home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Я И МОИ БЛИЗКИЕ

Вообще говоря, начало этой истории следует отнести к новогоднему балу по случаю встречи 1976 года, я тогда первый раз в жизни смертельно влюбился и, как оказалось, пронес сквозь годы если не саму любовь, то — светлое чувство, может быть, память о любви. Плюс — именно в тот новогодний вечер я обрел Учителя, память о котором, как и любовь к нему, тоже заключена в моем сердце. За тот короткий период жизни, который он посвятил мне, я получил от него так много мудрости и любви, что по праву считаю его своим отцом. Родной мой отец погиб в автомобильной катастрофе, когда мне исполнилось восемь месяцев, поэтому я его совершенно не помню.

Вообще мне с родственниками не везет: дед — участник войны — тоже умер, но его я хоть и смутно, а помню. Так что жили мы вдвоем с мамой, звали ее Валентина Федотовна, и теперь я понимаю, почему она так и не привела мне нового папу, осталась вдовой. Меня, кстати, зовут Карпов Юрий Антонович. А моего соседа и закадычного друга — Мишкой, то есть Михаилом Константиновичем Агеевым.

Мишка жил в квартире этажом выше, как раз над нами. Он младше меня на несколько часов, но ухитрился родиться уже после полуночи, и его день рождения обозначен 17 апреля. Ставрополь в шестидесятом году был невелик, и наши матери познакомились и подружились в роддоме, а потом — какое везение! — получили новые квартиры в одном доме. Точнее, квартиру нашу выбил дед, потрясая в исполкоме орденами и медалями, а то бы мы так и жили в подвале доисторического дома где-то на Подгорной.

Как бы там ни было, меня с Мишкой связывает самая настоящая дружба, причем с очень раннего возраста. Его отец Константин Иванович работал телемастером, неудивительно, что мы с Мишкой и сами увлекались радиоделом, ведь с детства нашими игрушками были старые радиолампы и отслужившие срок ленточные конденсаторы. Кажется, первый приемник мы собрали еще до школы и тогда же, спустив через форточку провод, соединили переговорными устройствами Мишкину и мою квартиры. Я без Мишки и дня, помню, прожить не мог. Вместе мы бегали на пруд, читали одни и те же книжки, в школе потом сидели за одной партой — словом, были не разлей вода. С возрастом, правда, стали появляться и отличия: после телефильма «Семнадцать мгновений весны» Мишка стал бредить мечтой быть чем-то вроде Штирлица, бойцом невидимого фронта, а у меня особых планов на будущее не было; но не бросать же друга, и какое-то время я разделял его мечты и планы. В шестом классе, однако, выяснилось, что у меня не все в порядке со зрением, и мне пришлось носить очки. В очках я стал видеть гораздо лучше, но в секции самбо, куда начал ходить Мишка, тренер меня забраковал, утешив тем, что в шахматах передо мной могут открыться необозримые перспективы и я даже смогу стать гроссмейстером, а в самбо дальше первого разряда не продвинусь. Между прочим, Мишку это огорчило гораздо больше, чем меня. Но для виду я сделал очень грустное лицо и позволил Мишке меня пожалеть и мне посочувствовать.

А после восьмого класса мы с ним поступили в электротехникум связи на специальность «КИП и А», что в переводе обозначает «контрольно-измерительные приборы и автоматика». Это, конечно, не радиодело, но все же и не так далеко от него.

Нам с Мишкой было по пятнадцать лет, но ни у него, ни у меня не было девушки. Мне они казались не людьми, а некой инопланетной расой, по недоразумению живущей рядом с нами; расой со своими, неведомыми мне законами и не очень понятными делами, — словом, они меня мало интересовали, а о сексе всерьез я тогда и не помышлял. Мишка подходил к ним с другой точки зрения: не отвергая их насущную необходимость, тем не менее считал, что сердечные привязанности будущему разведчику только во вред. При всем при этом Мишка обладал весьма незаурядной внешностью, девчата к нему липли сами, и в их обществе Мишка всегда чувствовал себя гораздо свободнее, чем я.

