. А там ищи их свищи. Если же в противоположную сторону, к Гукову, то могли оказаться где-нибудь в районе Лиховской.

Та-ак. — Проскурин начертил еще один круг и заштриховал его вертикальными линиями, два круга наложились один на другой легкой сеточкой. Получился участок примерно семнадцати километров в длину и пятнадцати в ширину. — Что же, в сущности, не так уж и плохо. Скорее всего, эта база находится где-то в стороне от основного шоссе. Километрах в трех. Ну, может быть, чуть меньше или чуть больше. И к ней должен быть неплохой подъезд. Не повезут же самолеты по колдобинам. Техника тонкая, вполне можно и повредить. А этого похитители не допустят. Если уж крадут самолеты, то скорее всего на продажу. Стало быть, нужно раздобыть машину и прокатиться по шоссе, посмотреть все более-менее приемлемые дороги и куда они ведут.

Значит, — подвел Проскурин итог, глядя на карту, — что мы ищем? Мы ищем некий завод, склад или что-то похожее, к которому есть хорошие подьездные пути и в котором можно без труда спрятать по меньшей мере два самолета, а если учитывать то, что сказал Поручику Сулимо, то и не два, а три или четыре. Задача сама по себе достаточно сложная. Должна быть определенная техника, чтобы содержать и обслуживать эти самолеты, должно быть какое-то жилье для специалистов. Скорее всего специалисты эти — обычные армейские технари.

Конечно, хорошо было бы попросить Ивана выяснить и насчет техников: откуда и куда в последнее время переводились люди, — но тут вряд ли что-нибудь всплывет. Армейские коридоры темные и извилистые, пока выяснишь то, что нужно, может сто лет пройти. Придется очень долго копаться, запросы рассылать. И ладно еще, если эти техники изначально из нашей области, а если нет? Если где-то просто отобрали нужных людей, отправили запросы на временный перевод, тут, в Ростовской области, «саккумулировали» и отвезли куда нужно? Без своего человека в войсках ничего не узнать. Дальше, большинство технарей вряд ли знают, с чем они имеют дело. То есть наверняка думают, что попали в обычную часть.

Стало быть, для них нужно создать нормальные условия проживания и питания. Учитывая, что сейчас зима, это или какие-нибудь бараки, или отапливаемые помещения производственного типа, переделанные под казармы. Причем последний вариант наиболее вероятен. Наверняка есть какая-то охрана, чтобы в самоволки не ходили и языком не мололи. Скорее всего строгий пропускной режим и посты по периметру. — Проскурин усмехнулся. — Что-то уж больно на концлагерь похоже получается. Хотя, если подумать, то так оно и есть. Именно концентрационный лагерь, в котором сконцентрированы техники.

Любопытно, — тут же подумал он, — а что с этими техниками сделают потом, после того, как все закончится? — И ответил сам себе: — Ничего. Если они из разных частей, то разошлют по всей России, Возьмут подписку о секретности проводимых работ, то есть о неразглашении военной тайны, относящейся к разряду государственных. И все, будут наши технари молчать как рыбы, слова из них не выжмешь. Потому что если выжмешь, то нужные люди тут же нажмут на нужные рычаги, и товарищи техники как потенциальные шпионы загремят под статью. Помнится, в свое время подобные методы широко использовались в ряде силовых структур.

Так-так-так. — Проскурин хлопнул в ладоши, потер их одна о другую. Он был страшно доволен. Похоже, они достаточно близко подобрались к человеку, организовавшему дело, и человек этот — Проскурин не сомневался — сидит где-то на самом верху. Кому еще по силам провернуть подобное — угнать самолеты, здесь их встретить и перевезти, организовать демонтаж и отправку. — Любопытно, а как их собираются вывозить? Точно так же ночью на машинах? Ну что же, вполне возможно. Если заранее знать маршрут, то можно пустить вперед бригаду обеспечения. Скажем, люди подвозят бензин, организуют неподалеку от шоссе временную стоянку, наверняка крытую, чтобы со спутников не особенно прочитали. Ночью несколько часов колонна едет, а к утру исчезает, как дым.

Правда, долго все это. — Проскурин прищелкнул языком, вглядываясь в карты. — Ой, долго. Километров по шестьдесят за ночь. Это если в час выезжать и до шести-семи утра ехать. Часов шесть километров по десять-пятнадцать. Ну даже девяносто километров, допустим. Долго. Для того чтобы проехать, скажем, тысячу километров, понадобится две недели. — Проскурин попробовал прикинуть в уме степень риска и присвистнул. — Да они наверняка попадутся. Ведь в конце концов, должен же организатор похищения допускать возможность, что на белом свете есть один-единственный умный человек, который окажется в нужное время в нужном месте и у которого возникнут определенные вопросы. Неоправданно-сумасшедший риск после такой подготовки. Должен быть иной вариант транспортировки. Быстрый и надежный.

Воздухом? Но Алексей объяснял, что для этого нужна как минимум взлетная полоса. Можно, конечно, использовать все ту же дорогу, но прежде чем поднять самолет в воздух, его надо собрать, устроить прогазовку, проверить все узлы, это же не пластмассовая моделька. Грохнется — мало не покажется. И РЛС опять же… Не стали бы они рисковать, терять такие деньги. «МиГ-29», даже если за полцены отдавать, «лимонов» на пятнадцать в долларах тянет. Слишком большие деньги и слишком велик риск. Нет, вряд ли. Существует еще какой-то способ».

Но Проскурин пока не мог себе представить, в чем он заключается. Ему даже в голову не приходило, каким образом переправить несколько самолетов так, чтобы остаться незамеченным. Либо воздухом, либо дорогой. И то и другое практически неприемлемо. Человек, разработавший план похищения, знал, как это сделать, иначе не стал бы кашу заваривать. Он-то знал, да что толку…

«Ладно», — Проскурин взял карту области, аккуратно сложил ее так, что наверху остался квадрат примерно десять на десять с заштрихованным пятном, вырвал его и убрал в карман. Остальное скомкал и затолкал в мусоропровод. Во всяком случае, теперь у него есть примерное направление поиска.

Он спустился и вышел на людную улицу. Мимо спешили прохожие — на обед, с обеда, — ползли машины, редкие таксисты внимательно смотрели по сторонам, нагловатые голуби клевали что-то у мусорных ящиков справа. В глазах рябило от сумок, пакетов, авосек. Проскурин постоял несколько минут, приглядываясь, но не заметил даже намека на слежку. Ничего, чисто. Пока еще ничего, пока еще чисто.

Нет, он не строил иллюзий насчет людей, охотившихся за Алексеем, а теперь и за ним. Рано или поздно широкоплечие, конечно, отыщут их. Проскурин подумал о том, что, наверное, ему следовало выгнать свою «пятерочку» на какую-нибудь людную улицу и оставить у тротуара. Отвезли бы на милицейскую стоянку. Там ее быстро обнаружили бы, но по крайней мере не растащили бы на запчасти. Все равно убийцы в результате выйдут на его след. Очень даже элементарно. Надо лишь отследить связи и узнать, что тут, в Ростове, работает его друг, точнее, бывший друг, а ныне просто коллега Иван Ипатов. Если Сулимо сообразил насчет аэродрома, то и тут не станет мордой крутить. Схема-то та же. И не нужно много ума, чтобы понять: для обоих беглецов Ипатов — самый большой козырь. А дальше уж и стараться не придется, сиди себе, лови на живца.

Проскурин поднял воротник пальто и зашагал по улице, посматривая на витрины магазинов. Он точно знал, что ему нужно. Увидев вывеску «КАНЦЕЛЯРСКИЕ ТОВАРЫ», майор вошел внутрь, купил обычную тетрадку в клетку, вышел, снова огляделся, дошел до автобусной остановки и поехал на вокзал. Сидя в тряском салоне автобуса, привалившись плечом к заиндевевшему, красиво расчерченному инеем стеклу и слушая вполуха морозную, а потому особенно злую ругань пассажиров, он продолжал размышлять.

На Ипатова Сулимо выйдет самое позднее сегодня к вечеру. Значит, их встреча должна быть единственной и последней. Кстати, надо будет предупредить Ивана, чтобы не пытался найти его. Чревато. Во всех отношениях. Либо убийцы достанут, либо власти. Проскурину ведь придется действовать нелегально, а нелегальщина почти всегда противозаконна. Можно было бы сунуться за поддержкой в УВД, но милиция не станет ничего предпринимать, пока не убедится в правдивости информации. А как в ней убедиться?

— «Магазин «Диета», — просипел над головой раздрызганный динамик. — Следующая — «Кинотеатр «Родина».

Проскурин приоткрыл один глаз. Народу вошло много. Поджались в предвкушении автобусной ссоры, громкой, взахлеб, замерли. Есть кто-нибудь, похожий на широкоплечих хлопчиков? Нет вроде бы. Ну и слава Богу. Снова погрузился в темноту. Холодную, как его сиюминутное одиночество.

Так как убедиться в правдивости информации? Да очень просто. Надо позвонить военным, выяснить, числится ли у них Алексей Николаевич Семенов, а если числится, то что с ним произошло. Вздумай какой-нибудь милиционер поступить подобным образом, и минут через пятнадцать, в крайнем случае через двадцать после звонка в УВД уже пожалует команда. Стрелять скорее всего, не будут, просто кто надо свяжется с кем надо, спустит вниз приказ, и его, Проскурина, возьмут вежливо под локотки, затолкают в машину и увезут в неизвестном направлении. А милиция вздохнет с облегчением и перекрестится. Баба с возу — кобыле легче. Чем меньше «висяков», тем выше процент раскрываемости.

Все, этот вариант отпадал. Хотя Проскурин на УВД особенно и не рассчитывал. Если и использовать милицию, то только по мелочи и втемную, как в случае с гаишником. Это его дело и так и должно остаться его делом. До тех пор, пока не обнаружится место, где хранятся самолеты. И только тогда можно будет подавать готовое блюдо начальству под фаянсовой крышечкой, парящее, вкусное, приятно пахнущее. Пусть забирают. Но и заслуга в раскрытии этого преступления будет лежать только на нем, на

— «Родина», следующая — «Железнодорожный вокзал», — сообщил многозначительно динамик.

Замечательно. Проскурин поднялся и полез, словно змея из старой шкуры, через салон к передней двери. Народ начал толкаться, пробираясь к выходу точно так же, как и он. На задней площадке загомонили. Громко, призывая в свидетели стоящих рядом. Головы, как по команде, — на крик. С интересом, жадно: а вдруг что интересненькое?

— А вам что, трудно ответить?

— А я обязан вам отвечать?

— Я же вас по-человечески спрашиваю…

Проскурин зевнул и отвернулся. Скучно. По морде бы дали друг другу, что ли, чем просто так лаяться.

Выйдя на привокзальную площадь, он потоптался возле коммерческих ларьков, купил пачку «Стиморол», забросил кубик в рот, с удовольствием почувствовав, как сладко-горький ментол сметает с языка вкус прошедшей ночи, и затопал к зданию вокзала. Заплатив пять тысяч за вход, Проскурин прошел в зал ожидания и, устроившись в пластиковом замурзанном кресле, открыл тетрадку. Оглянулся. Пара ребят есть, но не в пальто. Пассажиры? Понаблюдал с минуту. Спокойные. Один дрыхнет в кресле* второй ест у буфетной стойки. Но этот стоит спиной и даже не шелохнется, не оборачивается. Третий пялится в телевизор и, как и первый, нет-нет да и клюнет носом. Проскурин успокоился и принялся за работу.

Человек, стоявший чуть в стороне, у буфета, высокий плечистый парень в шоколадного цвета кожаной куртке и вишневых брюках, повернулся и посмотрел через зал на ссутулившегося, вроде бы дремлющего беглеца. Присмотревшись, парень тут же сообразил, что тот вовсе не дремлет, как ему показалось сначала, а пишет. Несколько секунд плечистый сверлил взглядом лысину и ободок рыжих волос на затылке, а затем отвернулся. Выждав пару минут, он словно невзначай передвинулся влево, так, чтобы оказаться к беглецу вполоборота и краем глаза держать его в поле зрения.

Допив мерзкий кофе, парень наклонился и, щелкнув рычажком рации, пробормотал:

— Третий для Первого, он в зале ожидания.

Рация секунду помолчала, а затем скрипуче осведомилась:

— Ты его хорошо видишь?

— Да. Вижу отчетливо.

— Чем занимается?

— Отсюда не видно, но похоже, что-то записывает.

— Хорошо, не выпускай его из виду. Конец связи, Третий.

Проскурин торопливо излагал события. Он скомпоновал факты из показаний Алексея таким образом, чтобы история приняла более упорядоченный вид, записал свои соображения, дальше схематично наметил план действий. На все ушло примерно два с половиной часа.

Поднявшись, Проскурин потянулся, взял тетрадь, вложил в нее полетную карту, клочок, вырванный из карты области, затем показания Алексея, сложил все вместе и отправился в автоматическую камеру хранения. Спустившись в подвал, майор прошел мимо дремлющей дежурной в будке, отыскал пустую ячейку и остановился, прислушиваясь. Где-то совсем рядом раздавались голоса, судя по всему, ссорилась супружеская чета, по проходу прошел грузчик, следом за ним протопал цыганенок в отрепьях, наверняка побирушка. Проскурин положил тетрадку в ячейку, отстегнул «кипарис» и тоже положил его в обитое сталью нутро камеры, туда же отправились обойма и глушитель. Правда, пружинный нож со стреляющим лезвием оставил в кармане. На всякий случай.

В тот момент, когда Проскурин закрывал дверцу, В проход шагнула женщина. Она остановилась на секунду, посмотрела на номер крайней ячейки и прошла дальше. Проскурин постоял немного, глядя в проход, ожидая, что женщина появится снова. Конечно, она могла быть просто пассажиркой, ошибшейся ячейками, но…

«Не суетись и не паникуй, — одернул себя майор, — ты же убедился, что «хвоста» за тобой не было- Не надо дергаться без причины. Излишек осторожности — это тоже плохо».

Он закрыл ячейку, сбил код и зашагал к выходу. По эскалатору поднялся в основной зал ожидания и осмотрелся еще раз.

Слева, возле огромного окна, у игровых автоматов бурлила толпа. Звенели музыкальные колокольчики — редкие выигрыши, трещали, вращаясь, барабаны с нарисованными на них яркими фруктами, живо обсуждались везунки, записывались порядки выпадающих комбинаций, жадно впитывались профессионалами прихоти механической фортуны.

У дверей — столик, заваленный газетно-журнальными листами. Скучающая продавщица, опершись остреньким подбородком о ладонь, читала любовный романчик. В глазах ее застыло мечтательно-коровье выражение тоски и ожидания ураганно-пушечной страсти. На узеньком подоконнике дремал, свернувшись калачиком, закутавшийся в драное пальтецо бомжик. Уборщица мокрой тряпкой развозила по полу грязь, сновали пассажиры, орали, смеялись, ругались.

Проскурин усмехнулся. Обычная вокзальная суета. Есть и широкоплечие «быки», но здесь все же вокзал, а не оперный театр. Вокзал — точка криминогенная. а возле криминогенных точек всегда крутятся потенциальные кандидаты в места не столь отдаленные.

Он поплотнее запахнул пальто и зашагал к стеклянным дверям.

В эту секунду один из игроков наклонился вперед и, незаметным скользящим движением нажав кнопку рации, пробормотал едва слышно:

— Пятерка — всем. Он выходит…

Проскурин на ходу выудил из кармана «Стиморол», вытряхнул на ладонь еще один кубик, понес ко рту, поднимая взгляд, и… замер, оторопев. Белая подушечка, кувыркаясь, полетела на пол. С улицы, толкая стеклянную дверь, в вокзал входили двое. Проскурин узнал их — Сулимо и тот самый парень, что успел метнуться в сторону от надвигающихся «Жигулей» утром на дороге. Оба были во все тех же пальто и костюмах. Сулимо шел первым. Сосредоточенный, глядящий прямо в грудь беглецу и сквозь нее, дальше, в какую-то точку на стене.

— Внимание, скорый поезд номер тридцать пять…

Проскурин моментально отвернулся. Сердце его, словно подстегнутый конь, пустилось в галоп, а в такт галопу запрыгали мысли.

«Попался! Черт, попался!!! Зря автомат оставил в ячейке, но теперь туда нельзя. Там карта Алексея, тетрадь, все. Нельзя! Гадство! Что же делать?»

Он затравленно огляделся. Адреналин заполнил мышцы, и они задрожали в предвкушении напряжения.

«На второй этаж нельзя. Второй этаж — ловушка. Там зажмут. Там смерть… Откуда Сулимо узнал, что он на вокзале? Неужели зевнул «хвоста»? Наверное. Черт!!!»

Проскурин зашагал к дверям, ведущим на платформы. На путях должны быть поезда, а следовательно, и люди. Можно попробовать затеряться в толпе. Он быстро посмотрел через плечо. Парочка двигалась следом, решительно оттирая мешающих пассажиров. Преследователи не суетились, не пытались догнать беглеца, просто шагали за ним. Широко и энергично. Руки убийцы держали в карманах пальто.

«Для «кипарисов» карманы маловаты, — решил Проскурин, — а для пистолетов — в самый раз».

Он оглянулся и застыл на месте, будто налетев на невидимую стену. Дверь, ведущая на платформы, открылась, и из нее показалась широкоплечая фигура в знакомой униформе — пальто и костюме. Убийца двинулся навстречу жертве, держа, как и двое за спи-ной,_руки в карманах.

Проскурин тихо выматерился.

«Все предусмотрели, твари. Все перекрыли. Значит, конец?»

Он напрягся, готовясь к драке, начал поворачиваться навстречу Сулимо, намереваясь кинуться в бой первым, и вдруг заметил в дальнем углу, за буфетной стойкой, еще одну дверь. Она наверняка вела в кухню, а оттуда должен быть выход на улицу. Как-то же им доставляют продукты? Не через зал же несут. Проскурин быстро зашагал, почти побежал к буфету. Оглянувшись еще раз, заметил: убийцы по-прежнему не спешат, а идут несуетно, словно зная, что никуда беглецу не деться. Разворачиваясь, майор толкнул дородную тетку, увешанную сумками-баула-ми. Тетка взмахнула руками, ойкнула тонко и села на заплеванный пол. Из сумки ало-желтым вдруг хлынула яблочная река. Словно ядра, плоды с веселым стуком раскатились по серо-черному мрамору. Проскурин не успел даже извиниться. Кто-то захохотал.

Тетка беспомощно огляделась и заголосила громко, как пароходная сирена:

— Шо же це робится, а, люди добри? Ото ж хнида, товхнув мэнэ, ховно! Ото ж хад! — И вдруг завопила тонко: — Пиетяаааа!!!

Здоровенный, румяный, как теткины яблочки, Петя уже поспешал на зов, заранее выпучивая для острастки глаза, вздергивая вверх подбородок, складывая губы «бантиком»: «Ты що это робишь, б…?..» Проскурин, не останавливаясь, врубил ему прямой правой точно под приподнятую подкову нижней челюсти. Не хотел, а пришлось. Впрочем, плевать было майору и на тетку, и на Петю, и на их яблоки. Петя, хрюкнув изумленно, отлетел на метр и повалился навзничь, сметая широкой, как просторы Родины, спиной столики и редких пассажиров, решивших перекусить. Посыпались стаканы, еда, картонные одноразовые тарелки. Глухо стукнувшись тускло-зеленым боком, покатилась массивная бутылка, щедро орошая пол мутными багровыми каплями портвейна.

Проскурин не видел этого. Он бежал. А навстречу, из кухни, уже выходил четвертый владелец пальто. Крепкий, коренастый, серьезно-сосредоточенный.

«Потому-то они и не торопятся», — мелькнуло в голове майора.

Проскурин шарахнулся влево и, когда убийца инстинктивно дернулся следом, ударил, целя в острый кадык над чистым отутюженным воротничком. Если бы удар удался, широкоплечий полетел бы вверх тормашками, хрипя расплющенной гортанью, но парень оказался проворным, каким и подобает быть профессионалу. Он мгновенно нырнул под правую руку Проскурина, одновременно блокируя ее, ухватился за запястье и легко, без малейшего напряжения, швырнул фээскашника через спину. Тот даже не успел ничего сообразить. Просто почувствовал, как отрывается от пола и, словно камень, выпущенный из пращи, устремляется вперед, на автоматы с жидкой кофейной бурдой и трижды заваренным чаем, на размытую фигуру вокзальной Мадонны. Он приземлился на стойку грудью, угодив физиономией в бутерброды с зеленовато-серыми котлетами и подвядшими веточками чахлого укропа. Снедь брызнула фонтаном.

Проскурин перевернулся через плечо и очутился за прилавком, причем на четвереньках. Убийца сам открыл ему путь к бегству, которым майор и намеревался воспользоваться. Пригибаясь, он бросился к двери, ведущей в кухню, толкнул ее^ и нырнул в сырое, парящее чрево буфетной святыни. Пролетев через узенький коридор, Проскурин ткнулся в первую попавшуюся дверь и… оказался в огромном зале с тремя мощными плитами-титанами, на которых в необъятных чанах что-то кипело и булькало, с десятком поваров и тремя окнами, затянутыми толстым стеклом, армированным стальной проволокой. Выхода отсюда не было.

Проскурин попытался выскочить в коридор, но широкоплечие фигуры уже входили в дверь, вытаскивая из карманов пистолеты. Майор рванул из кобуры свой «ПМ» и, обернувшись, заорал поварам:

— Всем в угол!!! В угол, я сказал!!! Опуститься на корточки и башки не поднимать!!! — Те испуганно смотрели на него, даже не думая выполнять приказание. — Быстро, суки!!! В угол!!! — Он поднял пистолет стволом вверх и нажал на курок.

По идее, выстрел должен был впечатлить служителей культа живота не меньше, чем иерихонские трубы, но тут, в шуме, в густом пару, он прозвучал совсем тихо. Еле слышно. — Однако этого хватило. Белые фигуры, как по команде «Марш!», кинулись за титаны, в спасительные углы, опустились на корточки и затаились. Проскурин метнулся между плит, переворачивая кастрюли, с радостью слушая приторное шипение кипящих супов, чувствуя запах горелого и замечая, что зал все гуще окутывается рукотворным, мерзко пахнущим туманом. Выхватив из чана гигантский черпак, он подскочил к окну и что было сил ударил стальным основанием по стеклу. Стекло пошло трещинами, но выдержало. За спиной послышались глухие голоса. Майор обернулся. ОНИ уже были здесь. Правда, пока ИХ нельзя было различить в клубах пара.

Подняв пистолет, Проскурин выпустил шесть пуль в стойкое окно. Гильзы запрыгали по полу, а стекло обвисло, словно брезентовая тряпка. Размахнувшись, фээскашник ударил черпаком еще раз. Дымчатое с сетчатой клеткой полотно затрещало и вывалилось на улицу. Проскурин сунул «Макарова» в карман, отшвырнул в сторону ненужный черпак и вскочил на подоконник, оглядываясь, чувствуя, что сердце готово разорваться от напряжения. Три темных, расплывающихся силуэта метались в тумане, натыкаясь на плиты, столы, ища проход в этом лабиринте. Четвертого видно не было. Он либо остался у двери, либо, что более вероятно, побежал на улицу. Проскурин нырнул в проем и оказался на заднем дворе вокзала, в узкой клетухе, сплошь заставленной лотками и коробками. Майор кинулся к двери, цепляя на ходу алюминиево-деревянно-картонные штабеля, опрокидывая их, создавая баррикаду на пути убийц. Выскочив из сетчатой клетки, он пронесся по узкому проходу между каменной стеной вокзала и бетонным забором, за которым виднелись крыши вагонов, свернул к стоянке такси и, нырнув в свободную машину, рявкнул, оглядываясь:

— Поехал!

— Куда поехал, командир? — ухмыльнулся таксист, тертый малый в старомодной кожаной кепочке. — И за сколько?

— За столько! — взревел Проскурин, ткнув «Макаровым» шофера в скулу. — Поехал, быстро!!!

— Понял, командир, — хмыкнул шофер. — Не дурак.

Такси рвануло с места.

Показавшиеся из-за угла убийцы проводили его взглядом.

— Ушел, сука, — хмуро буркнул один из широкоплечих.

— Вижу, — ухмыльнулся Сулимо. — Молодец, майор.

— Что делать, товарищ капитан?

— А ничего. Пусть еще побегает. Никуда не денется. — Сулимо сплюнул в грязную жижу, повернулся и пошел к вокзалу. — Скомандуйте «отбой», лейтенант, и уводите людей. Нечего им здесь торчать. Пока нечего.

Глава двадцать шестая

Как только Проскурин скрылся за дверями кухни, парень, терроризировавший «однорукого бандита», щелкнул клавишей переговорного устройства.

— Пятый для Наблюдателя, объект выходит.

— Наблюдатель — Пятому, я его засек. Прием четкий.

— Хорошо.

Широкоплечий дернул рукоять в последний раз и легко соскочил с табурета. Толпа проигравшихся в дым и теперь толпившихся за железным ограждением неудачников оживилась, задышала жадно. По меньшей мере десяток взглядов замкнулся на парне: «Выбери меня, благодетель». Барабаны замедлили вращение, щелкнули, остановились. Комбинация выпала хорошая — два «BAR» и «семерка» по диагонали. Парень усмехнулся. И снова вопрос в глазах: «Сколько оставит? Пару, три, а может быть, и четыре жетона?» В никелированный лоток жиденьким золотым дождиком сыпались блестящие монетки.

Плечистый выбрал скромно мнущегося в стороне мужичка лет сорока пяти и кивнул:

— Твое.

— Спасибо, мастер, — благодарно, но не теряя достоинства, ответствовал тот и протиснулся за ограждение, оттерев скрипящих зубами менее везучих собратьев.

Убийца же спокойно двинулся через зал ожидания, но свернул не к выходу, а к маленькой двери, над которой висел пластиковый фонарик с намалеванной на нем сиреной. Он постучал в дверь и вошел в крохотное помещеньице. Действительно крохотное, примерно два на два с половиной метра. Комнатка была настолько маленькой, что в ней с трудом помещались двое постовых — здоровенных громил в военном камуфляже с дубинками и повязками, стягивающими неохватные предплечья, с надписью: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ВОКЗАЛА», и дежурный — молодой лейтенантик.

Плечистый молча остановился в дверях. Бугаи из службы безопасности мгновенно прекратили ржать и повернулись к нему.

— Что такое, товарищ? — вскинулся лейтенант. — В чем дело?

— Мне нужно поговорить с вами, лейтенант, с глазу на глаз, — спокойно ответил плечистый.

— Так и говорите, — усмехнулся тот. — Мы, насколько я понимаю, именно с глазу на глаз и разговариваем.

Плечистый вытащил из кармана рубашки удостоверение и продемонстрировал его лейтенанту, отчего лицо дежурного сразу вытянулось и на нем постепенно, словно изображение на проявляющейся фотографии, возникло выражение удивления и почтительности.

— Извините, товарищ капитан, — пробормотал дежурный и так взглянул на бугаев, что те сразу же понимающе закивали.

— Мы пойдем, прогуляемся, посмотрим, не буянит ли кто, — на всякий случай пробормотал один из них, и оба моментально испарились.

— Слушаю вас, товарищ капитан, — подобрался дежурный. — Что случилось? В чем дело?

— В чем дело? У вас по вокзалу разгуливает опасный преступник, объявленный в областной розыск, а вы тут лясы точите? — жестко и увесисто сказал широкоплечий. — Только что в кухне преступник устроил пальбу, а доблестная милиция ни сном, ни духом. Так получается?

— Вообще-то, товарищ капитан, территория вокзала относится к железнодорожной милиции.

— А вы, в таком случае, тут зачем нужны? Анекдоты травить? Почему эти два придурка торчат здесь вместо того, чтобы патрулировать территорию?

Широкоплечий наклонился ниже и заглянул лейтенанту в глаза. Тот смутился.

— Виноват, товарищ капитан. Больше не повторится.

— Винова-ат. Из-за вашей халатности мы едва не упустили преступника!

— Виноват.

Убийца вздохнул.

— Одна головная боль от вашего брата, честное слово. Ладно. Слушайте меня внимательно, лейтенант. По имеющимся у нас данным, человек, которого мы только что задержали, оставил для своего подельщика в одной из ячеек автоматической камеры хранения какой-то багаж. Я хотел бы, чтобы мы вместе спустились в камеру хранения, в присутствии понятых вскрыли ячейку и осмотрели содержимое.

Брови лейтенанта сошлись к переносице. Он вдруг почувствовал себя участником какой-то серьезной большой операции. Происходило нечто безумно важное, к чему он, неприметный лейтенант, торчащий в убогой комнатушке в самом темном углу вокзала, имел непосредственное отношение.

Дежурный поднялся:

— Конечно, товарищ капитан. Сейчас, одну минуточку.

Он потянулся было к журналу, однако плечистый остановил его взмахом руки:

— Лейтенант, ничего не нужно записывать. Это не изъятие, операция проходит в строжайшей тайне. Человек, оставивший здесь груз, является промежуточным звеном между двумя группировками, состоящими из военных и занимающимися торговлей оружием и боевой техникой. Слышали, наверное, сейчас много об этом пишут.

— Да, конечно. — Лейтенант послушно закивал, отчего фуражка его сдвинулась набок. Он моментально поправил ее, чтобы головной убор сидел строго по уставу. В конце концов, перед ним стоял настоящий оперативник из могучего-могучего ведомства.

— Пока никаких записей. Просто мы хотим узнать, что человек оставил в камере хранения, а затем устроить засаду. Вы понимаете? Любая утечка информации может привести к срыву всей операции. Если связник не явится — трехмесячная работа пойдет коту под хвост. — Лейтенант напрягся, и капитан тут же сгладил неловкость. — Я не имею в виду лично вас. Но возможны любые, самые непредвиденные ситуации. Мы вынуждены лишний раз перестраховываться, предусматривать даже невероятное. Так что пока никаких записей.

Он подчеркнул это «пока», и лейтенант кивнул понимающе.

— Может быть, сообщить железнодорожной бригаде?

Плечистый секунду подумал, а затем кивнул:

— Да, сообщите. Пусть подошлют своего человека. И попросите, чтобы прихватили пару понятых. Пусть возьмут где-нибудь в зале ожидания или на перроне. Короче говоря, нужно два человека для составления протокола.

— Вы же сказали: никаких бумаг? — непонимающе переспросил лейтенант.

— Я сказал, ПОКА никаких бумаг, — повторил капитан. — Понимаете: пока. И этот протокол мы тоже не будем регистрировать. Пока. Но важно, чтобы он был. Когда дойдет до суда, этот протокол окажется в деле и поможет в изобличении преступной группы.

— Хорошо, я сейчас свяжусь с отделением, — торопливо сказал лейтенант.

— Свяжитесь, свяжитесь, — согласился плечистый. — Я постою у дверей, огляжусь.

Через несколько минут дежурный выскочил из своей каморки, запер ее на ключ и козырнул.

— Как юный пионер, всегда готов, — сообщил он и улыбнулся чуть смущенно.

Плечистый взглянул на него без всякого выражения:

— Мы можем идти?

— Да-да, конечно. Представитель железнодорожной милиции и понятые будут ждать нас внизу, у входа в камеру хранения.

— Хорошо.

Они Спустились по эскалатору вниз, прошли мимо ряда ларьков и остановились у ограждения, где уже стояли сержант и двое понятых — мужчина и женщина. Плечистый продемонстрировал сержанту свое удостоверение и повернулся к гражданским.

— Товарищи, — произнес он серьезно и весомо, чтобы до тех дошло, — мы сейчас проведем вскрытие тайника, оставленного несколько минут назад опасным преступником. Пойдемте.

Они пошли по проходу, дежурная, выскочившая из своей будочки, заспанная, всклоченная, как курица утром, засеменила следом. Лейтенант что-то быстро объяснял ей на ходу.

У нужного отделения стояла невысокая женщина. Заметив плечистого, она шагнула в проход и указала на ячейку. Убийца кивнул — понял, — остановился и попросил дежурную:

— Пожалуйста, откройте вот эту дверцу.

— Сейчас, минуту. — Та порылась в связке ключей на массивном кольце, достала один, сунула в замок, повернула, послышался щелчок, и дверца мягко отошла в сторону.

Плечистый открыл ее так, чтобы и лейтенант, и сержант, и понятые видели, что лежит внутри.

— Прошу внимания, товарищи понятые, — обернулся убийца к стоящим за спиной, — сейчас на ваших глазах я буду вынимать лежащие внутри вещи. Товарищ сержант, — обратился он к представителю железнодорожной милиции, — ведите протокол. Время, номер ячейки и номер кода обязательно запишите.

Сержант старательно записывал, подложив под бланк протокола планшетку.

— Пистолет-пулемет «кипарис», — продиктовал плечистый, извлекая из ячейки первый предмет.

Глаза понятых из скучно-равнодушных сделались безумно заинтересованными.

— Обойма с тридцатью патронами, — продолжал убийца. — Школьная тетрадь в клетку, с записями, сделанными, по-видимому, мужской рукой на… на восемнадцати страницах. Листы с показаниями… хм… где… а, вот, с показаниями Семенова Алексея Николаевича на трех листах. Дальше…

Когда из сейфа был извлечен последний предмет, сержант повернулся к понятым:

— Распишитесь вот здесь.

Те послушно расписались.

— Паспортные данные взяли? — напомнил плечистый.

— Конечно, товарищ капитан, — кивнул сержант. — А как же иначе? Обязательно.

— Хорошо. Товарищи понятые могут быть свободны, а вы задержитесь на минуточку.

— Конечно.

— Спасибо, вы тоже можете идти, — сообщил убийца дежурной.

Та засеменила по проходу, то и дело оглядываясь.

Когда сержант, лейтенант и широкоплечий остались втроем, убийца наконец повернулся к своим спутникам и жестко приказал:

— Сержант, занесите в протокол: все эти вещи я возвращаю обратно в ячейку. Здесь будет устроена засада. Задержанного скорее всего придется препроводить в ваше отделение, — кивнул он сержанту. — Но патроны в обойме я, разумеется, заменю, во избежание ненужной стрельбы. Эти, боевые, мы вытаскиваем. — Плечистый один за другим выщелкнул патроны на ладонь, сунул их в карман и вместо них вставил новые, которые тоже извлек из куртки. — Пометьте это в протоколе и запишите, что изъятие патронов проводилось в вашем присутствии.

— Так точно, — сержант быстро записал все сказанное капитаном.

Все поставили подписи, затем плечистый запер ячейку и, выставив на циферблате прежний код, аккуратно закрыл ее. Женщина, указавшая ему нужную дверцу, исчезла как-то сама собой, никто не заметил, когда она ушла, куда направилась.

— Все, спасибо, товарищи.

И сержант, и лейтенант козырнули одновременно. Широкоплечий в их компании направился к выходу.

— Если надо, — продолжал на ходу сержант, — я могу доложить начальству. Они выделят в помощь людей. Так, знаете, постоять, посмотреть.

«Капитан» подумал несколько секунд, затем согласно кивнул:

— Пока не нужно поднимать тревогу. Если придется задействовать в операции ваших людей, мы сообщим. Да, вот еще что, пусть несколько человек постоянно будут наверху, в зале ожидания. И один — у выхода на платформы. Наши сотрудники тоже все время будут присутствовать на вокзале. Они, разумеется, в штатском, так что вы вряд ли их заметите. Кстати, сержант, передайте дежурному, чтобы ваши парни не слишком усердствовали. Обычный патруль. Никакой самодеятельности. В конце концов, это наша операция, а люди, с которыми придется иметь дело, профессиональные торговцы оружием. Они очень осмотрительны и осторожны. Если кто-нибудь из ваших спугнет их, пеняйте на себя. Неприятностей будет выше головы, это я вам обещаю.

Сержант сразу скис, но кивнул, показывая, что все понял как надо.

— Ну вот и хорошо.

Они поднялись в зал ожидания, сержант направился в отделение, лейтенант — в свою каморку, а плечистый медленно двинулся к дверям. Выйдя на улицу, он остановился, осмотрел площадь, дошел до угла и только тогда вытащил из кармана рацию.

— Первый, я — Пятый, все в порядке. Ящик проверил.

— Оружие там? — спросил Сулимо. Спросил спокойно, даже чуточку равнодушно, как будто речь шла о пустяке.

— Там, — подтвердил плечистый.

— Патроны заменил?

— Так точно.

— Хорошо. Все, Пятый, уйди из эфира.

— Понял, товарищ капитан. — Плечистый выключил рацию, сунул ее во внутренний карман куртки и неторопливо, словно прогуливаясь, зашагал к автобусной остановке.

Глава двадцать седьмая

Максим взлетел по гулкой лестнице и позвонил в знакомую дверь.

«Надо же, — подумал он, — а ведь я ушел отсюда всего полтора часа назад».

Знакомая соловьиная трель прозвучала глухо, словно сквозь вату. Правда, на сей раз Максим шагов не слышал, просто дверь лязгнула, затем дернулась, но теперь открылась не совсем, а на цепочку.

— Добрый день, — снова поздоровался он, увидев в узкой щели половину лица домохозяйки Вики. — Я приходил сегодня. Следователь военной прокуратуры полковник Латко. Вы помните меня?

Дама кивнула, давая понять, что да, мол, помнит, и тут же, предупреждая его следующий вопрос, визгливо выдохнула:

— А Георгия Витальевича нет.

— Да? — расстроился Максим. — А где же он?

— Ушел по магазинам.

«Интересно, — подумал Максим, — у него есть домохозяйка, а он сам ходит по магазинам?»

— А давно, простите, ушел Георгий Витальевич?

— Минут сорок, — ответила Вика, подозрительно поглядывая сквозь щель на гостя. — Ему кто-то позвонил, он собрался и ушел. А на пороге сказал, что в магазин.

— Кто позвонил?

— Не знаю, какой-то человек, мужчина.

— Кто подошел к телефону? — продолжал допытываться Максим. — Вы или сам Георгий Витальевич?

— Я, конечно же, подошла. Я всегда подхожу к телефону. Я у Георгия Витальевича вместо секретаря работаю. — Она хмыкнула, и непонятно было, довольна она своим совместительством или же наоборот.

«Скорее всего, — решил Максим, — верно все-таки первое предположение. Наверняка довольна. А может быть, совмещает она вовсе и не две должности, а три. Третья — временная жена. В конце концов, Иверин немолодой уже мужик, тут каждый день на счету. Правда, странно, что он на такую бомбочку запал, но ведь неисповедимы пути Господни, да и на вкус и цвет, как известно…»

— А как представился этот человек?

— Никак не представился, — фыркнула Вика.

— А вы не узнали голос? — продолжал донимать ее вопросами Максим. — Если вы постоянно подходите к телефону, то, наверное, знаете голоса.

— Ну, может быть, и узнала, — резковато ответила женщина. — А вам-то что за дело, узнала я или нет? Вот вернется Георгий Витальевич, я ему расскажу, что вы здесь приходите, расспрашиваете, разнюхиваете.

— Поймите, — сказал Максим, наклоняясь вперед, — может статься, что Георгий Витальевич в большой опасности. А я хочу, чтобы эта опасность не переросла в нечто большее. Понимаете меня?

Женщина уставилась на него с еще большей подозрительностью.

— Ладно, в конце концов, не хотите отвечать — не отвечайте, Бог с вами. Вот этот человек, — Максим вынул из кармана фотографию лже- Панкратова, — его вы знаете?

Вика вперила взгляд в карточку, несколько минут рассматривала ее, а затем кивнула:

— Похож на Валеру. Он приходил к Георгию Витальевичу два или три раза. Фамилии не знаю, отчества тоже. Георгий Витальевич его просто Валерой называл. Молод он еще для отчества-то. Неприятный, — она зябко передернула плечами. — Правда, точно не скажу, он это или не он. Вроде бы и похож, а вроде и не очень.

Голос ее звонко разносился по всему подъезду, и Максим поморщился.

— Скажите, это он звонил?

— Когда? — непонимающе глядя на Максима коровьими глазами, спросила женщина.

— Перед тем как Георгий Витальевич ушел, — сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заорать, уточнил Максим. — Он звонил?

Женщина опять задумалась, затем неопределенно дернула плечом:

— Может быть, он. А может быть, нет. Не знаю. У Георгия Витальевича телефон старый, голос сильно искажает. Но человек, который его побеспокоил, — она так и сказала «побеспокоил», как большого начальника, — звонил и раньше. Георгий Витальевич его знает. Он не любит, когда посторонние звонят, а тут не назвались, сказали, что срочно. А когда я спросила, кто, ответили, что по поводу какого-то контракта. И Георгий Витальевич тут же взял трубку.

— И сразу после разговора ушел? — спросил Максим.

— Нет, он собирался, напевал что-то, потом сказал: «Через час вернусь», и ушел.

— И вы не знаете, куда?

— Не знаю, — ответила Вика.

Максим вздохнул.

«Наверняка, — подумал он, — все соседи уже в курсе нашего разговора. Ну да ладно, делать нечего».

— Спасибо, Вика.

Самое главное он узнал: лже-Панкратов купил у Иверина форму, скорее всего именно об этом контракте и шла речь. Максим боялся другого: эти люди поставили ему в кабинет «жучка», причем сделали так, чтобы Максим почувствовал беспокойство, начал искать и нашел его. Своеобразное предупреждение. Значит, в целом они были в курсе дел, знали, что он вышел на Фурцева, и каким-то образом выяснили насчет его визита к адвокату, а адвокат был единственным связующим звеном между проданной формой и трупом, найденным на дороге. Даже если удастся задержать лже-Панкратова, тот вряд ли в чем-нибудь признается. Скорее всего будет отпираться. Я, мол, не я и лошадь не моя. Да еще и паспорт выкинет. Имя — да, Валера, а фамилия — Сидоров. Вот, по документам проверьте. И действительно, окажется, что именно Сидоров, а не Панкратов. В части был. Но там просто другу помогал. А уж куда Иверин дел форму, не знал и не знаю. Тут помогла бы фотография из милиции. Подделка документов преследуется по закону, однако все-таки не столь строго, как соучастие в убийстве. А от любого соучастия лже-Панкратов отвертится. Ведь, кроме Иверина, никто не знал о проданной форме, посему выходило, что именно это звено и надо выбивать из цепочки. Тогда Максим останется со своими фактами на голом месте.

Он обругал себя за то, что не додумался снять с Иверина официальные показания сразу. Понадеялся на «потом». Но, черт побери, кто же знал, что все так круто обернется? А если Иверин умрет и об этом сообщат Фурцеву, тот, конечно же, отобьется от всякой левой формы, скажет, что продавал исключительно тряпье. Трупа нет, технички нет тоже, и получается, что со всех сторон шито-крыто.

Максим повернулся и снова позвонил, и снова та же трель, те же шаги, грохот цепочки и настороженный глаз.

— Извините, Вика, это снова я. Будьте любезны, передайте Георгию Витальевичу, чтобы он обязательно перезвонил мне, как только появится. — Максим записал на листе из блокнота свой телефон, отдал его женщине. — Обязательно. Речь идет о его безопасности.

Та взяла листок осторожно, словно это был по меньшей мере стакан с ядом, а ее склоняли к соучастию в убийстве собственных родителей.

