home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



9

Хорошо говорить умеют только в Париже.

Франсуа Вийон (1431–1463), французский поэт

Я тащу свою сумку на колесиках по проходу поезда Париж—Суиллак и едва не плачу. Не из-за сумки, конечно. Хотя, наверное, отчасти и из-за нее. Проход очень узкий, и мне приходится с рюкзаком на плече передвигаться боком. Я честно стараюсь не задевать людей, мимо которых прохожу. Видно, напрасно я пытаюсь найти место лицом по ходу поезда в некурящем вагоне первого класса.

Если бы я курила и могла ехать спиной по ходу, давно бы уже устроилась. Вот только я не курю и ездить спиной вперед боюсь, потому что меня может вырвать. Вернее, я уверена, что меня сейчас начнет тошнить. Меня тошнит с самого утра, как я проснулась в Париже, – после того как буквально отключилась в уютном купе поезда из Лондона и поняла, что натворила.

Я отправилась одна через всю Европу без малейшего представления, как искать нужное мне местечко, не говоря уже о нужном мне человеке. Тем более что Шери все так же не берет трубку, не говоря уже о том, чтобы перезвонить мне.

Конечно, отчасти меня тошнит от голода. Со вчерашнего утра я съела только яблоко, которое купила на вокзале Ватерлоо, – это единственное, в чем не было помидоров. Нет, если бы я хотела съесть плитку «Кэдберри» или сэндвич с яйцом и помидорами, то проблем бы не было. А так мне не повезло.

Надеюсь, в поезде есть вагон-ресторан. Но прежде чем отправиться искать его, надо найти приличное место, куда кинуть вещи.

А это, как выясняется, не так-то просто. Сумка у меня такая широкая и неудобная, что я все время бью людей по коленкам, и хотя старательно извиняюсь, никто моим извинениям не рад. Может, потому что они все французы, а я – американка? Неужели здесь так не любят американцев? Во всяком случае, паренек, оказавшийся рядом со мной, когда я нашла место в курящем вагоне, которое мне пришлось покинуть по вышеуказанным причинам, услышав, как я оставляю очередное сообщение на автоответчик Шери, с нескрываемым отвращением спросил: «^Etes-vous am'ericaine?»[3]

– Э-э, oui?[4] – ответила я.

Он скорчил рожу, достал плеер, надел наушники и отвернулся к окну, чтобы больше меня не видеть.

«Vamos a la playa» отчетливо неслось из его наушников. «Vamos a la playa».

Теперь эта песня привяжется ко мне на весь день. Или, скорее, до самого вечера, поскольку уже полдень, а ехать до Суиллака еще часов шесть.

Это еще одна причина, почему я отправилась искать другое место. Как я должна шесть часов ехать рядом с сопливым семнадцатилетним олухом, который слушает евро-поп, ненавидит американцев, курит, да еще и одет в футболку с портретом Эминема?

Вероятно, свободных мест в поезде больше нет.

Я смогу простоять шесть часов? Если да, то все отлично. В тамбурах вполне достаточно места для меня и моих гигантских сумок.

Ну почему это все происходит со мной? Там, в магазине, все казалось так просто. Джамаль объяснил, как добраться до Франции. Он был так добр ко мне и так все прекрасно знал! Я поверила, что добраться из Лондона до Шери проще простого.

Он, конечно, не сказал, что как только ты открываешь рот и заговариваешь с кем-нибудь в этой стране, они тут же по твоему акценту понимают, что ты американка, и отвечают на английском.

И обычно не очень-то вежливо.

Но все же. На вокзале мне удалось сориентироваться по указателям. Я купила в автомате билет, забронированный по телефону, нашла свой поезд, влезла в первый же вагон, до которого доковыляла, и плюхнулась на первое попавшееся место.

Жаль только, я не заметила значок курения и то, что сижу против хода поезда, пока поезд не тронулся.

И как после этого не прийти к выводу, что это была дурная затея? Я имею в виду не поиски другого места, а вообще поездка во Францию. А что если я не дозвонюсь до Шери? Вдруг она снова уронила свой телефон в унитаз, как в тот раз в общежитии? Если у нее нет денег на новый или поблизости нет ни одного магазина с телефонами, и она до конца поездки осталась без телефона? Как я ее разыщу?