Вот так и подкатил тот новогодний бал. Мы с Мишкой пришли потому, что ответственной за проведение и порядок была назначена наша группа, то есть нас попросту обязали. Вот здесь и высветились преимущества Мишкиного отношения к слабому полу и недостатки моего мировоззрения по этому же поводу: Мишка вел себя как заправский гусар, я же тихо сидел в сторонке и завидовал ему черной завистью. Мне хотелось танцевать, причем так же непринужденно и весело, как и он, но… я не умел. Конечно, умом я соображал, что, например, медленный фокстрот — это танец именно для неумех вроде меня. Однако я никогда еще не пробовал и потому стеснялся. Да и как это — подойти к девчонке и пригласить ее на танец? А если она откажет? Моей внешности далековато до Мишкиной. Но, предположим, девчонка мне ответит согласием, дальше-то что с ней делать? Нет… Опозориться на весь техникум — это не по мне. Так и сидел я в позе супермена, смотрел на Мишку и завидовал.

Положение спасла Галка Звягинцева. Надо сказать, что она — единственная из девчат нашей группы, кого я более или менее отличал. Не то чтобы она была вызывающе красива, как, скажем, Танька Беспалова, но что-то было в ней такое… Одним словом, мне она, несомненно, нравилась… э-э-э, чисто теоретически. Галка, узнав причину моего гордого одиночества, с чисто бульдожьим упорством вытянула меня за руку в толпу танцующих и стала учить фокстроту, вопреки бодро звучащему «Листья желтые». Я же, несмотря на чисто внешний протест, был ей искренне благодарен. Через несколько минут моя благодарность стала перерастать в чувство симпатии, тем более что я обнаружил, что ее талия такая же мягкая, как у мамы, а волосы пахнут чем-то неуловимо приятным, отчего порой возникало желание зарыться в них носом…

Вряд ли это можно выразить в словах, да и нужно ли? Главное — то, что я в Галку влюбился. Намертво. Хотя осознал это не сразу. Может быть, через неделю или две. А тогда мне было просто хорошо.

Сейчас-то я понимаю, что любовь приходит в жизни далеко не к каждому, а многие воспринимают песенные слова «Придет и к вам любовь…» как угрозу, но таких людей можно только пожалеть: даже если они совершили подвиг или изобрели что-то очень важное и нужное для блага человечества, все равно жизнь прошла мимо них. Жалко…

Словом, в тот вечер я влюбился, и, как оказалось, надолго, но то ли это была какая-то особенная дата, то ли звезды на небе расположились неестественным образом, сюрпризы судьбы на этом еще не закончились.

Непосредственно в момент, когда репродуктор начал передавать традиционные двенадцать ударов московских курантов, а мы, открыв бутылку шампанского, разливали ее содержимое по картонным стаканчикам, я вдруг заметил, что к нам направляется наш преподаватель математики Иван Иванович Иванов.

Тут надо пояснить, что мы — это я, Мишка, Галка и еще две незнакомые мне девицы, а Иван Иванович — личность для меня весьма уважаемая и авторитетная. В техникуме его все, даже преподаватели — разумеется, за глаза, — звали Кубом. Когда-то, видимо, еще на заре его преподавательской деятельности, какой-то остряк приклеил к нему прозвище Иван-в-кубе, которое со временем укоротилось до просто Куб, да так и осталось. Хотя внешне Иван Иванович ничем эту геометрическую фигуру не напоминал. Был он худ, если не сказать — тощ, высок, в движениях порывист, но точен. Обладал он, на мой взгляд, уникальным голосом: басом его, конечно, не назовешь, не дотягивал, но пока не привыкнешь, поражало несоответствие между мощью голоса и, в общем-то, тщедушной оболочкой, его вмещающей. В будние дни одевался Иван Иванович в поношенный серый костюм, всегда, впрочем, отутюженный и чистенький, любил носить голубые сорочки с галстуком. Для торжественных случаев у него были припасены черный костюм и черные надраенные туфли, в чем он был и сегодня. Однако главное его достоинство, как я понимал, заключалось в том, что Куб обладал острым умом, а знания его, казалось, были вообще безграничны. Во всяком случае, ни один наш вопрос не оставался без исчерпывающего ответа. А лекции Куба были вообще вне конкуренции. Он начинал говорить негромко, однако скоро увлекался, увлекал нас, причем всех, и голос его в особо важные моменты повышался до громового. Или понижался, если судить с точки зрения нотной грамоты. Скучнейшие теоремы в его изложении звучали как детективные истории. Куда там Конан Дойлу с его Шерлоком Холмсом… Я раньше никогда не думал, что математика так интересна. Я просто не мог не влюбиться в Куба.

