home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Она не сводила глаз с пистолета.

– Генератор слабый, – сказал он, но его хватало, чтобы сделать дырку в сантиметр глубиной в стене музея, а в тебе будет дырка побольше. Так что лучше тебе подчиниться.

Извини, что испугал, но, возможно, ты поймешь, почему я делаю это.

– Это ужасно, – сказала она, – ты еще болен!

– Да, – сказал он, – мне стало хуже. Так что делай, что я тебе говорю, или семья потеряет двух ценных членов.

– Опомнись, Ли! – взвыла она. – Ты видишь себя с оружием в руке, которым угрожаешь?

– Встань и оденься, – сказал он.

– Пожалуйста, разреши мне позвонить…

– Одевайся быстро!

– Хорошо, – сказала она, откидывая одеяло. – Хорошо, я сделаю так, как ты велишь. – Она встала и расстегнула пижаму.

Он отступил, не отрывая от нее взгляда, по-прежнему целясь в нее из пистолета.

Она сняла пижаму, оставила ее на полу и повернулась к полке за комбинезоном. Он смотрел на ее груди и на все тело, которое едва заметно – полнотой ягодиц, округлостью бедер – тоже отличалось от нормального. Как она была красива!

Она ступила в комбинезон и продела руки в рукава.

– Ли, прошу тебя, – зашептала она, – пойдем в медицентр, и …

– Не разговаривай! – приказал он. Она застегнула комбинезон и надела сандалии. Почему ты надумал кататься на велосипеде в середине ночи? – спросила она.

– Упакуй свой мешок, – сказал он.

– Мой вещмешок?

– Да, – сказал он, – положи еще один комбинезон, аптечку и машинку для стрижки. И все важное, что ты хотела бы сохранить. У тебя есть фонарик?

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Упакуй мешок!

Она собрала вещи и когда закрыла мешок, Чип повесил его себе на плечо.

– Мы обойдем здание, – сказал он. – Там, за домом, у меня два велосипеда. Мы пойдем рядом. У меня, ты знаешь, в кармане пистолет. Если встретится член и ты подашь ему знак; мол, что-то не так, я убью тебя и его. Понятно?

– Да…

– Делай все, что я тебе скажу. Если остановлюсь и буду поправлять сандалию, ты остановишься и тоже будешь поправлять. До сканеров мы дотрагиваться не будем. Ты делала это раньше, теперь будешь делать снова.

– Мы сюда не вернемся? – спросила она.

– Нет. Мы уезжаем далеко.

– Тогда я хочу взять фотографию.

– Возьми, – разрешил он. – Я же сказал тебе взять все, что ты хочешь сохранить.

Она подошла к столу, выдвинула ящик и стала шарить в нем.

«Фотографию Кинга? – подумал он. Нет, Кинг – это часть ее «болезни». Возможно, фотографию семьи».

– Она где-то тут, – сказала женщина нервно, ненормальным голосом.

Он подбежал к ней и оттолкнул от стола. «Ли РМ пистолет 2 вело…» – было написано на дне ящика.

– Я пытаюсь помочь тебе, – сказала она.

Ему захотелось ее ударить, но он сдержался. И это было неправильно: теперь она будет знать, что он не причинит ей вреда. И он дал ей пощечину, обжигающую и сильную.

– Не пытайся дурачить меня! – сказал он. – Ты сознаешь, насколько я болен? Ты будешь мертва и, может быть, десяток других членов тоже умрут, если ты сделаешь что-нибудь еще в этом роде!

Она уставилась на него дрожа, держась рукой за щеку.

Он тоже дрожал, зная, что сделал ей больно. Вырвал ручку из ее пальцев, вымарал то, что она написала, и закрыл бумагами, ручку он швырнул в ящик, задвинул его, взял ее за локоть и подтолкнул к двери.

Они вышли из комнаты и пошли рядом по коридору. Он держал руку в кармане, сжимая пистолет.

– Перестань трястись, – сказал он, – я тебе не причиню вреда, если будешь делать то, что я говорю.

Они поехали вниз по эскалаторам. Навстречу попались два члена, которые поднимались вверх.

– Ты и они, – сказал он, – и любой другой, кто попадется на пути…

Она промолчала.

Он улыбнулся членам. Те улыбнулись в ответ, а она кивнула им.

– Меня второй раз за год переводят, – сказал он ей. Они спустились еще на несколько эскалаторов и ступили на тот, который вел в холл. Три члена, двое с телекомпами, стоя разговаривали у сканера одной из дверей.

– Теперь без фокусов, – сказал он ей.

Они ехали вниз, отражаясь в далеких стеклах, за которыми была темнота. Члены продолжали разговаривать. Один из них поставил телекомп на пол.

Они сошли с эскалатора.

– Подожди, Анна. – Она остановилась и повернулась к нему. – Ресница в глаз попала, помоги, – сказал он. – У тебя есть платок?

Она пошарила в кармане и покачала головой.