Ну, положим, я могу спросить, где находится шато Ми-рак, когда доеду до Суиллака. А вдруг никто о нем даже не слышал? Шери не говорила, далеко ли это от станции. А если очень, очень далеко?

Я даже не могу позвонить родителям Шери и спросить, где она и как с ней связаться. Ведь они захотят знать, зачем это мне, а если я им скажу, что у меня ничего не вышло с Эндрю – то есть с Энди, то они расскажут это моим маме с папой, а те расскажут моим сестрам.

И вот тогда мне до конца жизни придется выслушивать их насмешки.

Господи, ну как меня угораздило так вляпаться? Может, лучше было остаться у Энди? Ну что было бы в худшем случае? Я могла бы ходить одна в дом-музей Джейн Остин, а дом Энди использовать как базу. Мне вовсе не обязательно было уезжать. Я могла бы сказать: «Послушай, Энди, у нас с тобой ничего не выходит, потому что ты оказался не таким, как я думала. Мне нужно писать диплом, так что давай договоримся просто не замечать друг друга до конца моего отпуска, и каждый будет заниматься своими делами».

Можно было просто сказать ему это. Но теперь-то, конечно, уже поздно. Не ехать же обратно. Во всяком случае после той записки, что я оставила ему, когда заехала на такси за вещами. Слава богу, дома никого не оказалось…

…и слава богу, Энди догадался дать мне ключи утром, перед тем как мы ушли. Уезжая, я бросила их в почтовый ящик Маршаллов.

О боже! Место! Свободное место! И как раз в нужную сторону! В некурящем вагоне! И рядом с окном!

Так, спокойно. Может, оно занято, и человек просто отошел в туалет. О господи, я ударила эту старую леди по голове своей сумкой – «Je suis d'esol'ee, madame»,[5] – говорю я. Это значит «Простите», верно? Да какая разница. Место! Место!

О боже. И оно рядом с молодым человеком примерно моих лет. У него вьющиеся темные волосы, большие карие глаза и серая рубашка, заправленная в джинсы, протертые именно там, где надо. И джинсы у него на плетеном кожаном ремне.

Наверное, я умерла. Я шла и шла по проходу в вагонах и умерла – от голода, обезвоживания и сердечного приступа. И оказалась в раю.

– Pardonnez-moi, – говорю я этому совершенно отпадному парню. – Mais est-ce que… est-ce que…

Черт, я всего лишь пытаюсь спросить, не занято ли место рядом с ним. Только на французском, само собой. Правда, я не помню, как будет «место». Или «занято». Я что-то не припомню, чтобы мы проходили такие выражения на уроках французского. Хотя, может, и проходили, да я грезила об Эндрю – то есть Энди – и слушала невнимательно.

Или, может, этот парень так красив, что я просто не могу думать ни о чем другом?

– Вы хотите здесь сесть? – спрашивает меня этот самый парень, указывая на место рядом с собой.

На чистейшем английском. На чистейшем АМЕРИКАНСКОМ английском.

– О боже! – взрываюсь я. – Вы американец? Это место действительно свободно? Я могу здесь присесть?

– Да, – отвечает парень с улыбкой на все три вопроса, демонстрируя идеально белые зубы. И он поднимается, пропуская меня к окну.

Он наклоняется, берет мою непомерных размеров сумку, разбившую не одну сотню французских коленок на своем пути через вагоны, и говорит:

– Позвольте вам помочь.

И без всяких видимых усилий вскидывает эту тяжеленную сумку на верхнюю полку. Ну вот, теперь я точно плачу.

Потому что это не галлюцинация. И я не умерла. Все происходит на самом деле. Это правда, потому что я сняла рюкзак с плеча и засунула его под полку, и у меня онемела вся рука. Если б я умерла, разве б почувствовала, что рука онемела?

Нет.

Я плюхаюсь на сиденье – мягкое, уютное – и замираю, не веря в свое счастье. В окне с невероятной скоростью проносятся дома. Как же так? Моя фортуна, в последнее время столь неблагосклонная, вдруг так резко развернулась ко мне лицом. Что-то здесь не так. Наверняка, это ловушка.