— Хорошо, передам, — наконец гаркнула она на весь подъезд, захлопнула дверь и загремела засовами.

Максим вздохнул и начал спускаться по лестнице. Его не оставляло чувство, что во всем этом что-то не так. Что есть у всей этой цепочки некая конечная цель, вокруг которой все и вертится. И дело тут не в шмотках, и даже не в адвокате, и не в трупе солдата, хотя насильственная смерть сама по себе штука грязная и страшная. Существует некое облако, черное и зловещее, которое висит над их головами, и к этому-то облаку они все и тянутся, слетаются, как мотыльки на свет. И кто-то сейчас манипулирует им, Максимом, направляет его к чему-то неведомому, подталкивает, только Максим никак не мог понять, к чему. Он чувствовал, что его наводят на нужного человека, дают что-то узнать, а затем обрубают хвост. Украли тело, украли техничку, правда, дали узнать фамилию, подставили Фурцева. Но если пропадет Иверин, то и показания пузана будут стоить не больше выеденного яйца. А скорее всего Фурцев и вовсе от своих слов открестится. Адвокат был, да сплыл, даже личность Панкратова, вернее лже-Панкратова, подтвердить толком некому. И в конце концов, без четких показаний Иверина вообще невозможно доказать, что именно этот человек купил у него форму. Так что, куда ни кинь — всюду клин.

Максим вышел на улицу, огляделся, словно надеялся увидеть сейчас Иверина, идущего навстречу, живого, здорового, улыбающегося, помахивающего длинной, худой, как селедка, авоськой, в которой болтается батон хлеба.

«Хотя, нет, пожалуй, — невесело вздохнул Максим. — Такие, как Иверин, с авоськами не ходят. Часок-то, судя по словам Вики, уже был на исходе. Может быть, стоит подождать? Впрочем, Иверин сам позвонит мне, когда вернется».

Максим забрался в машину и скомандовал шоферу:

— В прокуратуру.

Глава двадцать восьмая

До семи часов вечера Проскурин бродил по городу. Он то впрыгивал в подходящие автобусы, то заходил в кинотеатр и выходил практически сразу же, через пять минут, не посмотрев даже одного эпизода фильма. Одним словом, путал следы. Если появление Сулимо на вокзале не случайно, значит, слежка должна быть и сейчас. Проскурин использовал все свое умение, пытаясь вычислить «хвоста», но за ним никто не шел, и это было так же верно, как и то, что его имя Валера. Пропетляв по городу полдня, майор решил, что встреча на вокзале все-таки случайность. И дело даже не в том, зевнул он или нет — хотя наверняка «зевнул», — просто где еще можно достаточно надежно спрятать документы? Нигде. Камера хранения — оптимальный вариант. Послал капитан наблюдателей на речной вокзал, на железнодорожный да в аэропорт, вот тебе и весь фокус. Недооценил он Сулимо. Ох, недооценил. И чуть ему это боком не вышло.

Нельзя сказать, что Проскурин боялся, но давешнее приключение заставило его встряхнуться. Напомнило, что смотреть нужно в оба. Расслабился он в Шахтинске. Расслабился. Растерял навыки, да и нюх притупился. Надо быть настороже все время, постоянно, пока история не закончится победой. Либо поражением, как три года назад в Москве. Тогда он, несмотря на опыт, сплоховал, кинулся в бой, не рассчитав силенок. И ведь знал же. знал, на кого тянул. А началось-то все, помнится, из-за пустяка. Телефонный звонок, кое-какой материальчик в кейсе на Курском вокзале, и пошло-поехало. Вцепился заяц в ниточку, и закрутился клубочек.

«А дельце хорошее было, — вспомнил Проскурин, плывя в вечерней толпе по проспекту Ленина — главной магистрали города. — Отличное было дельце, по тем временам громкое. Коррупция среди генералитета, злоупотребление властью, продажа воинской техники. Да, в начале девяносто второго на таких делах строили карьеру. Теперь — сворачивают шеи. Максимум, чего добиваешься, — снимут двоих-троих «звездоносных» дяденек. Впрочем, и тогда дело замяли. Тихо, без лишнего шума».

Проскурин иногда сам удивлялся тому, насколько спокойно уживались в нем «темное» и «светлое» начала. Вроде бы никто не мог сказать, что он бесчестный человек, сутяга, занимается только теми делами, которые впоследствии обернутся немалой выгодой: очередной звездочкой на погонах, повышением оклада, премией или еще чем-нибудь подобным. Нет, Проскурин работал добротно и честно. Доводилось ему крутить и явные «висяки», беспросветные и неинтересные. За эти дела он получал от начальства по морде, огрызался в ответ — в меру — и тащился домой зализывать раны. Но если появлялась возможность выбирать из двух дел, он всегда останавливался на том, которое могло принести ему больше пользы, не только в моральном смысле, но и в материальном тоже. Если бы дело с похищением «МиГов» не сулило столь блестящих перспектив, а параллельно возник бы еще какой-то вариант, ведущий в Москву, послал бы он Алексея Семенова на три буквы, скинул бы в УВД и забыл. Стыдно? Совесть гложет? Ничуть. Ни капельки. Ни самой малости. Однако если уж Проскурин за что-то брался, то раскручивал на полную, невзирая ни на что. То есть конечный результат был конечным результатом, но на пути к нему Проскурин не покупался и не продавался. И материалы он собирал вовсе не для того, чтобы кто-нибудь сказал ему: «Ну, ты молодец, орел. Неделю назад мы тебе предлагали «лимон», но ладно уж, на тебе два и зарой свои материальчики поглубже». Нет, Проскурин проходил весь путь, от начала и до конца, и получал то, что причиталось ему по праву и по закону. Ну и, разумеется, по милости подающего.

В девяносто втором году он хотел поступить точно так же. И что в результате? Он сам в Ростовской области, в Шахтинске, но на это и наплевать бы, не так уж много потерял. А вот трое ребят, которых он подключил к делу, разлетелись кто куда. В частности, Ваня Ипатов приземлился здесь. Ему, Проскурину, на счастье. Был, наверное, в этом какой-то знак судьбы. А вот Володька Смеляков укатил на Дальний Восток. И ведь с юридической точки зрения не подкопаешься, никто с ними счеты не сводил. Как говорится, Родина послала.

Проскурин усмехнулся. Уж послала Родина, так послала. А когда уезжал, чувствовал глумливые ухмылки в спину. «Умные» люди делали карьеру, а он торчал в глубокой заднице, и никто не верил, что ему удастся вырваться из задрипанного Шахтинска. Знали, что он туда на всю жизнь, до скончания века, до пенсии, и последние годы свои тоже проживет там. Куда ж деваться-то? Подбросил Господь Бог ему подарок в виде этого «Гастелло», подбросил.

Но, говоря начистоту, нравился ему Семенов. Нравился. Было в нем что-то такое, серьезное. Хотя Проскурин не мог сказать, где в их отношениях с Алексеем проходит граница между приятелем — даже не другом, а приятелем — и ценнейшим свидетелем.

Оглядевшись, он перебежал через улицу, опустил жетончик в автомат и набрал номер. Ответил ему все тот же сухой голос, и Проскурин, не теряя времени, попросил к телефону Ипатова.

Голос Ипатова стал еще холоднее, чем днем.

— Ты где? — спросил он.

— В центре. На проспекте Ленина.

— Хорошо. Скверик напротив кинотеатра «Победа». Третья лавочка со стороны касс. Будь там через пятнадцать минут, — буркнул Ипатов и бросил трубку.

— Да, пожалуйста, — бормотнул майор коротким гудкам.

Он насторожился. Что-то было не так. Проскурин Прекрасно знал Ипатова и понимал, что как бы Иван ни был сердит на него, дело свое он знает и никогда не станет нервничать просто так, без повода. А сейчас Ипатов нервничал, причем сильно. Он всегда, когда волновался, начинал так вот бурчать. Буркнет — молчит, буркнет — молчит. Ну ладно, хорошо, Что хоть приедет.

Проскурин быстро зашагал в нужном направлении. До скверика он добрался минут за пять, но к лавочке не подошел, а остановился на углу и осмотрелся. Чисто. Никого не видно. Впрочем, если бы Иван был «под колпаком», нашел бы способ дать ему понять.

Ипатов появился минут через пятнадцать, был он хмур и зол. Подошел, плюхнулся на скамейку, огляделся смурно.

Убедившись, что коллега один, Проскурин перебежал через улицу, беспечно насвистывая, подошел и сел рядом.

Ипатов вздрогнул, повернулся, вздохнул с облегчением:

— A-а, это ты.

— Конечно, я, кто же еще? Или ты кого-то ждешь?

— Нет, — торопливо качнул головой тот. — Никого.

— Ну и я никого, — улыбнулся через силу Проскурин, чувствуя, как бегут отчего-то по спине противные мурашки.

— Ну вот что, Валера. Ты как знаешь, а меня больше в свои дела не впутывай.

— Во-первых, здравствуй, — сказал Проскурин, протягивая руку.

— Здравствуй, — все тем же хмурым тоном произнес Иван, посмотрел на ладонь бывшего друга, подумал, но все-таки пожал, еще как бы сомневаясь, стоит ли.

— Ну а теперь давай рассказывай, — кивнул Проскурин. — Что случилось-то?

— А то, Валера, что на тебя розыск объявлен.

— Так. — В самой глубине души Проскурин допускал подобную возможность как крайнюю, но не ожидал, что противник так легко начнет играть в открытую. — И в связи с чем же? — поинтересовался он.

— А на тебе целая куча подвигов висит. — Ипатов оглянулся настороженно, словно убеждаясь, что за спиной не стоит хмурый серый тип с микрофоном.

— Не волнуйся, — усмехнулся Проскурин. — Я проверил, иначе не подошел бы.

— Хорошо, нет — значит нет. По крайней мере в этом тебе вроде бы еще можно доверять.

— Так что за подвиги-то? — напомнил Проскурин. — Давай уж, рассказывай все.

— Ну, во-первых, ты скрылся со служебным оружием.

— Это не преступление.

— Как посмотреть. Обстоятельства бывают разными, — не согласился Ипатов и продолжил: — Во-вторых, ты совершил наезд на человека, и человек этот скончался в больнице.

— Я? Наезд на человека? Когда? — прищурился Проскурин. — Ну-ка, давай, Ваня, подробнее.

— Слушай, я ведь не у тебя в гостях, — наклонившись вперед, вдруг зло пробормотал Ипатов. — С меня довольно и твоих московских похождений. Между прочим, я из-за тебя в этой ж…е сижу. Если ты вдруг забыл.

— Я помню, Ваня, помню. Ты не нервничай. Рассказывай лучше.

— Примерно в пятнадцати километрах от Новошахтинска ты сбил человека.

— Ну да? А про «уазик» там ничего не говорилось, который я перевернул? А про гильзы на дороге от пистолета-пулемета «кипарис»? А про ребят в одинаковых пальто с «липовыми» удостоверениями особого отдела штаба округа и с этими самыми «кипарисами» под полой? А про то, что они стреляли по моей машине, об этом не упоминалось в ваших сводочках?

— О чем ты говоришь?

— Да о том самом, Ваня. Этот «пострадавший» хотел ухлопать меня и еще одного парня. На строящейся дороге. Кстати, дорожная бригада может подтвердить.

— Какая дорожная бригада? Какая строящаяся дорога? Ты сбил пятнадцатилетнего парня на шоссе между Новошахтинском и Майском.

Проскурин оторопел. Такого поворота он не ожидал.

— К тому же, — продолжал Ипатов, — двое свидетелей показали, что ты был в состоянии алкогольного опьянения.

— Ну да? Они, конечно, догнали мою машину и понюхали. Или взяли пробу на алкоголь?

— Нет, сказали, что ты притормозил, вышел из машины и подошел к сбитому. А когда эти двое подбежали и предложили вызвать «скорую», ты их послал подальше. А одного ударил. Врач зафиксировал побои. Парень, кстати, оказался из органов, так что прибавь оказание сопротивления представителю власти. Это два. Потом ты прыгнул в машину и был таков. Хорошо, они номер запомнили.

— А ребята молодцы, ничего не скажешь. И номер запомнили, и понюхать успели. Молодцы, — зло скривился Проскурин. — Так, ну и что дальше?

— Дальше недоносительство. Знаешь, что такое недоносительство?

— Прекрасно знаю.

— Хорошо. — Ипатов пожевал губами. — Тебе известно о каком-то преступлении, и ты не сообщил о нем властям. В смысле, знаешь, кто совершил и как. И плюс к тому, укрываешь беглого преступника.

— Да ну? Это тоже свидетели показали?

— Перестань, — одернул его Ипатов. — Перестань, иначе я сейчас поднимусь и уйду. Теперь о том, что ты просил узнать. По поводу Семенова Алексея Николаевича, которому ты помог скрыться.

— Ну, допустим.

— Да не допустим! — рявкнул Ипатов так, что сидящая на соседней скамейке бабулька повернулась и удивленно посмотрела в их сторону.

— Ты потише, потише, не ори так.

— Ладно. Так вот, твой Алексей Николаевич Семенов — бывший «афганец», летчик, что-то у него там не в порядке с головой. Дислоцировался в авиачасти в Ключах. Тридцать первого декабря, на боевом вылете, он сбил своего товарища. Некоего Поручика. Майора Поручика. Тебе что-нибудь известно об этом происшествии?

— Ладно, ты дальше рассказывай. Это неважно: известно — не известно. Рассказывай.

— Свидетели показали, что Семенов с Поручиком почти не общались. Так, «здравствуй — до свидания» и разбежались. В этом ничего странного нет, они из разных частей. Поручик — из Ключей, Семенов — из Боброва. Так что делить им Особенно нечего. В тот день, утром, они вместе летали на задание, и Семенову почему-то не понравилось, как себя этот Поручик в воздухе вел.

— А он себя хорошо вел? Примерно? В штанишки не писал? — хмыкнул Проскурин.

Ипатов замолчал, поднялся и бросил:

— Все, Валера, до свидания. Я пошел.

— Ладно, ладно, Иван, успокойся, сядь. Не буду больше, не буду. — Проскурин вытер ладонью лоб. — Извини, у меня нервишки пошаливают. Все-таки я в дерьмо порядочное влип.

— Это уж точно, — кивнул Ипатов, но все же сел. — Говорят, комиссия была. Посмотрели и установили: во время дневного вылета Семенов, Поручик и еще двое офицеров вместе выполняли боевое задание. Уклоняясь от чеченской ракеты, Поручик случайно — заметь, случайно! — ударил своей ракетой по селению. Взорвал несколько домов. Но это война, Валера. Если бы майор не уклонился, он бы погиб. Конечно, этот пуск ракет… Однако на войне случается и не такое, согласись. Снайперы и те промахиваются.

— Да уж. Случается, и девчонок несовершеннолетних насилуют.

— Ну при чем тут это, Валера? — Ипатов вздохнул. — Короче, Семенов обозлился и потом, в штабе, при свидетелях кинулся на Поручика с кулаками, избил его. При этом он, между прочим, самовольно ввязался в бой и чуть не погубил себя и Поручика. А вечером поступил приказ: нужно было прикрыть взвод разведчиков, попавших в засаду на южной окраине. С этим штурмом вообще катавасия вышла Бог знает какая. Одним словом, они взлетели парой, а над нефтезаводом Семенов выпустил по самолету Поручика ракету. Ну, понятно, «сушка» на куски, но взрывом задело и «МиГ» Семенова. Тот катапультировался. Оба самолета упали прямо на горящую нефтеперегонную станцию, в огонь. Можешь себе представить, что там творилось.

— Могу, — кивнул Проскурин. — Ну и что дальше?

— А дальше посчитали, что и Семенов погиб. Понимаешь, спастись у него в такой ситуации шансов почти не было. Приехала комиссия, дали по шапке командиру полка, зачем, мол, посылал, а тот встал на дыбы, говорит: «А кого еще посылать?»

У его летчиков по пятнадцать часов годового налета. Ночной полет один из самых сложных, не шутка. Техники сказали, что и Поручик, и Семенов — настоящие асы, действительно отличные летчики. Для подобного боевого задания лучше не найти. Вот и отправил командир полка их парой. Кто же знал, что все так обернется. Его, понятное дело, пожурили. Но наказывать строго не стали. Все ж таки людей спасал. Но по большому счету, полковнику этому повезло.

— В чем?

— Да в том, что он погиб.

— Он погиб?

— А я разве не сказал? Дмитрий Федорович Муравьев погиб. Несчастный случай: сгоревшая машина в кювете, а в ней два обезображенных огнем трупа. Видимо, ехали ночью, лопнуло колесо, водитель не справился с управлением, и «уазик» опрокинулся с обрыва.

— Опознали?

— Конечно.

— А почему повезло?

— Люди из особого отдела получили сведения, что Муравьев перекачивает данные дудаевским боевикам. При осмотре и описи личных вещей в столе Муравьева среди служебных бумаг обнаружили разведданные на тридцать первое декабря и секретные списки: имена и фамилии офицеров, количество солдат и бронетехники в каждой группе, маршрут продвижения во время штурма, ну и так далее.

— Хочешь сказать, он действительно качал информацию на ту сторону?

— Особый отдел в этом уверен. На квартире у Муравьева обнаружены деньги.

— Много?

— Пятьдесят тысяч долларов. Так что сомнений нет. Скорее всего, чеченцы его и убрали.

— А со взводом разведчиков что.

— Да ничего. Не знаю я, что с этим взводом. Погибли, наверное, а может быть, и выкарабкались, шут их знает. Ну, в общем, факт тот- что Муравьев мертв, а капитан Семенов пропал.

— Ну дальше? Давай, Ваня, не томи а то тебя слова приходится как клещами тянуть.

— А дальше, родной ты мой, в Старошахтинске нашли троих милиционеров.

— Об этом я знаю, — кивнул Проскурин.

— Да, знаешь, — недобро усмехнулся Ипатов. — А ты знаешь, что двое из них убиты из пистолета Семенова? Из того самого пистолета, который лежал в аварийном комплекте?

— Не было у него пистолета в аварийном комплекте, — встал на дыбы Проскурин. — Не было.

— Это кто тебе сказал, Семенов, что ли? — усмехнулся Ипатов. — Так он тебе, Валера, может такой лапши на уши навешать, поинтереснее всяких сказок покажется. Что было, а чего не было, следствие установит. Но тут у него осечка небольшая вышла. Один из милиционеров чудом остался жив. В больнице ему предъявили фотографию — капитана. И, представь себе, он Семенова опознал. Сказал, что именно этот человек застрелил двоих его товарищей и пытался убить его самого. Понял?

— Послушай, Иван, объясни мне одну вещь. Как на опознании оказалась фотография Семенова, если все считали, что он погиб? А?

Проскурин уже предвкушал триумф, но Ипатов быстро, охладил его пыл.

— Валера, не ищи шпионов там, где их нет. Следователь снял показания с отца одного из убитых милиционеров, составил фоторобот, отправил фототелеграфом в Ростов. Из штаба прибыли особисты и привезли фотографию. Вот и все.

Проскурин даже головой потряс. Наваждение какое-то. На секунду он подумал: а может быть, прав Ипатов? Вдруг Алексей действительно… того?

— А как же они успели в Шахтинск? — спросил он, все еще надеясь, что приятель вдруг прервет свой ладный рассказ и, округлив глаза, воскликнет: «А правда, как?»

Но Ипатов был расчетливо холоден и неумолим:

— На вертолете, Валера. Двадцать минут, и они в Шахтинске.

— Черт…

— А потом, — спокойно продолжал Ипатов, — твой дежурный Боря вызывает наряд милиции, якобы кто-то ломится в ваше здание.

— Знаю, я был там. Эти ребята пытались вломиться в здание и прикончить нас.

— Ну конечно. Это ты так думаешь. Какой-то психопат навешал тебе на уши лапши, а ты поверил. Не узнаю тебя, Валера. Раньше ты был умнее и осторожнее. Профессиональнее, если хочешь. Куда все делось? Особисты только-только взяли след Семенова, обложили его, можно сказать, и тут на сцене появляешься ты, Робин Гуд хренов, и помогаешь капитану скрыться. Так что обоих вас ищут. Семенова — за убийство троих человек и тяжелое ранение четвертого. Ну а тебя… О тебе я уже говорил.

— А они точно особисты? Кто это проверял?

— В штабе округа подтвердили, — сказал Ипатов. — Так что здесь вопросов нет.

И тут Проскурин засмеялся. Тихо, но с облегчением.

— Дерьмо это все, Ваня. Фуфло. Лажа.

— Что все, Валера?

— А то, что ты мне тут плел. Все. От первого до последнего слова. Не стали бы особисты стрелять. И мальчишку я не сбивал. Это-то мне точно известно. Так что, Ваня, провели тебя. Тебя, а не меня. А хлопчики эти высоко залетели, высоко. Что да, то да. «Крыша» у них серьезная.

— Ладно, ты мне ничего не рассказывай, — отмахнулся Ипатов. — Я про твои дела даже знать не хочу. Скажи спасибо, что я не бросил все, а искал для тебя информацию.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Если начальство пронюхает о том, чем я занимался сегодня после твоего звонка, меня махом укатают лет на пять-шесть. В самом лучшем случае вышибут вон из органов, да не просто так, а с «волчьим билетом». Хорошо, если от решетки отмотаюсь.

— Ладно. Воздастся тебе, Ваня, воздастся по заслугам. А теперь похвались, за что хоть тебя увольнять будут.

Ипатов вздохнул, покачал головой, выудил из-под полы плаща свернутые в трубку листы, перетянутые резинкой, развернул и протянул первый.

— Кооператив «Лукоморье», точнее, как ты справедливо заметил, ТОО. Есть такая организация, у нее два филиала — в Москве и в Киеве. Ну и один здесь. Тут они строят коттеджный городок. С документами все в порядке, так что ты к ним не подберешься, даже не пытайся.

— А кто учредитель, узнал?

— Узнал, — легко кивнул Ипатов, передавая Проскурину бумаги. — Три человека. Фамилии можешь прочитать.

— Саликова? — хмыкнул Проскурин. — Что-то знакомая фамилия.

— У нее муж — командир штаба округа.

— Да ну? Надо же, как интересно, — кивнул Проскурин. — Ого! И Сулимо здесь? Неосмотрительно, Борис Львович. Неосмотрительно, погорячились вы. Ладно, разберемся.

— ТОО существует всего полгода, но дела у них, похоже, идут хорошо.

— Стараниями муженька, конечно, — предположил Проскурин.

— Это уж я не знаю, чьими стараниями, — раздраженно заметил Ипатов. — Ты их за руку не поймал, так что нечего здесь выеживаться. Так, это список предприятий, который ты просил. Честно говоря, — он вздохнул и сказал немного мягче, — никогда не предполагал, что вокруг города столько заброшенных предприятий и складов. На всякий случай я еще овощные базы вписал. И вот, последнее, список авиакатастроф за месяц. Это все. Больше никаких новостей. — Он подумал секунду, еще раз как-то воровато глянул через плечо и сказал: — Ты, Валер, вот что… Шел бы сдаваться. Я тебя по-хорошему, как друга, предупреждаю.

— Как друга, значит? — усмехнулся Проскурин. Хорошо, что как друга. Если бы я тебе врагом был, ты бы сюда не с этими документами пришел, а с бригадой орлов.

— Может быть. Знаешь, я даже думаю, что лучше было бы прийти с бригадой орлов. Для тебя же лучше. — Ипатов снова вздохнул.

Проскурин оценил объем работы, проделанной Ипатовым, прищелкнул языком и покачал головой:

— Ну, ты молодец, Иван. Как трактор, честное слово.

— Ага, — тот все смотрел в сторону. — И вот что, Валера, предупредить тебя хочу.

— Ну? — прищурился Проскурин. — Давай, предупреждай. Ты ведь немногословный мужик у нас, Иван. Раз говоришь, значит, есть что.

— Есть, есть. — Ипатов подумал, формулируя фразу, и сказал: — Не хочу, конечно, утверждать на сто процентов, но, похоже, кому-то не очень хочется, чтобы эти сведения растекались.

— С чего ты взял?

Майор насторожился. Эта последняя фраза Ипатова была, пожалуй, не менее важной, чем информация о падениях самолетов. Во всяком случае, Проскурин знал точно: Ипатова интуиция редко обманывала, точнее сказать, никогда. И уж если он говорил, что кто-то препятствует получению информации, значит, так оно и есть.

— Понимаешь… — Ипатов пожевал губами, оглядел сквер, проносящиеся мимо машины, подумал и сказал: — В общем, информация эта со скрипом шла. И не с тихим. Сам понимаешь, такие сведения вообще с трудом выбивать приходится. Но тут что-то особенное. Такое ощущение, что не хотели, но пришлось. Теперь насчет машины. — Это Ипатов произнес как-то с натугой, будто бы через силу.

— Что с машиной? — спросил Проскурин.

— Знаешь, Валер, машину я тебе не дам, — собрался наконец с силами Ипатов.

— Ну что же, возражать не могу. Дело серьезное. Потом повесят на тебя уголовщину. Скажут: «Что же ты, сука, преступнику помогал?» Верно, Иван?

Тот подумал и тяжело ответил:

— Неблагодарный ты человек, Валера. Неблагодарный. Все, я пошел, и так слишком много времени.

— Что, засечь могли? — заговорщически понизив голос, спросил майор. — Давай, Ваня, колись.

— Могли, — согласился тот. — Приходили сегодня трое, интересовались тобой.

«Так, — подумал Проскурин, — ну вот и началось. Значит, они успели раньше, чем я полагал. В любом случае, поверили они Ивану или нет, человечка своего наверняка оставили. Стало быть, и крутится сейчас где-нибудь неподалеку невидимый флик. Умница, капитан, умница. Как учили в Высшей школе: один раз может оказаться случайностью, но два — это уже закономерность».

В это время в припаркованной на соседней улице машине широкоплечий молодой парень в кожаной куртке повернулся к своему спутнику-водителю… На переднем сиденье «Жигулей» вращалась бобина магнитофона.

Третий, такой же широкоплечий и румяный молодец, стоял в подъезде, у открытого окна на втором этаже, метрах в тридцати от скамейки, на которой беседовали Проскурин и Ипатов. В руке наблюдатель сжимал микрофон направленного действия — длинную толстенькую трубку серебряного цвета с заглушкой на конце, смягчающей посторонние шумы. Звук передавался на небольшой приемничек, висящий у широкоплечего на поясе. С приемника усиленный сигнал приходил на антенну, укрепленную на крыше «Жигулей», а оттуда подавался на магнитофон. На голове оператора красовались наушники, большие, словно локаторы.

Еще один гончий пес капитана Сулимо старательно щелкал мощной «Минолтой» с навинченной на объектив насадкой телевика. Этот человек многое умел делать профессионально, в том числе и фотоснимки. Он отщелкивал кадр за кадром. Вот Ипатов передает Проскурину документы, вот они беседуют, вот Ипатов поясняет что-то, указывая в бумажку коротким пухлым пальцем.

Наклонившись вперед, фотограф коснулся плеча звуковика, и тот слегка повернул голову: «Что?» Брови фотографа поползли вверх. Беззвучный вопрос означал: «Ну как?» Звуковик поднял левую руку с оттопыренным большим пальцем — «Замечательно».

— Ты испугался, Иван? — спросил вдруг майор, глядя приятелю прямо в глаза.

Ипатов промолчал.

— Испугался, — утвердительно покачал головой, отвечая на свой же вопрос, Проскурин. — Испугался, что придут к тебе и предъявят счет. Скажут: «Вы помогали майору ФСК Проскурину Валерию Викторовичу?» И тебе опять придется объяснять, что ты, мол, не хотел, что не знал обо всех этих обвинениях, которые, в сущности, «липа». Ты ведь понимаешь, что это «липа», Иван, правда?

Тот вдруг ощерился:

— А ты как думаешь, Валер? Это ты у нас такой бессребреник. Тебе что Москва, что Шахтинск, что яранга где-нибудь в тундре, все по фигу, да? А мне нет. Открой глаза-то, Валер, открой. Осмотрись. Куда ты лезешь? Ты хоть понимаешь, в какую историю ты нос сунул? Если не понимаешь, то сходи в библиотеку, газеты почитай. Сразу поймешь, какие люди за всем этим стоят. Давай, не поленись.

— Иван, — тихо и уверенно сказал Проскурин, — ты сказал им, где мы встречаемся, да? Когда я звонил, они ведь были у тебя в кабинете, верно?

— Сказал я им или нет, роли не играет. Они и так знают, где ты и что ты делаешь. Отлично знают.

— Но ты все-таки сказал им. Скорее всего, они даже помогли тебе сведения собрать. Уж больно кар-тина полная. Честно говоря, Ваня, такого подарка я не ожидал. Думал, конечно, что ты факты кое-какие надыбаешь. Надеялся. Ты ведь мужик ушлый. Но о таком досье и мечтать не мог. Половину бумаг они тебе предоставили?

Иван посмотрел на него и тихо ответил:

— Я проверил эти факта.

— Конечно, проверил. Проверить легче. Молодец, Иван. Как в поговорке, сделал то, что никому не удавалось: и на елку влез, и задницу не ободрал. Молодец.

Проскурин не торопясь, медленно, словно ненароком, огляделся. Не видел он «хвоста», хоть убей. И честно говоря, испугался немного оттого, что не видит. Значит, эти хлопчики круче его, профессиональней. Словно невзначай, Проскурин мазнул взглядом по окнам домов и заметил наконец приоткрытую створку в доме через дорогу, чуть вправо, на втором этаже.

Он подумал о том, что убийцы скорее всего слышали их разговор. Может быть, где-нибудь на теле Ипатова установлен крохотный микрофон. Это ведь раньше подобная техника считалась у нас чуть ли не фантастикой, да и то была. Была. А сейчас, чтобы приобрести подобный микрофончик, совсем не обязательно работать в силовых структурах. Достаточно сходить в какую-нибудь фирмочку, а то и просто в магазин, и выложить денежки. Покупай, не скупись.

Проскурин тут же прикинул, что широкоплечие наверняка перекрыли выходы из сквера, так что уйти ему вряд ли удастся. Недоумевал только по поводу одного: если уж знают, где он, то почему не грохнули сразу? И его, и Ипатова. Хотя Ипатова ни к чему. Ну что он знает? Ничего, в сущности. Да и про то, что знает, молчать будет. Опять-таки согласился сотрудничать, навел, что называется. Теперь надо было рвать когти.

Проскурин с облегчением подумал о том, что хватило у него ума оставить полетную карту на вокзале, в камере хранения. Если его и схватят сейчас, то скорее всего сразу не убьют. Да и инкриминировать ему особенно нечего. Пушка у него при себе только служебная. А вся та лабуда, которую на него понавешали… Так от нее и отмотаться можно. Стоит потянуть время, а там, глядишь, появится шанс. Но в любом варианте сдаваться просто так на милость победителя он не желал.

Проскурин скатал документы трубочкой, засунул в карман пальто и неторопливо поднялся, отряхнулся. Скамейка оказалась не очень чистой, хотя и снежком припорошенной, но все равно.

Фээскашник протянул Ивану руку:

— Ладно, Иван, спасибо за то, что помог.

Ипатов пожал ее.

— Ну, пойдем, Ванюш, до остановки тебя провожу, — вдруг весело, панибратски завопил майор.

— У меня машина, — промямлил Ипатов, потерявшись вконец. — Тут неподалеку припаркована.

— Значит, до машины и провожу, — так же весело гаркнул Проскурин. — Пойдем, пойдем, а то не виделись сто лет, будем теперь друг на друга дуться.

Он повернулся, подхватил Ипатова под руку, второй рукой, повернувшись вполоборота к глазевшей на них старушке-голубятнице, вытащил из кармана нож, выщелкнул лезвие и тихо пробормотал:

— Извини, Ваня, ты мне другого выхода не оставил. Давай, пошел. Где ключи от машины?

— У меня, — вдруг спокойно, словно покорившись судьбе, ответил Ипатов. — В кармане. Достать?

— Не суетись, сам достану. — Проскурин запустил руку в карман плаща Ипатова и вытащил ключи. — Хорошо, Ваня. Я ведь не из-за машины, пойми. Мне живым уйти нужно.

Они зашагали через сквер, медленно, словно прогуливаясь. Ни дать, ни взять — два старых приятеля. На ходу Проскурин пытался оценить ситуацию. Он обернулся и сразу же заметил идущего следом парня, высокого, плечистого, в кожаной куртке и слаксах. И узнал его моментально. Он видел этого молодца на вокзале, у игровых автоматов. Значит, до камеры хранения они не добрались.

Тут Проскурин был спокоен. Если бы автомат, полетная карта и все прочее оказалось в руках убийц, Сулимо не стал бы особенно с ним церемониться. Грохнули бы его, пожалуй, вот хоть и сейчас. Догнал бы их этот парень и ткнул бы ему, Проскурину, ножичком в спину. Или выстрелил бы бесшумным лезвием. Странно, правда, что хлопчик один. Почему-то больше никого не видать… Боятся убить его при Иване? Или все-таки намерены взять живым?

Проскурин еще раз быстро оглянулся. Парень нагонял. Он шагал метрах в семидесяти позади, беззаботно поглядывая по сторонам, словно обычный прохожий, торопящийся по своим делам.

— Давай-ка, Иван, пойдем побыстрее. Что-то мне фокстерьер не нравится, который сзади топает. — Они зашагали быстрее, приноравливаясь к шагу парня. — Где машина-то твоя, Брут?

— Вон там, у самого выхода из сквера припаркована.

— Хорошо. Кстати, что ты там насчет библиотеки говорил?

— Сходи в библиотеку, газеты почитай. За декабрь и за первые дни января. Короче, по сегодняшнее число. Или вы там, в своем Шахтинске, вообще загнили, ничего не знаете?

— А чего мы не знаем?

— Ты сходи посмотри, сам поймешь.

Они были уже шагах в сорока от того места, где оградка сквера кончалась, а за узеньким тротуарчиком начиналась проезжая часть, и Проскурин заметил наконец светло-зеленую «шестерку» Ипатова. Он в третий, и последний, раз глянул через плечо. Парень сократил расстояние шагов до тридцати. И тогда Проскурин, оттолкнув Ипатова, побежал. Тот взмахнул руками, заскользил по подернутому ледяной корочкой асфальту и грохнулся на спину. Жидкая грязь брызнула из-под светлого импортного плаща. Но покатился Ипатов именно так, как и рассчитывал майор — под ноги настигающему убийце. Широкоплечий моментально, словно хорошо выдрессированный конь, перешел с шага на рысь, перескочил через чертыхающегося Ипатова и бросился следом.

Проскурин бежал, активно работая локтями. Получалось, правда, не так элегантно, как у преследователя. Тяжеловат стал, располнел маленько. К тому моменту, когда он выскакивал из сквера, убийца приблизился шагов на двадцать. Проскурин в три прыжка пересек тротуар, вставил ключ в замок двери и повернул. А широкоплечий был уже рядом и протягивал руку, чтобы ухватиться за воротник проску-ринского пальто. Тот, не раздумывая ни секунды, резко распахнул дверцу, ставя между собой и убийцей эту, в общем-то, не слишком надежную, преграду. Кожано-слаксовая фигура впечаталась в дверцу мгновением позже. Рука, уже болтающаяся в воздухе и почти касающаяся лица Проскурина, мгновенно исчезла. Широкоплечий переломился пополам, а майор, потянув дверцу на себя, ударил его ногой, от души, снизу вверх, умело и сильно, как учили когда-то. В последний момент, несмотря на страшную боль, парень успел вскинуть руку, смягчая удар, но все равно получилось неплохо. Убийцу отшвырнуло метра на три в лужу, в жидкое месиво, из-за песка и соли живо напоминающее дерьмо, и он грохнулся на спину, а затем затылком об асфальт. С хрустом, удачно.

Проскурин, не теряя времени, прыгнул за руль, вставил ключ в замок зажигания и повернул. Мотор «шестерки» заурчал послушно и мерно, спасительно. Любил Иван свою машину, ухаживал за ней. Спасибо ему.

А плечистый кожано-слаксовый преследователь уже поднимался. Совсем как киборг-убийца в известном фильме. Медленно, но неудержимо. Он перевернулся и, опершись на руки, начал подтягивать под себя ноги. У Проскурина появилось искушение выскочить из машины и дать пинка как следует, чтобы еще раз ткнулся мордой в жидкую грязь. Но не стал майор этого делать. Понимал: потеряет секунды и сократятся его шансы на жизнь.

Он нажал педаль газа, и «шестерка» послушно рванула вперед, но не прошла и квартала, когда сзади послышался визг тормозов. Глянув в зеркальце заднего обзора, беглец заметил вишневые с металлическим отливом «Жигули» восьмой модели, выворачивающие откуда-то из подворотни. Поэтому-то и не стали устраивать беготню в сквере. Все верно рассчитали. Если бы широкоплечий догнал его — честь и хвала. Успеет он запрыгнуть в машину, «хвост» уже наготове.

«Но каков хват Ванюха, — подумал Проскурин чуть ли не с нежностью, — этакую бригаду за собой привел. Да и я тоже ничего, проморгал. Их же здесь трое как минимум. Что же ты, майор, прах тебя побери?»

Пока он бормотал себе под нос проклятия, глаза его отмечали проносящиеся мимо улочки и переулки. Пару раз Проскурин подрезал другие машины, перестраивался из ряда в ряд, на светофоре проскочил на красный, но и хлопчики в «восьмерке» не замешкались, рванули следом. Ничего у Сулимо боевички, дельные.

Выскочив на широкий проспект, Проскурин сбавил скорость, перестроился в крайний левый ряд и спокойно пошел в потоке машин. Вишневая «восьмерка» мелькнула чуть сзади.

«Корпусов пять, — прикинул Проскурин, — не больше».

Когда впереди обозначился очередной перекресток, майор включил поворотник. И хотя стрелочка на светофоре горела, указывая, что самое бы время ему поворачивать, Проскурин не торопился. Сзади нетерпеливо ревела клаксоном «Волга», за ней надрывалась апельсиновая «трешка», но майор стоял, не обращая внимания на всю эту какофонию. Стрелка погасла, красный свет для основного потока сменился зеленым, и в этот момент Проскурин ударил по газам, уходя в поворот. Он успел прошмыгнуть перед самым носом огромного «КамАЗа», едва разминулся с подержанной, поцарапанной «вольвухой», по узкой улочке проскочил пару кварталов, свернул в какой-то дворик и заглушил мотор.

Он представил себе, как сидящие в вишневой «восьмерке» сейчас паникуют, понимая, что теперь им уже вряд ли удастся догнать его. Сквозь сплошной поток машин им не проскочить. Значит, придется ждать, пока стрелка на светофоре загорится снова. Ну а к этому времени он уже будет далеко.

Проскурин удивился бы, увидев в этот момент водителя «восьмерки». Тот был абсолютно спокоен, не суетился ни капли. Его попутчик, сидящий сзади, вытащил рацию, нажал кнопку передачи и сообщил:

— Третий для Первого, он оторвался. Прием, — и щелкнул тумблером.

Несколько секунд в эфире висела тишина, а потом скрипучий голос Сулимо осведомился:

— Все прошло гладко, Третий?

— Все прошло отлично, Первый, — ответил тот и усмехнулся.

— Лады, можете возвращаться. Отбой. — Сулимо отключился.

«Восьмерка» дождалась, пока загорится зеленая стрелка, неторопливо повернула, прокатилась через дворы и исчезла, словно ее никогда и не было.

Глава двадцать девятая

Иверин не позвонил через час, не позвонил он и через два. Максим уже успел сходить в буфет, пообедать, помянув недобрым словом поваров, и вернуться. Успел пролистать дела и пометить самые важные, а звонка все не было. И тогда он снял трубку и набрал номер. Ответили мгновенно. Вообще-то Максим ожидал услышать голос самого Георгия Витальевича — мало ли, почему человек забыл позвонить? — либо уже ставший родным визг Вики, но ответил ему усталый мужской голос.

— Слушаю.

— Георгия Витальевича, будьте добры, — попросил Максим.

— А кто говорит?

— Передайте, пожалуйста, что беспокоит полковник Латко из военной прокуратуры. Я заходил сегодня днем, но Георгия Витальевича не застал.

Голос поколебался секунду, а затем представился:

— Старший лейтенант Ляпишев, следственный отдел УВД.

Максим почувствовал, как сердце его падает куда-то в бездну. Значит, он все-таки угадал. Саликов, если, конечно, человеком-невидимкой был именно он, успел обрубить «хвост».

— Что случилось, лейтенант? — спросил Максим. — Что с Ивериным?

— Гражданин Иверин Георгий Витальевич два часа назад попал под машину, — ответил собеседник.

— Как это случилось? — спросил Максим, а сам подумал: «Вот и все. Вот и влип. Тебя опередили. Они все-таки сделали свой ход первыми».

Лейтенант помолчал, видимо, обдумывая, как потолковее преподнести новость, а затем ответил:

— Сегодня днем гражданин Иверин пошел в магазин, ну и, видимо, стоя на светофоре, оступился. Одним словом, оказался на проезжей части и был сбит грузовиком.

— Машину установили?

— Конечно. «ЗИЛ-130». Двенадцатой АДМБ. Но водитель не виноват, это ясно. Он трогался на зеленый, все как положено.

— Его отпустили?

— Да. Под подписку о невыезде до окончания следствия. — Лейтенант вздохнул. — Сразу, понятное дело, вызвали «скорую», но пока врачи приехали, вы же знаете, нашу «скорую» по полчаса приходится ждать. В общем, пострадавший скончался еще до прибытия медицинской бригады.

Иного Максим и не ждал.

— Вы полагаете, случайность?

— Вообще-то в вечернее время на этой улице движение очень оживленное. Два гаража рядом — обувной фабрики и двенадцатой АДМБ. Из десяти машин восемь — грузовики. — Он помолчал, а затем задал встречный вопрос: — А у вас есть подозрение, что потерпевшего убили?

Максим подумал несколько секунд и ответил:

— Не знаю, лейтенант. Георгий Витальевич проходил свидетелем по делу об убийстве, так что, если произошедшее — несчастный случай, то уж больно своевременный. А свидетелей допросили?

— Разумеется, товарищ полковник. Как же иначе?

— И что говорят?

— Ничего особенного. Стояли, говорят, на переходе. Ну не все, конечно, некоторые норовили шмыгнуть, но там особенно-то не побегаешь, движение — жуть. Потерпевший подошел, пристроился сзади. Народу на перекрестке было не так чтобы много, но человек десять точно. Ну а потом, говорят, потерпевший вдруг рванулся вперед и прямо под «ЗИЛ».

— Что, через людей?

— Ну да. Перед ним двое стояли, мужчина и женщина. Он их оттолкнул, значит, и на дорогу. Ну а тут грузовик этот.

— А Иверин что, грузовик не видел, получается?

— Да нет же, видел, конечно. Попробуй не увидеть — их там штук двенадцать в ряд шло.

— Чего же тогда бежал?

— Вот именно. Потому-то и решили, что оступился.

«Или толкнули, — подумал Максим. — Когда человек падает, трудно понять, толкнули его или сам оступился».