Он нашел платок под пистолетом, вынул и подал ей. Он стоял лицом к членам, оттянув пальцем веко, другая рука по-прежнему была в кармане. Она коснулась уголком платка его глаза. Ее все еще трясло.

– Это только ресница, – сказал он, – не из-за чего волноваться.

За спиной Лайлак член поднял с пола телекомп, и все принялись пожимать друг другу руки и целоваться. Двое с телекомпами коснулись сканера. «Да», промигал он, «да». Они вышли. Третий член пошел в сторону Чипа и Лайлак; это был мужчина двадцати с небольшим лет.

Чип отвел руку Лайлак.

– Теперь все, – сказал он, моргая. – Спасибо, сестра.

– Могу я помочь? – спросил член. – Я 101.

– Нет, спасибо, просто ресница в глаз попала, – сказал Чип. Лайлак сделала какое-то движение. Чип посмотрел на нее.

Она сунула платок в карман.

Член взглянул на ее мешок.

– Приятного путешествия, – сказал он.

– Спасибо, – ответил Чип, – спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказала Лайлак. Они шли по направлению выхода, увидели в стеклянной двери отражение члена, ступившего на ползущий вверх эскалатор.

– Я прислонюсь к сканеру, – сказал Чип, – а ты дотронься до него сбоку, но не до пластинки. Они вышли на улицу.

– Пожалуйста, Ли, – сказала Лайлак, – ради Семьи, давай вернемся и поднимемся в медицентр.

– Молчи!

Они свернули в проход между домом Лайлак и соседним.

Темнота становилась все непроницаемей, и Чип вынул фонарик.

– Что ты собираешься сделать со мной? – спросила она.

– Ничего, – сказал он, – если ты не вздумаешь снова меня дурачить.

– Тогда чего ты хочешь от меня? – спросила Лайлак.

Он не ответил.

На перекрестке за домами стоял сканер. Лайлак приподняла руку, но Чип сказал: «нет!» и они прошли мимо него, не дотронувшись. Лайлак страдающе простонала:

– Ужасно…

Велосипеды были прислонены к стене, там, где он их оставил. Закрытый сверху одеялом мешок лежал в корзинке одного из велосипедов, туда же были запиханы пироги и контейнеры с питьем. На корзинку второго велосипеда тоже было накинуто одеяло. Чип поставил на него мешок Лайлак и закрыл его сверху концами одеяла, плотно подоткнув.

– Садись, – сказал он, держа ее велосипед. Она села и взялась за руль.

– Мы поедем прямо к Восточной дороге, – сказал он. – Не поворачивай, не останавливайся, не делай рывков вперед, пока я тебе не скажу.

Он сел на другой велосипед. Затолкал фонарик за борт корзинки так, чтобы он через решетку освещал тротуар перед велосипедом.

Они поехали рядом по узкому проходу, который был совершенно темен, и только в промежутках между домами высоко над головой маячила полоска звездного неба. Бледно-голубой а от единственного фонарика бежал впереди.

– Поддай ходу, – сказал Чип. Они поехали быстрее.

– Когда у тебя следующее лечение? – спросил он. Она промолчала, но потом ответила:

– Восьмого Маркса.

Через две недели, подумал он. Христос и Веи, почему не завтра или послезавтра? Правда, могло быть и хуже: могло оставаться четыре недели.

– Я смогу его получить? – спросила она. Не было смысла волновать ее больше, чем она уже волновалась.

– Может быть, – ответил он, – посмотрим.

Он собирался проезжать в день небольшое расстояние, и лишь в часы свободного времени, когда велосипедисты не привлекают внимания, от одной парковой зоны до другой, минуя в день город, быть может, два; двигаться будут в направлении 12082 на северном побережье Афр, в город, ближайший от Маджорки.

И тем не менее в первый же день в парковой зоне недалеко от 14509 он изменил свое решение. Найти укрытие было труднее, чем он думал. Только спустя много времени после рассвета – прошло часов восемь – они устроились под каменным козырьком, скрытым от глаз разросшейся молодой зеленью, прогалы в которой Чип замаскировал срезанными ветками.

Вскоре они услышали шум коптера, который пролетел над ними, потом еще несколько раз. И каждый раз Чип направлял пистолет на Лайлак, а она сидела не шевелясь, уставившись на него, с недоеденным пирогом в руке. В полдень раздался треск сучьев, шелест листьев и голос – не более чем в двадцати метрах от себя. Кто-то неразборчиво говорил, медленно и без выражения, как говорят в радиотелефон или в телекомп с акустическим вводом информации.

Или нашли записку Лайлак на дне ящика, или, что вероятнее, Уни сопоставил его и ее исчезновение и два пропавших велосипеда. Да, он переменит свой план; раз их ищут, то рискованно покидать укрытие. Они проведут неделю здесь, тронутся в путь в воскресенье. Сделают рывок в шестьдесят-семьдесят километров – не прямо на север, а на северо-восток – и спрячутся еще на неделю. Через четыре или пять воскресений они по кривой достигнут 12082, и с каждым воскресеньем Лайлак все больше будет собой и все меньше Анной СГ, будет больше ему помогать, или по крайней мере меньше заботиться о том, чтобы ему «помочь».