– Воды? – спрашивает меня сосед и протягивает пластиковую бутылку.

– Вы… вы отдаете мне свою воду? – Я его практически не вижу из-за слез.

– Э-э, вообще-то нет. Она прилагается к месту. Это же первый класс – здесь каждому положена бутылка воды.

– О! – Я чувствую себя последней дурой (что совсем не новость). На том месте я не заметила воды. Наверное, тот французский подросток слямзил мою бутылку. Я беру воду у своего нового – и гораздо лучшего – соседа.

– Спасибо, – бормочу я. – Я просто… у меня был трудный день.

– Да я уж вижу, – отвечает он. – Если только, конечно, вы не плачете в поезде всегда.

– Нет, – говорю я, мотая головой и хлюпая носом. – Честно.

– Что ж, это хорошо, – замечает он. – Я слышал о боязни самолетов, но вот о боязни поездов что-то не приходилось.

– Это был худший день в моей жизни, – говорю я, открывая бутылку. – Вы представить себе не можете. Так приятно услышать американскую речь. Я и не знала, что нас здесь все ненавидят.

– Да нет, все не так плохо, – говорит парень, еще раз сверкнув ослепительной улыбкой. – Просто если б вы видели, как ведут себя здесь американские туристы, вы, наверное, тоже возненавидели бы нас, как французы.

Я залпом выпиваю почти всю воду. Мне уже гораздо лучше. Не то чтобы смерть совсем разжала свои ледяные объятия, но, уверена, вид у меня уже вполне живой. И это хорошо, потому что, разглядев своего нового соседа поближе, я понимаю, что он не просто красив. В его лице светятся доброта, ум и чувство юмора.

Если только это не мои голодные галлюцинации.

– Что ж. – Я вытираю глаза рукой. Интересно, тушь у меня не растеклась? Она у меня водостойкая? Не помню. – Придется поверить вам на слово.

– Первый раз во Франции? – сочувственно спрашивает он. Даже голос у него приятный – такой глубокий и очень понимающий.

– Первый раз вообще в Европе, – отвечаю я. – Не считая Лондона, где я была еще утром.

И тут словно прорывает дамбу, и я снова начинаю плакать.

Я стараюсь делать это бесшумно – не всхлипывая и не подвывая. Не могу думать о Лондоне без слез – я ведь даже не сходила ни в один магазин!

Мой сосед пихает меня локтем. Сквозь слезы я вижу, что он протягивает мне какой-то пакетик.

– Хотите орешки с медом?

Да я умираю от голода! Без лишних слов я запускаю в пакетик руку, беру полную пригоршню орешков и запихиваю в рот. Мне плевать, что они с медом и буквально напичканы углеводами. Я хочу есть!

– Это… это тоже прилагается к месту? – спрашиваю я, хлюпая носом.

– Нет, это мое, – отвечает он. – Угощайтесь. Что я и делаю. Ничего вкуснее я в жизни не ела.

– Спасибо, – говорю я. – И… простите.

– За что?

– За то, что я сижу тут и плачу. Я не всегда такая, клянусь.

– Путешествия порой вызывают большой стресс, – замечает он. – Особенно в наше время.

– Это точно, – соглашаюсь я, набирая еще орешков. – Вот встречаешь людей, и они кажутся тебе очень милыми. А потом оказывается, что они всю дорогу врали тебе, чтобы заставить заплатить за их обучение, потому что сами они проиграли все деньги в карты.

– Я вообще-то имел в виду угрозу терактов, – немного удивленно говорит мой сосед. – Но, полагаю, то, что вы описали, тоже может причинить немало беспокойства.

– Да уж точно, – бормочу я, всхлипывая. – Вы даже представить себе не можете. Он же просто беззастенчиво врал мне – говорил, что любит и все такое, – а на самом деле, я думаю, он просто использовал меня. Понимаете, Энди – тот парень, которого я оставила в Лондоне, казался таким славным. Собирался стать учителем. Говорил, что хочет посвятить свою жизнь детям, хочет учить их читать. Вы когда-нибудь слышали о таком благородстве?