— Там тротуар очень скользкий, — продолжал лейтенант. — Настоящий каток. Народ с базы идет, вот и натоптали. Видать, Иверин и поехал, да прямо под грузовик. Черепно-мозговая травма. Такая травма, Полголовы снесло. Так и умер, не приходя в сознание.

— А свидетели не заметили, один он подошел или, может быть, с ним еще кто-то был?

— Не заметили. Иверин-то, почитай, у них за спинами стоял. Как тут углядишь?

— Понятно. Ну, спасибо^лейтенант. — Максим повесил трубку.

Он не стал ничего говорить о Панкратове, к которому Георгий Витальевич шел на встречу. Подумал, что надо бы, но что это даст? Кража паспорта и подделка фотографии еще не доказывает причастности лже-Панкратова к убийству. Даже если его и поймают, он запросто отвертится. Скажет: «Не знаю ничего ни о каком Иверине. Ах, сосед! Нуда, как же. Не знал, правда, что его фамилия Иверин. Да, заходил пару раз чайку попить. Нет, не видел этого Иверина уже с месяц. И не собирался, нет. Встреча? Какая встреча?» И все, шито-крыто. Наверняка еще и предлог придумает, зачем ему понадобилось паспорт у настоящего Панкратова красть.

Опять же Саликов — лицо влиятельное, запросто может узнать, что УВД разыскивает его подручного. А как узнает, считай, что лже-Панкратова никогда не найдут. Или уедет к черту на рога, или, что куда более вероятно, успокоится на дне Дона с чугунным грузом на ногах. Всплывет через год или через два, уже и не узнаешь, кто такой. Если вообще всплывет.

Максим посмотрел на часы. Начало восьмого. Подумал, что пора бы уже Лемехову со Шпалиным вернуться, и как раз в этот момент в дверь постучали.

— Входите.

В кабинет прошмыгнул Шпалин. Именно прошмыгнул. Не зашел, не протиснулся, а так хитро заскочил, что иначе как «прошмыгнул» и не назовешь. Довольный, на губах улыбка.

Максим повернулся:

— Присаживайтесь, лейтенант. Присаживайтесь. По внешнему виду могу догадаться, что кое-какие успехи есть.

— Так точно, — улыбнулся лейтенант, садясь на краешек стула и вынимая из кармана сложенный лист. — Объездил три учебные части — под Кировской, в Донском и у Зернограда. — Шпалин повернул листок и придвинул его к Максиму.

Тот пробежал его глазами. Пять фамилий и рядом с каждой пометка.

— Смотрите, вот этот, первый, из Кировской, из строительных частей, по гражданской специальности крановщик. Там, правда, не учебная часть, а обычная военная. Из малосемейных. Всех родственников — только бабка. Ей восемьдесят четыре года. Вот я здесь выписал. — Шпалин достал второй листок и тоже протянул его Максиму. — Родня, домашние адреса, телефоны. Второй из-под Донского, ялтинский, воспитанник симферопольского детского дома номер восемнадцать, закончил ПТУ и техникум. Железнодорожник. Родных никого. Правда, в части сказали, что в детский дом воспитательнице писал часто и она ему отвечала. А вот эти трое — из танковой учебки, из-под Зернограда. Все из одного детского дома, из-под Петербурга. По гражданским специальностям… этот — железнодорожник, — Шпалин ткнул пальцем в нужную фамилию, — а эти двое — строители. Говорят, друзья — не разлей вода.

— А что строители в танковой учебке-то делали? — не понял Максим.

— Кто же их знает? — пожал плечами Шпалин. — У нас ведь, товарищ полковник, в войсках как? Неважно, кем ты был| важно, что мы из тебя сделаем. Во-от. У одного из этих строителей родня есть, тетка какая-то. Живет в Петропавловске. В части сказали, что он ей не писал, она ему — тоже. Что-то там, видать, у них не срослось.

— Так, а сроки перевода?

— Вот тут написано, — Шпалин указал.

— Я спрашиваю, — вдруг тихо и веско оборвал излияния Шпалина Максим. — Сроки перевода.

— Понял, товарищ полковник. — Шпалин взял листок. — Первые двое из списка переведены в Чечню девятого декабря, третий — десятого, последние двое — одиннадцатого.

— Кто подписал приказ?

— Та-ак… Приказ о переводе подписан Александром Борисовичем Сивцовым, заместителем начальника штаба округа по личному составу.

— Ясно, — кивнул Максим. — Ну и что дальше? Перевели их, и что?

— Все, товарищ полковник, — развел руками Шпалин. — Больше никаких сведений. Вы же не говорили, что…

— Ясно. Ладно, спасибо и на этом. — Максим придвинул к себе листки и принялся читать, затем взглянул на Шпалина.

Тот засуетился.

— Я могу быть свободен, товарищ полковник?

— Можете, можете. Идите, лейтенант.

— Есть. — Шпалин вскочил, четко козырнул и двинулся к выходу.

— Знаете, лейтенант, — вдруг окликнул его Максим, продолжая смотреть в бумаги, — вы иногда проявляйте инициативу. Это полезно. Особенно в вашем деле. Вы все-таки, черт побери, дознаватель. Дознаватель, а не хухры-мухры. Из прокуратуры. Между прочим, от того, как вы проведете дознание, иногда зависит, осудят человека или нет. Хотя, впрочем, если вам все равно, то тогда конечно. Тогда можно и так.

— Извините, товарищ полковник, — пробормотал Шпалин.

Максим услышал в его голосе недовольные нотки. Наверняка ведь сейчас думает: «Когда тебя, тварь, куда-нибудь переведут или попадешь в немилость начальства, я от радости напьюсь». Максим усмехнулся. И добавил про себя: «И хрен с тобой».

— Все, свободны, лейтенант, — гаркнул как обрубил.

Шпалин вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Максим еще раз перечитал бумаги, достал свои, те самые, что получил утром в части, так широко торгующей военным обмундированием, и хмыкнул удивленно. Двое солдат да здесь пятеро, и все прикомандированы к одной и той же воинской части. Точнее, называлось это разведвзводом, входящим в состав четвертого мотострелкового полка, временно дислоцирующегося в Моздоке.

Максим сложил листки, скрепил их и положил в новенький скоросшиватель, который достал из ящика стола. Ему оставалось ждать Лемехова. Он надеялся, что Лемехов, как человек инициативный и знающий свое дело, сможет раздобыть сведения более полные, чем Шпалин, и не ошибся. Правда, старший лейтенант объявился, лишь когда часы пробили девять. Он, как и Шпалин, постучал и на брошенное Максимом «входите» приоткрыл дверь.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Входите, — пригласил Максим. — Присаживайтесь.

Лемехов сел на то же место, что и утром, открыл кожаную папочку, с которой практически никогда не расставался, и вытащил из нее полтора десятка листов.

— Товарищ полковник, — осторожно начал он, — здесь изложены мои соображения по поводу перевода военнослужащих.

— Ну давай, докладывай. — Максим прикрыл глаза, и не потому, что устал, а просто, сидя вот так, в темноте, легче было усваивать информацию.

— Я побывал в четырех частях. Две — учебные, две — обычные. Честно говоря, больше не успел. Номера частей указаны в списке. Переведенных — двенадцать человек. Все переводы осуществлялись с девятого по двенадцатое декабря по прямому указанию заместителя начальника штаба округа по личному составу подполковника Сивцова. Все военнослужащие — либо воспитанники детских домов, либо из неполных семей. В основном очень далекие родственники или бабушки и дедушки. Возраст указан. Все военнослужащие приписаны к одной и той же части.

— Разведрота? — спросил Максим.

— Совершенно верно, — подтвердил Лемехов и не удержался от вопроса: — Откуда вам это известно, товарищ полковник?

— Шпалин уже у меня побывал, у него та же картина, — ответил Максим. — Ну, давай дальше.

— Части разные. По каким критериям проводился отбор, честно говоря, понять не могу. Пятеро водителей, один крановщик, двое строителей, двое железнодорожников, двое мотористов на судах речного класса, один автомеханик. Все из различных регионов. В двух частях сумел выцыганить фотографии. Вот — Лемехов полез в папку и достал оттуда несколько кусочков картона.

Максим перебрал их. Нет, убитого среди этих ребят не было. Но все равно полезно. Он кивнул, придвинул фотографии к себе и, так же аккуратно сложив стопочкой, сунул под скрепку.

— Я так понимаю, что это еще не все, Петр Васильевич?

— Так точно, не все, товарищ полковник, — усмехнулся Лемехов. — С одним командиром части разговорились. Толковый мужик. Он хотел своего парня — вот он, пятый в списке, Шарин, — оставить у себя сержантом. Говорит: малый сметливый и здоровый. Детдомовская школа, на таком не поездишь. Сержант, говорит, вышел бы отменный. Опять же механик, в машинах разбирается, как бог. С закрытыми глазами мог сказать, какая неисправность в двигателе. Хотел этот командир части дать ему сержанта и оставить у себя личным водителем после того, как его нынешний на дембель уйдет, а туг приказ. Он уж и в штаб округа звонил, и с самим Саликовым разговаривал, и с Сивцовым. Все без толку. Загребли парня.

— И что? — Максим чувствовал, что не только из-за личного отношения к командиру части рассказывает всю эту историю Лемехов. Есть у нее какое-то занятное продолжение.

— Так вот, стал он узнавать. Оказывается, разведрота, к которой приписали парнишку, двадцатого числа проводила разведку на окраине Грозного.

— Моздокская часть? — с любопытством спросил Максим. — Интересно.

— Дальше еще интереснее. То ли кто-то кому-то что-то не так передал, то ли разведданные были неточными, в общем, нарвалась головная группа на чеченскую засаду.

— Большая группа?

— Пятнадцать танков, двадцать БМП и сорок человек пехоты.

— А полный состав роты?

— Двадцать танков, тридцать БМП, восемьдесят человек пехотинцев.

— Ничего себе. Это уже не рота, а целая бригада получается. И что же дальше?

— А дальше на выручку головной группе кинули остальных ребят из той же роты. Судя по всему, заваруха серьезная была. И заодно обеспечили поддержку с воздуха — отправили два «сухаря». Летчики недолго думая взяли да и накрыли там все ракетами. И чеченцев, и своих. Всех, короче. Командир части сказал: специально в Ключи ездил, беседовал с одним из летчиков. Тот говорит: нам приказали — мы сделали. Но кто приказал, что именно — молчит. Фамилию летчика я тоже на всякий случай записал. Вот. Поручик Аркадий Геннадьевич. Майор. Командир этот, с которым мы беседовали, изматерился. Говорит, с таким количеством боевой техники ребята сами бы отбились, выбрались бы живыми, если бы не эти самолеты.

— Так, интересно.

— Одним словом, положили там всех, всю бронетехнику пожгли. От ребят только мокрое место осталось.

— Но огласки этот случай, понятное дело, не получил?

— Конечно, не получил, — подтвердил Лемехов. — Официально-то военные действия силами сухопутных войск в Чечне еще не велись, штурма не было, а значит, и разведчикам там делать вроде бы нечего. По идее, и авиация ничего не должна была бомбить.

— Ну? — подбодрил его Максим.

— В общем, дело замяли. Командир стал справочки наводить: вдруг выжил кто? И оказалось, что двое из группы все-таки уцелели. Рядовой и лейтенант один, который этого рядового из-под огня вытащил. Но тут до кого-то из штаба докатилось, что полковник такой-то интересуется всей этой историей. Позвонили сверху командиру части и сказали: «Вы, мол, товарищ полковник, если хотите нормально до пенсии дослужить здесь, на Юге, а не где-нибудь на далеком-далеком Севере, лучше не суйте свой нос куда не следует». Оно и понятно. Фактик-то, прямо скажем, не из приятных. Историю я всю записал, она у меня на бумаге. И фамилии этих двоих, которые выжили, там же. Я позвонил, проверил, они в военном госпитале лежат оба.

— А как ты узнал, что они в госпитале? — поинтересовался Максим.

— А мне тот же командир части сказал. Он к ним съездить собирался. Уж больно странной ему вся эта история показалась. Мы ведь Грозный-то еще штурмовать не собирались, ультиматумов не выдвигали. Что за чеченская засада? Откуда боевики узнали о том, что разведгруппа пойдет? Представляете, как надо вооружить группу гражданских, в сущности, людей, чтобы они сумели заблокировать такое количество техники? Тут одно из двух: либо утечка информации произошла, либо кто-то знал, где эти боевики базируются, и решил ребят в качестве пушечного мяса использовать. Либо они всех боевиков положат, и тогда честь им и хвала, либо сами погибнут, и тогда можно объявить случившееся провокацией. Но опять-таки, вероятно, не думали товарищи командиры, что все там полягут. Наверняка рассчитывали, что хотя бы половина уцелеет. А здесь вся эта ерунда с авиацией. И опять же, посмотрите, ребят-то каких понабрали. Одни сироты да малосемейные.

— А что, Петр Васильевич, — прищурился Максим, — из этих частей других срочников в Чечню не забирали?

— Забирали, конечно, — кивнул Лемехов. — Я на всякий случай их фамилии тоже переписал. Но, во-первых, там приказ о переводе другой человек подписывал, во-вторых, их либо целыми отделениями переводили, да так и оставляли, либо по разным взводам распихивали, но всех в пределах одной группы. А здесь со всей области согнали, причем знали, кого отбирать. Случись что, и жаловаться некому. Знаете, товарищ полковник, я так думаю, что пацанов этих заранее предполагалось на потери списать. Какие они, к едрене матери, разведчики? Так или иначе полегли бы все. Не тогда, так позже. Такой разведротой очень удобно дыры затыкать.

— Понятно, — кивнул Максим.

— Я все свои соображения, товарищ полковник, изложил. Фамилии, номера воинских частей, номера военных билетов, детских домов, из каких городов призваны, гражданские специальности, военные специальности… Ну и все прочее. Все есть.

— Хорошо, спасибо, товарищ старший лейтенант. Отличная работа.

— Я могу идти, товарищ полковник? — поднялся Лемехов, позволив себе после похвалы небольшую вольность. — Знаете, честно говоря, есть хочется — сил нет.

— А что, в части не накормили? — усмехнулся Максим.

— До еды ли там было. Все думал побольше объехать за день. Не до обедов.

— Давай. Считай, что завтра у тебя выходной за переработку.

— Может, тогда на субботу лучше? — засмеялся Лемехов. — Я бы в пятницу с вечера в деревню умотал.

— Хорошо. В субботу так в субботу. Потрудился ты на славу. Дуй в свою деревню, отдыхай.

— Спасибо, товарищ полковник. — Лейтенант вышел, закрыв за собой дверь.

Максим остался один. Точнее, наедине со своими мыслями. В принципе у него уже сложилось довольно ясное впечатление о происходящем, правда, он ничего не сказал Лемехову, да и начальству докладываться тоже не собирался. Во всяком случае, до тех пор, пока не появятся факты, неоспоримо доказывающие реальность аферы. А такие факты могли дать только непосредственные участники этой истории.

«Вот они, двое, в списке Лемехова. Чудом уцелевшие, — думал Максим. — Можно считать, что им повезло. Ведь изначально предполагалось, что эти ребята улягутся в цинковые гробы. Иначе и быть не могло. Просто, наверное, во всеобщей суматохе потеряли их, след не взяли. А если бы взяли, они до госпиталя не доехали бы. Убили б их. Точно так же, как убили Иверина. Вот тебе и люди, Максим, — сказал он сам себе. — Вот и люди, ведь про них и вспомнить-то некому. А если и вспомнят, то все равно не потребуют эксгумации трупа. Поплачут, положат цветы, в детских домах, возможно, вывесят портреты: «Наш воспитанник погиб, выполняя интернациональный долг в Чечне». Плач и рыдания. Но никто не догадается вскрыть цинковый гроб, а в половине гробов будет пусто. Парни эти не воюют сейчас, а занимаются тем, ради чего и собрал их подполковник Сивцов. Но ведь Сивцов наверняка действовал не самостоятельно. Просто им прикрылись на всякий случай, — подумал Максим и усмехнулся. — Ну, расшевелим муравейничек».

Максим позвонил в автопарк и дежурному по части, предупредил, что его водитель — Павел — вернется поздно, затем набрал домашний номер и, когда услышал голос Ирины, вздохнул с облегчением.

— Максим, ну где ты? — услышав его усталое «здравствуй», воскликнула жена. — А мы тебя ждем, Сережка спать не ложится.

— Значит, так… — Максим потер лоб, раздумывая над тем, как произнести то, что говорить не хотелось, да еще при этом постараться не напугать жену.

— Что? Что-то случилось? — догадалась по его тону Ирина. — Максим, у тебя что-то произошло?

— Ира, слушай меня внимательно, — быстро произнес он, а сам подумал: «Если в кабинете стоит подслушивающее устройство, эти люди будут знать все». — Я тебе перезвоню минут через десять.

— Что-нибудь случилось?

— Потом все объясню. — Он положил трубку.

Выйдя из кабинета, Максим запер дверь, тщательно опечатал, подумав немного, вытащил из кармана сигаретную пачку, оторвал крохотный кусочек фольги и засунул в узкую щель между дверью и косяком. Если кто-нибудь в его отсутствие войдет в кабинет, фольга выпадет.

Спустившись на первый этаж, Максим вошел в конторку дежурного. Скучающий прапорщик благодушно кивнул:

— Хорошая погода сегодня, Максим Леонидович.

Максим повернулся к нему, порылся в памяти, пытаясь вспомнить имя, но не вспомнил и сказал:

— Слушай, друг, выйди на пару минут, мне позвонить нужно.

Подобное обращение было настолько не свойственно для Максима, что прапорщик от удивления приоткрыл рот.

— То есть в смысле… — начал он.

— В смысле, выйди! — рявкнул Максим.

— Ага, понял. — Прапорщик выскочил, плотно прикрыв за собой дверь.

Максим вновь набрал домашний номер. Ему не пришлось ждать даже секунды, видимо, в квартире только начал звенеть звонок, а Ирина уже схватила трубку.

— Максим, что случилось? — Теперь в голосе жены он услышал тревогу.

— Так, Ира, ни о чем не спрашивай. Быстро собирай вещи… А впрочем, не нужно ничего собирать. Хватай Сережку, поезжай на вокзал и отправляйся к маме.

— Что случилось, Максим? — Ирина, похоже, начала паниковать.

— Так, Ирк, только без паники, — оборвал Максим зарождающуюся истерику. — Пока все в порядке, но не знаю, как дела пойдут дальше. Намечаются большие перестановки, поэтому ни о чем не спрашивай. Вернешься, расскажу. Это ненадолго, дня на два, не больше. Значит, бери Сережку и на вокзал. Только билеты не покупай в кассе, отправляйся сразу к проводнику. Соври что-нибудь, скажи, что паспорт забыла, заплати, сколько запросит. А как все уляжется, я тебе позвоню.

— Что, очень серьезно? — вдруг тихо, совсем упавшим голосом спросила жена.

— Серьезно, Ира. Серьезней не бывает, — ответил Максим. — Но сейчас не надо задавать вопросов, хорошо? Просто бери сына и уезжайте. Сюда не звони. Я сам позвоню.

Женщина помолчала, затем выдохнула:

— Ты только смотри осторожней, себя береги.

— Да ну, Ира, ты о чем? — деланно засмеялся Максим. — Ведь взбредет же такое в голову. Успокойся, ничего со мной не случится. Это я так, для перестраховки. Скорее всего ничего и не будет, но знаешь, на душе все-таки полегче.

— Хорошо. — Ирина помолчала секунду и спросила: — С сыном поговоришь?

— Извини, времени в обрез. Все, пора. Не мешкай ни секунды, уезжай прямо сейчас. Бери Сережку и давай.

Мать Ирины, любимая теща Максима, жила в Киеве, и он надеялся, что там жену и сына вряд ли сумеют достать. По крайней мере у противника не будет времени устраивать спектакли с похищениями и прочими вещами. Другое дело тут.

Он вышел на улицу, плюхнулся в «Волгу» и захлопнул дверцу.

— Куда ехать, товарищ полковник? — спросил Паша, нажимая на педаль газа.

— Давай-ка, браток, для начала в госпиталь.

— В наш? — поинтересовался водитель.

Глава тридцатая

 Проскурин прошелся по дворам, посмотрел, нет ли кого поблизости. Петляя по темным закоулкам, то и дело оглядываясь, прислушиваясь к торопливым шагам одиноких прохожих за спиной, он вдруг подумал о том, что стал уже совсем не тем, каким был прежде. И чутье подводит, и глаз, видать, замылился от долгого сидения за столом. Не заметил же в сквере этакую гоп-компанию.

Чуть-чуть пошатываясь, умело притворяясь как следует принявшим на грудь пропойцей, он вошел во двор, где утром оставил свою «пятерку», и заковылял к самому дальнему подъезду, пьяно задирая голову, глядя на темные прямоугольники окон, мурлыча довольно громко и бессвязно какой-то варварский мотивчик.

«Пятерка» стояла на месте. Рядом вроде бы никого не было, да и в окнах подъездов он не заметил подозрительных теней. Майор прошел в дальний конец двора и потоптался возле двух пахучих мусорных ящиков, старательно прислушиваясь. Тихо. Может быть, машину нашли, а может быть, нет. Собственно, зачем им машина? Машина — не он. Наверняка у убийц хватило ума сообразить, что на этой колымаге он, Проскурин, больше ездить не станет. Значит, бросил. Загнал в темный уголок и оставил до лучших времен, если такие, конечно, наступят.

Проскурин потопал обратно, смачно чертыхаясь, размышляя о том, надежно ли укрыл ипатовскую «шестерку». Прикинул, что вроде бы ничего. В темноте, во всяком случае, ее вряд ли заметят, а к утру надо будет отогнать в местечко потише. Сегодня ночью он рассчитывал еще прокатиться кое-куда. Поискать асфальтовую дорожку, ведущую от шоссе к заброшенному заводу, складу или чем уж это там окажется. Хотя, конечно, долго на машине Ипатова разъезжать нельзя. Возможно, хлопчики Сулимо догадались прихватить Ивана и заставили его заявить об угоне.

«Вот на тебе и еще один «хвост» повис», — невесело усмехнулся Проскурин.

В следующее мгновение он напрягся, потому что впереди, в узком переулке, под одной-единственной лампочкой, дающей свет настолько тусклый, что лучше бы его и вовсе не было, мелькнула плечистая тень. Кто-то сворачивал с улицы во двор. Майор замер, а затем, прикинув, что от плечистого его все еще отгораживает тусклая лампа, торопливо сделал два шага назад и нырнул в тень, за угол, повернулся к стене и сделал вид, что справляет нужду. При этом он продолжал что-то бормотать себе под нос, ругаться матерно и следить краешком глаза за тем, как поведет себя широкоплечий.

Человек ступил в узкую полоску света, и целую секунду Проскурин мог видеть его совершенно отчетливо. Здоровый, крепкий, из. породы бультерьеров, парень. Тяжеловат, правда, чуток, но, в общей, в порядке. Спортсмен, наверное. Плечи — косая сажень, тяжелый подбородок, короткая стрижка, бычья шея и кожаная куртка, джинсы, на ногах кроссовки, несмотря на слякоть.

Проскурин подумал, что парень скорее всего попытается зайти со спины. Но тут, пожалуй, справиться можно. Если он один, то как-нибудь совладаем. Легким движением майор сунул руку за отворот пальто, вытащил пистолет и переложил в карман. Сжал покрепче пальцами ребристую рукоять. Надо бить сразу в переносицу.

«А потом? — подумал он. — Кудадальше-то? В этот тусклый переулок? А если снаружи его поджидает еще парочка? Тогда все… Тогда попался. Интересно, есть ли из двора еще какой-нибудь выход? — Утром Проскурин такового не заметил. — Ну, в самом крайнем случае, — решил он, — выстрелю по ногам».

Плечистый тяжело прочавкал кроссовками под арочкой, остановился в двух шагах от «пошатывающегося алкаша» и внятно сказал:

— Ты, козел, а ну давай отсюда! Не х…я тут!

Проскурин покачнулся, уперся рукой в стену, с деланным испугом взглянул на обладателя мощных бицепсов. И едва не рассмеялся. Мальчишка ведь, совсем пацан. Лет девятнадцать, наверное, не больше. Волнение — штука прескверная. Отвратительная, надо сказать, штука, волнение.

— Все, все, командир. Уже ухожу, — бормотнул он, пьяно сбившись, сделал вид, что застегивает штаны, и нетвердой походочкой побрел через арку.

Здоровяк еще некоторое время смотрел ему вслед, затем повернулся и пошел к подъездам.

Оказавшись у ограды больницы, Проскурин вздохнул и покачал головой.

«Надо же, — подумалось, — скоро и от собственной тени шарахаться начнешь. В самом деле, нельзя же подозревать всех плечистых. Ведь сейчас каждый второй таскается в «качалки», мышцы наращивает. Ну, пронесло, и ладно».

Обогнув стальной, пиками, забор, он нырнул в узкую, гостеприимно распахнутую калитку и быстро зашагал к освещенным корпусам. Во дворе стояли машины, сновали медики, молодой мужик, наверное врач, орал на приземистого, разбитного парня-шофера, а тот, поблескивая в полумраке золотой фиксой, оправдывался, тоже давя на горло. Кричал, что он один и санитар один, а вызовов за вечер пятнадцать штук, а старик совсем доходяга, еле на ладан дышит, может и подождать. Мимо к воротам прошагала молодая пара с пустыми сумками, видать, навещали кого-то.

Проскурин дошел по аллее до главного входа травматологического корпуса, свернул направо, нырнул в двери приемного покоя и тут же увидел давешнего врача. «Чехова». Тот беседовал с худым затурканным санитаром. Заметив Проскурина, доктор что-то быстро сказал собеседнику, попросил подождать и подошел к фээскашнику.

— Добрый вечер, товарищ майор, — произнес и усмехнулся.

— А добрый? — поинтересовался Проскурин.

— Добрый, добрый. Видите, дежурство сдал.

— Ну, тогда действительно добрый. — Проскурин усмехнулся в ответ. — Как мой раненый поживает?

— Нормально поживает, в себя приходит. Неделька, и будет как новенький бегать.

— Ну и ладушки. Он где?

— На четвертом этаже, в двенадцатом боксе. Только вы пальто снимите. Больница все-таки. А я вам халат дам.

— Ну, халат, я думаю, мне и в ординаторской могут дать. — Проскурин улыбнулся.

— Это как сказать, — заметил врач. — Вполне могут и не дать. Так что лучше уж я дам. Пальто, кстати, тоже можете в кабинете оставить. Я предупрежу сменщика.

— Хорошо. А днем никто о раненых не спрашивал?

— Мне-то откуда знать? — «Чехов» пожал плечами. — Если и спрашивали, то в справочной, но там все равно ничего не скажут. Мь1 информацию о вашем приятеле в общую справочную не давали.

— Вот и чудненько. — Проскурин улыбнулся. — Завтра тоже вы дежурите?

— Завтра я в ночь, так что увидимся еще. Может быть, днем заскочу.

— Хорошо.

Майор поднялся на четвертый этаж и оказался в просторном холле. Цветов здесь не было, не было вообще ничего из того, к чему он привык, когда лежал как-то раз в госпитале на обследовании. Пусто и по-своему даже нище. Казенная обшарпанная мебель, больные, спящие в коридорах на скрипучих койках, старенький, видавший виды телевизор, черно-белый, разумеется. Ну кто ж сюда цветной поставит?

На вопросительный взгляд медсестры Проскурин махнул рукой:

— Я в двенадцатый бокс.

— Вы к кому, товарищ? — поднялась она. — Время посещений уже давно закончилось.

— Девушка, — Проскурин продемонстрировал удостоверение, — я же вам сказал: в двенадцатый бокс.

Та, даже не взглянув на удостоверение, дернула плечом:

— Пожалуйста, проходите, — сказала с абсолютным безразличием.

Проскурин понял, что, если бы вместо него сюда пришли убийцы, она пропустила бы и их точно так же, даже не заглянув в документы. Ладно, разберемся.

Он прошел мимо пахучей столовой, из которой очень уж специфично тянуло смесью пайковой госпитальной снеди и лекарств — запах, присущий только больницам; мимо палат, за дверью одной из которых работал — видать личный — телевизор; мимо ординаторской и пожарного выхода. Вот одна из дверей открылась, и навстречу Проскурину вышел парень в полосатой пижаме и пластиковых шлепанцах-вьетнамках. Покрутив головой, гаркнул зычно:

— Маринк, Аркадий Аркадьевич просит, чтобы ему укол поставили.

Марина высунула из-за столика аккуратную белокурую головку и ответила лаконично:

— Перебьется. В девять всем буду ставить.

Парень вяло махнул рукой и буркнул себе под нос:

— Стерва! — Крутя в пальцах сигарету, зашаркал по коридору, придерживая второй рукой больной бок.

Проскурин хмыкнул.

Справа осталась перевязочная, ванная, затем, похоже, туалет — без вывески, но запах спутать сложно, — потом еще пара каких-то дверей, опять же без номеров и пояснительных табличек, а следом стеклянная, довольно опрятная, с надписью «БОКС № 12». Хорошо.

Проскурин постучал, и тут же из-за дверей донеслось:

— Ну заходи, заходи, чего стоишь-то?

Майор толкнул дверь и вошел.

Алексей полулежал на койке, почитывая старый номер «Юности». Увидев входящего Проскурина, он улыбнулся:

— Ну, как успехи, мил человек?

Проскурин неожиданно для самого себя улыбнулся в ответ:

— Нормально. А что не спрашиваешь-то, кто идет? Вдруг бы твой капитан пожаловал?

— Ха! Я ведь не дома за семью замками. Капитан стучать не стал бы. Просто вошел бы, и все. А таких вежливых, как ты, в этой больнице вообще нет. Кому стучать-то?

— Ну ясно. Хорошо мыслишь, дельно. — Проскурин придвинул больничный стул с красным инвентарным номером на поперечной перекладинке под давно вытертым сиденьем, присел, поправил халат. — Как чувствуешь себя?

— Ничего, сносно. Лучше, чем утром. Хоть температуру сбили, да и мутит меньше.

— Доктор сказал, что кровь тебе переливать не надо. Напугала меня аптекарша.

— Я знаю, — кивнул Алексей. — Они меня тут затретировали совсем своими уколами. Чувствую, когда выйду, смогу этим самым местом кирпичи ломать.

— Все равно рад за тебя. Разузнал я кое-что. И про тебя, и про себя. Много нового, интересного. — Проскурин в двух словах обрисовал ситуацию.

Тот посерьезнел:

— Ну надо же. А я-то думал, чего Поручик так орет? Смотрел, смотрел, ракет вроде не видно, а это, оказывается, я его сбил.

— Мало того, ты еще и двоих милиционеров застрелил, а третьего ранил. Опознал он тебя.

— Ну понятно. Меня бы так напугали, я бы и архангела среди чертей опознал. — Алексей вздохнул. — Ну и что делать думаешь?

— А что делать? Честно говоря, произошло именно то, чего я и боялся. Влипли мы с тобой по самые уши. Одни макушки торчат. Историю они, конечно, выдумали красивую. На слово тебе никто не поверит. Правда, существует полетная карта, и, я думаю, при случае мы ею воспользуемся. Ведь не сам же ты эту карту нарисовал. Наверняка тебе ее вручили в торжественной обстановке. И печать на ней, и подпись.

Алексей кивнул:

— Это единственное доказательство, которое у нас имеется.

Проскурин подумал секунду.

— Вот чего я боюсь, так это того, что выйдем мы на честного человека — примерно такого же, как я, — Проскурин снова усмехнулся, — он нам поверит, затем придет толстый дяденька в погонах с большими звездочками, возьмет полистать твое дело — ему ведь не откажешь, — а потом раз — фокус! Была полетная карта — не стало полетной карты. Аплодисменты.

— Что значит не стало? — не понял Алексей. — Куда же она денется?

— Ну и телок ты, Семенов Алексей Николаевич. Исчезнет твоя карта. Исчезнет, и все. Как Поручик. Где он? Был и нету. Потеряют или еще что-нибудь, а потом скажут, что ее и вовсе не было. И все наши с тобой доказательства рассыплются, как карточный домик. Ты, я думаю, получишь пятнашку, это в лучшем случае. В худшем — вышку. А я… Мне полегче будет. Я лет на восемь-десять поеду лес валить. Если, конечно, нам обоим посчастливится в живых остаться.

Алексей посмотрел на него и хмыкнул:

— Очень весело. Прямо умереть можно со смеху.

— А что теперь-то грустить? — В голосе Проскурина слышалась злая, немного натянутая веселость. — Сейчас действовать надо, а грустить будем потом.

— Котлету с хлебом будешь? — спросил вдруг Алексей.

— Чего? — опешил майор.

— Котлету. Несоленую. Невкусную. С черным хлебом. От ужина у меня осталась.

Проскурин вдруг захохотал. Громко, хлопая ладонями по коленям и вытирая слезы с глаз.

— Чего смешного-то? — тоже засмеялся Алексей. — Я подумал: мне тут, как буржуину, ужин прямо в постель подают, а ты небось голодный.

— Давай, — продолжая булькать смехом, сказал Проскурин.

Алексей вынул из тумбочки в изголовье упакованный в салфетку бутерброд и протянул Проскурину. Тот взял, развернул, внимательно осмотрел громадную и тонкую, как блин, котлетину, понюхал и впился в нее зубами, промычав:

— Правда, несоленая.

— А я что говорил?

— Все равно вкусно.

Проскурин быстро уничтожил бутерброд, вытер салфеткой пальцы и, скатав бумажный шарик, щелчком отправил его в урну у двери.

— Вот, уже можно жить. Спасибо.

— Не за что. На здоровье. Ты лучше скажи, что делать думаешь? — спросил Алексей, прищурившись.

— Кино смотрел «Место встречи изменить нельзя»?

— Ну смотрел.

— Так вот, момент, когда Жеглов с Шараповым об освобождении Груздева рассуждают, помнишь?

— О чем ты говоришь? — вздохнул Алексей. — Я уж не помню, как меня зовут, а ты про кино.

— Они там доказательств набрали кучу, трактовать их можно и так, и этак. И Жеглов Шарапову говорит: «Единственное неопровержимое доказательство — это Фокс». Он, мол, единственный и неповторимый свидетель. Так вот, друг ситный, у нас та же ситуация. Единственное доказательство — заметь, единственное и неповторимое, — это самолет. Найдем твой самолет — отмажемся, не найдем — придется всю жизнь в подполье бегать. Ты когда-нибудь в лесной избушке жил, вдали от цивилизации?

— Ты что, смеешься, что ли? — недоуменно покрутил головой Алексей.

— Кто здесь смеется? Я такое местечко знаю, закачаешься. Прямо в центре тайги, в Сибири. Никто никогда не найдет. Будем на медведей ходить. — Проскурин засмеялся. — Ну а если серьезно, то есть у меня пара зацепочек. Мой бывший приятель, а теперь просто коллега, помог кое-какие материалы достать. Если не возражаешь, пока время есть, посидим разберемся. Может, ты чего дельное подскажешь.

— Давай, — согласился Алексей. — Я, честно говоря, днем тут выдрыхся, если не считать, что на укрлы будили, так теперь сна ни в одном глазу. Все одно время коротать надо. Давай посмотрим твои документы.

Для начала они прошлись по сводке авиакатастроф. Список оказался достаточно коротким. Пятнадцать машин, из них пять — «МиГ-29М», включая самолеты Алексея и Поручика.

— Подожди-ка, — Алексей ткнул пальцем в один из пунктов — два «МиГ-29М». — Вот эти.

— А что с ними? — спросил Проскурин, глядя на указанные Алексеем самолеты.

— Мне бы отчет внимательнее поглядеть, — простонал Алексей. — Я бы тебе точно сказал, те это самолеты или не те.

— А что тебе в них не нравится? — не понял Проскурин.

— Смотри, в нашем случае комиссию видишь? Сивцов, Ромин и Быков.

— И что? — Проскурин посмотрел на собеседника.

— Да, в сущности, ничего особенного. У нас на взлете у одного «сухаря» движок заклинило, это еще когда я только сюда перевелся. Аварийная посадка была. В результате самолет сделал круг, вернулся на полосу, летчик чуть не погиб. Как и положено, приехала комиссия из округа — Ромин, Быков и Осташенко.

— Ну?

— Что «ну»? Приехали они, заглянули к техникам напять минут, а потом прямиком в штаб. Поболтали часок с командиром полка, в столовой офицерской потрапезничали и отбыли.

— Ну и в результате?

— В результате летчика отстранили от работы и двоим техникам по шапке дали, якобы они что-то там при проверке испортили, сбили системы. У нас никто даже вникать не стал в эту ерунду. Лажа полная, любому понятно.

— А на самом деле что случилось?

— А на самом деле в ТЭЧ сказали, вроде бы птица в воздухозаборник попала, на подъеме.

— Ну понятно. — Проскурин ровным счетом ничего не понимал в авиамеханике, но одно знал точно: если птица попадает в двигатель, то это сурово, самолет вполне может рухнуть.

— Пошли дальше. Смотри здесь. Авиационная часть, подчиненная, между прочим, Северо-Кавказскому военному округу.

— И что?

— Вот, смотри. Вылет: двадцать пятого декабря. Летчики: Симаков П. А., капитан, и Лошников Г. Г., старший лейтенант. Задача: отработка ночного спаренного полета в условиях нулевой видимости. Далее, при отработке маневра перехвата самолет Симакова, неожиданно потеряв управление, сблизился с самолетом Лошникова и ударил его носовой частью в основание стабилизатора, что повлекло за собой полное разрушение стабилизатора, хвостовых плоскостей, неполадки в системе подачи топлива и пожар в двигателе. Самолет Лошникова, оставшись без рулей высоты и стабилизатора, потерял управление и рухнул в море. Оба пилота, предположительно, погибли. Обломки самолетов найти не удалось.

— Ну?

Алексей отложил листы.

— Не мог Симаков ударить Лошникова в хвост.

— Почему?

— Симаков — ас. Он заканчивал училище годом раньше и был первым на курсе. О нем, наверное, до сих пор легенды ходят среди молодняка.

— Ну и что?

— Симаков — старший по званию, отличный летчик, что называется, от Бога, идет в спарке с молодым старлеем. Кто ведущий, а кто ведомый, как ты думаешь?

— Ну, наверное, Симаков — ведущий, а этот… как его… Ложников…

— Лошников.

— Неважно. Он — ведомый.

— Но если Симаков — ВЕДУЩИЙ, а Лошников — ВЕДОМЫЙ, то как мог Симаков ударить Лошникова в хвост?

— Ну тут же написано: «неожиданно потеряв управление».

— Запомни, майор, раз и навсегда: самолеты НЕОЖИДАННО управление не теряют. Всегда есть несколько секунд первого сбоя, когда еще можно что-то предпринять. Асу, как правило, этого хватает. Зная стиль Симакова, могу Предположить, что бы делал он.

— И что же?

— Увел бы самолет от ведомого. Столкновение — практически стопроцентная гибель по меньшей мере одного из пилотов.

— Не успел.

— Допустим. Что случилось с самолетом? Заклинило рули? Вышли из строя системы навигации? Но в этом случае самолет продолжает двигаться с начальной скоростью.

— Двигатель заглох.

— Это называется «пропала тяга». Ладно, допустим. Вышли из строя система энергоснабжения, система подачи топлива, пожар в двигателях. «МиГ» сбрасывает скорость.

— Стоп! Тогда Лошников должен был врубиться ему в хвост.

— Именно.

— Выходит, Симаков шел позади и…

— Что, мощность двигателей увеличилась? Не бывает такого. В любом случае Симаков держался бы на безопасном расстоянии, чтобы не попасть в турбореактивную струю. Значит, у него было время, чтобы что-то предпринять. Не срастается, майор.

— Точно.

— Они вынуждены были обозначить в отчете Симакова как ведущего, иначе получилась бы полная туфта. Кто РЕАЛЬНО вел самолеты, а кто шел ведомым, мы не знаем и, наверное, уже не узнаем никогда, но для отчета комиссии понадобилась правдоподобная история. Вряд ли у кого-нибудь, кроме нас, да, может быть, еще двоих-троих техников, появилось желание разбираться, как могло случиться, что Симаков ударил Лошникова в хвост.

— Постой, — перебил его Проскурин. — А может быть, все наоборот? Может, в отчете специально написана лажа, чтобы технари решили, будто комиссия намеренно скрывает причины катастрофы, а? Это же отличный ход. Кто-то взял да и переключил внимание техников с одного на другое, заставив их тем самым уверовать, что катастрофа таки имела место быть. Раз выгораживают, значит, есть из-за чего.

— Возможно, — согласился Алексей. — И наконец, дата. Двадцать пятое декабря, воскресенье.

— Дорожники отдыхают.

— Точно. Сажай себе самолеты и сажай. Так-то вот.

Проскурин почесал подбородок.

— Да. Звучит все это здорово, но на деле-то…

— Я, конечно, понимаю, это все домыслы, но смотрим дальше. Комиссия: Осташенко, Ромин, Сивцов. Ты знаешь, что такое комиссия из штаба?

— Догадываюсь, — кивнул майор.

— Да нет, тут догадываться нечего. Это надо знать. Всем известно: комиссия из штаба округа диктует свои условия, они могут в отчете написать любую лажу. Попробуй узнай, что это за парень — Лошников. Обязательно окажется, что какой-нибудь новичок, которого два дня как в полк перевели. И тоже наверняка кто-нибудь из штаба округа постарался.

Проскурин пожал плечами. Нельзя сказать, что его особенно убедили слова Алексея. Насчет летных качеств Симакова — тут, конечно, ему как летчику виднее, — но все равно слова остаются всего лишь словами. Для следствия эти рассуждения яйца выеденного не стоят и в качестве доказательств приняты к рассмотрению не будут.

— Пойдем дальше, — продолжал Алексей. — Самолеты упали в море, обломков не обнаружено. Как и тел пилотов. Подозрительно похоже на наш случай.

С этим Проскурин не мог не согласиться. Действительно похоже. Но опять-таки это понятно только им, поскольку они знают истину насчет крушения — точнее, мифического крушения — двух «мигарей»: Поручика и Алексея.

— Пожалуйста, вот тебе еще один случай. Майор

Кудрявцев. Катастрофа. Обледенение плоскостей. Странно, ни разу о Кудрявцеве не слышал. Суббота. Семнадцатое декабря. Обломки обнаружены, но идентификации не поддаются… Чувствуешь? Бери любую развалину, раскурочь на кусочки и раскидай на площади в два квадратных километра. Вот тебе и все падение самолета. Ну, для правдоподобия можно лужу керосинчика зажечь. И опять знакомые все лица — Сивцов, Ромин, Быков. И ни к чему не подкопаешься. А главное: все интересующие нас самолеты потерпели аварии на территории Северо-Кавказского военного округа; во всех трех случаях одни и те же члены комиссии, варьируется максимум один человек; в двух случаях обломки самолетов и тела не обнаружены, а в третьем — идентификации не подлежат, Усекаешь?

— Семнадцатого полоса совсем коротенькая была.

— Потому и гнал заказчик. Проверь, и окажется, что к семнадцатому как раз метров шестьсот дороги и было готово. В крайнем случае можно на реверсивной тяге сесть.