Но сейчас, однако, она была Анной СГ. Он связал ее, заткнул ей рот куском одеяла, и проспал с пистолетом в руке, пока не село солнце. Посреди ночи он снова связал ее и заткнул ей рот, а сам сел на велосипед. Он вернулся через несколько часов с пирогами, питьем и еще двумя одеялами, полотенцами, туалетной бумагой, «наручными часами», которые уже сейчас перестали тикать, и двумя книгами на французском.

Она лежала без сна там, где он ее оставил. глаза у нее были и тревожные, и печальные. Заболевшему члену, который взял ее в плен, она прощала такое обращение с собой. Она жалела его!

Но днем она стала смотреть на него с отвращением. Он потрогал себя за щеку, заросшую двухдневной щетиной, и чуть смущенно сказал:

– У меня почти год не было лечений. Она опустила голову и закрыла рукой глаза.

– Ты превратил себя в животное, – сказала она.

– А мы все и есть животные, – сказал Чип. – Христос, Маркс, Вуд и Веи превратили нас во что-то нечеловеческое.

Лайлак отвернулась, когда он начал бриться, но взглянула раз через плечо, взглянула два, а потом и вовсе обернулась и стала без удовольствия смотреть.

– Ты не порежешь кожу? – спросила она.

– Сначала я резался, – сказал он, легко орудуя бритвой и смотрясь в боковую плоскость своего фонарика, положенного на камень. – Но мне приходилось столько раз бриться за это время…

– Ты всегда пользуешься чаем? – спросила она. Он рассмеялся.

– Нет. Это вместо воды. Сегодня ночью я собираюсь пойти поискать пруд или ручей.

– Как часто ты… делаешь это? – спросила она.

– Каждый день, – ответил он. – Я пропустил вчера. Это занудно, но это еще на несколько недель. По крайней мере, я надеюсь.

– Что ты хочешь сказать? – спросила она.

Он ничего не ответил и продолжал бриться.

Она отвернулась.

Он читал книгу на французском, о причине войны, которая длилась тридцать лет. Лайлак сначала спала, а потом села на одеяло и стала смотреть на него, на деревья и на небо.

– Хочешь, я буду учить тебя этому языку? – спросил он.

– Зачем?

– Когда-то ты хотела выучить его, – сказал он, – ты помнишь? Я дал тебе списки слов.

– Да, – сказала она, – я помню. Я выучила их, но забыла. Я сейчас здорова, зачем мне теперь их учить?

Он сделал небольшую гимнастику и ее тоже заставил сделать, чтобы быть готовыми к длинному путешествию в воскресенье. Она слушалась его не возражая.

Этой ночью он нашел не ручей, а ирригационный канал с бетонными стенками шириной около двух метров. Искупался в его медленно текущей воде, затем принес полные питьевые контейнеры в укрытие, разбудил Лайлак и развязал. Он провел ее через заросли, стоял и смотрел, пока она купалась. Ее мокрое тело отсвечивало в слабом свете месяца.

Он помог ей вылезти на берег, подал полотенце и стоял рядом, пока она вытиралась.

– Ты знаешь, почему я все это делаю? – спросил он. Она удивленно взглянула на него – Потому что я люблю тебя.

– Тогда разреши мне уйти, – сказала она. Он покачал головой.

– Тогда как ты можешь говорить, что любишь меня?

– Люблю, – сказал он.

Она наклонилась и стала вытирать ноги.

– Ты хочешь, чтобы я снова заболела? – спросила она.

– Да, – ответил он.

– Тогда ты ненавидишь меня, – сказал она, – ты не любишь меня.

Она выпрямилась. Он взял ее за руку, прохладную и влажную, мягкую.

– Лайлак… – сказал он.

– Анна.

Он попробовал поцеловать ее в губы, но она отстранилась.

Он поцеловал ее в щеку.

– Теперь направь на меня свой пистолет и изнасилуй, – сказала она.

– Я не сделаю этого, – ответил он и отпустил ее руку.

– Не знаю, почему бы тебе этого не сделать, – сказала она, надевая комбинезон и наощупь застегивая его. – Пожалуйста, Ли, давай вернемся в город. Я уверена, что тебя можно вылечить, потому что если бы ты был по-настоящему болен, неизлечимо болен, ты бы изнасиловал меня. Ты бы был гораздо менее добрым, чем сейчас.

– Пошли в укрытие, – сказал он.

– Пожалуйста, Ли… – настаивала Лайлак.

– Чип, – поправил он. – Меня зовут Чип. Пошли, – он кивнул в сторону укрытия, и они пошли, пробираясь через заросли.