– Э-э, нет, – говорит мой сосед.

– Конечно, нет. Кто в наши дни готов заниматься этим? Наши сверстники? Сколько вам лет?

– Мне двадцать пять, – с легкой улыбкой отвечает мой сосед.

– Вот, – говорю я, открывая сумочку и пытаясь выудить оттуда платок. – Вы не замечали, что наши сверстники…

только и думают о том, как заработать деньги? Ну ладно, пусть не все. Но многие. Никто не хочет идти в учителя или врачи – там мало платят. Все хотят быть банкирами-инвесторами, или менеджерами по персоналу, или юристами… потому что именно там платят хорошие деньги. Их не волнует, сделают ли они что-нибудь хорошее для человечества. Они думают только о том, как купить особняк и «БМВ». Нет, правда.

– Или как выплатить кредит за учебу, – подсказывает мой сосед.

– Да. Но ведь чтобы получить хорошее образование, необязательно идти в самый дорогой в мире университет. – Мне наконец удается нащупать скомканный платок на самом дне сумочки, и я пытаюсь вытереть им слезы. – Ведь главное – самообразование.

– Никогда не думал об этом в таком ракурсе, – признает мой сосед. – Но в этом есть резон.

– Еще бы, – говорю я. Здания, проносившиеся за окном поезда, сменились открытыми полями. Небо окрасилось в золотисто-алые тона, солнце плавно скользило к горизонту. – Я ведь сама училась и видела все это. Если ты изучаешь что-нибудь… историю моды, например, то тебя считают белой вороной. Никто не хочет получать творческие специальности, потому что это рискованно: можно не получить того дохода от финансовых вложений в свое образование, на который рассчитываешь. Поэтому все идут в бизнес, юриспруденцию или бухгалтерию… или ищут глупых американок, чтобы жениться на них и жить за их счет.

– Вы говорите так, словно испытали это на собственном опыте, – замечает мой сосед.

– А что еще мне прикажете думать? – выпаливаю я. Я понимаю, что меня понесло, но остановиться уже не могу.

Как не могу остановить и слезы – они снова ручьем льются из глаз. – Вот скажите, что это за человек, который собирается стать учителем, но при этом работает официантом, ДА ЕЩЕ и получает пособие по безработице? Мой сосед ненадолго задумался.

– Наверное, нуждающийся в средствах?

– Ну да, – говорю я, сморкаясь в платок. – А если я скажу, что этот же самый человек проиграл все деньги в покер, а потом попросил свою девушку заплатить за его обучение и вдобавок ко всему сказал своей семье, что… она… что я… толстая?

– Вы? – мой сосед искренне удивился, – Но вы не толстая.

– Сейчас уже нет, – говорю я, чуть шмыгнув. – Но была, когда мы только познакомились. С последней нашей с ним встречи я похудела на двенадцать килограммов. Но даже если я была бы толстая, он не должен был говорить такое! Если, конечно, он меня на самом деле любил. Так ведь? Если бы он любил меня, он даже не заметил бы, что я толстая. Или заметил бы, но для него это было бы не так важно. Хотя бы настолько, чтобы не рассказывать об этом своей семье.

– Это точно, – соглашается мой сосед.

– А он рассказал! – Слезы вновь хлынули у меня из глаз. – И когда я приехала, все удивлялись: «Ой, да ты не толстая!» А потом он идет и проигрывает все деньги, которые его родители – его работящие родители – дали ему на учебу! Его бедная мама – видели б вы ее! – она социальный работник. Приготовила мне потрясающий завтрак и вообще. Хотя я терпеть не могу помидоры, а они были в каждом блюде, которое она приготовила. Вот еще одно доказательство, что Энди меня не любил: я же говорила ему, что не люблю помидоры, а он не обратил внимания. Он меня словно вообще не знал. Прислал мне по электронной почте фото своего голого зада. С какой стати он решил, что девушке хочется посмотреть на его обнаженную пятую точку? Нет, серьезно? С чего он взял, что такое можно делать?

– Право, не знаю, – говорит мой сосед. Я шумно сморкаюсь.