— Надо поднять документики, — согласился Проскурин. — Да, кто-то постарался. Похоже, похоже. Но ты же сам понимаешь: это не факты, а домыслы. А на домыслах далеко не уедешь.

— Согласен, но номера самолетов надо переписать, — кивнул Алексей. — Пойдем дальше.

Они углубились в чтение.

Глава тридцать первая

Максим нашел раненого лейтенанта не без труда. Во-первых, оказалось, что справочное окошко уже закрыто. Пока отыскали дежурного врача, пока подняли списки, пока разобрались, кто где лежит. Оказалось, что реабилитационное отделение, которое, по идее, должно относиться к хирургии, наполовину забито туберкулезными больными. Честно говоря, Максим и представить себе не мог, что в армии можно отыскать такое количество туберкулезников. Просто понятия не имел.

Пока дежурный врач раскапывал в стопке абсолютно одинаковых папок нужные дела, Максим в уме пытался определить направление дальнейших поисков. Честно говоря, он не совсем понимал, что делать дальше. Ну, отыщет то самое заведение. Положим. И что? Он ведь так и не узнал, чем, собственно, занимался убитый солдат. И даже не установил его личность. Отправить рапорт наверх? Кому? В штаб округа? Так рапорт этот ляжет на стол непосредственно Саликову. Скорее всего дело закончится тем, что чистым светлым утром он увидит в подъехавшей кабине лифта неприметного серого парнишечку с военной выправкой, а в результате его, Максима, тело найдут в том же лифте, в луже еще теплой крови. Примерно так же, как тело Иверина с разбитой головой. Писать выше? Куда? Кому? Положим даже, рапорт докатится до человека, способного принять необходимое решение. Тот наверняка пошлет проверочку, проверочка, несомненно, постучится в дверь все к тому же Саликову. Если это будет кристально чистая проверочка, то, возможно, не к Саликову, а к кому-нибудь еще. Но так или иначе, до Саликова информация дойдет, и тот уж позаботится, чтобы военный прокурор Максим Леонидович Латко никому и ничего больше не смог рассказать.

Тогда что же остается?

— Вот они, ваши герои, — неожиданно произнес врач. Максим посмотрел на него. — Они тут у нас в реабилитационном отделении лежат. Пойдемте, я провожу.

Они долго шли длинными гулкими коридорами, переходили с этажа на этаж, и Максим удивлялся, сколько же здесь мальчишек. В общем-то, ему довольно часто приходилось бывать в больницах. Как правило, пострадавших от дедовщины отправляли в гражданские стационары, в военные госпитали реже. И Максим ожидал увидеть все ту же больничную суету — молодых девушек, дам бальзаковского возраста, совсем стареньких бабуль, морщинистых, иссохших стариков, мужчин и, может быть, пацанов, но пацанов мало. Кто-то будет болтать по телефону, кто-то — смотреть кино, кто-то — обсуждать новости из дома. Но оказалось-то: кругом совсем молодые пареньки примерно такого же возраста, что и убитый солдат. Лег девятнадцать-двадцать. Несколько раз он видел людей постарше. Наверное, офицеров, попавших сюда все с тем же туберкулезом. Но основной контингент составлял все-таки молодняк.

— У нас, — объяснял на ходу врач, — реабилитационное отделение маленькое, да и хирургия, в общем-то, не лучше. Лекарств не хватает, доктора все либо поувольнялись, либо в отпусках без сохранения. — Он хмыкнул, помолчал и добавил: — Даже не знаю, зачем этих двоих сюда прислали. Их же всех либо в полевых госпиталях зашивают, либо уж в Москву, в Бурденко. Там госпиталь классный: и медикаменты есть, и доктора обученные.

— А у вас необученные? — поинтересовался Максим тускло.

— И у нас обученные, — дернул худощавым плечом доктор. От этого движения вся его фигура словно встряхнулась. Максиму даже показалось, что он. слышит, как затрещали одна о другую кости доктора: ребра, позвонки, суставы. — Но наших-то учили на древнем оборудовании, лекарства опять же те еще. Рынок медикаментов обновляется, оглянуться не успеваешь. Одних антибиотиков за последний год штук десять новых появилось. А мы все по старинке. Анальгин — игла — нитки. Да здесь и условий никаких для приема подобных раненых.

«Потому-то они и живы, — подумал Максим. — Проглядел Саликов этих двоих. Думал, наверное, что никого в живых не осталось после той мясорубки, о которой говорил Лемехов. Не уследил. Может быть, и узнал потом, кинулся искать, да поздно. Концов уже не найдешь. И хорошо. Если бы нашел, не жить бы этим двоим. Убили бы. Здесь же, в госпитале. Устроили бы что-нибудь. Какую-нибудь подлость вроде смертельной инъекции. Повезло ребятам. Возможно, люди Саликова проверили наиболее вероятные больницы да госпитали, ну и решили, что раненые Богу душу отдали. Повезло этим двоим».

— Но повезло этим двоим, — словно прочитав его мысли, произнес врач. — Честно, повезло. Думаю, они не дважды заново рожденные, а трижды. Первый раз — когда матери рожали, второй — когда из этой мясорубки живыми выбрались, ну а третий — здесь. На их счастье как раз из Москвы комиссия пожаловала, нам и медикаменты подбросили, и препараты разные. Так что ребята как раз вовремя подоспели. Их сразу на стол, мужик какой-то из комиссии зашел, головой покачал, языком поцокал, но больше двух минут не сдюжил. Убежал. А привезли бы денька на три пораньше, и преставились бы, пожалуй.

«Вот тебе и сбой, — размышлял Максим. — Тот самый сбой, которого никто не в состоянии предусмотреть. Ни Саликов, ни иже с ним».

— Здесь, — указал доктор, толкнул дверь и вошел. — Мы ведь, — договорил он, уже входя в палату, — хотели их в разные палаты положить — офицер все-таки с рядовым, — так лейтенант ни в какую. Впрочем, ничего странного тут нет. Он ведь паренька этого, солдатика, прямо из-под огня вытащил.

Палата оказалась на удивление большой, наверное, коек на шесть. Но стояли всего две, обе рядышком, у самого окна. Максим подошел ближе, осмотрелся. Кнопки для вызова сестры, вмонтированные в панели над железными дужками в изголовье, небольшие ночники, у кровати солдатика, который лежал, отвернувшись лицом к окну, алюминиевые костыли. Лейтенант, подогнув ноги, читал газету, придерживая ее правой рукой.

— Так, бойцы, — громко и преувеличенно бодро сказал врач. — К вам посетитель.

Лейтенант медленно повернул голову и тяжело уставился на Максима. Взгляд раненого казался пустым, остывшим. Максим почему-то подумал, что тот решает, не послать ли гостя подальше. Однако лейтенант только кивнул молча и вновь углубился в газету. Будто отгораживаясь от всего мира, и от незваного посетителя в частности, этим тонким бумажным листком.

Максим испытывал некоторую неловкость. Как обращаться к раненым? По званию, по имени-отчеству? «Пожалуй, — решил, — по имени-отчеству будет лучше».

— Олег Борисович, я — военный прокурор Латко Максим Леонидович.

Лейтенант снова кивнул, не поворачивая головы. На лице его не отразилось ни любопытства, ни облегчения — ничего. Только та же угрюмость, какая-то почти звериная настороженность.

— Мне нужно поговорить с вами, Олег Борисович. Разрешите присесть?

Лейтенант дернул плечом, закутанным в плотный кокон бинтов, что, видимо, должно было означать: «Присаживайтесь, если хотите».

Максим взял у противоположной стены стул, придвинул к кровати и сел.

— Олег Борисович, я, собственно, к вам по делу. — Он открыл папку, вытащил бланк протокола допроса, быстро вписал звание, фамилию, имя, отчество лейтенанта. — Вы ведь, — он поднял голову и наткнулся на злой, острый взгляд лейтенантских глаз, — из разведроты воинской части номер такой-то? Я ничего не путаю?

— Ничего, — хрипло ответил тот, и Максим четко различил звенящее в голосе офицера бешенство.

— Ну и хорошо, что не путаю. — Максим примирительно улыбнулся. — Олег Борисович, у нас есть сведения, что солдат вашей роты используют сейчас для проведения какой-то махинации. Мы пока не можем сказать точно, в чем она заключается, но в свете вышеизложенного мне необходимо снять с вас показания о том, что произошло с разведротой в ходе боевых действий в Чечне.

— Наши солдаты, — медленно проговорил лейтенант, — не могут использоваться ни в каких махинациях, потому что они погибли. Все до единого. Остались только мы двое. Больше никого. Ни одного человека.

— Олег Борисович, расскажите мне, что это была за операция? Я имею в виду тот рейд, в котором погибли ваши люди. В чем он заключался?

Лейтенант спокойно, без всякого выражения объяснил:

— Мы должны были дойти по улицам до железнодорожного вокзала.

— И что же произошло? — поинтересовался Максим.

— Что произошло? — Губы лейтенанта перекосила злая усмешка. — Да ничего особенного. Нас просто загнали под пули. Всего-навсего. Мы не успели пройти и двух кварталов, как нас взяли в кольцо. Они знали, что мы пойдем. Знали время. Знали маршрут. Знали, сколько будет техники. Они все знали. Нас просто убили. Свои же и убили.

— Скажите, — продолжал Максим, — по официальным сведениям, вы шли выручать головной отряд разведгруппы…

— Да не было никакого головного отряда, — почти выкрикнул лейтенант и тут же понизил голос, посмотрев на спящего солдата. — Не было никакого головного отряда. Мы должны были пройти по городу — четыре танка, шесть «БМП», — определить подступы к железнодорожному вокзалу. Нас зажали в кольцо и расстреляли из гранатометов, а потом еще и самолетом проутюжили. Но тогда уже живых почти не осталось.

— Значит, головного отряда не было?

— Нет, — ответил лейтенант, — никакого головного отряда.

— Скажите, в состав вашей разведроты сколько единиц бронетехники входило?

— Я же вам уже сказал: четыре танка, шесть «БМП».

— В сводках указывается около двадцати единиц танков «Т-80» и тридцать «БМП».

— На разведроту? — усмехнулся лейтенант. — Да вы смеетесь, наверное? С таким количеством техники мы половину Грозного разворотить могли бы.

— Хорошо, а вот эти фамилии, — Максим показал лейтенанту список, — эти рядовые были в составе вашей роты?

Лейтенант прижал развернутую газету левой рукой, и Максим вдруг увидел, что у раненого нет кисти, только культя, уродливая, забинтованная, пропитанная каким-то раствором. Взяв список правой рукой, лейтенант прочел его.

— Нет, об этих не слышал. Вот последний… Якушев… Был у нас один Якушев, но здесь написано Илья, а тот был Семен. Так что, наверное, не он. Нет, я не слышал об этих людях.

— Понятно. И вы, значит, уверены, что вас подставили?

— Уверен? Ну еще бы! Представьте, в нашей разведроте сорок автоматов, четыре танка и шесть «БМП». Вот вам еще десять пулеметов и четыре пушки. — Лейтенант продолжал сверлить Максима недобрым взглядом. — Тогда ведь ни о каком штурме речи. не было. Так что, все эти «духи» собрались на пути следования колонны чайку попить? Случайно там оказались? И дорогу заминировали? У нас ведь головной танк на мину налетел.

— А почему назад не отошли? — спросил Максим.

— Да потому что не успели. Замыкающие бронемашины сразу же расстреляли из гранатометов, пехоту отсекли, зажали в кольцо и уничтожили. Ребята стали выпрыгивать из «БМП», оборону занимать, но там со всех сторон «духи» были, во всех домах. Я вам могу чем угодно поклясться: ждали нас. А потом еще «утюги» прилетели.

— Но хоть что-то из техники спасли? — тихо спросил Максим.

— Конечно, спасли. Точнее, одна «БМП» сама спаслась , та, в которой все начальство сидело. У них что-то там с двигателем случилось, метров за сто пятьдесят до того места, где нас засада ждала. Заклинило что-то. — Лейтенант усмехнулся. — Нас, товарищ полковник, умирать послали. И знали, что мы умрем.

Максим торопливо записывал.

— Понятно, Олег Борисович. Ситуация ясна. А вы запрашивали помощь по рации?

— Какие рации? Там всего одна рация работающая была, в танке в головном. Так я же говорю: он на мины налетел. Если только отцы-командиры подмогу вызвали, хотя не думаю. Они, наверное, в своей сраной «БМП» туалетной бумагой от страха обматывались.

— Бой долго длился? — спросил Максим.

— Да не было никакого боя, — ответил лейтенант. — Не было. Нас за полминуты всех пожгли. Всех. Никого не осталось. Я да вон Володька Градов.

— А вам как удалось спастись? — спросил Максим.

Вопрос почему-то привел раненого в бешенство.

— Дезертирство будете шить? — зло оскалился он. — Ну давайте, валяйте, шейте. Вы ведь, б…и, под пули не лезли, а дома с женами в постельках спали.

— Я вас ни в чем не обвиняю, лейтенант, — попытался прервать офицера Максим.

— Ну еще бы вы меня обвиняли! — взорвался тот. — Вы ведь, наверное, в кабинеты без стука входите, чаек пьете, коньячок, лимончик с осетринкой жрете. Из-за вас все, все вам мало, суки.

В этот момент на кровати зашевелился рядовой. Он повернулся к Максиму, и тот увидел огромные темные глаза на совершенно белом лице, запавшие, похожие на две бездонные ямы.

— Товарищ лейтенант меня в подвал затащил, — вдруг произнес он тихо, почти шепотом, растрескавшимися губами. — А потом, когда все закончилось, ночью на себе выволок. Хотели дойти до роты, но наткнулись на ребят из спецназа. Они нас в госпиталь и отправили.

Максим хотел сказать: «Повезло, что не дошли до роты, иначе сейчас лежали бы в гробах, а не здесь, в госпитале».

Лейтенант вдруг замолчал. Он сполз по подушке и уставился в потолок. Максим покачал головой: пожалуй, хуже, чем сейчас, ему еще никогда не было. Он подумал и добавил тихо:

— Все правильно, лейтенант. Я бы на вашем месте поступил так же. — Тот не повернулся, продолжал изучать мелкие трещинки на побелке. — А насчет того, как вы выжили, я поинтересовался исключительно по одной причине, — продолжал Максим. — В прокуратуре тоже уверены, что вся ваша рота изначально предназначалась на убой. Никто не должен был остаться в живых. И то, что вы вдвоем уцелели, — большое везение. И для вас, и для нас.

Лейтенант едва заметно усмехнулся, но все так же зло, криво, а затем жестко сказал:

— Да ладно, позвонят вам сверху, и заткнетесь вы, товарищ полковник. Засунете себе свой протокол в задницу.

— Выбирайте выражения, лейтенант, — спокойно даже не приказал, а попросил Максим. — Все-таки я старший по званию.

— Да плевать мне на вас, старший по званию. — Лейтенант вздохнул, повернулся на бок, спиной к Максиму.

Тот посидел еще секунду, поднялся, подошел к раненому солдату.

— Как вас зовут, товарищ рядовой?

— Градов. Володя Градов, — ответил тот.

— Прочитайте, пожалуйста. Это показания старшего лейтенанта. Я так понимаю, что товарищ офицер не собирается их подписывать, поэтому подпишите вы. Пожалуйста, это очень важно.

Володька вдруг смутился и сказал:

— Я не могу.

— Это действительно важно, — попросил Максим. — ,Я прошу вас не как рядового, а как человек человека.

— Да перестаньте, — вдруг заорал лейтенант, поворачиваясь на спину. — Он не может подписать, потому что у него рук нет. Отрезали ему обе руки. Давайте сюда ваш сраный протокол. — Он, даже не читая, поставил- длинную подпись. — Ну что, довольны? Теперь давайте, валите отсюда, пока не покалечил я вас.

— Пойдемте, — молчавший все это время доктор коснулся плеча Максима. — Я так понимаю, что разговор все равно закончен.

Максим постоял еще секунду, а затем сказал:

— Спасибо, — повернулся и вышел следом за врачом.

В коридоре, пока они шли к выходу, Максим спросил:

— А как же он ходит?

— Что? — не понял врач.

— Как ходит этот парень, Володя Градов? Я костыли видел около кровати.

— А он их культями сжимает, — объяснил доктор. — Опирается, наваливается всем весом, а потом культями прижимает к телу.

— У него что, и ног нет?

— Ну почему нет? Ноги спасли, — ответил врач. — У него сквозное ранение правого бедра. Нога пока в гипсе с шинами. Но месяца через полтора снимем, и все в порядке будет.

— Понятно.

Максим на ходу положил протокол допроса в кейс, щелкнул замками. Вот и все. Он узнал, что хотел. Теперь ясно, ради чего все затевалось. Пятнадцать танков и двадцать «БМП» — вот цена жизни этих мальчишек. Возле ординаторской Максим отдал доктору халат. Шинель он оставил в машине и был рад тому, что не придется суетиться здесь перед этим человеком, который, наверное, повидал в жизни куда больше страшного, чем он сам.

— А в этой вашей официальной сводке, — спросил вдруг доктор, — что за головная группа была?

— Пятнадцать танков, двадцать «БМП», сорок человек пехоты.

— Это по два пехотинца в «БМП», что ли? — засмеялся врач. — Товарищ полковник, да вы и правда смеетесь.

Максим, чертыхнувшись, едва не шлепнул себя ладонью по лбу. В самом деле, как же он сразу не подумал? Сорок пехотинцев? Маловато для двадцати БМП. Ерунда какая-то.

— И техники что-то слишком много на одну-то роту. — Врач покачал головой. — Я ведь до того, как сюда попал, в Афганистане в госпитале служил. Там мне и капитана присвоили. — Он посмотрел куда-то в сторону. — Знаете, что я думаю, товарищ полковник? Между нами. Думается мне, что кто-то танки эти и «БМП» толкнул налево, а ребят подставили, чтобы следы замести.

— Я тоже так думаю, — согласился Максим. — Теперь так и думаю. Ладно, желаю здравствовать, товарищ капитан. — Максим козырнул.

Врач засмеялся:

— Да бросьте, товарищ полковник. Я ведь все равно честь отдать не могу. К пустой голове-то руку не прикладывают.

— Да, — Максим улыбнулся. — Все правильно. Я, наверное, заеду еще на днях.

— Зачем? — не понял капитан.

— Надо же этим ребятам рассказать, что в армии еще не все покупаются и продаются. И не все пьют с начальством коньячок и лимончиком с осетринкой закусывают.

— Да ну, бросьте. Закусывать коньяк осетриной? Это пошло, — капитан засмеялся. — Но в любом случае, удачи. Думается мне, этим вечером вы нажили себе целую свору доброжелателей. Так что удача вам очень понадобится. — Он подумал и добавил тихо: — Всыпь этим говнюкам по первое число, полковник. Так, чтобы они забыли, на каком свете находятся.

— Спасибо, капитан. Постараюсь.

Доктор пожал Максиму руку, повернулся и зашагал обратно.

Максим несколько секунд смотрел в его обтянутую халатом сутулую спину, а затем вышел в морозную ночь.

Глава тридцать вторая

Проскурин посмотрел на высокий кирпичный забор. В общем-то, уже было ясно, что этот вариант — пустышка. Здесь нет ничего, кроме ночи, крыс и бродячих собак. В конце концов, цементный завод — не самое подходящее место для хранения самолетов. Но он все равно решил обойти забор в надежде найти какую-нибудь дыру и оглядеться внутри.

Стена оказалась на удивление добротной, высокой, метра два с половиной. За ней было тихо и темно. От ворот Проскурин успел разглядеть черные громады завода и поблескивающие тускло-серым в свете луны цементные баки. Снаружи на воротах болтался огромный амбарный замок, ржавый, но с довольно свежими спилами. Наверное, кого-то, как и Проскурина, одолевало любопытство.

Майор на всякий случай передернул затвор пистолета и, поставив его на предохранитель, сунул в карман. Если что, можно будет выстрелить прямо через ткань, не вытаскивая.

«Ну вот, — усмехнулся он про себя, — ты уже уподобляешься настоящему гангстеру».

Проскурин обошел завод с торца, свернул за угол «остановился. Тут, со стороны леса, было темно хоть глаз коли. С трудом различались лиловые пятна Кустов, чуть заметно выделявшиеся из общей черноты ночи. Да еще, как назло, луна скрылась за тучами. Вытянув перед собой левую руку, Проскурин медленно, короткими шажками, двинулся вперед. Под Дельцами ледяными стрелами прошли ветви то ли кустарника, то ли низкого дерева. Майор наклонил Их, сделал еще несколько шагов и остановился. Он «Яруг четко различил впереди, шагах в четырех, прояви. Здоровенную такую дыру в стене. Тут же грудой валялся колотый кирпич. Кто-то очень постарался, пытаясь пробраться внутрь.

Проскурин подошел поближе, опустился на корточки и ощупал кирпичи. Они лежали давно, смерзлись, сверху нападал снег, и даже трава кое-где проросла, стремясь вырваться на свет. Сейчас она пожухла и превратилась в скользкую гнилую массу. Значит, пролом старый, как минимум прошлогодний. Конечно, через такую дыру никто не смог бы закатить самолет, а ворота в последний раз открывались очень давно. Уж во всяком случае, не пару дней назад точно.

Проскурин пожалел, что не взял с собой фонарик. Тем не менее он, то и дело оскальзываясь, перебрался через завал и оказался на территории завода. Постоял, озираясь. Вроде бы тихо, никакого движения. Узенькая железнодорожная колея, в дальнем углу несколько вагонов-тендеров, левее — огромная куча песка. «Тоже наверняка смерзшегося», — подумал Проскурин. Дальше куча поменьше — гравийная. Справа — пара высоких строений, кажущихся в полумраке живыми, насторожившимися и дышащими украдкой.

Майор двинулся вперед, то и дело озираясь через плечо. Ему очень не хотелось получить пулю в спину. Один против миллиона, что он попал в нужное место, и все же, когда существует даже такая крохотная возможность нарваться на выстрел, следует быть настороже. Кто знает, может быть, именно за кучами песка или за тендерами сейчас притаились те самые широкоплечие парни с «кипарисами», и рассекут они его выстрелами на две части где-нибудь на уровне живота. И будет он валяться: нижняя половина тела, а метрах в трех от нее — верхняя.

Он оглянулся в очередной раз и… застыл неподвижно, ибо в эту секунду вдруг уловил странный хруст, едва различимый, но явно неприродного происхождения. Кто-то наступил на гравийное крошево. И звук этот доносился изнутри, из здания завода.

«Может быть, крыса или те самые бродячие псы, о которых ты подумал секунду назад?» — спросил себя Проскурин и тут же отмел оба варианта.

Нет, это не был звук тронутого камня, случайно задетого собачьей лапой. Кто-то именно наступил на гравийную крошку, раздавил ее.

Майор медленно пошел вперед, стараясь двигаться бесшумно, утихомиривая бешено стучащее сердце. А впереди, на фоне светло-серой железной стены, неожиданно, словно сам по себе, проявился черный проем двери. Створка, висящая на одной петле, а за ней кромешная темнота. И даже больше, чем темнота. Что-то плотное, осязаемое, неестественно черное. Проскурин постоял секунду, прислушиваясь. Звук не повторялся, но он кожей чувствовал: внутри кто-то есть. Совсем рядом. Человек стоит там, за дверью, кутаясь во мрак, как в плащ. Стоит и наблюдает за ним. Между дверью и косяком темнела щель, достаточно широкая, чтобы в нее можно было протиснуться. Судя по всему, невидимый противник попал внутрь здания именно этим путем.

Проскурин подошел ближе и осторожно просунул в щель плечо, постоял несколько секунд, ожидая непонятно чего — может быть, выстрела или окрика, — а затем быстро, змеей, скользнул в пыльный мрак. И тут же мощный удар сбил его с ног. Уже падая, майор успел подумать, что противник — мужик проворный, но бить толком не умеет. А еще подумал, что зря вошел, надо было дождаться, пока противник выйдет сам, и брать его тепленьким. Затылок Проскурина соприкоснулся с чем-то угловатым, неимоверно твердым, и на пару секунд майор потерял сознание. Нырнул в темноту и тут же вынырнул из нее. В такую же темноту, только реальную.

В глаза ударил яркий луч света. Проскурин поднял руку, загораживая глаза, и увидел четкий силуэт противника. Тот стоял, сжимая в руке его, Проскурина, пистолет. И майор с удовлетворением отметил, что нападавший держит оружие неумело, слишком напряженно. Да и стоит лажово, словно специально подставляется под удар. Не был незнакомец профессионалом. Это и стажер бы заметил. Мужчина допустил самую большую ошибку, свойственную только новичкам. Заполучив пистолет, он расслабился. Решил, что все, теперь ему сам черт не брат. Мало били, видать. Ну ничего, эта беда поправима.

— И что дальше? — спросил, щурясь, Проскурин.

— А дальше вот что. Если ты мне не расскажешь, где спрятаны люди и техника, я отвезу тебя в прокуратуру и устрою допрос по всей форме, с пристрастием. При неукоснительном соблюдении буквы закона в нашей милой стране, — человек язвительно усмехнулся, — любят иногда стражи порядка дубинками поработать.

«Ну да, отвезешь ты меня, — подумал про себя Проскурин. — Дурак».

— О какой технике ты говоришь? Не пойму я что-то, — как можно невиннее ответил он.

— О той технике. О той самой. Знаешь, о какой. О пятнадцати танках и двадцати «БМП».

— Да ты чего, мужик? — тихо засмеялся Проскурин. — Ударил по башке, свалил в грязь, несешь чего-то. Ни о каких танках я понятия не имею. Так, ехал мимо, смотрю, домик интересный. Думаю, надо зайти, посмотреть. Дело свое открывать собираюсь. Помещение подыскиваю.

— Ну да, в час ночи. Самое время. Поэтому, наверное, и пушку с собой прихватил? — насмешливо осведомился человек.

— Конечно. Вдруг крысы накинутся? Или хулиганы? — Проскурин повозился, словно устраиваясь поудобнее.

— Лежи, не двигайся!

Но было поздно. Проскурин зацепил его ногу ступней под пятку, а второй ногой что было сил ударил по колену. Мужчина пошатнулся, взмахнул руками, фонарик полетел в сторону, осветив на мгновение низкий балочный потолок, перфорированные стены, какой-то хлам, сваленный в углу, грохнулся и погас. Майор же рванулся вперед, ухватил противника за запястье и начал выворачивать руку, сжимающую пистолет. Выстрел плеснул отчетливо и звонко, словно кто-то со всей силой грохнул кувалдой по железному листу. И тогда Проскурин ударил предплечьем человека по своему колену. Тот вскрикнул от боли и разжал пальцы. «Макаров» с глухим звоном упал в цементную пыль. Темная мускулистая фигура все еще дергалась, пытаясь освободиться, но Проскурин уже выкручивал руку, до хруста, за спину, одновременно хватая мужчину за волосы и тыча физиономией в пыль и кирпичное крошево.

— Лежать, сука, — выдохнул жестко в самое ухо нападавшего. — Лежать, я сказал! Башку расшибу.

Тот послушно затих.

Продолжая удерживать незнакомца, Проскурин пошарил свободной рукой по полу, нащупал пистолет и стволом ткнул напавшего под ребра.

— Вздумаешь дергаться — мозги вышибу, — сказал жестко, так, чтобы тот сразу поверил: действительно вышибет. — Теперь медленно вставай и топай на улицу.

Он пинком распахнул железную створку, извернулся, навалился всей тяжестью, выскальзывая на улицу первым, вытаскивая за собой спотыкающегося пленника и тут же прижимая его лицом к белесой стене. Затем отступил на шаг, сжимая «ПМ» легко, без напряга, так, чтобы ствол касался коротко стриженного затылка-противника.

— Ну, теперь поговорим за жизнь, голуба моя.

В эту секунду луна вновь проглянула между низкими тучами, и Проскурин сумел разглядеть, что задержанный одет в офицерскую шинель. «Ну вот, — подумалось, — шестерки ушли в сторону. В ход пошли валеты и дамы».

— Так, — рявкнул он зло и напористо, — уперся руками в стену. Быстро! — И посильнее нажал на пистолет, чтобы у незнакомца не появилось желания шутить, выкидывать какие-нибудь героические фокусы в духе западных боевиков. — Руки на стену! Руки, б…, на стену, я говорю!!!

Мужчина послушно поднял руки, уперся ладонями в рифленое, волнистое железо.

— Теперь отступай. Еще.

— Да скользко здесь, — вдруг буркнул военный.

Я же поскользнусь, поеду, а ты с перепугу на курок нажмешь.

— Ничего, жить захочешь — устоишь! — без всякого сочувствия сказал майор. — Ноги на ширину плеч.

Незнакомец выполнил приказание. Проскурин Ловко обыскал его, но, к немалому удивлению, оружия не нашел. «Странно, — подумал фээскашник. — Почему этот человек не вооружен? Он же враг. И если приехал сюда, значит, подразумевал, что и я окажусь здесь. Наверняка появился не просто так, а с целью убить меня. На худой конец, заставить рассказать об Алексее. И вдруг без пушки. Так надеялся на физическую силу? Что-то не очень похоже».

Сейчас, на свету, он получше разглядел задержанного и не мог не отметить, что тот не производит впечатление «крутого». В отличие от Сулимо и его широкоплечих хлопчиков.

— Где остальные? — рявкнул Проскурин, упирая пистолет в затылок незнакомца. — Давай, колись, сука. Остальные где?

— Какие остальные? — непонимающе спросил мужчина.

— Кончай мне гнать, тварь! Отвечай, когда спрашивают! Где эти ваши широкоплечие дрессированные псы? Давай колись, мразь, пока я тебя по стене не размазал. — Он осторожно расстегнул шинель мужчины, полез во внутренний карман, нащупал удостоверение, вытащил и, открывая одной рукой, рявкнул: — Говори давай, говно, а то замочу прям тут, и ни Сулимо тебя не найдет, ни вся остальная му…цкая компания. Говори, б…!

— Я не понимаю, о чем ты.

Что-то не сходилось. Проскурин понимал, что явно зашел в тупик. Не орать же ему до утра. Во времена своей бытности в Москве майору приходилось не раз и не два участвовать в допросах, и он безошибочно определял, когда человек откровенно врет, когда говорит полуправду, а когда «колется на всю катушку». Сейчас ситуация подсказывала ему: задержанный действительно не понимает смысла вопросов. Но тогда выходило, что полковник попал на этот завод по делу о хищении каких-то танков. Не многовато ли хищений для одного округа? С другой стороны, будь полковник человеком Саликова, не стал бы Проскурину «липу» о технике гнать. Да и не пришел бы он сюда один, а прихватил бы с собой пару-тройку этих мордасто-широкоплечих бультерьеров. Странно…

Одной рукой майор открыл удостоверение и посмотрел на фотографию. В темноте видно было плохо, но он тем не менее прочитал: «Максим Леонидович Латко. Военная прокуратура».

— Из военной прокуратуры, значит? — ухмыльнулся Проскурин.

— Да, — ответил мужчина.

— И кем же ты там? Штатным осведомителем, что ли?

— Я — заместитель главного прокурора округа. Понял? — спокойно ответил Максим. — Моя фамилия Латко.

— Ну да? А чего ж не главный прокурор? Плохо начальству прислуживаешь? — Проскурин отступил на пару шагов. Однако пистолет не опустил. — Можешь повернуться. Руки опусти. Кто такой?

— Ты знаешь, — все так же спокойно ответил Максим. — В документах все написано.

— Да ладно. Не стал бы заместитель главного прокурора округа в такую позднотень по заводам шмонаться. А подобных корочек я за два дня гору перевидал. Давай рассказывай, что здесь делаешь.

Максим усмехнулся. Он уже понял, что этот рыжий парень не из команды Саликова. Во-первых, потому, что не убил его сразу, а вел какие-то разговоры. Не слишком-то характерно для наемников. Увидел бы лицо и шлепнул, вместо того, чтобы по карманам шарить. Во-вторых, если бы Максима хотели прикончить, то наверняка выбрали бы что-нибудь более невинное: сердечный приступ, авария на дороге, на худой конец, как с Ивериным, столкнули бы под машину или организовали самоубийство. Но только не тут, не на заводе. Их кинутся искать, найдут здесь, и водителя, и его. Сразу понятно: убийство. Ну а раз убийство, начнут копать. Может быть, ничего и не найдут, но волна будет более чем достаточная. Так что вряд ли это человек Саликова.

Но тогда сам собой напрашивался вопрос: а кто же он? Что он делает в такой час — а времени ни много ни мало, а начало второго — на этом заброшенном заводе?

— Ну давай, рассказывай, что там за танки? — повторил Проскурин.

Максим подумал и рассказал незнакомцу всю подноготную махинации. Рассказал, естественно, так, как ее себе представлял, опустив незначительные подробности. Выложил самую суть, справедливо решив, что если этот человек все-таки работает на Саликова — во что, честно говоря, он не верил, — то ему и так известно, как в точности обстояло дело. А если нет, то одно из двух: либо этот рыжий — милиционер, либо какой-нибудь частный охранник. На бандита он не похож. Да и нечего бандитам здесь делать ночью, тем более поодиночке.

Проскурин помолчал, затем спросил:

— И ты уверен, что это дело рук Саликова?

— А ты знаешь Саликова? — вопросом на вопрос ответил Максим.

— Мне ли его не знать, — усмехнулся Проскурин. — А чем докажешь, что ты действительно заместитель главного прокурора округа? Что это не «липа» все? Что ты мне здесь туфту не гонишь?

— Ничего нет проще, — сказал Максим и посмотрел на часы. — Давай сейчас доедем до Новошахтинска. Сам знаешь, здесь не так уж и далеко. Пятнадцать минут, и мы в военной прокуратуре. Спросишь, кто я такой, и тебе назовут мое имя, фамилию, отчество, должность и звание. Поехали?

— Да ладно. Обойдемся.

Проскурин поверил Максиму.

«И с чего это мне взбрело в голову, — подумал Проскурин, — что на всем белом свете я один такой неподкупный?»

Будь стоящий перед ним мужчина человеком Саликова, наверняка захватил бы с собой оружие и уж если бы начал врать, то врал бы о том, о чем Проскурин знает. О том, что они с Алексеем ищут, о самолетах. О похищенных «МиГах». Но Латко этот, судя по всему, о самолетах никакого понятия не имел и, более того, был уверен, что Саликов украл танки. Может быть, Саликов танки действительно украл, тут полковнику, конечно, виднее, но только вот как увязать бронетехнику и самолеты?

За последние два дня он имел возможность убедиться в том, что Саликов и люди, подчиняющиеся ему, далеко не глупы. С таким умом не стал бы Саликов красть бронетехнику. Не нужна она ему. Жадность? Не похоже. Умные люди умеют сопоставлять деньги и риск. Пять самолетов по самой минимальной цене — восемьдесят миллионов баксов. Сумма огромная. Танки? Ну на сколько они потянут? Пятнадцать танков и двадцать БМП — гигантское количество техники — по большому счету миллионов на пятьдесят. Тоже вроде бы немало, но риск возрастает неимоверно. Бронетехнику ведь нужно доставить на базу, не возбудив подозрений, надежно спрятать, как-то переправить покупателю. Самолеты хоть и громоздкие, но их всего пять. А здесь больше тридцати единиц машин. Не погонят же их колонной по шоссе?

Однако история, рассказанная Максимом, объясняла многие вещи. В частности то, откуда набрали солдат для обслуги. Да и с технарями могли поступить примерно так же. Привлекли их якобы для боевых действий в Чечне, завезли сюда, объяснили, что они попали в службу тылового обеспечения, а техника готовится, скажем, для переброски в Моздок, или еще какую-нибудь чушь наплели бы. Ничего ведь не проверишь. Взяли с них подписку о неразглашении, и все шито-крыто.

— Ну? — наконец спросил Максим. — Так и будем молчать? Может быть, теперь ваша очередь рассказать, кто вы такой? И что, собственно, делаете ночью на этом заводе да еще вооружившись пистолетом?

Проскурин в двух словах рассказал свою историю. Теперь настала пора удивляться Максиму. Он подумал, а затем хитро прищурился:

— А у вас удостоверение есть?

Проскурин засмеялся:

— Разумеется.

Майор достал книжечку и протянул собеседнику, однако пистолет при этом не опустил, хотя скорее по инерции, чем из опаски. Дойди дело до потасовки, он свалил бы полковника двумя ударами, скрутил бы в бараний рог, тут у него было солидное преимущество.

Максим изучил удостоверение Проскурина, удовлетворенно кивнул и отдал обратно.

— Ну что же, на мой взгляд, все ясно. Похоже, мы с вами разматываем одну и ту же историю. Только начали с двух разных сторон и теперь встретились на середине пути.

— Пока еще не на середине, — ответил Проскурин. — Мы по-прежнему не знаем, на самом ли деле существует завод. У меня, например, намечены четыре точки, и в любой из них могут разместиться самолеты.

— А тридцать пять единиц бронетехники? — усмехнулся Максим. — Тридцать пять единиц бронетехники на этих заводах разместиться могут?

— Сложно сказать, — пожал плечами Проскурин. — Я этих заводов пока еще не видел. Но теперь, думаю, задача упростится.

— Вообще-то мы с вами могли бы здесь и не столкнуться. Я, когда приехал, сразу понял, что их тут нет. Просто решил удостовериться. А услышал, как вы идете по двору, ну и подумал, что кто-то из этих пожаловал.

— Так уж сразу и поняли?

— Конечно. Дорога совсем старая. И пути проржавели. А мне кажется, что в конечную точку техника попала именно по железной дороге. Уж больно хлопотно перегружать тридцать пять бронемашин на тягачи. На платформу одновременно встанет один танк и одна БМП, значит, либо несколько рейсов, либо целая колонна машин. Нецелесообразно. Проще по железной дороге. Значит, непосредственно к заводу должна подходить ветка, ведущая одновременно и к какой-нибудь воинской части. Скорее всего, состав по документам направлялся именно туда.

— Все правильно, — согласился Проскурин. — Похоже, что так оно и есть.

— У меня-то в списке, — хмыкнул Максим, — всего три таких точки. Эта была второй. Осталась еще одна. Недостроенный комплекс углеперерабатывающего комбината. Видите, он располагается как раз между поселками Петровский и Комсомольский. Здесь же проходит железнодорожная ветка и шоссе. Ваша история с самолетами только подтвердила мою уверенность.

«Километрах в пяти от Новошахтинска?» — Проскурин припомнил список, переданный ему Ипатовым. Да, недостроенный углеперерабатывающий завод стоял в нем седьмым или восьмым.

— Ну так что, — предложил Максим, — может быть, прокатимся, посмотрим?

Проскурин оглядел его внимательно и подумал вдруг: «А если это ловушка? Поедем, прокатимся, посмотрим, а там уж и поджидают все те же плечистые с автоматами».

Но все же кивнул:

— Хорошо, поедем. Вы ведь на машине?

— Ну разумеется, — сказал Максим.

— Значит, вы поедете первым, а я — следом. Остановимся километрах в двух, поведу вас я. И учтите, если что, буду стрелять.

— Как хотите. — Максим пожал плечами, помолчал пару секунд, потом сказал: — Я понимаю. У нас не так уж много оснований доверять друг другу. Ну хорошо, поехали.

Направляясь к пролому в стене, он подумал, что вообще-то вся эта история с самолетами тоже не кажется слишком уж убедительной. Хотелось бы взглянуть на полетную карту, однако Проскурин не станет показывать ее до тех пор, пока не удостоверится в истинных намерениях Максима. Это ясно. Значит, что? Значит, им обоим придется доверять друг другу без всяких доказательств. Во всяком случае, в течение нескольких ближайших часов. А там видно будет. И все-таки надо устроить этому рыжему фээскашнику небольшую проверку. Если Проскурин не откажется подойти к его машине и «засветиться» перед шофером, значит, он чист, ему можно доверять. Ну а если откажется, тогда «Волга» на шоссе легко уйдет от машины фээскашника. Даже если у него такая же «Волга». Что касалось вождения, тут Паша был асом. Можно также остановиться возле первого же гаишного поста и сдать этого парня со всеми потрохами. Ему, полковнику, военному прокурору, в форме, поверят.

Через дыру они выбрались с территории завода, прошли вдоль длинной стены и оказались на асфальтовой дороге.

— Где ваша машина? — спросил Проскурин.

— Метрах в пятидесяти. Мы ее загнали в кусты. А ваша? — в свою очередь полюбопытствовал Максим.

— Моя примерно там же, подальше, может быть, метров на двадцать.

Максим коротко свистнул. В кустах взревела двигателем «Волга» и, пробуксовывая по мерзлому грунту, выкатилась на асфальт.

Максим подошел к машине, сел на переднее сиденье и подозвал Проскурина:

— Значит, я впереди, а вы за мной.

— Совершенно верно.

Майор наклонился. Поскольку в салоне горел 467

свет, Паша повернулся и с любопытством уставился на незнакомого мужчину, появившегося среди ночи непонятно откуда. Проскурин только усмехнулся этой наивной подстраховке. С другой стороны, таиться смысла не было. Майор понимал, что если это ловушка, то наверняка и сам лжеполковник, и его водитель отлично знают, как он выглядит. Стало быть, нужно играть в полное доверие.

— Вас подождать? — спросил полковник. — Скажем, на повороте у шоссе.

— Не надо, я вас сам догоню, — кивнул майор.

— Ну хорошо.

«Волга» осторожно покатила по дороге, направляясь к магистрали, соединяющей Новошахтинск и Ростов. Проскурин умолчал о том, что его собственная «шестерка» стоит подальше всего метров на десять, и мысленно обругал себя за то, что не заметил в кустах «Волгу».

«Это уже не просто промах, — подумал он. — Это патология. Все, даст Бог, найдем самолеты, переведусь в Москву — хорошо, а не переведусь — так и ну ее к едрене матери. Подам в отставку и пойду в какие-нибудь частные охранники. В банк какой-нибудь или в детективное агентство. Нет, пожалуй, лучше все-таки в банк. В банке проще. Не надо «Волги» в кустах искать».

Проскурин без труда нашел свой автомобиль, уже через несколько минут догнал машину Латко — она как раз сворачивала на трассу — и пристроился в хвост. Минут через десять въехали в Новошахтинск.

С ходу проскочив окраину, они выкатились на четырехполосное шоссе и вскоре притормозили у развилки с указателем «ПОС. КОМСОМОЛЬСКИЙ — 2 КМ; ДОЛЖАНСКИЙ — 12 КМ». Когда-то здесь стоял еще один указатель. Вероятно, на нем было написано: «УГЛЕПЕРЕРАБАТЫВАЮЩИЙ КОМБИНАТ», и какая-нибудь ерунда вроде: «СТРОИТЕЛЬСТВО ВЕДЕТ СМУ ТАКОЕ-ТО». СМУ уже давно почило в бозе, да, собственно, и завод приказал долго жить, буквы растащили на сувениры, осталась только металлическая опора, своеобразная стела, памятник похороненной стройке.

Здесь, на повороте, Проскурин мигнул фарами. «Волга», уже включившая было поворотник, послушно прижалась к обочине. Проскурин остановил «шестерку» метрах в двух и выбрался из салона. Пистолет он по-прежнему держал в кармане.