Ближе к концу недели она взяла его ручку и книгу, которую он читал, и стала рисовать картинки на обороте обложки – почти похожих Христа и Веи, дома, свою левую руку и ряд оттененных крестов и серпов. Он смотрел за ней, чтобы убедиться, что она не пишет записок, которые попытается передать кому-нибудь в воскресенье.

Потом нарисовал здание и показал ей.

– Что это? – спросила она.

– Здание.

– Нет, не похоже.

– Это здание, – сказал он. – Не обязательно всем им быть плоскими и прямоугольными.

– А что это за овалы?

– Окна.

– Никогда не видела такого здания, – сказала она. – Даже в до-Объединенческом. Где оно?

– Нигде, – сказал он. – Я его придумал.

– Ох, – сказала она, – тогда это не здание, оно не настоящее. Как ты можешь рисовать то, чего нет?

– Я болен, член? – спросил он.

Она вернула ему книгу, не глядя в глаза.

– Не шути с этим, – сказала она.

Он надеялся – ну, не надеялся, но думал, что это возможно, случится, – что в субботу ночью, из привычки или из желания, или только из членской доброты, она проявит женский интерес к нему. Но этого не произошло. Она была такая же, как во все другие ночи, тихо сидела в сумерках, обхватив руками колени, смотря на ленту пурпурного неба между качающимися черными верхушками деревьев и черным каменным козырьком над головой.

– Субботняя ночь, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она.

Они молчали несколько секунд, а затем она сказала:

– Я не получу мое лечение, да?

– Нет, – сказал он.

– Тогда я могу забеременеть, – сказала она. – Мне нельзя иметь детей, и тебе тоже.

Он хотел сказать ей, что они идут в такое место, где решения Уни не имеют силы, но было еще слишком рано: она могла испугаться и стать неуправляемой.

– Да, я думаю, ты права, – сказал он.

Он связал ее, накрыл и поцеловал в щеку. Она молча лежала в темноте. Он встал с колен и пошел к своим одеялам.

Отрезок пути в воскресенье прошел благополучно. Рано утром группа молодых членов остановила их, но только чтобы попросить о помощи в починке велосипеда. Лайлак сидела на траве в стороне, пока Чип работал. К закату солнца они были в парковой зоне к северу от 14266. Проехали около семидесяти пяти километров.

Опять было трудно найти укрытие, но Чип все-таки нашел – развалины стен до-Объединенческого или ранне-Объединенческого здания, покрытые, как крышей, провисающей массой дикого винограда и ползучих растений – это укрытие было больше и удобнее, чем то, которое было у них на прошлой неделе. В ту же ночь, несмотря на то что они ехали весь день, он пошел в 266 и принес трехдневный запас пирогов и напитков.

Лайлак стала раздражительной.

– Я хочу почистить зубы, – сказала она, – и я хочу принять душ. Сколько мы еще будем так жить? Всегда? Тебе, может быть, нравится жить, как животному, но мне нет, я человек. И я не могу спать со связанными руками и ногами.

– Ты же спала на прошлой неделе, – сказал он.

– Ну, а теперь не могу!

– Лежи тихо и дай мне поспать, – приказал он.

Когда она смотрела на него, в ее взгляде не было больше жалости. Она неодобряюще хмыкала, когда он брился и когда читал, отвечала коротко или вообще не отвечала, когда он о чем-то спрашивал. Она заартачилась, когда они делали гимнастику, и ему пришлось взять пистолет и пригрозить ей.

Время подходит к восьмому маркса, дню ее лечения, сказал он себе, и эта раздражительность – естественная реакция на положение пленника и дискомфорт, это признак здоровой Лайлак, которая похоронена в Анне СГ. Это должно радовать его, но жить рядом с агрессивностью и раздражительностью гораздо труднее, чем с симпатией и членским послушанием, которые были на прошлой неделе.

Она жаловалась на насекомых и на скуку. Была одна всю ночь, и она жаловалась на дождь.

Однажды ночью Чип проснулся и услышал, что она двигается.

Он посветил фонариком. Она развязала руки и развязывала ноги. Он снова связал ее и ударил.

В эту субботнюю ночь они не разговаривали.

В воскресенье снова ехали на велосипедах. Чип держался близко к ней и был начеку, когда им встречались члены. Он напомнил ей, чтобы она улыбалась, кивала, отвечала на приветствия, вела себя так, как будто все в порядке. Они ехали в мрачной тишине, и он боялся, что несмотря на угрозу пистолетом она позовет на помощь или в любой момент остановится и откажется ехать дальше. «Не только тебя, – сказал он, – всех, кто окажется рядом, я убью. Клянусь, что я это сделаю». Она послушно крутила педали, улыбалась и кивала обиженно. У Чипа заклинило переключение передач, и они проехали только сорок километров.

К концу третьей недели ее раздражение спало. Она сидела нахмурившись, срывала травинки, разглядывала свои пальцы, крутила браслет на запястье. Она с любопытством смотрела на Чипа, будто раньше его не видела, и подчинялась его словам медленно, механически.