И вот сейчас в самый, так сказать, неподходящий момент, в самую грань перехода одного года в другой, Куб направлялся к нашей компании с явным намерением отчитать наглых первокурсников. Именно эта мысль в первый момент пришла мне в голову, и шампанское застряло в горле. Боже мой! Как я тянулся на его лекциях, как старался я угодить ему, порадовать старика тем, что усвоил его материал на «отлично», показать ему, как он мне нравится, и теперь — на тебе, все насмарку. Будет втык, потом, вероятно, — «ковер» и как минимум лишение стипендии…

Я толкнул Мишку в бок, показывая глазами на Куба. Мишка, словно волшебник, выхватил из воздуха чистый картонный стаканчик.

— Наливай! — приказал он мне. А Кубу (и повернулся к Кубу): — Присоединяйтесь к нам, Иван Иванович! — и протянул ему вино. К моему удивлению, Куб взял стаканчик и, поздравив нас, выпил.

Девчата зашуршали конфетными обертками. Мишка, весело мне кивнув, сообщил, что они пошли, и мы остались втроем.

— Извините, Звягинцева, — сказал Куб. — Мне надо поговорить с Карповым. Извини, Юра, это ненадолго. — И опять Галине: — Пять минут поскучаете?

Галка, кивнув, повернулась и пошла в зал. Мы остались вдвоем.

— Послушай, Юра, — положив мне на плечо руку, сказал Куб. — Говорят, новогодние ночи — волшебные. Мне хотелось бы сделать тебе сюрприз. Хотелось бы, кстати, чтобы он тебе понравился, и я льщу себя такой надеждой. Теперь дело за тобой.

— А в чем дело?

— Да, в общем-то, в пустяке. Я хочу стать твоим другом. Старшим другом. — И, видя мое недоумение, добавил: — Мне нужен ученик.

— Но… Я и так вроде бы…

— Это само собой, Юра. Но ты… Понимаешь, в тебе есть задатки настоящего математика, и меня гложет сожаление при мысли, что ты эти задатки просто-напросто загубишь. Похоронишь в текучке… Не разовьешь, закопаешь в землю. Одним словом, не воспользуешься ими. А потом, я ведь научу тебя не только математике… Ну?..

Я мялся, гадая, что же все-таки кроется за этим странным предложением.

— Но почему именно я, Иван Иванович?

— Ты мне понравился. Такое объяснение, хоть и не совсем полное, тебя устроит?

— Ну… В общем, да.

— И?..

— Что мне надо сделать?

— Выразить свое согласие или несогласие.

— Конечно же, я согласен!

— Ну и молодец. — Куб потрепал меня по плечу. — Считаем, что оба мы с тобой довольны, так?

— Наверное…

— Тогда иди танцуй. И… кстати, девчонку ты выбрал классную. Иди. Да! Не думай, что наш разговор — шутка. Все на полном серьезе. Ну, пока.

И я ушел искать Галку, ощущая в душе полное смятение: сам Куб набивался ко мне в друзья! Действительно волшебная ночь!


* * * | Одинокие боги Вселенной | Глава 3 ЗАГОВОРЩИКИ