Максим к этому моменту тоже вышел из машины и, наклонившись к окошку, громко, так, чтобы слышал спутник, произнес:

— Значит так, Паша, если через сорок пять минут мы не появимся, жди контрольные четверть часа, а затем поднимай тревогу.

— Хорошо, товарищ полковник, — ответил водитель, а потом предложил: — Может, с вами пойти? Если что, лишняя пара рук сгодится.

— Нет, Паша, сиди. — Максим захлопнул дверцу и криво улыбнулся Проскурину. — Ну что, пошли?

Проскурин и Латко пересекли шоссе и углубились в редкий подлесок. Через пару минут деревья расступились, и они увидели железнодорожные пути.

— Ну вот, — кивнул Максим. — Если пойдем влево, то через двадцать минут в Новошахтинске окажемся.

— Понятно. — Проскурин покрутил головой. — Ну «где же ведущая к заводу ветка, о которой вы говорили?

Вместе они прошли метров сто вдоль путей вправо, затем вернулись и прошагали такое же расстояние влево. Путей не было.

— Черт, — выдохнул Максим. — Ничего не понимаю. Ветка должна быть здесь.

— Однако ее нет, — усмехнулся Проскурин. — И что делать будем?

Максим осмотрелся. Вправо подлесок уходил еще метров на двести, затем редел и метров через сто уступал место полю. Тут же стоял светофор, на котором горел красный глазок. Слева посадки становились гуще и тянулись до самого города — километров пять, а то и семь.

— Ладно, — наконец решительно сказал Максим. — Пойдем вдоль дороги к заводу, а там поглядим. Но если мы ошиблись, то тогда я не знаю, что и думать.

Проскурин прищурился. Асфальтовую подъездную дорогу он увидел практически сразу же. На удивление хорошую, добротную. Она пересекала железнодорожное полотно семьюдесятью метрами левее.

— База здесь, — уверенно заявил майор.

— С чего ты взял? — мгновенно понизив голос до шепота, спросил Максим.

— На дорогу посмотри. Покрытие совсем новое, гладкое. Ее ремонтировали месяц назад, самое большее. Зачем класть асфальт на дороге, по которой один черт никто не ездит?

— Точно.

— А чего ты шепчешься-то?

— На всякий случай. Вдруг здесь часовые? — ответил Максим.

— Вдруг только кошки родятся, — засмеялся Проскурин. — До завода еще километра полтора. Ты что думаешь: Саликов здесь тысячу человек собрал и весь лес шпионами напичкал? Ладно, пошли.

Они торопливо перебрались через насыпь и углубились в посадки.

Завод они увидели, еще не выйдя из леса. Ярко освещенная громада, обширный комплекс. Даже отсюда различались несколько полевых ангаров, здоровых, похожих на гаражи-«ракушки». Пара мощных, хорошо освещенных корпусов завода с массивными прожекторами на крышах — не жалко же было бросать! — и колючая проволока, пущенная по периметру в два ряда. Неторопливо прогуливающиеся в узком коридоре между наружным и внутренним ограждением фигурки часовых. А справа, у самых ворот…

Проскурин даже облизнул губы и подтолкнул напарника локтем:

— Смотри, справа, видишь?

— Вижу, — прошептал Максим. — Вроде платформа.

— Платформа и есть, — подтвердил Проскурин.

Это была длинная платформа-времянка, несколько опор и дощатый настил. Слева виднелась сваренная из рельсов эстакада. Справа из-за вагонов торчали стрелы автомобильных кранов. Еще два крана стояли у ближней стороны состава, замершие, неподвижные. Однако возле них суетились люди.

Состав выглядел довольно необычно. Десяток немецких рефрижераторов, длинных, метров по девятнадцать — Проскурин давно таких не видел, — и не меньше двадцати платформ, таких же здоровых, как вагоны. На одной из них, самой первой, стояли люди в техничках, и похожи они были на пухленькие бочонки с головами, ручками и ножками. С такого расстояния — а до завода оставалось метров семьсот, не меньше — ни Проедин, ни Максим не могли рассмотреть ни номеров вагонов, ни того, чем занимаются у платформ техники.

Проскурин огляделся. Лесок обступал комплекс кольцом, вернее, почти кольцом. С одной стороны деревья подобрались к проволочному ограждению довольно близко, открытое пространство составляло метров шестьдесят-семьдесят, не больше.

— Может быть, туда? — предложил Проскурин.

Максим отрицательно качнул головой:

— Оттуда мы ничего не увидим, здание будет загораживать.

Внезапно со стороны состава донесся какой-то шум. Люди засуетились, задвигались, неожиданно ярко вспыхнул огромный прожектор на вышке у самых вагонов, осветив стальную эстакаду, платформы и краны. Максим увидел танк, настоящий «Т-80», легко, словно играючи, вползающий по наклонным рельсам эстакады. На секунду мощная машина замерла, словно решая, в какую сторону двинуться, а затем мягко вползла на железнодорожную платформу, без труда преодолев пустое расстояние между срезом рельсов и бортом вагона. Следом на платформу запрыгнула черная крохотная фигурка координатора. По тому, как он держал руку прижатой к лицу, Проскурин и Максим догадались, что в руке у парня шлемофон, подключенный к переносной рации.

— Раздавленная нога, — вдруг прошептал Максим.

— Чего? — повернулся к нему Проскурин.

— Раздавленная нога. Убитый солдат тоже был координатором. Танк, наверное, неаккуратно повернулся, и произошел несчастный случай. Парню раздавило ногу, понимаешь? Тяжелейшая рана. И им пришлось его добить.

Проскурин вспомнил о трупе, который послужил для Максима отправной точкой в расследовании, и кивнул:

— Похоже на то.

Тем временем танк прокатился в передний конец платформы и застыл, дернувшись в последний раз, словно раненое животное. Башня начала лениво поворачиваться вправо, чуть двинулась и замерла. Через несколько секунд башенный люк откинулся и из него выскочил человек. «Механик-водитель», — понял Проскурин. Тот не торопясь, стоя на броне, закрыл люк, задраил его, аккуратно соскочил на дощатый настил платформы, потянулся и что-то сказал стоящим внизу. Трое солдат забрались на эстакаду, с нее перепрыгнули на платформу и сноровисто принялись устанавливать стопоры под гусеницы боевой машины. Проскурин и Максим с интересом наблюдали за происходящим.

— Чтобы танк не сдвинулся во время транспортировки, — пояснил майор.

Максим кивнул:

— Да понял уже. И что, они намереваются везти технику просто так? В открытую?

— Кто ж их знает? — пожал плечами майор. — Может быть, просто так. Накроют брезентиком, и ту-ту!

Минут через пять подошел второй «Т-80». Вот тут-то и началось самое интересное. Танк въехал на эстакаду, но перебираться на платформу не стал, остановился. Башня повернулась вправо, точно также, как и у первой машины, и тотчас же к танку кинулись люди. Они сновали вокруг, пропуская что-то между колес.

— Что это они делают? — поинтересовался Максим.

Проскурин дернул плечом:

— Подождем — увидим.

Возня продолжалась минут семь, а затем произошло то, чего ни Проскурин, ни Максим предугадать никак не могли. Неожиданно длинные шеи кранов чуть наклонились — видимо, солдаты накидывали петли на крюки, — и через пару секунд сорокатонная махина поднялась в воздух. Четверо, стоящие возле уже принайтовленного танка, отдавали команды крановщикам. Рев стоял такой, что, вероятно, простых слов было не разобрать, и наблюдатели взмахивали руками: правее, вверх, вниз. Покачивающийся на тросах, как на качелях, танк завис над платформой, а затем медленно пошел вниз, становясь почти лоб в лоб с первым «Т-80». Наконец машина застыла, и команда солдат метнулась под самые гусеницы, вбивая стопорные башмаки под траки.

— Класс, — прошептал Проскурин. — Ты погляди, вот это работа. Все бы у нас так работали, цены бы нам не было.

— Подожди, — ответил Максим. — Я одного не могу понять: как они танки-то перевозить собираются?

— Состав дрогнул, лязгнули, словно вставные челюсти, межвагонные стыки, платформа с замершими, будто уснувшими на ней танками отползла в сторону, и тотчас ожил до сих пор неподвижный пятый кран. Он подцепил что-то, стоящее за вагонами, чего не видели ни Максим, ни Проскурин, поднял в воздух, и те от удивления открыли рты. На стреле покачивалась коробка рефрижератора. Точно такая же, какие скрывали от посторонних глаз содержимое первых десяти вагонов. С минуту коробка болталась в воздухе, а солдаты шестами направляли ее: подталкивали, подтягивали. Наконец стенки, словно фанерный домик, мягко опустились на платформу. Теперь и Максим, и Проскурин видели обычный вагон-холодильник, старенький, обшарпанный, кое-где покрытый пятнами ржавчины. Замызганный, но вполне обычный. Секундой позже замелькали искры сварки — кузов приваривали к основанию.

И на этот раз Проскурин не выдержал, сказал тихо и восхищенно:

— Вот это да! Вот это голова! — Он подтолкнул Максима локтем. Тот недовольно глянул на спутника, но ничего не сказал. — У рефрижератора дверь шириной метра два, не больше. Ну кто подумает, что внутри танки стоят? О-бал-деть! Ай да Саликов! Ай да сукин сын! Ну и умница!

— Старо, — вздохнул Максим. — Было уже.

_ Что было-то?

— Трюк с вагонами. Бизнесмен один пытался «Ан-2 > через границу так же провезти. Двигатель отдельно, фюзеляж отдельно.

— И что? Поймали?

— А куда денется? Поймали, конечно.

— Ну, этих-то не поймают, — кивнул Проскурин «сторону завода. — У них, наверное, все бумажки на груз оформлены. Гуманитарная помощь слаборазвитым странам, еще что-нибудь. То же самое тряпье, вывозимое по бартеру в братскую Корею. Или еще куда-нибудь. Уж не знаю, для кого эта техника предназначена. Кстати, трюк с вагонами, может, и старый, а ни ты, ни я не «догнали». Так-то, брат.

Максим подумал секунду, затем повернулся к спутнику:

— Ну что, поехали за милицией?

— За милицией? — усмехнулся Проскурин. — И что тебе даст твоя милиция?

— Как что? Завод накроют.

— Завод-то накроют, — согласился Проскурин. — А вот нам с Алексеем как быть? Вдруг самолетов здесь не окажется? Как тогда? На нас на обоих уголовные дела висят, между прочим.

Об этом Максим не подумал. Он замолчал.

— Вообще-то, конечно, это все снять надо. Ты умеешь фотографировать?

Максим покачал головой.

— У меня-то фотоаппарат есть, — вздохнул Проскурин, — да домой не попасть. Меня там, наверное, засада дожидается. Коллеги караулят, в рот им ноги.

— И что делать будем? — спросил Максим.

Что касалось лично его, то он знал, что делать: вызвать опергруппу и повязать всю эту компанию к чертовой матери.

— Приедет милиция, потребует впустить, — вдруг, словно прочитав его мысли, произнес майор, — а эти парни свои «Калашниковы» выставят и скажут: «Не имеете права. Стоять, а то всех положим». Пока до твоего начальства доберутся, пока оно со штабом округа свяжется, пока Саликов или Сивцов «надумают», пока ордер выпишут, солдаты спокойно весь состав успеют разобрать. И номера на технике наверняка замазаны.

— ОМОН вызовут. Те ворвутся. Они — профессионалы.

— А здесь что, по-твоему, любители собрались? Да эти парни омоновцев так отбуцают — мать родная не узнает.

— Да о чем ты говоришь? Этой части наверняка в природе не существует. Она незаконна.

— Ты в этом уверен? — хмыкнул Проскурин. — А если существует? Если Саликов — а он мужик головастый — эту часть провел документально, рассчитывая изъять документы после отправки состава? Что скажешь? Опять же хорошо, если у них на все это хозяйство нет документов. А если есть? Пусть «липа». Но пока разберутся, что это «липа», день пройдет, как пить дать. А за день они отсюда все вывезут. Не постесняются, погрузят на грузовички, и след простыл. Вернется твой ОМОН, а тут пусто. Саликов же скажет, что видеть ничего не видел и знать не знает ни о каком заводе.

— Ну так этих людей задержат, — кивнул Максим.

— Их-то задержат, а ты уверен, что они на Саликова покажут? Я сильно сомневаюсь. Поверь на слово, они Саликова и в глаза не видели. И Сивцова тоже. Нет, те, конечно, бывали здесь, это без вопросов. Но вероятнее всего, ночью. Подъехали, покрутились, посмотрели и уехали. В основном же связь наверняка по телефону держат. А здесь какой-нибудь человечек сидит, который молчать будет словно могила. Потому что знает: отмажут его. Как только выяснится, что дело в компетенции военных, документы передадут куда?

— В военную прокуратуру.

— Тебе, значит?

— Значит, мне.

— А ты что с ними делать будешь?

— Отправлю в Москву.

— Опс. Ошибочка. Никуда ты их не отправишь. Во-первых, у тебя никаких доказательств, что Саликов и Сивцов причастны к этому делу.

— Показания лейтенанта.

— О чем? О трагедии, случившейся в Чечне? Ну и что? Кто теперь узнает, сгорели те танки или их украли? Ничего не докажешь. Сиротская рота? В ней ничего незаконного нет. Мало ли кого могут под одним флагом собрать.

— Летчик и его полетная карта! — воскликнул Максим.

— Да не кричи ты так, — поморщился майор. — А то сбегутся сейчас. Смотри-ка, уже второй вагон закончили грузить. Шустрые ребята.

— Так что насчет карты?

— Насчет карты? А насчет карты вот что: как только ты заваришь всю эту кашу, Алексею придется выбраться из берлоги. И если Саликов к этому моменту все еще будет гулять на свободе — Алексея тут же убьют. А без него карта гроша ломаного не стоит. Как и Алексей без карты. Сивцов тебе мило улыбнется и скажет, что никакому летчику никакой карты не давал.

— Мы перевезем Алексея в безопасное место.

— Нет такого места, — жестко обрубил Проскурин. — И ты это должен знать лучше меня. Если Саликов получит свободу действий — нас всех убьют, где бы мы ни прятались. Саликов грохнет тебя, полковник, да так быстро, что ты даже хрюкнуть не успеешь. — Проскурин вдруг подумал, что последняя фраза может быть неправильно понята, и добавил: — А заодно и нас с Алексеем грохнут. И мы тоже хрюкнуть не успеем. Ты не волнуйся, надо будет подмести — они подметут.

— Да я, собственно, не волнуюсь, — вздохнул Максим. И вдруг его осенило: — Слушай, есть у меня фотограф. По дороге все объясню, поехали.

Они решили воспользоваться машиной Максима. «Шестерку» Проскурин оставил на месте, загнав в подлесок и замаскировав ветками. Оба посчитали, что так будет лучше. Во всяком случае, на прокурорскую «Волгу» милиция меньше внимания обращает. А если бы Проскурина задержали, то повесили бы на него угон.

Пока «Волга» неслась по шоссе, Проскурин повернулся к Максиму:

— Ну так объясни мне, что это за фотограф?

Максим коротко рассказал о лже-Панкратове и о краденых документах.

— Знаешь, мил друг, — вздохнул, выслушав его, майор, — так дело не пойдет. Ты мне информацию по чайной ложечке скармливаешь, будто я ребенок-двухлеток. Потрудись уж рассказать все. Может, чего дельное придумаем.

— Да я и так уже все рассказал, а про парня этого забыл, потому что не думал с ним больше встретиться. Просто передал бы фотографию в прокуратуру, подписал бы постановление об объявлении во всесоюзный розыск, вот, пожалуй, и все.

— Ну и не дал бы твой розыск ничего.

— Почему?

— Сваливать он собирается, — пояснил Проскурин, усмехнувшись. — Чего же тут непонятного? Выезд за границу — это единственное, для чего необходим настоящий документ. Сдаст он корочки Панкратова в какую-нибудь конторку, занимающуюся туризмом, те быстренько сделают загранпаспорт, и ту-ту, ищи его потом свищи. Получит свои денежки и отвалит. Покрутится пока где-нибудь в Иране или в Латинской Америке, а через годик-другой переберется в местечко потеплее. Ясно, как Божий день.

— А что, когда выписывают загранпаспорта, не проверяют, что ли? — удивился Максим.

— А что тут проверишь? Панкратов — я имею в виду настоящий — заявление об утере паспорта не подавал. Я так понимаю, что ничего криминального за ним не числится. В ОВИРе сейчас таких заявлений куча, да и у любого крупного турагентства там свои люди сидят. Берут свеженький загранпаспорт, вклеивают в него фотографию, шлепают печать, и пожалте, товарищ Панкратов, летите себе вольным лебедем, куда вам заблагорассудится. И все законно, понял?

— Ну а если все-таки проверят?

— Ну и пусть себе проверяют, — пожал плечами Проскурин. — Внешне — я имею в виду рост, вес, размер штанов — Панкратов, настоящий Панкратов, от своего двойника не сильно отличается. А остальное — дело техники. Возраст же и вовсе никакого значения не имеет, если разница не больше десяти-пятнадцати лет. Возраст — он только на бумаге заметен. Конечно, оптимальный вариант, если этот парнишка, голубой, лет двадцати пяти будет. В двадцать пять ведь фотографию в паспорте меняют. Но в крайнем случае можно и так. Взял паспорт, наклеил бороду, паричок надел — а можно и не надевать, все равно, — пришел в РЭУ, сказал, что мне, мол, надо ехать за бугор, а там требуют новую фотографию в паспорте, чтобы удостоверить личность. Тебе делают выписку из домовой книги, подписываешь ее у начальника РЭУ, затем идешь в то же самое турагентство, сдаешь выписку вместе с новыми фотографиями, и все. Никаких хлопот. Потом возвращаешь обычный, в смысле, нормальный паспорт на место, то бишь хозяину. Подкидываешь куда-нибудь или находишь у него же в квартире, удивляешься, что это, мол, ты паспорта-то разбрасываешь? Прибери куда-нибудь — и все. Ни забот, ни хлопот.

— Пожалуй, — согласился Максим. — Опять же на такого человека если внимание и обратят, то все равно разглядывать неловко. Еще подумает, что сам, не дай Бог, интересуешься. В паспортном столе, кстати, так и получилось.

— Во-во, — кивнул Проскурин. — Они могли таким образом всю свою бригаду паспортами снабдить, хитрованы.

— Одного не могу понять, — пробормотал Максим, — зачем Саликову со всеми его хитростями понадобилось танки угонять?

— Этого точно никто не знает, — пожал плечами Проскурин. — Может быть, жадность обуяла. Тридцать пять машин — это миллионов сорок пять — пятьдесят. Да пять самолетов. За все про все почти полторы сотни и набегает. Сам понимаешь, в таком деле куча народу завязана. Со всеми поделиться надо. Хотя, если честно, не верится мне, что Саликов пожадничал. Он достаточно умен, чтобы не делать подобных глупостей.

— Да, — кивнул Максим. — Нам бы всех участников определить и верно расставить. Сразу все стало бы ясно.

— Кстати, — вдруг вспомнил Проскурин, — мне тут нынче приятель посоветовал в библиотеку сходить. Тогда, говорит, поймешь, с кем дело имеешь.

— Зачем? — не понял Максим.

— Не знаю. Сказал: «Газеты почитай».

— Ну так сходи.

— Прямо сейчас?

— Завтра.

— Завтра схожу, — пообещал Проскурин.

Они притормозили возле уже знакомого Максиму двухэтажного деревянного дома.

— Посиди здесь.

Проскурин кивнул:

— Без проблем.

Максим вошел в подъезд. На этот раз ждать пришлось минут шесть-семь. Наконец дверь открылась и в проеме появилось заспанное лицо Панкратова.

— А, это вы. — Он сонно вздохнул и взглянул на наручные часы. — Десять минут третьего. У вас в прокуратуре поздние визиты в порядке вещей? — В голосе послышалось раздражение.

— Валерий Валериевич, — понизив голос почти до шепота, сказал Максим, — мне срочно требуется ваша помощь.

— Что, сию секунду, что ли?

— Да, именно сию секунду. Немедленно. Вы сказали, что занимаетесь художественной фотографией.

— Ну да. Срочный заказ? — усмехнулся Панкратов. — Заходите, что на пороге-то стоять? Соседей перебудите, разговоров потом не оберешься. И кого же снимать?

— Это очень важная съемка, и нам нужен настоящий профессионал. Кстати, надо захватить это приспособление для фотографии… удлиненный объектив.

— Телевик? — уточнил Панкратов.

— Да-да, именно.

— Интересно. А до утра вашу съемку никак нельзя отложить?

— До утра нельзя, — жестко ответил Максим. — Обязательно сейчас.

А про себя подумал: «Действительно ведь нельзя ждать. Не зря же солдаты работают ночью. Место тихое, таиться им не от кого. Значит, торопятся, а спешка означает, что состав вот-вот собираются отправлять. Может быть, завтра, а может быть, и утром».

— Ну хорошо. — Панкратов начал одеваться.

Одевшись, он подхватил фотоаппарат, кофр с принадлежностями, сигареты с зажигалкой в карман сунул.

— Там курить нельзя, — предупредил Максим.

— Ну, нельзя, значит, нельзя. По дороге-то можно? Конечно, если это принципиально важно, я могу не курить, но сами понимаете: спросонья всегда особенно хочется затянуться.

— Понимаю.

Они вышли, спустились к машине. Панкратов сел рядом с Проскуриным на заднее сиденье, Максим устроился на переднем.

— Давай, Паша, назад, — сказал он на вопросительный взгляд водителя.

— А это кто? — Панкратов покосился на Проскурина.

— Это мой коллега из ФСК, — пояснил Максим. — Мы вместе курируем дело.

— Ясно. — Панкратов помолчал и добавил: — Вообще-то я не обязан снимать для прокуратуры. Моя работа дорого стоит, особенно ночная.

— Успокойся, мастер, — многообещающе протянул Проскурин. — Я тебе сам заплачу по высшему тарифу, если хорошие снимки сделаешь. Так, чтобы все четенько, чтобы каждую травинку можно было разглядеть.

— Договорились, — легко согласился Панкратов, хотя всем было ясно, что и без денег стал бы снимать, никуда бы не делся.

Через полчаса они уже снова брели через подлесок. Вот и хорошо утоптанный пятачок, откуда Максим с Проскуриным наблюдали за погрузкой.

Панкратов посмотрел в сторону завода:

— Здесь что, наркотики изготавливают?

Проскурин удостоил фотографа мимолетным неприязненным взглядом и буркнул:

— Мастер, тебе же сказали: за работу заплатим. Остальное — не твоего ума дело. Обойдись без лишних вопросов. Щелкай давай. Вон те вагончики видишь? И постарайся почетче снять, чтобы номера видны были.

Панкратов быстро глянул на Проскурина, затем перевел взгляд на Максима, который, казалось, даже не заметил их короткой перебранки, и склонился над камерой. Через секунду фотоаппарат уже щелкал вовсю, запечатлевая погрузку танков.

Максим автоматически отметил, что вместо десяти вагонов закрытыми стоят уже семнадцать.

— Шустро, — вздохнул он.

В это время Проскурин повернулся к работающему Панкратову:

— Слышь, мастер, сделай пяток снимков, чтобы привязка к местности была. Здания, деревья высокие, мачта прожекторная.

— Хорошо, понял, — быстро ответил тот и, чуть сдвинув камеру, принялся щелкать затвором. Работал он профессионально, сноровисто и точно. Ни одного лишнего движения. В этот момент Панкратов был похож на снайпера, уже выбравшего мишень и загоняющего патрон в патронник. Он повозился с фотоаппаратом, сменил катушку и отщелкал еще тридцать шесть кадров. — Семьдесят два кадра хватит?

— Хватит, хватит, — кивнул Максим. — Теперь вот что, Валерий Валериевич. Эту пленку необходимо проявить как можно быстрее. И фотографии напечатать тоже нужно быстро. Время поджимает.

— Как можно быстрее? — Панкратов снял телевик и задумчиво принялся отсоединять камеру от штатива. — Дня через три устроит?

Проскурин повернулся и посмотрел на него как на сумасшедшего.

Максим торопливо пояснил:

— Валерий Валериевич, снимки необходимо сделать к утру.

— К утру? Да вы что? Даже если всю ночь горбатиться, и то пленка не успеет просохнуть, Это ж «Кодак», ребят.

— Заплатим тебе, и за срочность заплатим. Бросай все, — ввязался в разговор Проскурин. — Понял? Все задвинь, иначе я тебе такие неприятности устрою, всю жизнь будешь отмываться. И все свое дерьмо на тебя повешу. Да еще ребят из УВД попрошу, они помогут, соберут все «висяки». Лес отправишься валить лет на пятнадцать. Понял? Давай, действуй.

— Максим Леонидович, товарищ полковник, — Панкратов повернулся к Максиму, но тот молчал. — А если… — начал было Панкратов, вновь оборачиваясь к Проскурину.

Но тот жестко смотрел на него:

— Ты — профессионал. И если вдруг выяснится, что фотографии не получились или что ты случайно пленку засветил, я не поверю. А не поверив, оторву твою педерастическую головенку вместе с хреном, понял? Я тебе клянусь. Вон Максим знает: если я что-нибудь сказал, так и будет.

Максим кивнул, давая понять, что да, действительно, этот человек слов на ветер не бросает. Панкратов побледнел.

— Вот всегда так, — буркнул он себе под нос. — Работаешь, стараешься, и вместо благодарности…

— Будет тебе благодарность, мастер, — понижая голос, страшным злым шепотом выдохнул ему в самое лицо Проскурин. — Будет. Давай вали, делай снимки. Максим, отвези его и покарауль в квартире, пока он тебе негативы и фотографии готовые не вынесет.

— А ты?

— А я здесь останусь. Посмотрю, может быть, наши пернатые друзья объявятся. — Он подмигнул Максиму.

Тот кивнул:

— Хорошо. Что дальше?

— Дальше так. В восемь утра я жду тебя возле третьей горбольницы. Надо будет за Алексеем присмотреть, а заодно и в библиотеку съездить, в газетах порыться. Может, Ипатов правду сказал и что-нибудь новенькое выплывет.

— Лады, — Максим пожал ему руку. — Смотри, осторожней здесь. Близко не подползай. Заметят, все дело провалишь.

— Ладно. В восемь, — кивнул Проскурин, поворачиваясь к ним спиной и глядя на завод.

Глава тридцать третья

В восемь утра зеленая «шестерка» притормозила на углу третьей горбольницы. Черная «Волга» стояла у главных ворот. Максим прогуливался по тротуару, поглядывая то на часы, то по сторонам. Проскурин заехал во двор, запер машину, вышел на улицу и огляделся. Своих давешних плечистых приятелей он не заметил, однако то, что Максим поставил машину так открыто, вызвало раздражение. С недосыпу он был злым и нервным.

— Так, ты должен взять себя в руки, — пробормотал Проскурин себе под нос. — Возьми себя в руки немедленно. В конце концов, полковник тоже всю ночь не спал.

Он двинулся к воротам, подняв воротник пальто.

Заметив Проскурина, Максим остановился — но хватило сообразительности, рукой махать не стал, все-таки не приятеля с курорта встречает — и уселся на переднее сиденье «Волги».

Проскурин, поравнявшись с машиной, вдруг резко распахнул заднюю дверцу и нырнул внутрь, на ходу бросив водителю:

— Трогай давай, командир. Поехали.

— Куда? — Солдат повернулся к Максиму. — Что делаем-то, товарищ полковник?

— Поезжай.

Машина резво взяла с места. Проскурин несколько секунд смотрел в заднее стекло, но не заметил ничего подозрительного. Скорее всего плечистые убийцы капитана Сулимо окончательно потеряли его. Ненадолго, конечно, но и то хорошо. Какое-то время он сможет действовать вполне свободно. Отчего же тогда взбесились в нем дурные чертики тревожного предчувствия?

Как-то все уж больно открыто: и грузились эти ребята безбоязненно, и освещали все, будто у них там праздник какой, иллюминацию устроили. Он не мог сказать, в чем конкретно заключалась странность, но чувствовал: она есть, есть, витает где-то совсем рядом.

Максим повернулся к майору:

— Ну как? Что у тебя?

— У меня-то? У меня такое… Скажу — не поверишь. Часикам к пяти хлопчики с танками разобрались и начали грузить, как думаешь, что?

— Самолеты, — хмыкнул Максим.

— Точно, самолеты.

— Неужели в такие же. вагоны?

— Вот именно, в вагоны. Без крыльев, или, как говорит Алексей, без плоскостей. Без передних и задних.

Максим подумал:

— И что, по высоте вошли?

— А это самое хитрое. Тут, брат, весь номер в том, что они самолеты кранами поднимали, а потом шасси убирали. Представляешь? Прямо на весу.

— А ставили как?

— Так и ставили. На специальные тележки. Есть такие среди авиационного оборудования.

— Никогда не видел, — признался Максим.

— А мне доводилось пару раз. Опустили, закрепили на тележках, а тележки к полу приколотили. Зрелище то еще, доложу тебе. Сверху стеночки с крышей опустили, и все. Вагончики как родные. Правда, видно, хвост все равно не входил, так они потолок чуть-чуть приподняли. Совсем немного, сантиметров, наверное, на тридцать. Если бы рядом настоящие вагоны не стояли, никогда бы не заметил.

— И что, к утру управились? — с любопытством поинтересовался Максим.

— Нет, когда я уходил, еще продолжали грузить. И ветку железнодорожную я нашел.

— Да? Где? — встрепенулся Максим.

— Она прямо через ворота проходит. Причем даже не одна, а две. Параллельные. Представляешь, идет какой-нибудь состав, положим, от Воркуты, подъезжая, сбрасывает скорость и спокойненько уходит на завод. И в то же время с завода на основной путь выкатывается другой — подменный. Дежурные на станции и не заметят.

— Надо же. Как мы эти ветки не обнаружили? Из-за темноты, наверное.

— Да нет, братец, не из-за темноты. Просто там рельсов нет стыковочных. Понимаешь? Они их, видимо, в самый последний момент ставят. Так что днем состав не пойдет, это точно. До вечера у нас время есть.

Максим подумал: «А ведь верно. Днем слишком оживленное движение. Для того чтобы поставить стыки, им придется менять два звена и на основных путях. Так что скорее всего ночью. Выберут удобное время, заменят два блока стрелками, загонят состав-двойник на завод, а этот, с техникой, выпустят. И все. Даже демонтировать ничего не надо. Пока кто-нибудь сообразит спросить, откуда появились стрелки — сто лет пройдет. Там уже и концов не найдешь. Часть благополучно исчезнет из документов, а значит, и понять что-либо будет невозможно. Старый состав разберут на запчасти, раскурочат и свалят грудой металлолома где-нибудь в пыльном углу — никто и внимания не обратит. А могут и снять стыки, если время позволит, и вообще ветку разобрать — нет ее и не было никогда. А что рельсы на заводе валяются, так кто их знает, откуда они. Может, какой-нибудь ярый сборщик металлолома, пионер-активист притащил, заначку сделал». 

— Да, все правильно, — хмыкнул Максим. — Все так и есть. Раньше чем ночью они состав не отправят. Так что, успеем в милицию?

Проскурин подумал и покачал головой:

— Не думаю. По-моему, лучше сделать так: дождаться, пока они состав отправят, отследить, куда движется, и уж где-нибудь на узловой станции вагоны эти арестовать. Ты можешь арестовать военный груз?

— В принципе могу, — кивнул Максим.

— Ну вот. Тогда им посложнее отвертеться будет, состав-то отправлен. Бумаги на груз должны быть, ну и так далее.

— Ты, значит, категорически против подключения к делу милиции? — спросил Максим.

— Да-понимаешь, — Проскурин поскреб указательным пальцем за ухом, — сомнение меня гложет. Мы ведь не знаем точно, кто во всей этой истории завязан. Представь, если тут и милицейские «шишки» присутствуют. Как тогда? А уж если состав пошел, там от наших доблестных милиционеров уже не много будет зависеть. Опять же поезд по какому-то маршруту идет, значит, и конечный пункт назначения станет известен.

— Он и сейчас уже должен быть известен.

— Все верно, но сейчас, даже если ты этот завод накроешь, тот же Саликов возьмет и отзовет свое требование. Как тогда докажешь, что состав вообще куда-то идти должен был? Тут они могут любую чушь наплести. А раз поезд отправлен, все, бумажка есть, никуда не денешься. И подпись на ней чья-то стоит. Вот и пойдет раскруточка.

— Что ж, может быть. Хотя рисково все это, майор. Ох как рисково.

— А что мы теряем? — дернул плечом Проскурин. — Состав-то с путей никуда не денется. Не взлетит же он, крыльев у него нет, не самолет чай. И плавать поезд не может. Так что как только выйдет составчик на основную магистраль — сразу окажется в ловушке. Ничего с ним уже не сделаешь.

— А с солдатами и техниками как быть?

— А что с солдатами и техниками? — нахмурился Проскурин, — Что с ними станется-то?

— Да ничего, — протянул Максим. — По-моему, их-то отсюда никто живыми выпускать не собирается.

— Ну, насчет солдат не знаю, а с техниками все просто, их выпустят. Зачем Саликову новых подбирать, когда можно еще этими попользоваться?

— Для чего? — не понял Максим.

— Как для чего? Ну, полковник, ты меня удивляешь временами. А крылья самолетам приделывать кто будет? Дядя Вася с огорода? Нет, брат, чем новую команду набирать, уж лучше этих использовать на всю катушку. А после с лих расписочку возьмут, беседу проведут, чтобы никому ни слова, ни полслова — ни семье, ни жене, ни детям. Вы, армейские, народ подневольный. Что прикажут, то и делать будете. Так-то, брат. А с солдатами… Ничего с твоими солдатами не станется.

— Ну да, с одним уже не сталось. Ты ему это расскажи.

— А что мне ему рассказывать? Они же в любом варианте не сразу за солдат примутся. Наверняка подождут, убедятся, что состав прошел, и только тогда займутся срочной службой. Случись какая-нибудь поломка-накладка, не Саликов же с Сивцовым с ломами под состав полезут, верно? Ну и мы, понятное дело, стоять зевать не будем. Как только состав выкатится на основной путь, сразу отрядец ОМОНа подгоним. Или спецназа. Или опергруппу. Кого хочешь. Короче, тут уж тебе карты в руки, полковник.

Максим подумал и пришел к выводу, что в рассуждениях Проскурина есть смысл. В общем-то, фээскашник все говорил правильно. Если поезд выпустить на основной путь, то деваться ему некуда. Априори можно сказать, что причастность одного из главных виновников всей этой затеи доказана. Даже если руководство железной дороги знает, что за груз в вагонах — в чем, правда, Максим очень сильно сомневался, — бумаги Саликову уже не отозвать. Эмпээсовцы будут свою задницу прикрывать.

И насчет срочной службы Проскурин, пожалуй, тоже прав. Надо ведь будет кому-то и здесь, на заводе, «порядок наводить», чтобы следов не осталось. Снять ограждения, прожектора, лампочки побить, стекла. Одним словом, создать впечатление запущенности. Разрухи. Для этого срочная служба и понадобится. А уж потом… Потом наверняка солдат постараются убрать, но будет поздно. Он, Максим, сумеет сделать так, чтобы к тому времени на заводе народу хватало.

— Ну и прошелся я вокруг, — продолжал свой рассказ Проскурин. — Огляделся.

— Заметил что-нибудь любопытное?

— Заметил, а как же? Ангары самолетные они снимают, сворачивают. На площадке вертолетной «Ми-24» стоит, видать, тот самый, о котором мне Алексей рассказывал, но его скорее всего к утру перегонят куда-нибудь. Вагончики посчитал.

— И сколько их? — поинтересовался Максим.

— Ровным счетом тридцать две штучки.

— Зачем так много?

— А кто же их знает? Вот состав поймаем, тогда и проверим. Однако сам посуди, по два танка или по две БМП на вагон — уже восемнадцать вагонов. Плюс крылья от самолетов да фюзеляжи раздельно пойдут.

Максим попытался посчитать в уме:

— Ну и что? В самом пиковом случае двадцать восемь получается.

— Ну, отец, — вздохнул Проскурин, — не знаю, чем ты недоволен. Хочешь, обратись к Саликову, спроси: «Товарищ генерал-лейтенант — или кто уж он там, — зачем это вам тридцать два вагончика понадобилось, когда вполне двадцатью восьмью могли бы обойтись?» Думаю, он с удовольствием растолкует тебе, что к чему.

— Ладно, не ерничай, — повернулся к нему Максим. — У меня тоже есть чем тебя порадовать.

Он выложил Проскурину на колени пачку фотографий. Тот посмотрел карточки. Что ни говори, а Панкратов действительно был мастером своего дела. Снимки получились четкие, ясные, даже номера на вагонах можно было прочесть. И танки получились, не машины — красавцы. Опять-таки почти в каждом кадре можно было заметить ту или иную особенность местности: то часть завода проглянет, то деревья на фоне неба. Одно, особенно высокое. Привязка хорошая, решил Проскурин. Если, конечно, спилить не догадаются.

— А негативы? — спросил он.

— У меня негативы, у меня. Успокойся.

— Как гомик, не выступал там?

— Да куда ему? — Максим усмехнулся. — Ты такого страха на парня нагнал — больно смотреть было. Побледнел, я думал, потом истечет насмерть.

— Будет он еще права качать, деньги требовать, говнюк, — пробормотал себе под нос Проскурин. — Пусть спасибо скажет, что я на него и правда дел не навешал.

— Да ладно, ладно, успокойся. Ну, чем теперь занимаемся?

— Давай, Паша, к железнодорожному вокзалу, — приказал Проскурин, словно за рулем сидел его собственный шофер, а машина была его персональной машиной, а вовсе не Максима.

Солдат покосился на полковника, и тот кивнул:

— Давай, давай.

На вокзале Проскурин спустился в камеру хранения, открыл ячейку, вытащил свои бумаги, проверил, все ли на месте, убедился, что все, и с облегчением вздохнул. Значит, не нашли пока. Ну и слава Богу. «Кипарис» и обойму он тоже забрал с собой. Сунув тетрадь с картами в карман, а автомат за брючный ремень, Проскурин поднялся наверх и сел в «Волгу».

— Теперь вот что, — так же беспардонно обратился майор к водителю, — ты, командир, подбрось-ка меня до библиотеки какой-нибудь. Есть у вас здесь крупная библиотека?

— Есть, конечно, — кивнул Максим.

— Вот до нее и подбрось. На, держи, — он выложил на сиденье «добычу». — Положи-ка лучше к себе в сейф, там надежнее будет. Тут полетная карта Алексея и все мои соображения. Соображения-то можешь особенно не читать, а карту береги. Она — наше единственное доказательство.

— А сам Алексей что?

— Алексей — Алексеем, а карта — картой. Про Алексея уже сказали, что он сумасшедший, хотя, когда это дело выплывет на свет Божий, свидетелем он, конечно, будет бесценным. Но карту спрячь и не показывай никому.

— Хорошо. — Максим усмехнулся. — А пушка?

— Пушку я у одного из хлопчиков Сулимо одолжил. Хорошее оружие. Приметное. По нему можно кое-что разузнать. Потом займемся. А пока спрячь все это добро поглубже.

— Ясно.

У здания городской библиотеки Паша притормозил.

Проскурин выскочил из машины и, наклонившись к переднему окошку, сказал Максиму:

— Ты вот что, полковник. Не скажу, что очень боюсь, а так, на всякий случай, съезди в третью больницу, где мы утром встречались. Травматология, четвертый этаж, двенадцатый бокс. Алексей там лежит. Скажи, что я тебя прислал. Сними с него официальные показания, обязательно врача заставь подписать, что, мол, больной находился в здравом уме и твердой памяти. Ну, в общем, все такое, сам знаешь.

— Хорошо, понял. — Максим улыбнулся. Проскурин иногда разговаривал с ним как с новичком.

— Все, ладушки. Я пока здесь в газетах пороюсь, думаю, часика через три-четыре буду. Бывай, полковник. — Проскурин повернулся и взбежал по ступеням библиотеки.

Водитель проводил его взглядом и покачал головой.

Максим заметил этот жест, усмехнулся и сказал:

— Но малый дельный.

Паша философски пожал плечами:

— Куда теперь, товарищ полковник?

Проскурин неожиданно обернулся и от самых дверей крикнул:

— И вот еще что. Ты машину-то у ворот не ставь, загони куда-нибудь в переулок. А то, блин, светишься, как три тополя на Плющихе.

Максим согласно кивнул головой. Проскурин потянул массивную дверь и скрылся в здании.

— Ну так куда едем-то, товарищ полковник? — напомнил о своем существовании шофер.

— Значит, так. — Максим секунду подумал. — Отвези-ка меня для начала в прокуратуру, затем в третью горбольницу. А потом поедешь спать. Но только к восьми вечера будь на месте. Завтрак мы, судя по всему, уже прозевали. — Он полез в карман, вытащил пару купюр, протянул солдату. — Заскочи по дороге куда-нибудь, поешь.

— Спасибо. Вечером где ждать-то? — деловито спросил солдат, выезжая на оживленную улицу. — У главного входа, я понял, не стоит.

— Где-нибудь за углом приткнись.

— Ясно. — Паша широко зевнул. — Извините, товарищ полковник. Спать хочется — сил нет.

— Ничего, скоро отоспишься.

Открывая дверь кабинета, Максим внимательно осмотрел печать, потом проверил, на месте ли клочок фольги. Все было в порядке. Убедившись, что в кабинет никто не входил, Максим прошел к сейфу, открыл его и положил в стальную утробу полетную карту Алексея, показания раненого лейтенанта, негативы, бумаги Проскурина, «кипарис» и обойму. Заперев сейф, он убрал ключ в карман, где лежала пухлая пачка фотографий. Не собирался Максим оставлять его здесь. Слишком дорого стоила информация, которая содержалась в стальном шкафу. Чрезвычайно дорого.

Несколько секунд он постоял возле стола, борясь с желанием позвонить домой, узнать, уехали ли Ирина с Сережкой, и даже протянул было руку, но передумал, побоялся: а вдруг не уехали, вдруг все еще здесь или, не дай Бог, что-то с ними случилось. Но отступать ему уже некуда. Наступил тот самый момент, когда отступать нельзя. У него есть только один способ остаться целым и невредимым — идти вперед. Слишком много он знает, чтобы сходить с дистанции. Даже если бы сам захотел, все равно бы не дали.

Отерев ящик стола, Максим порылся в нем, вытащил несколько бланков постановления об аресте и подумал: «Забавно это будет выглядеть — арестовать поезд». Потом достал еще пару бланков предписаний, аккуратно свернул их, сунул в карман кителя, затем вышел, тщательно заперев за собой дверь, снова вставив между створками фольгу.

Выйдя на улицу, Максим остановился возле машины. Паша спал, похрапывая, откинувшись на сиденье. Максим наклонился, постучал в стекло. Солдат встрепенулся и уставился на него красными совиными глазами.

— Ты вот что, — сказал Максим, — езжай-ка в часть и ложись спать.

— А в больницу? — вяло спросил водитель.