Он был занят починкой велосипеда и оставил ее бодрствующей, без присмотра.

Однажды вечером на четвертой неделе она спросила:

– Куда мы едем?

Он посмотрел на нее секунду и сказал:

– На остров, который называется Маджорка. В Море Вечного Мира.

– Маджорка? – переспросила она.

– Это остров неизлечимых, – сказал он. – Еще в мире семь таких островов. Нет, пожалуй, больше, чем семь, потому что некоторые из них – группы островов. Я нашел их на карте в до-Объединенческом, еще в Инд. Они были заклеены и не показаны на картах в МСД. Я собирался сказать тебе о них в тот день, когда меня… вылечили.

Она помолчала, а потом спросила:

– Ты сказал Кингу?

В первый раз она упомянула его. Должен он сказать ей, что Кингу не надо было ничего говорить, что он все знал и скрывал от них? Зачем? Кинг был мертв, зачем омрачать ее воспоминания о нем?

– Да, я сказал, – ответил он. – Он был поражен и очень воодушевлен. Я не понимаю, почему он… сделал то, что сделал. Ты знаешь об этом, правда?

– Да, я знаю, – сказала она, взяла кусок пирога и стала жевать. Спросила:

– Как они живут на этих островах?

– Не представляю, – сознался он. – Может, очень грубо, очень примитивно. Но лучше, чем здесь, я уверен. – Он улыбнулся. – Что бы там ни было, это – свободная жизнь. Она может быть и высоко цивилизованной. Первые неизлечимые, но это были независимые и находчивые члены.

– Я не уверена, что хочу туда, сказала она.

– Не торопись, – ответил он. – Через несколько дней ты будешь уверена. Ведь это именно у тебя появилась мысль, что колонии неизлечимых могут существовать, ты помнишь? Ты просила меня начать их искать.

Она кивнула:

– Я помню.

Позднее на той же неделе она взяла новую книгу на французском, которую он нашел, и попыталась читать. Он сидел рядом с ней и переводил.

В то воскресенье, когда они ехали на велосипедах, какой-то член нагнал Чипа и пристроился слева, не обгоняя и не отставая.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил Чип.

– Я думал, что старые велосипеды все уже сняли. – сказал он.

– Я тоже, – сказал Чип, – но там были и такие. У этого члена рама велосипеда была тоньше и скорости переключались большим пальцем.

– В 935-м? – спросил он.

– Нет, в 939-м, – сказал Чип.

– О, – сказал член. Он посмотрел на их корзинки, набитые завернутыми в одеяла мешками.

– Нам лучше поспешить. Ли, – сказала Лайлак, – наших уже не видно.

– Ничего, они нас подождут, – сказал Чип. Им придется подождать, у нас все пироги и одеяла. Член улыбнулся.

– Нет, давай поедем быстрее, – сказала Лайлак, – зачем заставлять их ждать.

– Ладно, – сказал Чип и, обращаясь к члену, добавил:

– Хорошего дня.

– Вам тоже, – ответил тот.

Они стали быстрее крутить педали и вырвались вперед.

– Молодец, Лайлак, – сказал Чип, – он как раз собирался спросить, почему мы так много всего везем.

Лайлак не ответила.

Они проехали в тот день около восьмидесяти километров и добрались до парковой зоны к северо-западу от 12471, в одном дне пути от 082. Они нашли очень хорошее укрытие, треугольную расщелину между высокими каменными уступами с нависающими над ней деревьями. Чип нарезал ветвей, чтобы закрыть вход.

– Больше можешь меня не связывать, – сказала Лайлак, – я не убегу и не буду пытаться привлечь чье-то внимание. Можешь положить пистолет в мешок.

– Ты хочешь добраться туда? – спросил он. – На Маджорку?

– Конечно, – сказала она. – Горю желанием. Это то, чего я всегда хотела – когда я была собой, конечно.

– Хорошо, – сказал он, положил пистолет в мешок и не стал трогать ее в эту ночь.

Ее неожиданная небрежность показалась ему подозрительной.

Не должна ли была она проявить больше энтузиазма? Да и благодарности тоже, это было то, чего он ожидал, то, что он заранее нарисовал себе – благодарность, проявление любви. Он лежал без сна, слушая ее медленное дыхание. Действительно она спит или притворяется? Может ли быть, что она дурачит его каким-то невообразимым образом? Он посветил на нее фонариком. Глаза закрыты, рот чуть-чуть приоткрыт, руки вместе под одеялом, будто она связана.

Сейчас только двадцатое маркса, сказал он себе. Через неделю или две в ней будет больше чувства. Он закрыл глаза. Когда проснулся, она подбирала с земли камешки и ветки. «Доброе утро», – сказала она приветливо.

Они нашли неподалеку ручеек и дерево с зелеными плодами, «оливу», как подумал Чип. Фрукты были странного вкуса, и они оба предпочли пироги.