– Вот! И это типичная безалаберность Энди. Самое ужасное, что я его еще жалела. Серьезно. Я еще не знала о том, что он жульничает с пособием, рассказывает всем, что я толстая, и использует меня для оплаты своих карточных долгов. Но самое ужасное… Господи, но я ведь не единственная, с кем такое случилось, правда? Вот с вами когда-нибудь было такое: вы думали, что любите человека, и делали для него что-то, о чем потом жалели? И хотели бы все вернуть?

– Давайте уточним, что конкретно имеется в виду? – спрашивает мой сосед.

– О! – восклицаю я. Удивительно, но мне уже гораздо лучше. Может, все дело в удобном сиденье и золотистом свете, льющемся в окно? И в умиротворяющих сельских пейзажах, проносящихся мимо? А может, в том, что я утолила жажду? Или сладкие орешки обладают успокаивающим эффектом?

А может, то, что я проговариваю все это вслух, возвращает мне веру в себя? Ведь любой мог попасться на удочку столь умелого манипулятора, как Эндрю – то есть Энди. ЛЮБОЙ.

– Сами знаете, о чем я. – Я оглядываюсь вокруг, убеждаюсь, что никто не слушает. Остальные пассажиры или дремлют, или слушают что-то в наушниках, или просто настолько до мозга костей французы, что все равно не поймут. И все же я понижаю голос: – Оральный секс, – многозначительно шевелю я губами.

– А, вон оно что – говорит мой сосед, вскинув брови.

Дело в том, что он американец и примерно моего возраста. Да еще такой симпатичный. Я спокойно говорю с ним о таких вещах, потому что знаю, он не станет судить обо мне превратно.

Тем более что мы видим друг друга в первый и последний раз.

– Знаете, – говорю я, – парни этого не понимают. Хотя, погодите, может, вы и понимаете. Вы не гей?

Он чуть не поперхнулся водой, которую отхлебнул из своей бутылки.

– Нет! А что, похож?

– Нет, но у меня плохой нюх на геев. До Энди я встречалась с парнем, который бросил меня ради соседа по комнате.

– Я не гей.

– Ну вот, если вы сами не делали, то не можете знать, что это такое. В этом все дело.

– Не делал чего?

– Минета, – снова шепчу я.

– Ах, да, – говорит он.

– Я к тому, что вы, парни, все хотите этого, но это не так-то просто. А он в ответ попытался хоть что-нибудь сделать для меня? Нет! Зачем же! Правда, я сама позаботилась о себе. Но все равно. Это просто невежливо. Тем более что я это сделала просто из жалости.

– Минет из жалости? – У моего соседа лицо принимает странное выражение. То ли он с трудом сдерживает смех. То ли сам не верит, что ввязался в подобный разговор. То ли и то и другое вместе.

Ну и ладно. Будет что рассказать семье, когда вернется. Если, конечно, в его семье принято открыто говорить о таких вещах. У нас-то в семье о таком точно не поговоришь. Ну, если только с бабулей.

– Да, – говорю я. – Я сделала это из жалости. Но теперь-то я понимаю, что он просто спровоцировал меня. А я повелась! Неприятное ощущение, что меня использовали… Я же говорю, что хотела бы забрать это назад.

– Забрать… минет? – спрашивает он.

– Именно. Если б только это было возможно.

– Ну, похоже, вы так и сделали, – говорит мой сосед. – Вы же уехали от него.

– Это разные вещи, – печально качаю я головой.

– Billets. – В проходе появляется человек в форме. – Billets, s'il vous plait.[6]

– У вас есть билет? – спрашивает меня сосед.

Я киваю, открываю сумочку и передаю ему билет. Кондуктор проходит дальше, а сосед говорит:

– Вы едете в Суиллак. Знаете там кого-нибудь?

– Да, там моя лучшая подруга Шери. Она должна встречать меня на станции. Если, конечно, получит мое сообщение. Но я даже не знаю, получила ли она его. Она не берет трубку. Наверное, снова телефон в туалет уронила. С ней всегда так.

– Шери даже не знает, что вы приезжаете?!