— Ну, до больницы я как-нибудь и сам доберусь. Ничего, полезно иногда и на общественном транспорте прокатиться. Да и недалеко тут. Давай езжай, а в восемь я тебя буду ждать. Скажем, у главного входа, за углом направо.

Максим несколько минут постоял у крыльца. Вдруг подумалось: «Надо же. Разве мог я знать несколько дней назад — а точнее, первого января, отправляясь в морг осматривать тело убитого солдата, — что все закончится так странно, отчасти даже пугающе?»

Максим дошел до остановки, дождался нужного автобуса и поехал в больницу. По дороге он завернул в небольшое, но оказавшееся неожиданно уютным кафе и плотно позавтракал, решив, что, может быть, в следующий раз ему удастся поесть только завтра утром. Выпив две чашки отменного, зубодробительно-крепкого кофе, Максим почувствовал себя немного лучше. Желание поспать осталось, но ушла та мерзкая сонливость, которая превращает человека в вареную бестолковую курицу.

Когда Максим вошел в бокс номер двенадцать, сидевший на кровати мужчина встрепенулся и в глазах его отразилась тревога.

— Кто вы такой? — резко спросил он.

— Успокойтесь. — Максим достал удостоверение. — Я сотрудник военной прокуратуры полковник Латко Максим Леонидович. Меня прислал Проскурин Валерий Викторович. Вам знакома эта фамилия?

Алексей не ответил. Он продолжал наблюдать за Максимом так, словно тот мог оказаться врагом.

«Ну естественно, — подумал Максим, — а кем еще я должен ему казаться после того, что с ним произошло?»

— Почему он не пришел сам?

— Валерий Викторович в библиотеке, — ответил

Максим, придвигая стул, присаживаясь и укладывая на колени папку.

— Где? — не понял Алексей.

— В библиотеке, — ответил Максим и, не удержавшись, зевнул. — Прошу прощения, мы не спали вею ночь.

— А что он делает в библиотеке? — На лице Алексея отразилось недоумение.

— Его коллега из местного отделения порекомендовал посмотреть газеты. Якобы в них содержится какая-то информация, которая поможет узнать, кто именно организовал все это дело.

— Да? — Алексей прищурился. — И поэтому он Прислал вас?

— Совершенно верно. Заодно Валерий Викторович попросил снять с вас показания, официальные, с подписью врача о том, что вы в полном здравии. Когда все закончится — а мы оба надеемся, что эта история благополучно завершится сегодня ночью, — важно, чтобы вас никто не заподозрил в сумасшествии. Тем более что по официальной версии вы… у вас…

— «Крыша поехала», — сказал Алексей.

— Ну, можно и так выразиться, — улыбнулся Максим. — Именно. На почве афганских событий. Валерий Викторович рассказал мне вашу историю, разумеется, в общих чертах.

— Всю?

— Всю. Но лишь в общих чертах, — повторил Максим. — Давайте теперь я запишу ее с ваших слов.

Алексею пришлось еще раз рассказать все, начиная с того момента, как он набил морду Поручику, и заканчивая больничной койкой. Максим торопливо записывал.

— Много нового? — закончив повествование, спросил Алексей.

— Да нет, в общем-то, я уже все это слышал. Примерно в том же виде. От Проскурина. Так, теперь я схожу за доктором, чтобы он заверил ваши показания.

Максим отправился на поиски врача. Задача эта оказалась вовсе не такой простой, как представлялось. Во-первых, ему долго не могли объяснить толком, в каком корпусе располагается психиатрическое отделение, и он минут сорок бродил по всей больнице, одолевая врачей и медицинских сестер одним и тем же вопросом. Во-вторых, когда нужное отделение было наконец найдено, выяснилось, что большинство врачей заняты чем-то удивительно неотложным и плюс к тому процент психиатров среди них оказался подозрительно близок к нулю: В конце концов очертеневший от беготни Максим вломился в первый попавшийся кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Психиатр», вытащил из него врача и отвел в бокс номер двенадцать.

— Доктор, — стоя у дверей и загораживая выход собственным телом, сказал он, — освидетельствуйте, пожалуйста, этого человека. Мне необходимо письменное медицинское подтверждение того, что во время дачи; показаний капитан Семенов Алексей Николаевич был полностью вменяем.

Врач несколько секунд смотрел на Алексея, затем подсел поближе и начал задавать обычные в таких случаях вопросы. Что-то о дне недели и числе, месяце и годе, затем осведомился насчет того, не было ли в роду Алексея психически ненормальных людей, и, казалось, очень обрадовался, услышав, что нет, не было, не ударялся ли Алексей когда-нибудь головой, были ли у него сотрясения мозга. Тоже не было?

— Ну что же, — поднялся врач. — Мне кажется, этот человек вполне вменяем и отдает отчет в собственных словах.

— Вот так и напишите, — с облегчением вздохнул Максим. — Вот здесь, пожалуйста.

— Пожалуйста. — Тот набросал в протоколе заключение и широко расписался, с завитушками, с закорючками, как-то очень красиво и округло.

— Ну, слава Богу, — улыбнулся Максим. — Кстати сказать, а у вас какой профиль? Вы психотерапевт?

— Нет, я окулист, — ответил врач с достоинством и удалился.

Алексей захохотал, Максим, не выдержав, засмеялся тоже. Несколько секунд по палате расплескивались громовые раскаты хохота.

— Ничего, — наконец пробормотал Максим сквозь слезы. — Все в порядке. Думаю, никто не станет выяснять, чья подпись на заключении — окулиста или психиатра. На первое время этого вполне достаточно. В любом случае, когда все закончится, придется проводить полноценную психиатрическую экспертизу.

Алексей вдруг осекся.

— Вы ведь нашли место, где хранятся самолеты? — спросил он.

— Да. Углеперерабатывающий комбинат. Километрах в пяти от города. Вот. — Максим вытащил из кармана плотный черный конверт с фотографиями и положил его на тумбочку, стоящую в изголовье больничной койки.

— Что это?

— фотографии. Их сделал очень хороший мастер.

Алексей не меньше минуты смотрел на конверт, будто не решаясь взять его в руки.

— Признаться честно, — продолжал Максим, — я искал совсем другой завод. Там ведь не только самолеты, там еще и танки, и «БМП».

— Много?

— Тридцать пять единиц.

Алексей не отрываясь смотрел на конверт:

— А танки-то зачем?

— Мы тоже думали об этом. Может быть, все дело в обыкновенной жадности. В великой, несусветной жадности.

— Понятно. — Алексей наконец взял конверт и осторожно вытащил из него карточки. Он внимательно изучил первую фотографию, переложил в конец стопки, принялся за вторую, пробормотав задумчиво: — Действительно, очень хорошие снимки. А Валера когда будет?

— Обещался часа через три-четыре, — ответил Максим. — Так что придется еще подождать. Слушайте, товарищ капитан. — Он присел на стул. — Мне интересно вот что, неужели у вас не зародилось ни малейшего подозрения, когда Сивцов изложил вам эту нелепую версию с пролетом до Ростова?

— Она не такая уж и нелепая, — ответил Алексей, рассматривая снимки один за другим. — Вполне реальная. Конечно, какое-то сомнение возникло, но я ведь военный. Отдали приказ, полетел. Отдали бы другой приказ, полетел бы куда-нибудь в другую сторону.

Максиму сразу вспомнилась фраза Проскурина о подневольности военных. В сущности, фээскашник был прав, и этот летчик — отличное тому подтверждение.

— Ну а если, положим, подобное повторилось бы? Полетели бы?

Алексей кивнул, даже не раздумывая:

— Полетел бы. Правда, на этот раз потребовал бы, чтобы на карте расписался еще и представитель штаба округа, и заместитель командира полка по личному составу.

— Они и расписались бы. Им-то какая разница? Ведь предполагалось, что через четыре, максимум пять часов вас уже не будет в живых.

— Я знаю, — согласился Алексей. Он переложил в конец стопки последний снимок, снова убрал фотографии в конверт, положил его на тумбочку и повернулся к Максиму: — Все равно полетел бы. Даже если бы не захотел. Самое паршивое в данной ситуации то, что был отдан официальный приказ. Понимаете? Мы, военные, принимали присягу и обязаны выполнять приказы, какими бы странными или нелепыми они нам ни казались. Наверное, сейчас, после случившегося, мои слова звучат глупо, но ведь дело не в тех, кто выполняет приказы, а в тех, кто их отдает. Армия похожа на полуразложившуюся рыбу. Голова по большей части уже сгнила, и тело сгнило тоже, хотя пока только наполовину. Приказами в наше время удобно прикрывать свои собственные интересы. — Алексей усмехнулся. — Но здесь все было довольно гладко. Да и момент они выбрали хороший.

— Тогда еще один вопрос, на который вы не ответили ни Проскурину, ни мне, давая эти показания. За что вы Поручику-то физиономию набили?

Алексей вздохнул.

Глава тридцать четвертая

 Проскурин появился часа через полтора, выглядел он весьма довольным, чуть ли не счастливым.

— Так, ну вот, вся компания в сборе, — хмыкнул

Алексей. — Давай рассказывай, чего такого интересного нарыл?

— Расскажу — не поверишь, — усмехнулся Проскурин. — Я такую столовку откопал — закачаешься. Прямо коммунизм на тарелках, а не столовка. При случае покажу. Все есть. Как в кремлевском буфете.

— А по делу? — спросил Максим.

— А по делу… Почитал я газетки, как Ипатов советовал, и пришел к выводу, что дельный он мужик. Гад, конечно, но дельный.

— Ну что там? Не томи, — спросил Максим.

— Смотрите, ребятишки. — Проскурин плюхнулся прямо на кровать Алексея и вдруг повернулся к нему: — Как себя чувствуешь, орел?

— Хоть сейчас в пляс. — Алексей усмехнулся. — Врачи настаивают, чтобы еще неделю полежал, а я тут от скуки загибаюсь.

— Ничего. В тепле да в скуке мужают руки. — Проскурин захохотал.

Алексей автоматически отметил, что взгляд майора был блуждающим, воспаленным, глаза красные от проведенной без сна ночи.

— Смотрите, други, какая интересная ситуация получается, — ухмыльнулся Проскурин, вытаскивая из кармана пару библиотечных бланков. — С самого начала чеченской операции командующим Северо-Восточной группой назначается кто бы вы думали?

— Алексей Михайлович Саликов, — ответил Алексей. — Это всем известно. Ну и что дальше-то?

— Ничего. Не странно ли, что человек, не имеющий опыта боевых действий, назначается командующим группой?

— Ничего странного. В войсках, сам знаешь, все через задницу. Точнее, через вылизывание этого самого места.

— На Саликова это не похоже.

— Ну не сам Саликов лизал, так кто-то другой. Нужного человека пропихивал.

— Умница! Я подумал о том же. Кто-то пропихнул Саликова. Кто и зачем? Но пойдем дальше. Одиннадцатого декабря создается разведрота, прикомандированная к четвертому мотострелковому полку, входящему, между прочим, в состав Северо-Восточной группы. К девятнадцатому декабря она полностью сформирована. Такая рота может быть создана только командующим операцией либо командующим группировкой. У командующего операцией на начало декабря нужды в этом не было. Сухопутные части в Чечне практически не использовались, если не считать артиллерию и части аэродромного обеспечения. Значит…

— Дальше, — сказал Максим.

— Дальше. Двадцать пятого падают, а точнее, исчезают бесследно два самолета — Симакова и этого второго, как его, не помню… Перед этим, семнадцатого, еще один самолет. Заметь, Саликов продолжает оставаться командующим штабом Северо-Кавказского военного округа, при этом еще и возглавляет военную группу. Двадцатого, по показаниям раненого лейтенанта, разведроту загоняют в засаду, а двадцать шестого Саликова снимают с командования операцией и вместо него ставят генерала Олейникова. Тридцать первого — заметь, Алексей, тридцать первого — Олейникова тоже снимают с командования Северо-Восточной группировкой и — перед самым штурмом! — ставят Сивцова. Усек? И Сивцов же приезжает к тебе в штаб. А командир полка для комиссии, по официальной версии, ссылается на то, что отправлял самолеты на поддержку попавших в засаду разведчиков из Северо-Восточной группировки. Понимаешь? Первого же января Сивцова снимают с командования Северо-Восточной группой — улавливаешь? — а вместо него ставят Ашимцева. Стрелочника, который потом будет отвечать за всю эту свистопляску. Потому что, конечно, никто уже ничего не спросит ни с Саликова, ни с Сивцова. Понимаешь?

— Подожди. — Максим нахмурился. — Приказы о подобных назначениях может отдавать только… — Он поднял глаза к потолку.

— Вот именно, — согласился Проскурин. — Вот именно.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать. — Проскурин усмехнулся. — Не думаю, что Главный здесь замешан. Они в это время совсем другим были заняты. У них своих дел хватало. Но… Существует некий туманный дядя, достаточно близкий к Главному и имеющий возможность влиять на его поступки. Понимаешь? Все эти кадровые перестановки могут сойти за раздачу новогодних слонов — ты покомандуешь, потом ты, а потом и ты. Вот вам и новоиспеченные герои войны. Хоть сейчас представляй к наградам и почестям. За один день они там много глупостей не натворят, а если даже и натворят, то вот уже и мальчик для битья готов. Штанишки свои генеральские с лампасиками спустил и к порке готов. Так вот, полез я по газетам поискать такого человека и, представь себе, нашел. Есть у Главного такой большой друг, в теннис любят вместе играть. Значительная фигура в Генштабе — Петр Иванович Щукин. Вместе с Главным заканчивал Академию имени Фрунзе, а потом некоторое время шел бок о бок. Затем что-то там у него не заладилось — честь, что ли, не той рукой отдал или просто козырнул не вовремя, не знаю, — но только оказался Щукин у Главного в подчиненных. Так вышло, тут уж ничего не поделаешь.

— Однако, — продолжал Проскурин, — если порыться в подшивках за последние два года, то можно заметить некоторые странные передвижения в армии, не особенно, в общем-то, оправданные. То одного человечка выдвинули, то второго, и большая, если не сказать подавляющая, часть из них так или иначе контактирует со Щукиным. Кстати, и Саликов тоже ставленник Щукина. Он одно время первой «шишкой» в Южной группе войск был, ну и, естественно, не с пустыми руками оттуда возвращался. И не только для Щукина, но и для Главного, само собой. Поэтому и попал на тепленькое местечко, на Кавказ. Тогда все сильно хотели быть суверенными, почти все южные республики поотделялись, отвечать вроде как особенно не за что. Опять-таки, если хронику посмотреть: там Саликов мелькнул, тут Саликов мелькнул. Правда, газеты ему много внимания не уделяли, но Щукин прямо-таки даже восторженно отзывается о своем протеже.

— И что?

— А в сентябре ветерок переменился, начались сезонные кадровые перестановки. Главный мягко, но настойчиво сдвигает фигурки вчерашнего «Санчо Пансы» и ставит на их места совсем других людей.

— Собирается снимать Щукина? — предположил Максим.

— Точно. И в газетки информация просочилась, мол, Главный вроде бы Щукина из Генштаба убрать решил. Якобы какой-то там перевод. Заметь, в октябре. А в ноябре и приказ вышел, только задержался почему-то, не подписали. И тут одно из двух: либо сам Щукин время попросил, либо что-то пообещал такое Главному, из-за чего тот его оставил.

— Ну, насчет Щукина не знаю, — хмыкнул Максим. — Я вроде слышал, что он мужик нормальный.

— Да нормальный-то он, может, и нормальный, — усмехнулся Проскурин, — но назови-ка мне хоть одного кристально чистого, принципиально честного офицера, который до Генштаба бы поднялся, к армейским делишкам руки не приложив. То-то. Такие, дорогой друг, на Колыме службу проходят, на дальнем-дальнем Севере. Таком дальнем, что дальше и некуда. Такая вот ситуация складывается. Я так думаю, Щукин смекнул, что убраться-то ему все-таки придется, и решил напоследок, при помощи Саликова, конечно, немножко денежек в карман положить. А Саликов понимает: полетит Щукин, полетит и он. У Главного появился новый фаворит, а у фаворита, соответственно, свои аппетиты. И все, скушают нашего Саликова без хлеба и соли. В общем-то, честно говоря, я только по верхушкам проскакал. Если все это дело аналитикам отдать, они вам такую картиночку маслом нарисуют, пальцы оближете.

— Так что ты предлагаешь-то? — непонимающе качнул головой Максим.

— А то же самое, что и раньше предлагал. Только шумиху надо поднять до самых небес. Когда вагончики вскрывать будем, обязательно надо прессу известить, телевидение. Пусть устроят вой, да такой, чтобы до Господа Бога докатился. Вот тогда главный вышибет Щукина пинком под зад. А ты, Максим, глядишь, из заместителей главного прокурора округа в главные попадешь. И меня, может быть, в Москву вернут. А Алексей у нас комэска получит. Ну и, естественно, живы будем и здоровы, что тоже немало.

— Немало, конечно, — откликнулся Максим. — А что насчет сегодняшнего вечера?

— A-а, насчет сегодняшнего вечера? По этому поводу я мыслю так: ты машину свою у развилки оставь, где-нибудь в кустах, а сам у полотна встань. Как только увидишь, что подменный; состав вышел на пути, сразу дуй в город. Если состав на Новошахтинск двинется, то там его и бери, а если в другую сторону, то в этом самом… Сахарно-Кобыльске… или как он там…

— Соколово-Кундрючинский, — поправил Максим.

— Во-во, в нем. Значит, лови состав, поднимай железнодорожную милицию, только предупреди, чтобы не звонили никуда. Выставляешь часовых, чтобы к составу никто и близко подойти не смог, а сам звонишь в газеты, на телевидение, куда угодно. Самое главное, народу побольше собери, А я заводом займусь. Колобков из ОМОНа приглашу, своих из местного отделения, короче, устрою Сулимо день Страшного суда.

— Понял, — кивнул Максим. — А пока что делаем?

— А пока не знаю, как вы, — зевнул Проскурин, — а я покемарю. Выйти нам надо часиков в восемь, а сейчас тринадцать часов. До семи вполне можно поспать. Кстати, — он посмотрел на Максима, — тебе тоже советую.

Тот усмехнулся:

— Ладно, посмотрим.

— Я надеюсь, товарищ капитан не будет возражать, — майор подмигнул Алексею, — если мы своим могучим храпом огласим окрестности?

— Да ладно, — усмехнулся летчик. — Спи давай.

— Вот и ладушки. — Проскурин вышел в коридор, принес стулья, улегся на них, подсунул под голову пальто, свернутое наподобие подушки, и моментально уснул.

Глава тридцать пятая

Он проснулся внезапно, резко вынырнул из сна, словно туго накачанный воздухом мяч из реки. За окном маячили два отливающих трупной бледностью глаза — фонарь и луна. Первый, безразлично-холодный, пялился на больничный двор, второй, расколотый на десяток неровных кусков голыми ветвями осины, заглядывал в окно. Проскурин пошевелился, помассировал пальцами затекшую шею, почувствовав, как слабая боль кольнула в висках. Майор громко зевнул и сел. Алексей дремал, привалившись к спинке кровати и свесив голову на грудь. Свет ночника наполнил палату странными тенями, густыми, будто манная каша. Проскурин медленно повернулся и посмотрел на Максима. Тот лежал — как и он сам — на трех стульях, но глаза полковника, темные от усталости и тревоги, были открыты.

— Пора? — почему-То шепотом спросил Максим.

Майор взглянул на часы и кивнул:

— Пора. Без пяти. Пока доберемся, пока то, пока се. Пора.

Максим быстро встал, отодвинул стулья к стене, потянулся. Все еще сидящий на своем прокрустовом ложе Проскурин порылся в кармане, вытащил измятую пачку «Стиморол», протянул приятелю.

— Будешь? Бери, не стесняйся. Во рту небось как полк гусар ночевал.

— Спасибо. — Максим взял брикетик, бросил в рот, принялся жевать. — Есть охота. Может, по дороге в твою коммунистическую столовую заскочим, перекусим?

— Нет. — Проскурин наконец встал и тоже принялся двигать стулья. — Нельзя.

— Почему?

— Никогда, полковник, не забывай о том, что может случиться. МОЖЕТ, усекаешь? Допустим, нарвемся мы на засаду. Не дай Бог, конечно, но предположим. Получить пулю в живот на полный желудок — верный перитонит. Стопроцентно летальный исход. Лучше помучиться от голода.

— Да ну тебя. Несешь чего-то…

— А ты как думал? — Проскурин повернулся и жестко посмотрел Максиму в глаза. — Если ты не готов к худшему — оставайся. Я пойду один.

— Да нет, готов, в общем-то. Просто слушать об этом неприятно. Знаешь, если уж случится — то случится, а смаковать сейчас…

— А я и не смакую, — перебил майор. — Я тебя накачиваю. Чтобы ты ухо востро держал.

— Уже проснулись? — окликнул с койки Алексей.

— А то, — хмыкнул Проскурин. — Ты что такой смурной-то, орел? Не рад, что ли?

— Чему радоваться?

— Скоро все закончится, — уверенно сказал Проскурин, потягиваясь.

Алексей подумал секунду:

— Знаешь, а ведь я что-то заметил…

— В смысле?

— Ну, на фотографиях. Что-то там есть. У меня даже возникло ощущение дежа вю.

— И что же это? — посерьезнел фээскашник.

— Не знаю. Никак не пойму.

Майор посмотрел на Максима, затем перевел взгляд на Алексея и махнул рукой.

— Ладно. Чего уж теперь. Пока нас не будет, посмотри, подумай. Потом расскажешь. И вот еще что, орел. Когда мы выйдем, стулья придвинь к двери. Если хлопчики Сулимо тебя найдут, то все равно не смогут войти бесшумно. Попробуй ручку подпереть. Вряд ли, конечно, они сюда сунутся, даже если найдут тебя, но все-таки… И нам спокойнее.

— А если придет Маринка уколы ставить? Загремит через эту мою баррикаду…

— Ну и хрен с ней, — философски заметил Проскурин. — Во-первых, ей поделом, во-вторых, пусть лучше она нос себе расквасит, чем ты пулю в голову получишь. У нее пройдет, у тебя — уже нет.

Максим засмеялся. Он хохотал и хохотал, сам пугаясь своего бесконечного, клокочущего в груди смеха, но не в силах был остановиться. Проскурин пару минут наблюдал за ним, затем вдруг резко шагнул вперед и наотмашь хлестнул полковника по щеке. Смех оборвался.

— Успокойся. Это нервное.

Максим кивнул:

— Спасибо. Извини, что-то я действительно волнуюсь малость. Все-таки первый раз в такую переделку влез.

— Если бы ты не волновался, я бы не взял тебя с собой. Человек, который совершенно не волнуется в подобной ситуации, — или даун от рождения, или идиот по жизни, потому что недооценивает противника. И то, и другое — опасно потенциально.

— А ты волнуешься?

— Еще как. Только меня учили держать себя в руках. Целых четыре года учили. — Проскурин еще раз потянулся, хрустнув суставами. — Ну что, тронулись?

— Да, пойдем, — согласился Максим.

— Удачи вам, — пожелал Алексей.

— Спасибо. Тебе тоже.

Глава тридцать шестая

Двое широкоплечих парней, сидящих в вишневой с металлическим отливом «восьмерке», переглянулись. Один из них вытащил из-под пиджака рацию и нажал кнопку «вызов».

— Общий вызов. Двойка вызывает всех.

— Первый на связи.

— Третий в эфире, прием.

— Пятый, жду.

— Седьмой здесь, прием.

— Двойка — всем. Путешествие.

Парень выключил рацию и бросил ее между сиденьями, на пачку «Лаки Страйк», на магнитофонные кассеты, на зажигалку.

— Все в порядке? Без срывов? — спросил без всякого выражения шофер.

— Без.

— В полночь? Ничего не меняется?

— Ничего.

— Отлично.

Код «Путешествие» означал, что Максим с Проскуриным вышли из больницы и направляются к машине. Ипатов не соврал, сказав, что Сулимо известны все шаги Проскурина. Так оно и было. Сейчас широкоплечие боевики занимали каждый свою, отведенную ему в предстоящей операции позицию.

Глава тридцать седьмая

Вдруг поднялся ветер, и, когда Максим с Проскуриным вошли в подлесок, у обоих появилось ощущение, будто вокруг них, то туг, то там, крадучись, шмыгают какие-то люди. Подлесок был довольно

жидким, порывы ветра покачивали сосны, и те издавали жуткий, леденящий душу скрип, шуршали ветви, а впереди нет-нет да и проносились поезда, отбивая на стыках равномерный, сводящий с ума монотонностью ритм. Словно бил в барабан полоумный пионер.

Перебравшись через железнодорожную линию, Проскурин кивнул Максиму:

— Все, стой здесь. Раньше двух они вряд ли начнут, но ты на всякий случай к часу будь наготове. Твой Паша, кстати, исполнительный парень? А то в самый ответственный момент поедет подлевачить, и останемся мы с тобой на бобах.

— Нет, будет ждать, — успокоил его Максим,

— Ну и ладушки тогда. Все, я пошел. Давай, удачи тебе. — Проскурин растворился в темноте.

Максим подивился, насколько тихо этот майор умеет ходить. А может быть, это ветер, шустрый полуночный жулик, крал звук шагов и уносил его в подарок ночи? Максим стоял и ждал, то и дело поглядывая на едва различимый в темноте циферблат, а мимо, примерно раз в полчаса, проносились электрички, озаряя лес сполохами теплого желтого света.

Паша, скучая, посматривал на сочащиеся мягким зеленым светом вмонтированные в приборную панель часы. Когда стрелки подползли кдвенадцати, он включил приемник и, настроившись на «Европу Плюс», откинулся в кресле. Солдат поерзал, устраиваясь поудобнее и жалея о том, что нельзя приоткрыть дверцу и почитать, когда вспыхнет в потолке яркая белая лампочка. Но нельзя — значит нельзя. Шеф строго-настрого наказал ему не светиться. В общем-то, и музыку не следовало бы включать, но, сидя в темноте, тишине и одиночестве, он бы просто подох с тоски. На дороге хоть машины посчитать можно, номера посмотреть, на числа позагадывать. А здесь, в густом ельнике, делать вообще было нечего.

Паша принялся отбивать такт рукой по соседнему сиденью, мурлыча себе под нос:

— Пристань твоей надежды ждет тебя, пристань твоей надежды…

И в этот момент в боковое окошко кто-то постучал. Солдат вздрогнул от неожиданности, повернул голову и заорал от внезапного, как удар молнии, испуга. Прямо на него сквозь стекло смотрела кошмарная харя: два выпученных глаза-окуляра и подсвеченный блекло-зеленым белый полуовал лица внизу. Тела существа он не видел, поскольку под восковобледным подбородком сразу начиналась чернота. Ощущение было настолько жутким, что глаза Паши расширились, а сердце провалилось куда-то в пятки. Неожиданно уродливая морда отпрянула в темноту, и только тогда солдат сообразил, что стучал человек, просто на голове у него прибор ночного видения, а тело затягивает облегающий черный комбинезон.

Паша уже хотел с облегчением перевести дух, когда стекло вдруг покрылось сетью мелких трещин и в нем образовалась аккуратная круглая дыра. Шофер даже не успел понять, что это пулевое отверстие и что пуля предназначена ему. Кусочек стали в латунной рубашке вошел ему между глаз. Пашу отбросило в сторону, на правую дверцу, он стукнулся затылком о ручку и застыл. Кузьмин продолжал напевать о пристани, появившейся на горизонте, и, вторя ему, заунывно плакал саксофон. А Паша лежал и смотрел в потолок стеклянными, невидящими глазами.

Проскурин, пригнувшись, прокрался к самой опушке и остановился, стараясь слиться с деревьями. Сейчас завод почти полностью был погружен в темноту, горел только один прожектор над основным корпусом. Вагоны, правда, стояли на месте, выделяясь светлыми боками на темном фоне леса. Автокраны казались уснувшими жирафами, рядом никого не было. Абсолютная тишина.

Проскурин присел на корточки.

«Отдыхают, должно быть, — подумал он. — Шутка ли? Наверное, пахали часов до десяти, а то и до двенадцати. И сегодня еще всю ночь предстоит. Да, скорее всего отдыхают».

Сцепив пальцы обеих рук в один крепкий кулак, он потянулся, хрустнув суставами, и в этот момент что-то тяжелое и жесткое обрушилось ему на спину. Напавший прятался где-то совсем рядом, однако майор не заметил его, и это было дурным знаком.

Проскурин, повинуясь привычке, втянул голову в плечи, резко вскинув руки, попытался найти лицо противника, но тот был настороже и сумел увернуться.

«Фокус не удался», — подумал Проскурин.

Он подался вперед и сделал кувырок, согнув дугой спину, приходя на нее легко, накатом, подминая широкоплечего под себя. Лежа поверх противника, фээскашник отточенным мгновенным движением вонзил локоть под ребра врага. Тот охнул, выдохнув Проскурину в самое ухо:

— Ты-ы-ы, сучара…

Проскурин рывком вскочил, развернулся и для верности ударил ногой в туманное, белесое пятно лица. В следующий момент он с удивлением отметил, что на голове широкоплечего темнеет прибор ночного видения, а тело едва различимо из-за комбинезона, черного, как сама ночь. Мысок его ботинка прошел вскользь по острому подбородку, стесывая губы и сминая переносицу. По идее, противник должен был схватиться за разбитый нос и с воем покатиться по рыхлому снегу, но идеи не всегда соотносятся с реальностью. Парень оказался крепким. Даже не застонал.

Проскурин еще не успел отступить, а каблуки тяжелых армейских бутсов уже врезались ему в грудь, точно под стык ребер, заставив диафрагму болезненно-плотно сжаться. Майор захрипел и пошатнулся, сгибаясь пополам. Сразу вслед за этим он увидел рифленую подошву, словно поезд надвигающуюся на лицо, а через мгновение мир взорвался ярко-желтыми огненными брызгами. Проскурин отлетел на пару метров и грохнулся в снег, ударившись спиной о крепкий, узлом, корень. Острая боль пронзила тело, будто копьем.

«Ребро! — подумал он. — Гадство, ребро сломал!»

Однако жалеть себя было некогда. Широкоплечий парнишечка явно соображал в драке не хуже его самого, а то и получше. Проскурин застонал, поднимаясь. Противник же не издал ни звука. Он все делал в сосредоточенном молчании.

Майор согнул руки в локтях, чуть ссутулился, защищая голову, и внимательно посмотрел на плечистого. Тот едва заметно пританцовывал на месте. Руки висели вдоль тела. Спокойно, расслабленно. Как ни старался Проскурин, а понять, на чем сосредоточен парень, не смог, и кинулся в атаку наобум, уходя обманным финтом влево и выбрасывая на поражение правую руку. Плечистый мгновенно преобразился. За неуловимую долю секунды он стал похож на дикого зверя, увидевшего, что долгожданная добыча наконец угодила в ловушку. Уверенно и легко парень парировал удар Проскурина, а затем ударил сам. Хлестко и невероятно сильно. Майор словно налетел на автобус. Ноги его обмякли. Воздух разом вырвался из ноющих легких. И тут же последовала серия в печень, потом два резких прямых в голову, а под конец, когда Проскурин уже начал валиться в снег, удар ногой в висок. В голове вспыхнул рой золотистых лампочек, и майор нырнул в спасительную темноту.

Глава тридцать восьмая

Вишневая с металлическим отливом «восьмерка» притормозила у приемного покоя травматологического корпуса третьей горбольницы. Двое молодцеватых парней в одинаковых темно-серых, почти черных, пальто и одинаковых же костюмах выбрались из машины, хлопнув дверцами, и огляделись. Один осмотрел двор, второй скользнул взглядом по окнам. В нескольких еще горел свет, но никто не любопытствовал, не курил, стоя у окна, никто не болтал, пялясь в темноту. Все было чисто, как и задумывалось. Подъездная дорожка тоже была пуста, если не считать пары безмолвных пикапов «скорой помощи».

Пара быстро переглянулась и зашагала к двери приемного покоя.

В то же время рядом со зданием прокуратуры остановился огненно-оранжевый «рафик» с белой полосой через весь борт. Из кабины выпрыгнул широкоплечий молодчик, сидевший за рулем, подбежал к двери и торопливо побарабанил костяшками пальцев по стеклу. Стоявший в закутке-аквариуме прапорщик перевел взгляд с экрана маленького телевизора на позднего посетителя и мотнул головой: «Что нужно?»

— Откройте! — потребовал широкоплечий. — Я по поручению Максима Леонидовича Латко.

Прапорщик кивнул и, выбравшись из-за консоли, пошел открывать.

Один из странных посетителей нажал на звонок, и по притихшему холлу больницы раскатился пронзительный, бьющий по нервам звук. Что-то среднее между воем автомобильного клаксона, свистом самолетного двигателя и звоном литавр. Прошло несколько минут, клацнул засов, и дверь открылась. На пороге стоял низенький коренастый парень в камуфляже и с дубинкой в руке. Предплечье его украшала повязка с надписью: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ».

— Слушаю, — буркнул охранник.

— Мы из особого отдела штаба округа. — Оба плечистых продемонстрировали соответствующие документы. — Нам необходимо увидеть человека, лежащего в двенадцатом боксе на четвертом этаже.

— Сейчас. Дежурного врача позову.

— Хорошо.

Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Через несколько минут все повторилось, только в обратном порядке.

— Вы в двенадцатый бокс? — спросил плотный высокий мужчина в бело-желтом халате, глядя на поздних гостей через толстые стекла очков, втиснутых в тонкую золотую оправу.

— Совершенно верно.

— Охранник сказал мне, что вы… служите в особом отделе штаба округа?

— Именно.

— Будьте любезны предъявить соответствующие документы.

Оба боевика молча показали удостоверения еще раз.

— Вы удовлетворены?

— Да, благодарю. Позвольте узнать, по какому вопросу вы здесь?

— По служебному, — хмуро ответил молчавший до сих пор шофер. — Может быть, вы все-таки позволите нам войти?

— В чем заключается ваше служебное дело? — не обращая внимания на последнюю фразу посетителя, поинтересовался доктор.

— Мы Узнали, что человек, лежащий сейчас в двенадцатом боксе, опасный преступник. Убийца, — ответил «второй».

— Что вы намерены с ним делать?

— В случае опознания заберем с собой.

— У вас есть постановление прокуратуры об аресте?

— Разумеется.

— Покажите, пожалуйста.

— Только если нам действительно придется его арестовать. Не раньше.

— Хорошо, но учтите, без предъявления ордера я не позволю прикоснуться к больному даже пальцем.

— Само собой, — кивнул широкоплечий.

— Пойдемте.

Они повернулись и зашагали через холл к лифтам. На ходу доктор кивнул охраннику:

— Саша, проводи нас, пожалуйста.

— Ага. — Низкорослый крепыш засеменил следом, поигрывая дубинкой в округлых мощных ладонях.

Прапорщик повернул ключ в замке и приглашающе приоткрыл дверь.

— Заходите, — он посторонился, пропуская визитера.

— Спасибо, — тот шагнул в фойе.

Прапорщик начал запирать дверь, продолжая говорить:

— Мне еще вечером показалось, что Максим Леонидович чем-то озабочен. Я подумал: может быть, у него что-то случилось, но… — Дежурный начал поворачиваться, и в ту же секунду широкоплечий ловко ткнул ему пальцем в нервный узел за ухом.

Прапорщик странно хрюкнул, ноги его подкосились, и он мешком рухнул на пол. Фуражка слетела с головы и покатилась в угол. Визитер подхватил тело и шустро оттащил за консоль. Уложив прапорщика лицом вниз, широкоплечий достал из кармана моток лейкопластыря и стянул пленнику руки за спиной. Затем так же аккуратно и быстро заклеил рот. Достав рацию, посетитель щелкнул тумблером и скомандовал коротко:

— Пятерка — Шестому. Все чисто.

Боковая дверца «рафика» распахнулась, и из нее выпрыгнул еще один боевик, одетый в черный комбинезон, легкую куртку и вязаную лыжную шапочку. За спиной Шестого на манер рюкзака были приторочены два коротких газовых баллона, в руке он держал изогнутый золотистый клюв ацетиленовой горелки. Пробежав через узенький тротуар, Шестой нырнул в предусмотрительно открытую Пятым дверь. Визитер, уже скинувший пальто, оказался в форме прапорщика. Сейчас он натягивал на предплечье замусоленную повязку. Протянув Шестому ключи, боевик сообщил:

— Второй этаж. Третья дверь справа. Табличка на двери.

Тот кивнул и запрыгал по затененной лестнице на второй этаж. Пятый быстро запер входную дверь, еще раз внимательно оглядел пустынную улицу и, оставшись довольным, направился в «аквариум». Усевшись на крутящийся стул, он уперся локтями в консоль и уставился в крохотный экранчик телевизора…

Глава тридцать девятая

…Приходил он в себя медленно, в висках пульсировала тупая ноющая боль, глаза болели жутко, и все тело ломило, словно на нем отплясывали чечетку умелые стэписты, причем азартно, со вкусом.

Проскурин попытался повернуть голову и застонал от полыхнувшей в голове жгучей волны.

— Дайте воды товарищу майору, — произнес кто-то.

И тогда Проскурин открыл глаза. Он лежал прямо на полу в обширном полупустом кабинете: кое-как покрашенные стены, на потолке дешевая люстра, бетонный пол, затянутый линолеумом, и огромный, как аэродромное поле, стол.

Проскурин пошевелился. Кто-то подошел справа и протянул стакан воды.

«Спасибо, перебьюсь», — хотел выдохнуть майор, но язык не слушался. Во рту было сухо. Попить все-таки пришлось. Проскурин взял стакан и заметил, как сильно дрожит рука. Жидкость едва не выплескивалась через край. Сделав несколько жадных глотков, он поставил стакан рядом с собой на пол, подтянулся, сморщившись от боли в голове, и сел, привалившись спиной к стене, поджав к груди согнутые в коленях ноги. Только после этого ему удалось осмотреться.

Одного из присутствующих майор узнал сразу. Это был тот самый парень, которого он ударил дверцей ипатовского «жигуленка» у сквера. Переносица широкоплечего все еще была припухшей, под глазами темнели синяки. Рядом с ним возвышались еще двое таких же высоких, плечистых, массивных ребят. Все они были одеты в обычные гражданские костюмы и пальто. На плече у каждого висел «кипарис» с толстой насадкой глушителя на крохотном стволе.

За широким столом по-домашнему вольготно расположились двое. Плечистый, крепко сбитый человек с тяжеловатым подбородком, почти лысый, как и сам Проскурин, с узенькой полоской волос, тронутых сединой. Одет он был также в гражданский костюм, но дорогой, стильный, темно-синий в тонкую полоску. Мужчина спокойно поглаживал лежащий на столе «ПМ». Рядом — этого Проскурин узнал сразу — сидел Сулимо. Правда, одет капитан был в форму. С погонами, шевронами и прочим, все как положено. Убийца развалился на стуле, забросив за спинку левую руку, и покачивал мыском сапога. Он тоже смотрел на Проскурина, но с улыбочкой, жестко.

Слева у стены, заложив руки за спину, стоял молодой полковник лет тридцати пяти, не больше. У двери возвышался еще один охранник, точная копия троих первых — даже лицами они были похожи, — тот самый, что подавал пленному воды.

Проскурин подумал, затем кивнул на плечистых и обратился к лысоватому, безошибочно угадав в нем главного:

— И много у вас таких костоломов?

— Достаточно, — улыбнулся тот. — Я рад, что вы пришли в себя, Валерий Викторович. Очень приятно с вами познакомиться. Алексей Михайлович Саликов. — Он не поднялся, руки не подал, просто произнес имя, фамилию и отчество тихим, спокойным голосом. Ни звания, ни чина. Понимал, что Проскурину и так все известно о нем. Вздохнул, улыбнулся едва заметно тонкими губами: — Что ж это вы, Валерий Викторович, так неосторожно? Вроде бы оперативник, должны понимать: лес — штука предательская. В лесу нужно быть особенно осмотрительным.

— Ага, поучите, поучите, — буркнул Проскурин, полез в карман, достал сигареты и закурил.

В комнате повисло тяжелое молчание.

— Ну и на кой вы меня сюда притащили? — первым не выдержал Проскурин, глубоко затягиваясь сигаретой. — Алексея, насколько я понимаю, вам не удалось найти, полетную карту тоже. И потом, не думаете же вы, что я полез сюда без подстраховки? Мой друг в курсе всех дел, и если я не появлюсь в определенное время в назначенном месте, он поймет, что со мной случилось, и поднимет тревогу.

— Это который друг, простите? — спокойно усмехнулся Саликов. Хоть он и задавал вопрос, в тоне его вопроса не слышалось. Зато слышалось в нем какое-то безграничное спокойствие и даже легкое безразличие. — Ваш шофер Павел Бортник? Смею заверить, он уже не ждет ни вас, ни кого-либо другого. Или, может быть, вы имеете в виду Максима Леонидовича Латко, который остался караулить у железнодорожной ветки? Не стоит о нем волноваться. Я отправил людей, и через пару минут Максим Леонидович присоединится к нашей скромной компании. Или вы говорите о том самом друге, который отдыхает на четвертом этаже травматологического отделения третьей горбольницы в боксе номер двенадцать?

Проскурин почувствовал, как в животе у него ворочается холодный мокрый ком. Вот теперь ему стало страшно, по-настоящему. Майор понял, что они проиграли по всем статьям.

— Во всяком случае, — пробормотал он, гася окурок об пол, — полетную карту вы так и не нашли.

— А полетная карта, вместе со всеми остальными бумагами, разумеется, в сейфе у Максима Леонидовича, — все с тем же спокойствием добавил Саликов. — Как видите, Валерий Викторович, ваш друг, Иван Давыдович Ипатов, не напрасно предупреждал вас: мы знаем о каждом вашем шаге.

— У него что, микрофон на теле был? — усмехнулся Проскурин. — Надо же, этого я от Ивана не ожидал. — Он чуть было не добавил матерное ругательство, но подумал вдруг, что сказать подобное при этих людях значило бы унизить себя, а ему не хотелось унижаться. Даже перед смертью.

— Ну зачем же так, Валерий Викторович? — вздохнул Саликов. — Вы слишком плохо думаете о людях. Все куда проще. У нас очень хорошая аппаратура. Борис Львович, — он повернулся к капитану, — могу я вас теперь так называть? Вы ведь уже почти гражданский человек.

— Ну разумеется, Алексей Михайлович, — скрипуче ответил тот и улыбнулся в ответ.

— Замечательно. В таком случае, Борис Львович, покажите, пожалуйста, Валерию Викторовичу то, о чем мы говорим.

— Конечно. — Сулимо наклонился и достал откуда-то из-под стола небольшой магнитофон, подсоединенный к какой-то странной коробочке, и длинный, похожий на милицейскую дубинку, микрофон. — За сотню метров можно услышать, как муха летит, — пояснил Сулимо.

— Видите, — Саликов улыбнулся, точнее, это было слабое подобие улыбки: чуть дрогнули и приподнялись кверху уголки губ, — как выяснилось, Иван Давыдович не заслужил ваших упреков. Он дал вам несколько дельных советов, снабдил надлежащей документацией. Подлинной, заметьте, подлинной. Вы должны быть ему благодарны.