Она спросила его, как ему удалось избежать лечений, и он рассказал ей про лист на мокром камне и про повязки, которые делал. Рассказ произвел на нее впечатление.

– Ты поступил умно, – сказала она.

Однажды ночью они ходили в 12471 за пирогами, напитками, полотенцами, туалетной бумагой, комбинезонами, новыми сандалиями и еще чтобы рассмотреть, насколько это возможно при фонарике, карту этой местности в МСД.

– Что мы будем делать, когда доберемся до 082? – спросила она на следующее утро.

– Спрячемся на берегу, – ответил Чип, – и каждую ночь будем ждать торговцев.

– А они решатся, – спросила она, – решатся приплыть на берег?

– Да, – сказал он, – я думаю, решатся. В стороне от города.

– А не плавают ли они скорее в Евр? Это ведь ближе.

– Будем надеяться, что они бывают и в Афр тоже, – сказал Чип. – Я хочу достать в городе несколько вещей, которые для них представляли бы ценность, когда туда доберемся. Мы продадим их. Надо об этом подумать.

– Есть ли надежда, что мы найдем лодку? – спросила она.

– Едва ли, – сказал он, – там нет островов вблизи берега, так что моторных лодок скорее всего нет. Конечно, всегда есть весельные лодки в парках развлечений, но я не могу представить, как мы гребем двести восемьдесят километров, а ты?

– Это невозможно…

– Нет, – сказал он, – возможно. В самом худшем случае. Но я рассчитываю на торговцев или на какую-нибудь организованную спасательную операцию. Маджорке надо защищаться, потому что Уни знает о ней, он знает обо всех островах. Так что члены там должны искать сбегающих из Семьи, чтобы увеличивать свое население, свою мощь.

– Да, может быть, – сказала она.

Была еще одна дождливая ночь, и они сидели рядом, завернувшись в одеяло, забившись в самый угол своего убежища между высокими каменными уступами. Он поцеловал ее и попробовал расстегнуть верх комбинезона, но она задержала его руку.

– Я знаю, что это бессмысленно, – сказала она, – но у меня еще осталось небольшое предубеждение, что только в субботу вечером… Пожалуйста! Можем мы подождать до субботы?

– Это не имеет смысла, – сказал он.

– Я знаю, но… пожалуйста… Можно нам подождать?

– Ты уверена, что хочешь подождать?

– Да, Чип.

Они читали и думали, что лучше взять из 082 для продажи.

Потом он проверил велосипеды, она сделала гимнастику, делала ее дольше и тщательнее, чем он.

В субботу вечером он вернулся с ручья, и она стояла, держа в руках направленный на него пистолет, ее глаза сузились и смотрели с ненавистью.

– Он позвонил мне перед тем, как сделал это, – сказала она.

– Что ты… – начал Чип.

– Да! – закричала она. – Кинг позвонил мне! Ты лгун! Ненавистный… – Она нажала на курок. Снова и снова. Посмотрела на пистолет, потом на него.

– Там нет генератора, – сказал он.

– Какую же драку ты… – Она размахнулась и кинула пистолетом в него. Он поднял руки, пистолет больно ударил в грудь, и у него перехватило дыхание.

– Пойти с тобой? – кричала она. – Трахаться с тобой? После того, как ты его убил?

Он схватился за грудь, с трудом мог вздохнуть.

– Я не убивал его! – сказал он. – Он сам себя убил, Лайлак! Христос и…

– Потому что ты солгал ему! Солгал про нас! Сказал ему, что мы…

– Это он так думал, я сказал ему, что это не так! Я сказал ему, но он никак не хотел мне верить!

– Ты не возразил ему, – сказала она. – Он сказал, что ему все равно, что мы один другого стоим, а потом он повесил трубку и…

– Лайлак, – сказал он, – я клянусь любовью Семьи, что я сказал ему, что это не правда!

– Тогда Почему он убил себя?

– Потому что он знал!

– Потому что ты ему сказал! – произнесла она, повернулась и схватила свой велосипед и протаранила наваленные кучей ветки у входа в расщелину.

Он побежал и схватился за велосипед двумя руками. Ты останешься здесь! – крикнул он.

– Отпусти! – сказала она, обернувшись. Он взял велосипед за раму, повернул и отбросил в сторону. Схватил ее за руку.

Она ударила его, но он не отпустил ее.

– Он знал про острова! – сказал он. – Про острова! Он был там, недалеко, торговал с членами! Вот почему я знаю, что они приходят на берег!

Она уставилась на него.

– О чем ты… – сказала она.

– У него было поручение возле одного из островов, – сказал он. – Фолклендские острова, недалеко от Aрг. И он встречался с теми членами и торговал с ними. Он не сказал нам, потому что он бы туда не ушел, и он не хотел уходить! Вот почему он себя убил. Он знал, что ты все узнаешь от меня, и ему было стыдно, и он устал, и он бы перестал быть Кингом – королем!

– Ты лжешь мне так же, как солгал ему, – сказала она и выдернула руку, комбинезон порвался у нее на плече.