– Нет. Вернее, она приглашала меня, но я отказалась. Тогда я еще думала, что у нас с Энди все наладится. Да только ничего не вышло.

– Не по вашей вине.

Я смотрю на него. Лучи солнца, проникающие в вагон, очертили его профиль золотом. Я замечаю, что у него очень длинные ресницы. Почти как у девушки. А еще чувственные губы – в хорошем смысле.

– А вы очень симпатичный, – говорю я. Слезы у меня уже почти высохли. Удивительно, какой терапевтический эффект оказывает рассказ о своих проблемах совершенно незнакомому человеку. Теперь понимаю, почему так много людей моего круга посещают психотерапевтов. – Спасибо, что выслушали меня. Хотя я, наверное, показалась вам психопаткой. Держу пари, вы все думаете, за что вам выпало такое наказание сидеть рядом с сумасшедшей.

– Я думаю, что у вас выдались тяжелые дни, – говорит он с улыбкой, – и что у вас есть все основания немного нервничать. Но я не считаю вас сумасшедшей. Ну, может, лишь чуть-чуть.

Я понимаю, что он шутит.

– Правда? – Вдобавок к симпатичным ресницам и губам, у него еще и очень красивые руки. Сильные, чистые, загорелые, с реденькой щеточкой темных волос. – Просто не хочу, чтобы вы думали, что я хожу и делаю минет направо-налево каждому парню, к которому испытываю жалость. Нет. Это было вообще первый раз в жизни.

– Нет? Очень жаль. Я как раз собирался рассказать вам, как я рос в румынском приюте.

– Вы румын? – Я удивленно смотрю на него.

– Это была шутка, – отвечает он. – Чтобы вы пожалели меня и тоже…

– Я поняла. Очень смешно.

– Да не очень, – вздыхает он. – Я всегда неуклюже шучу. Эй, послушайте, вы не голодны? Может, сходим в вагон-ресторан? До Суиллака еще далеко, а вы съели все мои орешки.

Я смотрю на пустой пакетик у себя на коленях:

– Господи! Простите, пожалуйста. Я просто умирала с голода. Да, давайте пойдем в вагон-ресторан, куплю вам обед в компенсацию за орешки, слезы и свой нелепый рассказ. Мне правда очень неловко.

– Это я приглашаю вас на обед, – галантно заявляет он. – В компенсацию за неподобающее обращение, которое вы претерпели от представителя моего пола. Как вам такой расклад?

– Хм, ладно. Но… я даже не знаю, как вас зовут. Я Лиззи Николс.

– А я Жан-Люк де Вильер, – говорит он, протягивая мне руку. – И, думаю, вам следует знать, что я банкир-инвестор. Но у меня нет ни особняка, ни «БМВ». Клянусь.

Я машинально беру его руку, но вместо того, чтобы пожать ее, просто тупо смотрю на него, мгновенно вспыхнув.

– Ой, простите. Я не хотела… Думаю, не все банкиры плохие…

– Да ладно, – Жан-Люк сам пожимает мне руку. – Большинство именно такие. Но не я. Ну что, пойдем поедим?

Пальцы у него теплые и лишь самую чуточку шершавые. Я смотрю на него и гадаю, действительно ли розоватое сияние вокруг него – это всего лишь свет заходящего солнца, или же здесь ангел, по счастливому стечению обстоятельств ниспосланный с небес спасти меня.

Да уж, никогда не знаешь… Даже банкир-инвестор может оказаться ангелом. Пути Господни неисповедимы.

Моду на «императорскую талию» – линию талии, поднятую прямо под грудь, – ввела жена Наполеона Бонапарта, Жозефина, которая во времена императорского правления мужа, начавшегося в 1 804 году, увлекалась «классическим» стилем греческого искусства и любила имитировать платья-тоги, в которые были облачены фигуры, изображенные на древних вазах.

Дабы больше походить на фигуры с ваз, многие молодые модницы мочили свои юбки, чтобы ноги под ними выделялись явственнее. Именно от этой традиции, как полагают, возникли современные «конкурсы мокрых футболок».

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс


Часть 2 | Королева сплетен | cледующая глава