— Ага, уже. Сейчас заплачу, — зло хмыкнул Проскурин. — Подождите, вот только слез поднакоплю.

Саликов внимательно посмотрел на него, а потом снова улыбнулся:

— Но это еще не все. Думаю, вам, Валерий Викторович, известно: даже самая тщательная и профессиональная «наружка» может быть раскрыта. Нам это известно не хуже, чем вам. Потому-то мы и предприняли кое-какие меры предосторожности. Нож, пожалуйста.

— Что? — не понял Проскурин.

— Нож дайте, пожалуйста, Валерий Викторович, — повторил Саликов невозмутимо.

И вдруг майор все понял. Какой же он дурак! Это же надо быть таким идиотом!..

— Помогите Валерию Викторовичу, ребята…

Двое широкоплечих шагнули вперед, схватили

Проскурина под руки и вздернули, словно на дыбу, заламывая локти к лопаткам. Третий ловко обшарил карманы, достал стреляющий нож и почтительно положил на стол, а затем фээскашника усадили на прежнее место. Проскурин, криво усмехаясь, помассировал мышцы, суставы.

— Валерий Викторович, неужели вы думаете, что эти ребята настолько непрофессиональны, что вот так, за здорово живешь, подставят затылок под удар? — Говоря это, Саликов взял со стола нож, нажал на какую-то невидимую выпуклость на рукояти, и одна из «щечек» легко скользнула в сторону. Алексей Михайлович подцепил крохотный барабанчик микрофона и осторожно покрутил в пальцах. — Чудесная штука. Дает очень чистый сигнал. А вот и… — за микрофоном последовала темная, матово блестящая горошина —…радиомаячок. И вся эта техника работает, представьте себе, всего-навсего от двух обычных батареек-«пальчиков».

Проскурин сплюнул на пол. Черт возьми, а ведь он совершенно забыл о ноже. Привык к нему, как привыкают к авторучке, зажигалке или коробку спичек.

— Так что, уважаемый Валерий Викторович, — продолжил Саликов, — если бы вы попытались воспользоваться этим чудесным стреляющим ножом по прямому назначению — ничего бы не вышло…

Майор усмехнулся и покачал головой:

— А вы, оказывается, позер, Алексей Михайлович.

Тот легко, почти по-дружески засмеялся:

— Ай поймали, Валерий Викторович, поймали. Не скрою, мне приятно еще раз посмаковать отменную работу, а она, согласитесь, все-таки была отменной. К тому же появились первые зрители…

— Одного не пойму. Если вы знали, где я нахожусь и что делаю, если знали, где полетная карта, если знали, где Алексей, чего ж вы нас сразу-то не убили? Зачем устроили весь этот спектакль с беготней?

— Всему свое время. Подождем Максима Леонидовича. Не хочется объяснять дважды одно и то же.

Глава сороковая

…Алексей, сидя по-турецки на больничной койке, в который уже раз рассматривал фотографии. Глянцевые карточки с изображенными на них вагонами, кранами, танками, кирпичными стенами углеперерабатывающего комбината, проплывали в желтом пятне света. Одно и то же. Все одно и то же. Вагоны, люди, краны. Краны, вагоны, люди. Что же заметил он неосознанно? Что встревожило его? Что же во всем этом было… не так?

Алексей нахмурился. Он как раз перекладывал очередную карточку, когда в коридоре заурчали двери лифта, и сразу же вслед за этим больничную тишину нарушил звук шагов. Алексей прислушался. Сердце его учащенно забилось, предчувствуя самое худшее. На секунду шаги стихли. В коридоре кто-то заговорил, глухо, неразличимо. Слов было не разобрать. Алексей сбросил ноги с койки, встал. Он выглядел, как человек, впавший в прострацию: неподвижный взгляд, застывшие, словно замерзшие, мышцы лица, на котором отпечаталось нестираемое выражение тревоги.

Фотографии рассыпались по полу, образовав пестрый глянцевый асимметричный узор. Шаги послышались вновь. Люди направлялись к двенадцатому боксу. Сомнений не было. Теперь Алексей четко осознал: вопреки уверениям Проскурина убийцы отыскали его и пришли, чтобы подвести итоги трехдневной гонки…

Доктор шел первым. За ним двигались боевики. Замыкал процессию низкорослый охранник, помахивающий дубинкой, в любой момент готовый пустить ее в ход.

Коридор четвертого этажа был совершенно пуст. Больные давно спали, «сестра милосердия», судя по всему, отправилась поболтать с подружками.

Доктор остановился у стола и несколько раз постучал по пластику ключами. Раздражающе сухой и громкий до невообразимости тупой звук раскатился по этажу и медленно умер в больничной тишине.

— Черт знает что, — возмущенно пробухтел себе под нос доктор. — Где она ходит?..

Они быстро зашагали по коридору мимо палат, казенных дверей и безразлично крашенных стен. Перед боксом номер двенадцать все четверо остановились.

— Это здесь, — пояснил врач, нажимая на ручку двери. Та качнулась, ударившись обо что-то твердое, и с легким щелчком вернулась в исходное положение.

— Постучите, — резким, почти категоричным тоном приказал Второй.

— А почему бы вам самому…

— Стучите!

— Слушайте, а по какому, собственно, праву вы…

Договорить он не успел. Холодный, жгущий кожу металл уперся ему под нижнюю челюсть.

Охранник рванулся на подмогу, вскидывая в широком замахе палку, намереваясь врезать этим двоим, которые, кстати, сразу ему не понравились, но стоящий в двух шагах убийца мгновенно выхватил из кармана пистолет и впечатал ребристую рукоять точно в приплюснутую переносицу. Как раз между раскосых недобрых глаз. Охранник отлетел к противоположной стене. Дубинка выпала у него из рук. Боевик, почти не целясь, два раза нажал на курок. Срез глушителя расцвел желто-алым узким цветком, и на камуфляжной куртке охранника расплылось большое бурое пятно. Стреляные гильзы запрыгали по линолеуму. Охранник скрючился, поджав колени к подбородку, всхлипнул совсем по-детски и застыл. Врач с ужасом смотрел на неподвижное тело, на валяющуюся посреди коридора, глупо ловящую черными лакированными боками свет люминесцентных ламп резиновую дубинку, на водянистую, красновато-постную лужицу, быстро вытекающую из-под рифленых подошв высоких армейских бутс, на повисшие в полуметре от пола едва заметные капельки брызг и молчал.

Второй быстро глянул на напарника и равнодушно скомандовал:

— Гильзы подбери. — Повернувшись к бледному, все еще стоящему с приоткрытым ртом доктору, он надавил на пистолет так, что глушитель на пол-сантиметра погрузился в человеческую плоть, и пробормотал: — Стучи, сука, быстро!

Доктор вздрогнул, покосился на невозмутимого убийцу и пару раз стукнул в дверь.

Шестой довольно быстро управился с не слишком надежной дверцей сейфа. Узкая голубоватобелая игла пламени взрезала трехмиллиметровую сталь так же легко, как острый нож — теплое масло. Черный бугристый разрез опоясывал мощный замок ровным четырехугольником. Еще один сантиметр, и сейфовый запор сдастся, но взломщик вдруг выключил горелку, положил ее рядом с собой на ковер, отчего на ворсе образовалась неряшливая темно-коричневая проплешина, и потянулся за рацией. Щелкнув тумблером, он поднес микрофон к самым губам и сообщил:

— Шестой для Пятого.

— Пятый, слышу тебя хорошо. Как дела?

— Отлично. Работу закончил. Есть новости?

— Пока никаких. Ты сработал с опережением.

— Сколько?

— Семь минут. Будем ждать.

— Понял.

Шестой отложил рацию и, приподняв защитные очки, вытер лоб. Опережение графика с одной стороны. означало, что он еще не растерял квалификации, с другой же — это целых семь минут ожидания… Взломщик поднялся, подошел к окну и, на пару сантиметров отодвинув штору, выглянул на улицу.

Он сделал это как раз в тот момент, когда у крыльца остановился патрульный милицейский «газик».

В следующую секунду рация ожила, выдохнув — всего одно слово: «Искра».

«Пятый» услышал стук, с ленивым видом повернулся к двери и, заметив стоящего на тротуаре, ежащегося от ночного пронизывающего ветра сержанта-патрульного, оживился. Он даже не полез за пистолетом, зная, что наверху, в кабинете военного прокурора полковника Латко, его напарник достает из брезентовой наплечной сумки «кипарис», торопливо навинчивает глушитель и устраивается у окна, беря на прицел и милицейскую машину, и сержанта.

Подойдя к двери, Пятый повернул ключ и, приоткрыв дверь, улыбнулся:

— Здорово.

— Здорово, служба, — клацая зубами, ответил сержант. — Слушай, огонь есть? Зажигалку, понимаешь, в отделении оставил.

— А как же! — Пятый достал из кармана зажигалку и протянул милиционеру. — Бери.

— Спасибо. — Тот вытащил сигарету, торопливо защелкал колесиком, пытаясь прикурить. Огонек вспыхивал на секунду, но тут же гас, задуваемый ледяным ветром.

— Ты сюда зайди. В холле попроще. Ветра нет.

— Ага, спасибо. — Сержант шагнул в предбанник, прикурил и затянулся с удовольствием. — Держи, — протянул зажигалку.

— Да оставь себе. У меня еще одна есть.

— Ну спасибо. Большое. — Милиционер кивнул в сторону консоли: — А разве сегодня не Матвей дежурит?

— Матвей, — легко согласился Пятый и усмехнулся. — Но у него дела, пришлось подменить на пару часов.

Сержант понимающе хмыкнул:

— К Томке, что ли, опять поехал?

— Ага, к Томке.

— Допрыгается он когда-нибудь с этой шалавой.

— Во-во. Я то же самое говорю. Начальство уже косится. Нет, ему все по фигу. Никого не слушает.

Сержант засмеялся и закивал:

— Точно. — Он затянулся еще пару раз, приоткрыл дверь и бросил окурок на асфальт, к единственной ноге набитой доверху урны. — Ладно. Поехал службу бдить.

— Давай. — Пятый пожал сержанту руку.

— За зажигалку спасибо.

— Да не за что, ерунда.

— Ну, бывай, служба.

Наверху Шестой опустил автомат, хотя от окна не отошел, а продолжал наблюдать за «воронком», пока тот не скрылся из виду.

Пятый снова запер дверь, устроился за консолью и нажал кнопку передатчика:

— Все в порядке, Шестой. Пожар потушен. Ждем.

Глава сорок первая

Дверь открылась, и в кабинет втолкнули Максима. Руки полковника были стянуты за спиной короткой веревкой, по щеке из-под волос текла кровь. Следом за ним вошли двое дюжих, здоровых парней? из команды Сулимо. Максим остановился, обвел! взглядом комнату, заметил Проскурина, посмотрел на него, словно хотел что-то сказать, потом повернулся к Саликову.

— Ну вот мы все и в сборе, — вздохнул тот, улыбнувшись, словно отец многочисленного семейства, которое наконец-то удосужилось собраться под одной крышей. — Развяжите товарищу полковнику руки. Максим Леонидович — человек разумный и не станет делать глупостей. Я не ошибаюсь, Максим; Леонидович?

— Предупреждаю, — вдруг громко сказал Максим, пока один из широкоплечих разматывал путы у него на руках, — я оставил записку, в которой поясняется, где нас искать, а также объяснения на случай нашей внезапной гибели или бесследного исчезновения.

— Бросьте, Максим Леонидович, — отмахнулся  Саликов. — Перестаньте. Только что целых пять минут нам то же самое рассказывал Валерий Викторович. Однако мы сумели доходчиво объяснить товарищу майору, что нам отлично известен каждый ваш шаг. Мы знаем, Максим Леонидович, что ваша семья благополучно уехала в Киев, к матери вашей жены. Нам также известно, что все документы, доказывающие правдивость истории с похищением самолетов и бронетехники, лежат у вас в сейфе. Но мы не собираемся их трогать, пусть лежат. Завтра утром, самое; позднее в обед, сейф откроют, документы достанут, посмотрят.

— Правильно, а Алексей расскажет о том, кто затеял всю эту заваруху, — зло буркнул Максим.

— Разумеется, именно на это я и рассчитываю, — мягко улыбнулся Саликов. — В роли свидетеля Алексей Николаевич будет незаменим для следствия.

— Подождите, — теперь Проскурин уже совсем ничего не понимал. — Так вы не собирались убивать его?

— Конечно, нет.

— Ничего не понимаю…

— Разумеется, не понимаете, Валерий Викторович. Вы поняли только то, что должны были понять, — пояснил Саликов. — Только это, и ни капли больше. Мы дали Алексею Николаевичу убежать, но не просто убежать, а пойти именно туда, куда нужно нам. И после того, как он вышел с аэродрома, люди Бориса Львовича не просто шли по следу, а гнали — прошу прощения за это грубое слово, именно гнали, — Алексея Николаевича в нужном направлении. И настигли в заранее запланированный момент. Мы понимали, что Алексей Николаевич — летчик и привык соображать быстро. Что и произошло. Капитан моментально сообразил: спасение в том, чтобы прыгнуть в реку. Именно так он и поступил. Причем всю ночь двое наших людей шли за ним по берегу и вытащили Алексея Николаевича в тот момент, когда он начал отдавать Богу душу. В прямом смысле слова. Им пришлось откачивать Алексея Николаевича и даже вколоть ему дозу стимулятора, а потом еще нести на себе почти семь километров, до Старошахтинска. Эти двое, если угодно, выполняли функции телохранителей.

«Укол! — чуть не хлопнул себя по лбу Проскурин. — Тот самый укол, о котором говорила аптекарша».

— Не стану описывать всех деталей операции, — продолжал Саликов, — скажу только, что практически каждый шаг Алексея Николаевича был просчитан заранее. Накладка вышла с милицией, старичок Ясенев перестарался, да и Семенов мог бы сообразить, что милиция ему в этом деле не помощник. Однако, как вы уже знаете, даже эту накладку мы устранили с пользой для себя. Далее капитан должен был попасть к вам, Валерий Викторович. Конечно, в том случае, если бы он сел на электричку, идущую к Шахтинску. Если же Алексей Николаевич предпочел бы поезд, шедший в противоположном направлении, он оказался бы в Гукове. Там, понимая, что ни на армию, ни, разумеется, на милицию полагаться не стоит, капитан Семенов пришел бы в тот же самый ФСК. Правда, это случилось бы несколько позже. Но тем не менее в Гукове тоже всего один оперативник.

— Гена, — выдохнул Проскурин.

— Совершенно верно, Валерий Викторович. Геннадий Романович Кашин, честнейший, принципиальнейший человек. Вот вы и начали понимать. Видите, как, оказывается, все просто.

Максим вновь повернулся к Проскурину. Он-то пока еще ничего не понимал.

— Макс, — как-то по-ребячьи сказал тот, — им были нужны именно мы, потому что мы не продаемся. Понял?

— Вот все и выяснилось, — улыбнулся Саликов. — Вы абсолютно правы, Валерий Викторович. Следствие должны были провести люди, в компетентности и честности которых ни у кого не возникнет ни малейшего сомнения. Вы же отметили в списке Ипатова членов комиссии? Каждый из этих людей за внеочередную звездочку или продвижение по службе готов, простите за грубость выражения, вылизывать задницу кому угодно. Они сделают то, что им скажут, хотя бы ради того, чтобы быть удостоенными благосклонного внимания начальства. Когда начнут выяснять обстоятельства похищения техники и самолетов, этот фактор, конечно, учтется. А вот в вас, в вашей репутации, не усомнится никто. Все ведь знают, Валерий Викторович, что вас сослали из Москвы именно за принципиальность в проведении следствия.

Ну а вы, Максим Леонидович, — повернулся Саликов к полковнику, — в прокуратуре и вовсе притча во языцех. Правда, Борису Львовичу пришлось специально ради вас рисковать, подбрасывая труп на дорогу, а Сивцову — звонить вашему начальнику, Хлопцеву Федору Павловичу, но в результате мы получили именно того, кого хотели. Вас, Максим Леонидович. Дальше оставалось просто кидать прима-ночки одну за другой, пока вы не «распутали» весь клубок. В принципе для шумного дела хватило бы и одного из вас, но мы ничего не пускаем на самотек. Перестраховка — важная вещь.

— И все это ради танков и самолетов? — спросил Максим, растирая затекшие запястья.

— Разумеется, нет. Но именно благодаря этой афере с танками и самолетами прокуратуре удастся раскрыть деяния Щукина.

— Так вы не собирались продавать технику?

— Видите ли, Максим Леонидович, танки и самолеты, конечно, ценный товар, за них можно было бы получить весьма значительную сумму, но уж больно велик риск. Щукин слишком жаден, слеп и, что куда хуже, глуп. Будучи приближенным к «отцам» страны, Петр Иванович допустил целый ряд непростительных ошибок, но продолжал надеяться на мифическую милость начальства, забывая о том, что начальство прощает ошибки только тем, кто стоит выше на иерархической лестнице. Щукин не знал, что Борис Львович и я знакомы и что у нас общие интересы. Чем, собственно, мы и воспользовались.

— Надо же, как высокопарно вы выражаетесь, — хмыкнул Максим. — Прямо как книжный бандит Робин Гуд.

— Когда начнут раскручивать это дело, полетит целая цепь взяточников, мздоимцев. Так что в некотором роде мы совершаем и доброе дело тоже. Можете считать наши действия своеобразной формой бунта против системы.

— Убийства людей тоже часть вашего бунта? — окрысился Максим.

— Мы убивали только по необходимости. Кстати, система убивает чаще и больше. Вы идеалист, Максим Леонидович. Когда дело касается даже скрытого противостояния системе, необходимо отречься от морали в общепринятом смысле как от ненужного хлама, иначе вы заранее обречены на поражение. Зло сильно тем, что не задумывается о собственном моральном облике и не ограничивает свои поступки этическими рамками. Неужели вы всерьез полагаете, будто у воров, насильников или убийц от власти, мягко спящих, сытно жрущих и пьющих, проснется совесть только оттого, что вы всплеснете руками и скажете: «Как он может…» или «Как ему не стыдно…»?

— Ладно, насчет совести и добрых дел мы лучше помолчим, — подал голос Проскурин. — Не грешникам о бессмертии души толковать. Интересно другое.

Как вам удалось заставить пилотов привести сюда самолеты? Ведь, помимо Поручика, были еще два летчика. Майор Кудрявцев и этот… как его…

— Лошников, — подсказал Саликов, — старший лейтенант Лошников.

— Вот-вот, где и как вам удалось отыскать столько продажных летчиков? И что с ними стадо? Их всех убили? Или совесть все-таки проснулась?

— Помилуйте, Валерий Викторович, — изумленно протянул Саликов, — не надо меня разочаровывать. Вы разве до сих пор не поняли: Лошников, Кудрявцев и Поручик — одно и то же лицо. Две служебные командировки по приказу штаба округа и в конце — героическая гибель на боевом вылете.

— Мда, — протянул Проскурин, — ну, ты и жучара, Леха. Я разных жучар в своей жизни повидал, но ты им всем сто очков вперед дашь.

— Спасибо, Валерий Викторович. И все-таки давайте обойдемся без этой вульгарной фамильярности. Через несколько минут состав выйдет на основную колею, и эта история благополучно закончится.

— Для кого благополучно-то?

— Для нас, Валерий Викторович, для нас. Мне очень жаль, но для вас она закончится несколько хуже. Мне действительно очень жаль. Кстати, в расчете времени на укладку дополнительных рельсов вы все-таки ошиблись. Практически на всех железных дорогах существует дневной перерыв в движении поездов. В нашем случае он составлял один час, хорошей дружной бригаде вполне достаточно для того, чтобы проложить пути. А у нас бригада была очень дружной. Нет людей дружнее, чем солдаты срочной службы. Вы не учли также того, что составов может быть не два, а три. Один из них действительно следует сюда. Идет он из Вологды и прибывает через… — Саликов мельком взглянул на наручные часы, — двенадцать минут. Через тринадцать минут на этом отрезке пути случится авария. Вологодский поезд пропустит наш состав, тот, который вы фотографировали вчера ночью…

— Он и это знает, — хмыкнул Проскурин.

— Наши люди следили за дорогой, а когда вы приехали и совершили небольшую прогулку по лесу, ребята Бориса Львовича — очень умелые, надо сказать, ребята — наблюдали за вами и слушали, о чем вы говорите. Современная техника позволяет услышать человеческий голос на вполне приличном расстоянии. Так вот, о чем это я?

— О вологодском поезде, — напомнил Максим.

— Ах, ну да. Вологодский поезд пропустит состав с танками и самолетами, даст ему выйти на основную колею, а примерно через двадцать секунд этот состав с техникой взлетит на воздух. Да-да. Точнее, взлетит на воздух всего один вагон и локомотив. Честно говоря, меня абсолютно не интересует, к каким конкретно выводам придет комиссия, которая будет расследовать дело, но скорее всего, поверив словам Алексея Николаевича, они подумают, что это вы, Валерий Викторович, и вы, Максим Леонидович, решили во что бы то ни стало остановить поезд, когда поняли, что по какой-то причине операция срывается. Однако, как известно, победителей не судят. Члены комиссии прибудут сюда, на этот завод, но обнаружат здесь только сгоревшие руины, множество трупов, расстрелянных из пистолета-пулемета «кипарис», на котором будут отпечатки ваших, Валерий Викторович, пальцев. В сейфе Максима Леонидовича найдут нужные документы, и весь обман тут же раскроется. Все сразу поймут, какую операцию собирались провернуть мы со Щукиным. А раскрутить всю цепочку, как вы выражаетесь, дело техники.

Кстати, Борис Львович, — Саликов повернулся к Сулимо, — раз уж все прошло удачно, может быть, пора отзывать ваших людей из больницы и прокуратуры?

— Да, пожалуй.

В эту секунду Проскурин заворочался у стены, устраиваясь поудобнее. Одновременно он опустил руку в карман пальто, отыскивая пальцами стальное, необычайно острое лезвие. То самое, которым выстрелили в Алексея на перроне. Клинка не было. Проскурин лихорадочно ощупал шов и вдруг нашел… Сталь прорезала ткань и теперь повисла, зацепившись за материал зубчиком для крепления пружины. Майор осторожно подцепил лезвие ногтем и вытянул в карман, сжав в холодных, мокрых от пота пальцах.

Глава сорок вторая

— Стучи, сука, еще раз, — жарко выдохнул убийца в ухо доктора.

Врач кивнул торопливо и постучал. Ну в самом деле, какая ему разница? Пусть эти жлобы перебьют друг друга так же, как только что убили охранника… Главное, чтобы он остался жив, вернулся завтра домой, к жене, целым и невредимым. Пусть лягут тут трупами, а ему еще слишком мало лет. Он хочет жить.

— Кто? — послышалось из-за двери.

— Откройте! — хрипло сказал доктор, чувствуя, как спазм сжимает горло. — Дежурный врач.

— Уже ночь, я сплю. — Алексей попятился от двери.

— Откройте немедленно!

— Я сплю…

Алексей быстро, на цыпочках, подбежал к окну и принялся дергать присохший шпингалет. Тот не поддавался. Еще одна попытка. Впустую. Кто же красит «наживую», твари?!!

— Откройте сейчас же, или мы выломаем дверь!

Мы? Кто это «мы»? Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро?..

За дверью вдруг воцарилась тишина.

Будут ломать? Добрались до него, гады! А что же Проскурин с этим полковником? Попались? Наверное, попались…

Алексей подхватил стоящий у двери стул, поднял его за спинку и швырнул прямо в оконное стекло. Блямс! Переливающиеся в мертвенно-бледном свете фонаря осколки водопадом хлынули вниз, стуча по стенам и карнизам, расплескиваясь по асфальту мелкими острыми брызгами. Где-то ниже распахнулось окно, и возмущенный голос осведомился:

— Ну вы че там, совсем охренели?

— Помогите! Пожар!!! — завопил Алексей, кидаясь к койке и вдавливая в панель кнопку вызова медсестры. В коридоре заверещал звонок. Следом за этим по линолеуму простучали чьи-то шаги, и тут же больница превратилась в разбуженный муравейник.

— Пожар!!! — орал кто-то этажом ниже.

— Где горит-то? — кричали совсем рядом, за стеной.

— Пожарку вызывай!!! Пожарку!!!

— Где Маринка? Куда эта стерва девалась?!!

Во дворе взревела двигателем машина. Надрываясь, словно от тошноты, она пронеслась по подъездной дорожке и выкатилась в узкий темный переулок.

Алексей перевел дух и, пошатываясь, побрел к двери. Разобрав сложенную по совету Проскурина баррикаду, он шагнул в коридор и остолбенел. У стены в позе эмбриона лежал окровавленный охранник, а рядом, вытянувшись на животе, застыл врач. Одна рука его была подвернута под себя, вторая — выброшенная вперед — цеплялась скрюченными пальцами за скользкий линолеум, словно он пытался ползти, да устал и решил отдохнуть. Пятнистый от крови халат выглядел неестественно озорно, по-пляжному. Затылок разворочен выстрелами, и серые капли с какой-то дикой монотонностью, срываясь с влажных, липких волос, звонко шлепали по полу. Глаза врача даже после смерти остались открытыми. Казалось, он лег, чтобы понаблюдать вблизи за крохотным тараканчиком, притулившимся в щели у плинтуса.

Алексей повернулся, вошел в бокс, сел на пол у двери и заплакал, спрятав лицо в холодных ладонях.

Глава сорок третья

Шестой не знал, сколько он просидел в темноте. Собственно, на темноту ему было наплевать, просто она удлиняла минуты. Поглаживая еще теплую горелку, взломщик ждал.

Наконец рация ожила:

— Пятый — Шестому. Отход! Как понял?

Шестой проворно поднялся, схватил передатчик и нажал кнопку:

— Понял, Пятерка. Сворачиваюсь.

Он быстро смотал шланги, забросил за спину лямки рюкзака — держателя баллонов, сунул «кипарис» в сумку и повесил ее на плечо. Выйдя из кабинета, взломщик зашвырнул ключ в темноту и спустился вниз, на первый этаж. Пятый уже ждал его, стоя у двери, подтянутый, собранный.

— Все убрал? — спросил он напарника.

— Все.

— Отлично, пошли.

— А этот? — Шестерка кивнул на консоль, за которой лежал связанный прапорщик.

— Я уже все уладил. Пошли.

Они выбежали на улицу и забрались в «рафик», Прежде чем захлопнуть дверцу, Пятый огляделся. Все спокойно. Он устроился на водительском месте и повернул ключ в замке зажигания. Через несколько секунд машина уже канула в ночь. Осталась только: незапертая, лязгающая сама по себе на ветру дверь военной прокуратуры, пустынный холл и медленно вытекающий из-под консоли ручеек крови.

Глава сорок четвертая

— Вот и все, — спокойно улыбнулся Саликов. — Завтра обнаружится, что сейф в кабинете Максима; Леонидовича пытались взломать, а Алексей Николаевич Семенов подвергся нападению прямо в больнице и только по чистой случайности остался жив. 

Проскурин прищурился:

— Ну а если вы изначально не собираетесь продавать технику, тогда на кой черт все это: пожар, взрыв поезда, мы, документы, которые вы нам, как выяснилось, подсунули, вся эта бодяга с Алексеем?? Зачем вообще понадобилось похищать самолеты и танки?

— Щукин совершил ряд ошибок, как я уже говорил, — пояснил Саликов. — Не сегодня-завтра Петр Иванович вылетит из мягкого кресла, а следом скорее всего полетим и мы. Меня, как и вас, Валерий. Викторович, вовсе не прельщает перспектива коротать остаток дней своих где-нибудь на краю света. В моем возрасте сложно менять устоявшиеся привычки. И я не собираюсь делать этого только потому, что так решил какой-то чинуша. Пусть даже очень большого ранга. Хочется спокойно дожить свой век в маленькой стране, власти которой не ставят себя выше закона и лояльны к людям, имеющим крупную сумму на текущем счете в местном банке.

— Насколько я понял: самолеты вы взрываете, танки тоже.

— Все правильно, — подтвердил Саликов.

— Тогда откуда появится эта самая «крупная сумма»?

— Хороший вопрос. Что называется, по существу. В наши планы не входит объяснение реальной подоплеки этой истории кому бы то ни было, однако нет смысла держать ее в секрете от вас. Когда бы операция с самолетами и бронетехникой завершилась благополучно — а это, поверьте мне, можно было устроить достаточно легко, — нам перепали бы только крохи, несмотря на то, что практически всю работу проделали именно мы, я и Борис Львович. И основной риск, кстати, тоже лежал на нас. Как вы понимаете, остаток жизни я провел бы в страхе из-за того, что данная операция когда-нибудь раскроется. Поймите меня правильно, я боюсь не правосудия — глупо бояться того, чего нет, — а людей, наделенных достаточной властью, чтобы использовать в собственных целях созданный ими же кастет, который мы все по какой-то нелепейшей причине упрямо именуем сводом законов. Для подобного страха у меня есть тысячи оснований. Например, понадобится устроить громкий процесс, дабы спустить на тормозах свои собственные не слишком благопристойные дела. Или определенному лицу в преддверии выборов захочется повысить свой рейтинг. Поверьте, подобные вещи случаются сплошь и рядом. История с похищением самолетов и бронетехники способна вызвать достаточно большой резонанс.

— Это верно, — буркнул Максим.

— К тому моменту ни я, ни Борис Львович, ни Петр Иванович, никто из людей, так или иначе причастных к данной операции, уже не имел бы какого-либо веса. Нас использовали бы в качестве мальчиков для битья. Щукину скорее всего позволили бы выйти сухим из воды, а вот мне нет. Вздумай я сказать хоть слово в свою защиту, и меня тут же упекут в тюрьму или психиатрическую клинику. А кого обрадует общество заключенных, равно как и веселая компания слюнявых идиотов?

— Ну еще бы, — усмехнулся майор, — из тебя, Леха, на зоне классного «петуха» сделали бы.

— Не надо опускаться до Хамства, Валерий Викторович, — поморщился Саликов. — Во-первых, вам не идет, а во-вторых, вывести меня из себя при полнощи подобных реплик довольно сложно. Итак, мне не хочется оказаться в тюрьме или под надзором санитаров только потому, что когда-то в прошлом я был вынужден оказать ряд услуг власть имущим. Борису Львовичу, как вы понимаете, этого не хочется, тоже. Его ребята, по совести говоря, устали сидеть без работы из-за горстки идиотов от власти. Каждый из них — профессионал высочайшей квалификации. Кстати, куда более высокой, чем у вас, Валерий Викторович.

— Смотри-ка, у этого выродка хватает наглости о совести вспоминать, — хмыкнул Проскурин, поплотнее сжимая в кармане клинок.

— Короче говоря, — продолжал Саликов все так же спокойно, не обращая внимания на колкости Проскурина, — нам необходимо создать видимость того, что операция по продаже самолетов сорвалась, и это совершенно не противоречит истине. Состоится другая — по продаже трех вертолетов «Ка-50».

Глава сорок пятая

…Алексей уперся ладонями в колени, поднялся и вздохнул. Он ощущал глубокую, до самого дна души, опустошенность и тупое, вялое отчаяние. Вероятно, это было связано с пережитым шоком, пониманием того, что мир, показавшийся вдруг надежным и даже отчасти безопасным, в реальности напоминал соломенный домик одного из трех поросят. Легкого дуновения оказалось достаточно для того, чтобы Алексей вновь почувствовал себя незащищенным и одиноким.

За стеной топотали, орали, ругались матом. Вот послышался возмущенный вопль Маринки-Стервозы: «Вы что тут!..» И тут же смолк, сменившись испуганно-растерянным: «Ой?» Во дворе уже выла пожарная сирена, весело мелькали на голых ветвях тополей синие сполохи.

Алексей безразлично посмотрел на дышащий холодом оконный проем с торчащими кривыми осколками, на фотографии, рассыпавшиеся по полу, и медленно пошел по палате, наклоняясь, подбирая карточки, складывая их аккуратной стопкой. Это почему-то казалось безумно важным, необходимым.

В распахнутую дверь пролезла больнично-синяя пижама и громко поинтересовалась:

— Че случилось-то?

Алексей нагнулся, поднял очередную карточку и в этот момент вдруг понял, какую именно странность уловил его взгляд на отличных, предельно четких, профессиональных снимках.

— Слышь, мужик, я тебя спрашиваю, — сообщила «пижама».

— Пошел на х…! — рявкнул Алексей, не отрывая взгляда от фотографий.

По какой-то невероятной, роковой случайности два снимка, лежавшие в стопке отдельно один от другого, падая, легли рядом, коснувшись кромками. На первом был запечатлен электровоз, два вагона и стальная мачта, увенчанная мощным прожектором, позади — едва различимое ограждение, голые деревья и одинокий месяц за полупрозрачной серой тучкой. На втором: стальная эстакада со стоящим наверху «Т-80», болтающаяся в воздухе коробка вагона-рефрижератора и острая стрела крана над ней. В ослепительно белом пятне света толпились люди, справа от закрываемой платформы торчал хвост другого вагона, а на заднем плане — высокое дерево.

Алексей приложил карточки одну к другой. Так и есть! Номер вагона, стоящего сразу за электровозом, совпадал с номером на коробке рефрижератора, покачивающейся в воздухе. Тут 44976552 и там 44976552! Это не мог быть один и тот же вагон. Но не могло существовать и двух вагонов с одинаковым номером! Теоретически — можно допустить, но практически, да еще в одном составе! Алексей прочел номер на втором от электровоза вагоне — 86159113 — и принялся перебирать карточки. Вот! Есть! 86159113. Две пары вагонов-близнецов. Подобное невозможно, если только…

Озарение было моментальным и ярким, словно вспышка молнии. А ведь на снимках не весь состав.

Двойников может оказаться и больше. Алексей сунул фотографии в карман пижамы, суматошно осмотрелся, надумав, шагнул к окну, вытащил из рамы кривой, как турецкий ятаган, осколок и ринулся к двери.

В коридоре толпился народ. Рассматривали трупы. С изумлением, с интересом, с ужасом. У лифта маячили серебристо-серые фигуры пожарных и согнутая, рыдающая, дрожащая — Маринки.

Алексей быстро протиснулся сквозь толпу и направился к холлу. Пожарные заметили его, повернулись лицом к пошатывающейся, всклокоченной фигуре с острым, похожим на нож, осколком в руке, шагнули вперед, закрывая Маринку, оставляя Стервозу за спинами. О чем они думали? Наверное, о том, что какой-то парень из больных спятил, съехал, «крышей попер».

На полпути от палаты до лифта Алексей свернул на лестничную площадку и побежал вниз, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Он представлял себе, как суетятся наверху повелители огня, и это заставляло его бежать еще быстрее.

На первом этаже народу тоже хватало. У входа толпились санитары, пара медицинских сестер, врач, трое или четверо милиционеров и опять же пожарные. На стенах фойе часто, словно вспышки стробоскопа, мелькали голубые всполохи маячков. Один из патрульных милиционеров что-то бубнил в рацию, кивая головой. Вот он начал оборачиваться, и Алексей понял, что ищут именно его. Эх, надо было спрятать осколок, да теперь уж поздно. Маринка скорее всего уже стукнула пожарникам о странном пациенте. Дура болтливая.

Алексей шмыгнул через коридор, нырнул в первую попавшуюся дверь и оказался в ординаторской. Времени на раздумья не было. Возможно, ему следовало сообщить о Проскурине и полковнике милиционерам, но что бы это дало? Если люди Саликова схватили Валеру и этого… Максима, то приезд патрульных мог послужить для них сигналом тревоги. Обоих заложников убили бы. И патрульных скорее всего тоже…

За дверью тяжело прогромыхали торопливые шаги, хлопнула дверь, ведущая на лестницу, и все стихло. Алексей быстро подошел к окну, подергал шпингалеты. Слава Богу, тут у рабочих хватило ума не замазывать их краской. Обе створки распахнулись, и в ординаторскую ворвался холодный ночной воздух. Ощущение складывалось такое, будто комнату мгновенно завалило снегом. Алексей забрался на низкий подоконник и осмотрелся по сторонам. Машин понаехало много. Красно-белые пожарки стояли везде, куда ни глянь. Возле них крутились фигуры в серебристых комбинезонах. Синие вспышки делали людей нереальными, придавали им сходство с инопланетянами. Неказистый милицейский «жигуленок» стоял чуть поодаль, ближе к воротам. Видимо, доблестные стражи порядка подъехали последними.

Алексей спрыгнул на покатую ледяную полосу, тянущуюся вдоль всей стены корпуса, быстро сунул руку с зажатым в ней осколком за пазуху и, ссутулившись, пошел к крыльцу. Осторожно, старательно сохраняя равновесие. Не доходя пары метров до ярко-желтого прямоугольника двери, он свернул и быстро зашагал к патрульным «Жигулям», каждую секунду ожидая крика, как выстрела в спину. Однако если его и заметили, то не обратили внимания.

В салоне «жигуленка» дремал водитель — крепкий квадратный мужик в мышиной шинели. Алексей обогнул машину, резко дернул дверцу со стороны пассажирского сиденья и нырнул внутрь. Патрульный лениво приоткрыл глаза, начал поворачивать голову, намереваясь спросить, «какого хрена?», но подавился собственным вопросом, когда зазубренное острие кривого осколка ледяным холодом обожгло тщательно выбритое горло.

Не теряя времени — быстро ты, братец, перенимаешь проскуринские манеры, — Алексей навалился на водителя всем весом, прижимая того к дверце, расстегнул замок кобуры, висящей на боку патрульного, и выхватил тяжеленький тупорылый «ПМ». Странно, он-то думал, что милиция давно уже вместо пистолетов бутерброды таскает, и полез так, проверить, для очистки совести.

Патрульный все еще ничего не понимал, смотрел с изумлением, забавно лупая глазами.

— Чего… — Вышло сипло, кашлянул и повторил ^ более звучно, уверенно: — Чего такое? Ты кто такой, мужик?

Алексей отшвырнул на пол ненужный теперь осколок, взвел курок пистолета.

— Завод углеперерабатывающий знаешь?

— Который? Их здесь два.

— Заброшенный. По-моему, километрах в семидесяти от города.

— «Уголек», что ли?

— Поехал!

— Куда?

— Туда, трам-тарарам! На «Уголек» твой! Давай!!! — Алексей надавил на пистолет, чтобы патрульный ощутил твердость стали через шинель. — Вопросы потом. Поехал!!!

«Жигуленок» развернулся на месте и, набирая скорость, покатил к больничным воротам…

Глава сорок шестая

— Что? — выдохнул Изумленно фээскашник. — «Ка-50»? Да вы с ума сошли.

— Ну почему же? В конце концов, это закон рынка. Если есть спрос, должно быть и предложение. И если есть люди, готовые купить три вертолета «Ка-50» за очень круглую сумму, то почему бы не найтись и человеку, который согласится эти вертолеты продать? Путешествуют они, как вы, наверное, догадываетесь, тем же способом. То есть в совершенно обычных товарных вагонах.

— А для чего тогда вам требовалось убеждать Щукина? Сделали бы все сами, погрузили бы вертолеты и отправили.

— В этом, разумеется, был свой смысл, — сказал Саликов. — Во-первых, «Черная акула» — машина пока еще достаточно редкая. Нам не продали бы ни одной без приказа Генштаба. Щукин оказал мне любезность, вертолеты были оплачены, отправлены и прибыли сюда две недели назад. Формально представитель части их доставил, а командир части — Дмитрий Федорович Муравьев, царствие ему небесное, — расписался в получении.

— Кто такой Муравьев? — спросил у Проскурина Максим.

— Командир части, к которой был прикомандирован Алексей, — пояснил тот.

— Как вы понимаете, именно эти вертолеты и стояли в пяти первых вагонах. И отравились в путь, — Саликов снова взглянул на часы, — примерно полтора часа назад. Вагоны были прицеплены к товарному составу здесь же, на этом перегоне. Как вы понимаете, сия операция не заняла много времени и не стоила нам никакого труда. Диспетчеры же уверены, что имела место всего лишь небольшая поломка.

— Судя по всему, получение вертолетов — не основная точка приложения сил Щукина? — сказал Максим.

— Совершенно верно, — улыбнулся Саликов. — Кроме получения вертолетов, Щукин помог и с их доставкой. Именно он отправил на один из таможенных пунктов предписание о том, что состав, а точнее, вагоны с определенными номерами вскрывать нельзя, в них секретный груз. Согласно этому документу, таможенный досмотр вагоны прошли еще в Москве. Правда, Щукин-то полагает, что в них едут самолеты и бронетехника.

— Вы же сказали, что поезд отбыл из воинской части?

— У самой границы с Таджикистаном состав, отправленный из воинской части, перестанет существовать и появится другой, идущий из Москвы.

— Понятно. А вы не боитесь, что после провала операции с самолетами разгневанный Щукин найдет вас и свернет шею? — спросил не без любопытства Максим.

Саликов засмеялся:

— Ничуть не бывало, Максим Леонидович. Дело в том, что труп Саликова Алексея Михайловича обнаружат здесь, в этой комнате, обгоревший, но вполне узнаваемый. Представляете, как нам пришлось потрудиться, прежде чем мы отыскали человека, похожего на меня, во-первых, сложением, а во-вторых, внешне? К тому же было много возни с рисунком зубов и пломбами. Мой двойник сейчас лежит вон в той комнате, за спиной, можете полюбоваться. В генеральской форме и при всех регалиях. В моем паспорте, как и в туристической путевке в одну из стран дальнего зарубежья, буква «и» легко превращается в букву «а». Таким образом, гражданин Саликов Алексей Михайлович перестает существовать, а вместо него появляется никому не известный гражданин Салаков и его супруга — Салакова Антонина Сергеевна. Капитана Сулимо Бориса Львовича, равно как и ребят, которые стоят здесь, тоже дней пять как не существует в природе. Их всего двенадцать человек, правда, шестерыми нам придется пожертвовать для того, чтобы убедить комиссию. Ведь Алексей Николаевич помнит, сколько именно человек за ним охотилось. Ну, вот вроде бы и все. Борису Львовичу и двоим его ребятам остается сесть в вертолет, стоящий на улице, догнать состав и сопроводить его до конечной точки, а мне… мне придется поторопиться, чтобы успеть на самолет, улетающий в Сингапур.

Ах да, прошу прощения, — Саликов повернулся к стоящему у стены полковнику, — я забыл упомянуть еще об одном действующем лице. Нам очень помог Владимир Андреевич Прибылов. Замечательный человек. И очень предусмотрительный. Настолько предусмотрительный, что записывал мои телефонные разговоры со Щукиным и даже завел специальную папочку, в которой собирал компромат как на Щукина, так и на меня.

Прибылов побледнел. Он испуганно смотрел на Саликова, а тот, едва заметно улыбаясь, гипнотизировал полковника взглядом, как удав кролика.

— Видите, как Владимир Андреевич на меня смотрит? Реакция системы, обнаружившей вдруг, что ее обманули.

— Алексей Михайлович, — прошептал тот. — Да я… Да я никогда… Чтобы я когда-нибудь…

— Да-да, никогда больше не надо так поступать. — Саликов вдруг поднял пистолет и, не целясь выстрелил в стоящую у стены фигуру.