– Вот откуда у него были духи и семена табака, – сказал он.

– Я не хочу тебя слышать, – сказала она, – и видеть. Я пойду одна, – она шагнула к своему велосипеду, подняла вывалившиеся из корзинки мешок и одеяло.

– Не будь дурой, – сказал он.

Она подняла велосипед, швырнула мешок в корзинку и запихнула сверху одеяло. Он подошел к ней и взял велосипед за седло и руль.

– Одна ты не пойдешь!

– Пойду, – ее голос дрожал. Они оба с двух сторон держались за велосипед. Ее лицо краснело в сгущающейся темноте.

– Я не собираюсь тебя отпускать, – сказал он.

– Я сделаю то, что сделал он, прежде, чем пойду с тобой.

– Послушай меня, ты… – сказал он. – Я мог быть на таком острове полгода назад! Я был уже на пути и вернулся с полдороги, потому что не хотел оставлять тебя мертвой и безмозглой! – : он положил руку ей на грудь и сильно толкнул, отбросив к каменной стене. Отшвырнул в сторону задребезжавший велосипед. Потом шагнул к ней и прижал ее руки к камню. – Я приехал сюда аж из США, – сказал он, – и мне нравится эта животная жизнь не больше, чем тебе. Мне до драки, любишь ты меня или ненавидишь, – «Ненавижу», – сказала она, – ты будешь со мной! Пистолет не стреляет, но есть камни и руки. Тебе не придется себя убивать, потому что… – боль пронзила его пах – она ударила его коленом, – и она уже был на расстоянии от него, у выхода, бледно-желтым силуэтом, разгребая, толкая ветки.

Он подскочил и поймал ее за руку, повернул к себе и бросил ее, кричащую, на землю. «Скотина, – завизжала она. – Ты, больной, агрессивный…» – и он накинулся на нее и прижал свою руку к ее рту, изо всех сил. Ее зубы поймали кожу его ладони и стали кусать ее, все сильнее и сильнее.

Она брыкалась, а сжатыми в кулаки руками била его по голове. Он прижал ее бедро коленом, стопой другой ноги – другую ее ногу, в лодыжке, поймал ее за запястье.

Перенес внимание на ее вторую руку, которая била его, и на продолжающие впиваться в ладонь зубы. «Тут может быть кто-нибудь! – сказал он. – Сегодня суббота! Ты что, хочешь чтобы нас обоих вылечили?» – она продолжала бить его и кусать ладонь.

Ее удары замедлились и прекратились, зубы разжались, отпустили. Она лежала, тяжело дыша, глядя на него.

Попыталась пошевелить ногой под его стопой, но он крепче прижал ее к земле. Он продолжал сжимать ее запястье и зажимать ей рот. Он чувствовал, что она как будто откусила кусок плоти с его ладони.

То, что она сдалась, лежит под ним, с раздвинутыми ногами, неожиданно возбудило его. Он подумал: сорвать с нее комбинезон и «взять ее»? Разве она не сказала, что им надо подождать до субботы? И, может быть, она прекратит нести чепуху насчет Кинга, и что она его ненавидит, перестанет драться – а именно это они и делают, дерутся, – и произносят ругательства на французском.

Ее глаза смотрели на него.

Он отпустил ее лодыжку и взялся за комбинезон в том месте, где тот был порван – на плече. Он разорвал его дальше поперек груди, и она снова начала бить его, напрягать ноги и кусаться.

Он разорвал комбинезон до конца, так, что она вся была открыта спереди, и тут он ее почувствовал, почувствовал мягкие и подвижные груди и гладкий живот, лобок с небольшим количеством густых волос, влажные губы под ним. Ее руки били его по голове и вцеплялись в волосы, зубы кусали ладонь. Он продолжал ощупывать ее другой рукой – груди, живот, лобок, губы, поглаживал ее, щекотал, трогал ее, все больше возбуждаясь – и наконец расстегнул свой комбинезон.

Ее нога вывернулась из-под его стопы и лягнула, но он снова прижал ее. Она перекатилась, пытаясь сбросить его, но он прижал ее ноги своей ногой. Он лег на нее, прижав ступнями ее лодыжки, и ноги ее тоже прижал к земле своими расставленными коленями, вытащил свои части и с силой вошел в нее, поймал одну ее руку и пальцы другой. «Стой, – сказал он, – стой», – и продолжал входить внутрь. Она брыкалась и извивалась, глубже вгрызаясь в его ладонь. Он был уже наполовину в ней, поднажал, и вошел полностью. «Стой, – сказал он, – стой». Он медленно двигался, отпустил ее руки и нашел ее груди под собой. Он стал ласкать их мягкость и напрягающиеся соски. Она укусила его руку и снова стала извиваться. «Стой, – сказал он, – перестань, Лайлак». Он медленно двигался в ней, потом быстрее и резче.

Он встал на колени и посмотрел на нее. Она лежала, закрыв глаза рукой, другая ее рука была откинута, груди поднимались и опускались.

Он нашел одно из одеял, встряхнул и накрыл ее.

– Ты в порядке? – спросил он, склоняясь над ней. Она промолчала.

Он нашел фонарик и посмотрел на свою ладонь. Из овально расположенных свежих ранок бежала кровь.

– Христос и Веи, – сказал он. Он полил это место водой, вымыл с мылом и высушил. Оглянулся в поисках аптечки первой помощи и не смог ее найти.

– Ты взяла аптечку? – спросил он.

Она ничего не ответила.

С поднятой вверх рукой, он нашел свой вещмешок, открыл его и достал аптечку. Сел на камень и положил аптечку на колени, а фонарик – на другой камень, рядом.

– Животное, – сказала она.

– Я не кусаюсь, – сказал он. – И я не пытаюсь убить.

Христос и Веи, ты думала, что пистолет заряжен, – он распылил на ладонь исцелитель, сначала тонкий слой, потом толстый.

– Скотина, – сказала она.

– Ну, давай, – сказал он. – Уж не начинай этого опять. Он развернул бинт и услышал, что она поднимается с земли, услышал, как зашуршал ее комбинезон, когда она снимала его.

Голая, она подошла, взяла фонарик и пошла к своему вещмешку, вынула мыло, полотенце, комбинезон и пошла вглубь расщелины, где за несколько дней, до этого она сделала ступеньки из камней, чтобы выходить с той стороны к ручью.

Он в темноте наложил повязку, потом нашел на земле, около ее велосипеда, ее же фонарик. Он поставил велосипед рядом со своим, собрал одеяла и устроил два спальных места, как обычно; потом положил свой мешок рядом с ее мешком, поднял пистолет и обрывки ее комбинезона. Пистолет он положил себе в мешок.

Из-за темного каменного утеса, сквозь черные неподвижные листья, выглянула луна.

Она не возвращалась, и он начал бояться, что она ушла пешком.

Наконец она вернулась. Положила мыло и полотенце в свой мешок, выключила фонарик и забралась между одеял.

– Я возбудился, когда ты оказалась подо мной, – сказал он. – Я всегда желал тебя, а эти последние недели были просто непереносимыми. Ты знаешь, что я тебя люблю, знаешь?

– Я пойду одна, – сказала она.

– Когда мы доберемся до Маджорки, – сказал он, – если мы туда доберемся, ты можешь делать все, что хочешь, но пока мы туда не добрались, мы будем держаться вместе. Да, Лайлак?

Она не ответила.

Он проснулся от странных звуков, взвизгиваний и болезненного хныканья. Сел и посветил на нее фонариком, она закрыла руками рот, и по ее лицу бежали из закрытых глаз слезы.

Он подбежал к ней, склонился, потрогал ее лоб.

– Лайлак, не надо, – сказал он. – Не плачь, Лайлак, пожалуйста, не надо, – она плачет, подумал он, потому что он сделал ей больно, может быть, изнутри.

Она продолжала плакать.

– Лайлак, извини меня! – сказал он. – Извини меня, любимая! О, Христос и Веи, уж лучше бы пистолет сработал.

Она покачала головой, не отнимая рук ото рта.

– Ты поэтому плачешь? – сказал он. – Потому, что я сделал тебе больно? Тогда почему? Если ты не хочешь идти со мной, то и не надо, не ходи.

Она снова покачала головой, продолжая плакать. Он не знал, что делать. Он сидел рядом с ней, гладя ее по голове, и спрашивал почему она плачет, и говорил ей, чтобы она не плакала, а потом он взял свои одеяла, расстелил их рядом с ней, лег, повернул ее к себе и обнял. Она продолжала плакать, он проснулся, она глядела на него, лежа на боку, подперев голову ладонью.

– Нам нет смысла идти по отдельности, – сказала она, – так что пойдем вместе.

Он попытался вспомнить, что они говорили перед тем, как заснуть. Насколько он мог вспомнить, ничего; она плакала.

– Хорошо, – сказал он, не понимая ее.

– Мне очень стыдно за пистолет, – сказала она. Как я могла это сделать? Я была уверена, что ты солгал Кингу.

– Мне очень стыдно за то, что я сделал, – сказал он.

– Не надо, – сказала она. – Я тебя не виню. Все было абсолютно естественно. Как твоя рука?

Он вытащил руку из-под одеяла и согнул ее, рука больно заныла.

– Ничего, – сказал он.

Она взяла его руку в свою и посмотрела на повязку.

– Ты распылил лекарство?

– Да, – сказал он.

Она смотрела на него, по-прежнему держа его руку в своей.

Глаза ее были большие, карие и по-утреннему ясные.

– Ты правда отправился на остров и вернулся? – спросила она. Он кивнул.

Она улыбнулась и снова посмотрела на его руку, поднесла ее к губам и стала целовать пальцы, один за другим.


Глава 2 | Этот идеальный день | Глава 4