Прибылов схватился за лицо, между пальцами брызнула кровь, он зашатался и рухнул. Стена окрасилась алыми брызгами.

— Документы эти, разумеется, хранятся у товарища полковника дома, в тайнике. Однако их, несомненно, найдут. Таким образом, наша связь со Щукиным во всем, что касается операции по похищению авиационной и бронетехники, станет очевидной и вой поднимется до небес. Щукину будет не до меня, он кинется спасать свою шкуру, а когда спасет, постарается забыть эту историю поскорее, как страшный сон. — Саликов посмотрел на часы и кивнул: — Ну что же, пора.

И вдруг, словно в ответ на его слова, где-то рядом, прямо за стеной, послышался гулкий удар, за ним еще один и еще, все чаще и чаще.

Проскурин повернулся к Саликову, осторожно вытащил руку из кармана — ладошка «лодочкой». Лезвие, прилегающее к коже, нагрелось, стало теплым и ласковым на ощупь. Майор прикидывал, как удобнее метнуть его и в кого именно. Он понимал, что живыми им не уйти, но все же надеялся на эфемерный счастливый случай.

— Это поезд, — пояснил Саликов. — Тут, знаете ли, очень хорошо слышно, когда состав проходит мимо. Здание пустое, резонанс отличный. Борис Львович, дайте, пожалуйста, Валерию Викторовичу подержать автомат.

— Конечно. — Сулимо порылся в небольшой сумочке, стоящей рядом со стулом, вытащил «кипарис» и протянул его Проскурину. — Возьмите, Валерий Викторович.

— Только не делайте, пожалуйста, глупостей. Как вы понимаете, патронов в обойме все равно нет, — спокойно пояснил Саликов.

— А я и не собирался, — ответил Проскурин. — И браться за эту вашу дерьмовую пукалку тоже не буду.

— Ничего страшного. В конце концов, мы сможем снять отпечатки и без вашего согласия.

Поезд все ускорял и ускорял ход, стены мелко вибрировали, а с потолка то и дело осыпались тонкие струйки штукатурки.

— М-да, — покачал головой Максим.

Они слушали, как уходит состав, удаляется, постукивая по рельсам.

— Ну, — Саликов посмотрел на часы, — осталось двадцать секунд.

Проскурин совершенно автоматически взглянул на свои, стрелка перескакивала с деления на деле-

Когда до взрыва оставалось не более пяти секунд, Саликов скомандовал стоящим рядом широкоплечим:

— Ну что же, я думаю, пора.

Глава сорок седьмая

…На выезде из города, у поста ГАИ, Алексей вновь ткнул патрульного пистолетом в бок.

— Не вздумай останавливаться. Замечу, что тормозишь, выстрелю. Мне терять нечего.

Водитель посмотрел на него, покосился на пистолет, на белые от напряжения пальцы, мертвой хваткой сжимающие оружие, и вновь отвернулся.

— Тебя все равно поймают, — буркнул он. — Тебе деваться некуда. Лучше по-доброму. Отдай оружие и иди себе.

— Сейчас, погоди. Вот только штаны подтяну. За дорогой лучше смотри, советчик хренов.

Алексей убрал палец с курка. Не дай Бог, тряхнет на какой-нибудь колдобине.

Итак, в составе, на котором, судя по всему, планировалось вывозить технику, имеются вагоны-близнецы. Зачем? Проскурин упомянул о второй ветке. Значит, должен быть еще один состав.

Назовем его «А». Этот состав «А» вкатывается на территорию угольного комбината, а вместо него на пути выходит состав с техникой — «Б». Где-то неподалеку вагоны-двойники отцепят и пристегнут к ка-кому-нибудь третьему составу. Скажем, «В». В эшелоне «Б» поедут самолеты и бронетехника, а вот что повезет состав «В»? На этот вопрос ответа нет и не будет до тех пор, пока не вскроют все вагоны…

Алексей вздохнул.

— Давай, командир, поторопись.

Гаишник проводил патрульную машину взглядом и махнул жезлом, приказывая какому-то заляпанному грязью «Москвичу»: «Причаливай».

Глава сорок восьмая

Садящий у стены Проскурин молча смотрел, как боевики поднимают автоматы. Он видел, как прыгнул на них Максим, и тут же длинная очередь из «кипариса» отшвырнула полковника назад, к двери. Он видел, как золотистые латунные гильзы устилали пол и мелькали в воздухе металлическим веером. Он видел, как Максим, пытающийся удержаться за жизнь скрюченными пальцами, комкающими шинель на животе, сучит ногами и захлебывается кровью. Он видел безразличную, полную вселенского спокойствия улыбку Саликова, абсолютно холодный пустой взгляд Сулимо и равнодушные глаза собственных убийц.

Проскурин вдруг резко подался вперед, одновременно переворачивая в пальцах лезвие и закидывая руку назад для броска. Загрохотали короткие лающие очереди. Одна из них прошила ему бедро, вторая — правый бок, раскрошив ребра и разорвав легкие. Комната заполнилась пороховым дымом. Звуки выстрелов смешивались со стуком колес, гулким, словно удары кузнечного молота. Это была еще не смерть, но она уже стояла рядом, высокая бесплотная фигура, застящая собой весь мир. Проскурин швырнул клинок в тот момент, когда третья очередь разворотила ему грудь. Он увидел, как серебряная крохотная рыбка рассекает воздух, как хватается за горло изумленный Саликов, как буро-черным ручейком стекает по холеным, белым пальцам генерала кровь. А еще он увидел черный зрачок ствола, направленный ему в лицо, и когда ствол этот выплеснул сноп огня, где-то совсем рядом, словно раскат грома, прогрохотал взрыв, расколовший надвое меркнущее ночное небо.

Глава сорок девятая

…Розово-белая вспышка, озарившая звездное покрывало ночи, заставила Алексея вздрогнуть. Через секунду до машины докатился глухой, басовитый раскат взрыва.

Водитель с удивлением посмотрел на странного «больного» и изумленно спросил:

— Что это такое было, а?

— Гони! Давай, гони!!!

Алексей ни на секунду не усомнился, что рвануло именно на угольном комбинате. Водитель тоже.

— Похоже, на угольном, — сосредоточенно заметил он. — Вон зарево-то… Ну точно, наугольном.

«Жигуленок» резво катил по скользкой, покрытой тонкой ледяной корочкой дороге.

— Минут через пять будем, — деловито сообщил патрульный.

Под приборной панелью хрипло и невнятно забормотала рация. Слов Алексей не разобрал, но по быстрому взгляду водителя сообразил — говорит диспетчер либо о нем, либо, что вероятнее, о взрыве…

Он кивнул:

— Отзовись. Скажи, пусть пришлют ОМОН или спецназ. Только обо мне ни слова. Понял?

— Ага, понял. Чего тут не понять-то? — Водитель уже тянул мосластую крепкую руку к черной коробочке микрофона, схватил, поднес к губам. — Центральный, это — Двойка-четырнадцать. Я тут недалеко от угольного комбината… — Диспетчер что-то забормотал в ответ. — Ага, понял, понял. Не дурной чай… Нет, он, — еще один взгляд на Алексея, — в больнице остался…

— Про ОМОН скажи.

— Лучше бы на комбинат ОМОН вызвать, — не очень уверенно предложил водитель. — Да. Горит шибко.

Машина уже сворачивала на подъездную дорогу, оставив справа высокую обшарпанную стелу. Памятник почившему в бозе комбинату. В ту же секунду в лобовое стекло патрульного «жигуля» ударил свет фар. В салоне стало светло как днем.

— Ах, ты, гаденыш, — ругнулся, морщась, патрульный и включил маячок. — Я те устрою! Совсем, что ли, дурило, ослеп?

Синие всполохи отразились в стекле встречной машины, заметались по мокрому асфальту. «Дальний» сменился «ближним», однако и у Алексея, и у милиционера уже плавали перед глазами слепяще-белые пятна.

— Гад, во гад! — продолжал бурчал, патрульный. — Из-за таких все! Темно им, б…ям! Половина аварий вот из-за них!

«Нарушитель» поравнялся с «Жигулями», и Алексей разглядел борт «УАЗа», стекло кабины и даже чьи-то пальцы, спокойно сжимающие баранку.

Патрульный начал было притормаживать, но «уазик» мгновенно прибавил ход и через секунду свернул на шоссе.

— Ладно, бес с тобой. Живи, — вздохнул водитель.

«Жигуленок» снова начал набирать скорость.

Метров через четыреста перед капотом мелькнуло железнодорожное полотно, а затем взгляду Алексея открылись последствия взрыва. Это был товарный состав. В неярком свете живого огня он казался невероятно длинным, едва ли не бесконечным. Тусклые серые борта вагонов-рефрижераторов напоминали тело гигантской змеи, хвост которой, плавно изгибаясь, скрывался за деревьями. Электровоз и несколько передних платформ опрокинулись. На боковых стенках мелькали язычки пламени, и черный дым, столбом поднимающийся к морозному небу, отчаянно упирался в золотистую луну.

Алексей торопливо распахнул дверцу и, швырнув водителю пистолет, выпрыгнул на шоссе.

— Браток, — торопливо заговорил он, — я осмотрю состав, а ты дуй на комбинат. Там двое наших. Майор Проскурин из ФСК и полковник… черт, фамилию не помню… короче, полковник из военной прокуратуры. Они распутывают дело с похищением самолетов.

— Че-его? — не понял водитель.

— Ничего. В общем, всех к стене и руки на затылок. И будь осторожен. Те, на комбинате, вооружены автоматами.

На лице патрульного отразилась моментальная гранитная сосредоточенность, характерная для живущих в глубинке.

— Понял, не дурной чай, — кивнул он и ударил по газам.

Противно завизжали колодки, «жигуленок» рванулся с места, а Алексей уже бежал по шпалам, балансируя, стараясь не упасть на осыпающемся гравии. Слева, за узкой полоской леса, продолжало полыхать оранжевое зарево. Оно растекалось по небосклону, словно жирное суповое пятно по чистой рубашке.

Переднее стекло локомотива лопнуло при крушении, и, подойдя ближе, Алексей разглядел широкоплечую фигуру. Лицо боевика было сплошь залито кровью и напоминало одну из масок комедии «дель арте». Второй бугай увалился за кресло машиниста. Торчала только рука. Белая, переломленная в предплечье и согнутая под неестественным, страшным углом. Половина локомотива оказалась разворочена взрывом. В боку первого вагона-рефрижератора зияла рваная дыра. Куски металла, перекрученные, смятые, валялись тут же, на земле, на рельсах.

Алексей подбежал ближе. Номер вагона, Написанный черной краской, был едва различим за жирными кляксами копоти, и все-таки несколько цифр читались вполне сносно: «…31..8». Второй вагон. Тут номер уцеЛел полностью: «24777006». Алексей вытащил из кармана фотокарточки. Судя по снимкам, номера на первых двух вагонах должны быть: «44976552» и «86159113». Значит, «близнецы» уже отправились в путь. А что, если именно эти-то вагоны-двойники и являлись основными? Ведь по логике, вполне оправданно было бы сначала отправить наиболее ценный груз.

Алексей подбежал к одному из вагонов, сорвал пломбу и, откинув запорную рукоять, распахнул створку. Перед ним серебрился борт «МиГа» с цифрой 19 под обтекаемым фонарем. Сомнений не оставалось: это был тот самый «МиГ», на котором летел Поручик. Однако кому понадобилось взрывать состав? Проскурину с полковником? Зачем? Да и нечем. Сам Сулимо? Для чего?

Догадка была внезапной и пришла как-то сама собой, без усилий и долгих размышлений. Все вдруг встало на свои места. Комбинация, задуманная Садиковым, оказалась проста до гениальности… Алексей повернулся и побежал вдоль путей к горящему заводу…

…Патрульный метался на фоне горящих строений, словно птица вокруг разоренного гнезда. Заметив приближающуюся фигуру, он заполошно вскинул пистолет, затем, разглядев Алексея, опустил «ПМ» стволом вниз и завопил во все горло:

— Ну что? Живой есть кто? Или чего там?

Алексей отрицательно покачал головой:

— Два трупа. Хотя я пульс у них не щупал. Слушай, браток, ты с диспетчерской ближайшего железнодорожного узла связаться можешь?

— Могу вообще-то. А что?

— Давай свяжись. Выясни, были ли на этом участке сегодня еще какие-нибудь срывы. Аварии, задержки или что-нибудь подобное.

— Ага, понял. — Водитель метнулся к машине.

— Погоди! — крикнул Алексей ему вслед. — Кого-нибудь нашел?

— Там, — патрульный махнул рукой в сторону приземистого кирпичного здания. — Мертвяки. Штук сорок. Всех «помочили». А живых никого не видал.

Алексей почувствовал, как сердце его проваливается в холодную пустоту. Живых не видел. Неужто Проскурин и полковник там, среди трупов, изрешеченные пулями…

— Ладно, беги узнавай.

Он сперва пошел, а затем и побежал к указанному строению. В просвете справа мелькнули ряды колючей проволоки — ограждения, широкая площадка и стоящий на ней «Ми-24». Та самая машина, на которой убийцы прилетали в Старошахтинск.

В груди Алексея бушевали странные чувства. Он ощущал отчаяние от мысли, что Проскурин и полковник скорее всего погибли, и в то же время его пожирало дикое, до дрожи, возбуждение. Теперь роли переменились: Саликов и компания волей-неволей должны были бежать — точь-в-точь, как Алексей все эти три дня, — а он преследовал…

Кирпичное строение, видимо, отводилось под склад. Внушительных размеров помещение с высоким потолком и шершавым бетонным полом, оно было сплошь заставлено обычными пружинными койками. Алексей потянул дверь, шагнул внутрь и замер на пороге, скованный ужасом.

Превращенный в казарму склад оказался изрешечен пулями и забрызган кровью от пола до потолка. На бетоне чернели лужи крови. Громадные, похожие на маленькие озера. Изорванные в клочья тела лежали повсюду. Патрульный не преувеличил. Здесь было никак не меньше сорока трупов, может быть, даже больше. И все молодые. Алексей не заметил никого старше двадцати. Судя по всему, солдаты спали, когда убийцы вошли в казарму и открыли ураганный огонь. Самые везучие умирали во сне, другие успевали проснуться и даже вскочить, но тут же падали снова, опрокинутые свинцовым дождем. По расположению тел без труда можно было догадаться — мальчишки от страха потеряли голову, превратились в обезумевшее стадо. Однако убийцы были беспощадны. В их планы не входило оставлять свидетелей. Пол у дверей оказался сплошь застелен латунным ковром. Наверное, боевики Сулимо расходовали обойму за обоймой, пока не стихли последние стоны.

В воздухе плавал сладковато-прогорклый запах крови и порохового дыма. Алексей схватился за живот и выскочил на улицу. Его вывернуло. Он выпрямился, привалившись спиной к кирпичной стене и жадно глотая морозный воздух широко открытым ртом.

Основное здание продолжало полыхать. Пламя уже выбралось на крышу и теперь весело потрескивало, вскидывая к темно-синему небу желтые языки-руки. Вдали отчетливо выли сирены. Сюда уже спешили милиция, пожарные и «скорые».

Подошел патрульный:

— Что, плохо? Во! Чего наделали, гады! Я тоже чуть не стошнил…

Алексей выплюнул кислую вязкую слюну и сипло спросил:

— Ну что? Насчет аварий?

— А… Да… Диспетчер волосы рвет. Кричит, в одно дежурство столько ЧП. Говорит, удавится. Как думаешь, вправду удавится?

— Что с аварией?

— Была. Часа полтора назад. Товарный состав встал. Хотели ремонтников послать, да машинист сказал: сами управимся.

— Быстро управились? — Алексей понемногу приходил в себя.

— Диспетчер сказал: минут за десять. График даже поправлять не пришлось. Слава Богу, говорит, а то бы неприятностей было — не оберешься.

— Куда направился состав?

— Так это… То ли в Астрахань, то ли в Ахтубинск.

— Где сейчас состав?

— Так, должно быть, где-нибудь у Богураева. Если полтора часа в пути-то.

— Слушай, передай дежурной, пусть сообщит по линии: состав нужно остановить.

Патрульный закивал:

— Ага, понял. А что в том составе-то?

— Беги! Передавай!

— Понял. Я мигом.

Милиционер резво потрусил к стоящему поодаль «жигуленку». Вернулся он через пару минут.

— Ну что? — спросил Алексей.

— Ничего. Говорят, не могут они тот состав остановить.

— Почему?

— Сказали, что имеется какое-то предписание, — патрульный многозначительно указал глазами в небо, — аж оттуда. Из самой Москвы.

— Да ну, — зло хмыкнул Алексей. — Что ж вы тут такие пугливые-то? Где точно состав? Узнал?

— Ага. Только-только прошел Богураев. Сейчас, стало быть, двигается к Белой Калитве. У него «зеленый свет». Идет шустро.

Алексей рванул к вертолетной площадке, молясь только об одном: чтобы баки «Ми» были заполнены хотя бы наполовину. Поезд ушел километров на сто. Пока вертолет поднимется, пока догонит, еще километров сорок-пятьдесят. Итого, около полутора сотен. Трети бака должно хватить.

— Эй, ты куда? — завопил за спиной патрульный. — Что случилось-то, скажи? Эй, браток?

Алексей не слушал. Он запрыгнул в кабину и лихорадочно защелкал тумблерами. Над головой мягко загудели двигатели, заурчал за спиной редуктор, приборная панель расцвела задорными зелеными огоньками. На индикаторе остатка топлива стрелка уперлась в отметку: «МАХ». «Видать, хотели лететь, да сорвалось», — злорадно подумал Алексей. Лопасти дрогнули и медленно пошли по кругу.

Патрульный подбежал ближе, вскидывая пистолет:

— А ну вылазь! Это нельзя!

— Уйди, дурак, — заорал Алексей. — Уйди! Башку срубит!

Милиционер моментально втянул голову в плечи и прыгнул в сторону, подальше от набирающих обороты лопастей.

— Где это? — выглянув из кабины, крикнул Алексей.

— Что?

— Где этот Богураев?

— По двухрядке! По двухрядке иди! — заорал в ответ патрульный, размахивая руками. — Все время по двухрядке! Направо!

— Что? — Свист лопастей достиг максимальной громкости, став ровным и чистым.

— За Лиховской. Направо. И вдоль шоссе!

— Понял. Спасибо…

«Ми» качнулся. Колеса шасси оторвались от бетона, и вертолет мягко пошел вверх.

— За Лиховской… — бормотал под нос Алексей. — Знать бы еще, где эта Лиховская…

Пылающий комбинат провалился вниз. Справа, из темноты, вдруг появились огни Шахтинска, шоссе, забитое сине-красно-оранжевыми маячками и длинной вереницей стоящих неподвижно легковушек, пропускающих тревожно сигналящую колонну, горящий состав с самолетами и бронетехникой и совсем рядом — подъездная дорога, упирающаяся в распахнутые настежь ворота угольного заводика, ставшего последним пристанищем для нескольких десятков солдат…

Алексей щелкнул тумблером, убирая шасси, затем потянул штурвал, и «Ми», послушно «клюнув носом», пошел вперед, к шоссе, едва не задевая брюхом куцые верхушки деревьев. Мигающая, словно новогодняя елка, гудящая колонна красно-белых пожарок, бело-красных санитарных «РАФов» и пестрых милицейских «Жигулей» и «УАЗов» шустро втягивалась в горловину подъездной дороги.

В эту секунду Алексей и вспомнил о том странном одиноком «уазике», который они встретили, подъезжая к комбинату. Тогда он не обратил на машину особого внимания по той простой причине, что думал, будто подъездная дорога уходит еще дальше, за комбинат, но… Выходит, машина выехала с завода! Конечно, больше неоткуда. Черт! Они упустили убийц!

Алексей потянул штурвал влево и уменьшил шаг лопастей. «Ми» завалился на левый борт, одновременно снижаясь метров до пятнадцати. Шоссе придвинулось и стремительно понеслось навстречу, убегая под брюхо вертолета. Дорога наконец открылась, и теперь машины двигались сплошным глянцево-разноцветным потоком. Дальше, впереди, сплошная яркая река дробилась на отдельные «брызги» в соответствии со степенью нахальства водителей и мощностью моторов.

«УАЗ» не мог уйти далеко. С момента встречи прошло всего минут двадцать. Алексей увеличил скорость до максимума, турбина загудела, выдавая предельные обороты. «Ми» пожирал километры так же легко, как легендарный Робин-Бобин — коров. Постепенно плотность движения машин на шоссе снизилась. Кто-то ушел вперед, кто-то отстал. Алексей пожалел, что рядом нет оператора. Вдвоем было бы проще. Сейчас ему приходилось одновременно следить за приборами и разглядывать проносящиеся внизу легковухи.

«Уазик» появился, когда он уже решил, что убийцам удалось ускользнуть. В самом деле, они легко могли свернуть на проселок или какую-нибудь обводную дорогу, но почему-то не сделали этого. Может быть, не верили в погоню, а скорее всего просто торопились догнать уходящий состав… Значит, можно догнать, можно.

Ми опустился еще ниже, обогнул «УАЗ» справа и пошел параллельно, едва не задевая колесами землю. Деревья отступали от дороги метров на десять, и какое-то время Алексей мог не волноваться о том, что вертолет зацепит их лопастями. Убийцы отреагировали моментально. «Уазик» вдруг резко принял влево, задняя дверца распахнулась, и в темноте салона замелькали вспышки выстрелов. Пули зацокали по борту, однако ни одна из них не попала в кокпит. Через секунду Алексей понял почему. Дело было вовсе не в меткости стрелка, убийцы и не старались попасть в кабину, они целили в двигатель. Розоватожелтый цветок огня продолжал мелькать в полумраке, озаряя лица сидящих в «УАЗе» людей. Алексею показалось, будто он разглядел Сулимо, одного из широкоплечих молодчиков и еще кого-то, лежащего на заднем сиденье, прямо на коленях у остальных.

«Кто-то из них ранен, — подумал он. — Ну и хорошо. Ну и ладно. И поделом».

Пуля ударила в фонарь, пробив толстое стекло, оставив на нем белесое «солнышко» с аккуратной дырой в центре. «Чуть-чуть правее, и не стало бы капитана Семенова», — подумал Алексей, посылая машину назад и влево. «Ми» послушно сбросил скорость и переместился, оказавшись прямо позади «УАЗа». Впереди, метрах в двухстах, вспыхнули огни идущего навстречу грузовика. Водитель был вынужден сейчас смотреть на дорогу. Слишком велика скорость и слишком высока вероятность заноса. «Уазик» начал было забирать вправо, но в этот момент Алексей послал вертолет вперед, одновременно разворачивая его вокруг оси. «Ми» мгновенно догнал машину и ткнул «УАЗ» бортом в основание кузова. Заднее окошко лопнуло, брезентовое покрытие вместе со стальным каркасом оторвалось и бесформенным мусором шлепнулось на асфальт. «Уазик» завилял, но все-таки водителю удалось совладать с управлением. Машина выровнялась. Теперь можно было увидеть тех, кто сидел в салоне. Двое на передних сиденьях, двое на заднем и еще один, лежащий, раненый. «И двое ведут состав, — добавил Алексей про себя. — Итого, семеро».

Грузовик приблизился метров до шестидесяти. Пора.

Алексей вновь потянул штурвал, изменяя наклон винта. «Ми», набирая скорость, понесся вперед. В кузове уже поняли, что сейчас произойдет, и открыли беглый огонь. В мгновение ока пули изрешетили стекло. Желтые искры отплясывали безумный танец на корпусе вертолета. Черная фигура одного из убийц поднялась на сиденье во весь рост. Алексей успел заметить, что широкоплечий отводит руку для броска, и понял: тот держит гранату, а граната — не пуля. Рванет — мало не покажется.

Секунду спустя борт вертолета смял задок машины в гармошку. Удар получился даже более сильным, чем рассчитывал Алексей. Машину подбросило сантиметров на тридцать. Широкоплечего вышвырнуло из салона. Он взлетел в воздух — черный силуэт, парящий в желтом пятне фар, — и тут же угодил под бешеную мясорубку лопастей. Вертолет тряхнуло. Влажные брызги окатили кокпит. Ошметки плоти посыпались на дорогу. Алексей увеличил шаг несущих плоскостей, и «Ми» резко взмыл вверх. «Уазик» все еще вилял, выписывая на скользком асфальте замысловатые узоры. Водитель пытался погасить скольжение и вновь овладеть ситуацией. Внезапно в салоне вспыхнуло пламя. Оно разгоралось все ярче и ярче. Длилось это ничтожные доли мгновения, затем сквозь свист лопастей и равнодушный баритон двигателей до Алексея докатился глухой хлопок. Видимо, в момент удара боевик выронил гранату, и она упала в салон, под сиденье. Истошно завизжали тормоза громадной фуры. Грузовик едва избежал столкновения с кувыркающимся огненным болидом, всего несколько секунд назад бывшим «УАЗом». Раскален-. ная «мельница», скрежеща смятым железом, переворачивалась вокруг своей оси, сминая пылающие фигурки людей, заглушая крики и стоны.

Гулко взорвался бензобак, разбросав по дороге желто-белые капли огня. Шофер, выбравшийся из кабины грузовика, остолбенело шептал помертвевшими губами:

— Вот черт, вот же черт, а…

Железнодорожный рабочий Никита Матвеевич Волков вышел из тепло натопленной будки и, покряхтывая, принялся застегивать промасленный ватник. Не то чтобы на улице было слишком холодно, но три часа, даже на слабом морозе, кому хочешь косточки в ледышки превратят. Он не без некоторой тоски посмотрел в сторону станции, сияющей неоновым светом фонарей, и вздохнул. Сейчас бы домой, на диванчик с газеткой, или с соратником Никола-шей по рюмашке беленькой пропустить. Все ж таки, что бы там ни говорил начальник станции, а ночная работа — дрянь, да где сейчас другую-то найдешь?

Никита Матвеевич натянул толстые рукавицы, запахнул оранжевую тужурочку и подхватил стоящий тут же, у крыльца, лом. В темноте лениво забрехал безродный пес, черный как смоль кобель с незамысловатой кличкой Полкан.

— Молчи, холера, — тяжело проворчал Никита Матвеевич и побрел к калитке.

Пес гавкнул еще пару раз — для проформы, отрабатывая ежедневную баланду из рыбных консервов, — и умолк, забравшись в неказистую будку.

За лесом послышался шум приближающегося поезда.

«Товарняк, — отстранение определил Волков. — Резво прет, зараза».

Он остановился у калитки, пережидая. Этот товарный был последним на ближайшие два часа. После него — «окно». Затем пройдет скорый Москва — Астрахань, после — опять перерыв, потом уж пойдут косяком. Но к тому времени Никита Матвеевич рассчитывал уже снова сидеть в теплой будке.

Товарняк показался из-за поворота, серый, будто штаны пожарника, состоящий из вагонов-холодильников. Состав покачивался на рельсах, бултыхался — «как дерьмо в проруби», — подумал Волков, словно и не был загружен, а шел порожняком.

Никита Матвеевич повернулся, запер калитку на деревянную вертушку, стянул рукавицы и полез в карман ватника за папиросами. В ту же секунду высоко в небе возник странный свистящий звук. Словно могучий великан быстро выпускал воздух сквозь сомкнутые зубы. Волков задрал голову и различил в темноте очертания мощного вертолета. Машина быстро снижалась. Вот она зависла над составом, затем резко ушла вбок и понеслась над самой землей параллельно ходу поезда.

— Чего делает, падла… — возмущенно выдохнул Никита Матвеевич и проорал, словно пилот мог его услышать: — Ты чего делаешь, итить твою мать!

Несколько секунд вертолет плыл ходко и ровно, поднимая лопастями снежный вихрь, а затем взмыл вверх и пошел на обгон.

— Посмотри, чего делает, гад! — бормотал Волков. — Паскудыш! Чего вытворяет, холера! Пьяный, что ли? Набрался?

Вертолет обогнал состав и понесся дальше, к станции. Никита Матвеевич покачал головой, вытащил смятую пачку папирос, вытряхнул одну и, дунув в мундштук, сунул в рот, полез за спичками, да так и замер — пачка в руке, рот приоткрыт, «беломорину», приклеившуюся к нижней губе, треплет ветер.

— Ты… — прошептал Никита Матвеевич сипло. — Ты…

Вертолет опускался прямо на рельсы, у пустынных платформ, перекрывая товарняку путь. Состав загудел пронзительно и требовательно. Свет мощных фар локомотива высветил крашеный пятнистый борт и человека, торопливо выбирающегося из кабины геликоптера. Поезд начал тормозить. Из-под колес полетели веселые искры, однако не успевал машинист. Слишком короток был тормозной путь, слишком маленьким расстояние между составом и винтокрылой пятнистой птицей.

— Ты!! — заорал Никита Матвеевич и, отшвырнув пачку, кинулся бежать по узкой тропинке вдоль полотна, вдоль серых громыхающих вагонов, к станции.

Еще один длинный гудок, а затем громкий удар и оглушающий скрежет. Состав выгнулся горбом, словно собирался стряхнуть с себя покатые надоевшие крыши. Локомотив от удара смяло в лепешку, и тут же рванули топливные баки вертолета. Огненный гриб взметнулся ввысь, достав до макушек деревьев, завихрился, а затем сжался, закуклился, но уже заполыхали промасленные шпалы, загорелся под платформой мусор. Электровоз, оказавшийся в самом центре огненного урагана, загорелся, будто картонная коробка. «Горб» из вагонов, поднявшийся над рельсами по меньшей мере на метр, покачнулся, но не рухнул, а остался стоять.

Никита Матвеевич оцепенело застыл на месте. Папироска била по щетинистой щеке, но он не замечал этого.

Человек, выскочивший из вертолета за мгновение до столкновения и шагавший теперь вдоль состава, выглядел более чем странно: в больничной пижаме, заляпанной кровью, потом и копотью, пошатывающийся, предельно уставший, с запавшими щеками и тусклыми синяками вокруг глаз. Увидев его, Никита Матвеевич состроил жуткую физиономию и заорал:

— Ты что ж это делаешь, твою мать? Совсем, что ли, дошел, а? Ты что ж творишь-то, а?

— Погоди, отец, помолчи. — Человек побрел дальше, не обращая на возмущенно орущего рабочего никакого внимания.

А от станции уже бежали люди. С огнетушителями, ведрами, лопатами. Кто-то закричал: «Скорую» давайте, живо!» «И пожарных! — вторил надрывный бас. — Где он? Где этот летун, тудыть его за ногу?!» «Сгорел, к хренам собачьим!»

— Тута он! — завопил Никита Матвеевич. — Здесь!

Он потянулся было к человеку в пижаме, но тот вдруг резко обернулся и сказал тихо и страшно:

— Убери руки, отец. Не трогай. Не доводи до греха.

Выражение лица летчика было такое, что Волков испуганно попятился, враз поверив: этот убьет и глазом не моргнет.

Человек отвернулся и пошел дальше, а Никита Матвеевич остался стоять, шепча себе под нос:

— Полоумный, чтоб ему… Ну его к лешему. Тронулся, видать…

Где-то в хвосте состава летчик остановился. Сверившись с какой-то бумажкой, вытащенной из кармана пижамы, он перебрался через неглубокий сугроб и, подойдя к составу, принялся открывать вагонную дверь. Волков слышал, как громыхнул замок, тонко скрипнули петли и створка распахнулась.

Человек присвистнул и изумленно качнул головой…

— И после этого вы их не видели?

Алексей поплотнее сжал ладони коленями. Он сидел, ссутулившийся, несчастный, на казенном деревянном стуле в кабинете без таблички и номера на двери, с наглухо зашторенными окнами, несмотря на самый разгар дня, и одной-единственной горящей лампой, стоящей на столе. Точнее, на толстом стекле, покрывающем этот стол. Под стеклом призрачными пятнами белели бумаги, да отплясывала по желтовато-серому листу дешевая пластмассовая ручка, стиснутая тонкими музыкальными пальцами штабного особиста. Плотный добродушный мужик лет сорока пяти, темноволосый, с щенячьими глазами и пухлыми, как пельмени, губами перестал мучить бумагу, посмотрел на Алексея и спросил еще раз:

— Вы их больше не видели? После того как они покинули больницу?

— Нет, — покачал головой Алексей. — Больше нет. Не видел. Я же говорил…

— Да я просто уточнить хотел. Но ведь, насколько я понимаю, полковник Латко и майор Проскурин обсуждали при вас план дальнейших действий?

— Обсуждали.

— Но о намерении взорвать состав разговор не шел?

— Нет. Я же вам уже говорил, кто и зачем взорвал состав. Неужели это так трудно понять…

Особист отложил ручку, вытянул из пачки сигарету, протянул Алексею:

— Угощайтесь.

— Спасибо, я бросил.

— Как знаете. — Он чиркнул зажигалкой, затянулся. — Видите ли, Алексей Николаевич, ваши догадки — не более чем догадки. Слова, не подтвержденные доказательствами. Фук. У нас свои источники информации, и по нашим данным состав был взорван именно майором Проскуриным при участии полковника Латко.

— У Валеры не было взрывчатки, — сказал Алексей. — Я точно знаю: не было.

— Была, — не согласился с ним особист. — В «пятерке» Проскурина* под сиденьем, найден обрывок бумаги, в которую на фабрике упаковывают тротиловые шашки. Экспертиза доказала. Может быть, он просто не счел необходимым рассказать о ней вам? Поймите меня правильно, я ведь не пытаюсь очернить Проскурина и Латко. Бесспорно, они герои, настоящие герои. Но нам необходимо установить точную хронологию событий. В принципе мы уже знаем если не все, то почти все.

— Что все? — устало спросил Алексей.

— Кто организатор, каким именно образом была вывезена бронетехника, механизм перегона самолетов, все…

Алексей обратил внимание на то, что особист старательно избегает слов «кража», «угон», «похищение», заменяя их более нейтральными «вывезена», «перегон», однако это, как ни странно, абсолютно не взволновало его, не возмутило, что непременно произошло бы еще пару недель назад. Теперь же он только посмотрел на особиста и отвернулся.

— Это я знал и так.

— Да, но доказательства… Проскурин, Латко и вы, капитан, очень помогли нам с доказательствами. Впрочем, все оказалось бы куда сложнее, если бы не пара грубейших промахов самого Саликова. Один из помощников Алексея Михайловича собрал солидный компромат на всех организаторов аферы: на Саликова, Сивцова, Щукина. Видимо, решил подстраховаться. Теперь этот компромат у нас. И чего там только нет… Жаль, Саликов погиб.

— А вот мне не жаль, — буркнул Алексей. — Ни капли.

— Сивцов покончил с собой, выбросившись из окна, — продолжал особист, пропуская слова Алексея мимо ушей. — Как только узнал, что поезд взорван, таки…

— Какой поезд?

— Что значит какой? Состав с самолетами и бронетехникой.

— Да поймите же наконец, афера заключалась вовсе не в продаже самолетов и танков. Дело совсем в другом.

— Разбираться в этом предоставьте нам, хороша? — Особист обстоятельно затянулся и неторопливо стряхнул пепел. — Как я упоминал, подполковник Сивцов выбросился из окна…

— И что теперь?

— Щукин отстранен от должности, — сообщил особист, давя окурок в пепельнице, — в данный момент ведется следствие. Затем состоится судебное разбирательство…

— …и его торжественно препроводят на пенсию, — спокойно, себе под нос закончил Алексей. — Наверняка еще и персональную дадут.

— Вряд ли. Вы, Алексей Николаевич, пройдете курс психологической реабилитации.

— И тоже буду препровожден на пенсию. Только мне-то персональной не дождаться. Ну да черт с ней. Обычной обойдусь.

— Можете пойти преподавателем. В то же КВВАУЛ, например. У вас же колоссальный опыт летной работы.

Алексей невесело усмехнулся:

— Да. И по части выживания тоже.

— Но в этом нет моей вины, верно? Семье полковника Латко назначат соответствующую пенсию. Семье майора Проскурина тоже.

— У Проскурина нет семьи.

— У Валерия Викторовича есть жена и сын. Они в разводе, но мальчишке еще расти и расти, а времена сейчас, сами знаете, не сахар. Кроме того, у майора есть престарелые родители. Им тоже выплатят компенсацию в связи с потерей кормильца.

Алексей замолчал, раздумывая.

— А что с тем грузом, который перевозил третий состав?

— Что вы имеете в виду? — непонимающе посмотрел на него особист.

— Третий состав. Тот самый, который я… с которым произошло крушение?

— Вы что-то путаете, Алексей Николаевич, — усмехнулся капитан. — Ни о каком крушении нам ничего не известно.

— Был же третий состав, — начал Алексей, но особист мгновенно перебил его:

— Не было! Был эшелон, перевозивший самолеты и бронетехнику, и был второй, подменный. Ни о каком третьем составе никто ничего не слышал.

— Вертолеты. В пяти вагонах этого третьего состава перевозили вертолеты «Ка-50». «Черные акулы», — упрямо повторил Алексей.

— Да Бог с вами, Алексей Николаевич, — особист засмеялся. — О чем вы говорите? «Черные акулы» похитить нельзя. Это чрезвычайно редкие машины. Они все на контроле ГУМО[22].

Алексей все понял. За кражу вертолетов пришлось бы отвечать тем, кто якобы непричастен к похищению «МиГов» и танков. Но никому не хочется совать голову в петлю. Пропажу трех «Черных акул» спустят на тормозах, «раскрутив» дело с самолетами.

Они так ничему и не научились.

— М-да… — протянул Алексей угрюмо, с силой сжимая кулаки. — Знаете, что я вам скажу? Гады вы, ребята, вот что. Самые настоящие сволочи. Профессиональные. И дураки. Сволочи и дураки.

— Скажите еще спасибо, что нашлись бесспорные доказательства вины Щукина и Саликова, — вдруг понизив голос до шепота, резко сказал особист. — В противном случае те, кто сидит «там», — он указал пальцем на потолок, — не поленились бы навесить на вас все смертные грехи. Только благодаря наличию этих доказательств вы сейчас на свободе, а не в КПЗ.

— Ну и ну, — изумленно выдохнул Алексей. — Да вы соображаете, что говорите?

— Соображаю, — жестко отрубил особист, и глаза его из добродушных вдруг сделались острыми и злыми. Совсем как у Сулимо. — В том-то и дело, что соображаю. Вы лучше подумайте сами, неглупый же вроде бы человек, кому охота расписываться в таком бардаке? Танки десятками воруют, самолеты. Особо секретные вертолеты и те умудрились украсть. Значит, либо кто-то «там», — еще один кивок, — был в курсе и, соответственно, в доле, либо в армии творится такое, что всю генеральскую верхушку надо снимать к такой-то матери. Гнать от кормушки в три шеи. Тут выход один — искать козла отпущения и дать всем выпустить пар. Хорошо, выяснилось, что виной всему Щукин, Саликов и Сивцов. А не всплыви их фамилии, кого принялись бы топтать? Что, молчишь? Так я сам скажу: тебя. Тебя, Проскурина и Латко. «Прикрыли» бы технику, спешно легализовали бы эту мифическую часть и влепили бы тебе, родной, лет пятнадцать. А скорее всего «вышку». Благо Проскурин и Латко ухе на том свете. Неужели ты думаешь, что «там», — еще один кивок вверх, — стали бы докапываться до истины? Подставили бы тебя, как козлика, и все шито-крыто. — Особист достал вторую сигарету, закурил и уже нормальным голосом добавил: — Так что, капитан, сиди и не рыпайся. Молчи себе в тряпочку, интервью не давай и вообще будь тише воды, ниже травы. Это мой тебе дружеский совет, раз уж ты родился в рубашке и уцелел во всей это катавасии. Забудь об этих вертолетах и отдыхай себе в санатории. А в битвы динозавров не лезь — затопчут.

— Твою мать… — только и смог выдохнуть Алексей.

Он уже понял, что особист прав. Так оно, наверное, и было бы. Но когда тот вытащил правду из дерьма, корявую, уродливо-жуткую, воняющую, непристойную, ему стало страшно. Настолько страшно, что даже волосы на шее зашевелились. На мгновение показалось, будто его окунули в выгребную яму, подтолкнули к пропасти и дали заглянуть в черную, бездонную пустоту. А он уже падал и падает. Все тридцать семь лет своей жизни. И будет падать до самой смерти, если только вдруг что-нибудь кардинально не переменится. Но это вряд ли. А вместе с ним падают остальные. Этот особист, прохожие на улице, солдаты, продавцы, рабочие — все. Дружно. Они поймут, насколько глубока пропасть, когда долетят до дна и грохнутся наконец в смрадное болото. Но произойдет это в самом конце пути. С последним вздохом.

— Я пошел. — Алексей поднялся. — Все. Устал. Спасибо за совет.

— Не за что. — Вопреки ожиданиям, особист не стал хватать его за руки, останавливать, кричать. Нет. Он лишь принялся складывать бумаги, лежащие на столе. И только когда Алексей взялся за ручку двери, сказал: — Я понимаю, капитан. Я все понимаю. И чтобы тебе было легче молчать, запомни: ты обязан держать всю информацию, касающуюся этого дела, в строжайшей тайне в интересах следствия. Соответствующую бумагу подпишешь завтра. И не делай глупостей. Не стоит.

Алексей замер на секунду, хотел что-то сказать в ответ, но не сказал. Резко дернул дверь и вышел.

А особист отложил бумаги, взял из пепельницы недокуренную сигарету, затянулся глубоко и уставился в стену пустым, отрешенным взглядом, словно смотрел в будущее. Он сидел и курил, на пухлых губах застыла странная, чуть различимая улыбка, и крохи пепла, как осенние листья, срывались с сигареты и падали на стол.

Он просто сидел, курил и улыбался.

notes

Примечания

1

Соответственно лейтенант и капитан.

2

ПРК — передвижной ракетный комплекс.

3

НАР — неуправляемые авиационные ракеты.

4

«Рубин» — радиопозывной Генштаба Министерства обороны.

5

СРЗО — система распознавания «свой — чужой».

6

ТЭЧ — технико-эксплуатационная часть.

7

ВПП — взлетно-посадочная полоса.

8

Имеется в виду центр управления полетами.

9

«Мазута» — черный цвет погон или шевронов (сленг).

10

«Чижик» — в некоторых родах войск означает солдат второго полугода службы.

11

ПТУР — противотанковая управляемая ракета.

12

«Черная акула» — название боевого вертолета «Ка-50» конструкторского бюро Камова. Не имеет аналогов в мире, так как полностью управляется одним человеком.

13

ПШ — полушерстяное зимнее обмундирование срочной службы.

14

Капонир — насыпное аэродромное укрытие для самолетов.

15

Фонарь — стеклянный колпак, накрывающий кабину.

16

СКВО — Северо-Кавказский военный округ.

17

«Копейка» — автомобиль «Жигули» первой модели.

18

«СВД» — снайперская винтовка Драгунова.

19

ПСО-1 — тип прицела(прицел снайперский оптический), предназначенный только для установки на «СВД»

20

СЗНЦ  — станция засечения низколетящих целей.

21

Коридор — маршрут и высота пролета самолета. Задается на точки радиообнаружения заранее.

22

ГУМО — Главное Управление Министерства обороны.