home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Фанатик

После очередного ужина, сидя в канцелярии, мы с ребятами промывали косточки своим сослуживцами, обсуждали, кто чем собирается заниматься после увольнения и когда же будет первая отправка. Приказ об увольнении подписывал командир части, а у него многое зависело от настроения. Каждый из участников диалога делился своими сведениями о комполка и возможными путями раннего "дембеля", когда я, даже не услышал, а почувствовал, что кто-то тихо подошел к канцелярии и стоит за дверью с другой стороны. Маловероятно, что этим занимался бы кто-то из своих, но стоило проверить. Я показал пальцем на дверь и, продолжая говорить о правилах и традициях, тихо, практически на цыпочках, чтобы кирзовые сапоги не гремели о деревянный пол, подошел к двери.

– Кэп, пацаны, подпишет то, что ему дадут. А подает рапорт об увольнении в запас ротный за подписью комбата.

На последнем слове я согнул ногу в колене и прямым ударом мая-гири со всей силы врезал чуть ниже дырки от старого замка, в котором явно угадывалась чья-то голова.

– Блин!!- услышал я крик, и в проем открывшейся двери увидел

Гераничева. Мы всегда знали, что лейтенант любит подслушивать и подсматривать. Его рапорта командир роты, не давая им хода, складывал в отдельную папочку, на которую я однажды наткнулся, перебирая документы в поисках тетради для политзанятий. Гераничев стоял около двери и держался за глаз.

– Ой, что с Вами, товарищ лейтенант? – делая глупое выражение лица, спросил я.

Гераничев собрался что-то ответить, но, поняв всю казусность ситуации, резко развернулся и вышел из расположения роты.

– Ну, ты даешь, Санек. Брат тебе этого не простит. Мыль жопу, готовь веревку, – были добрые советы сослуживцев.

– А чего он мне сделает? Пусть отучается подслушивать, подглядывать и стучать. Не в КГБ. В школу стукачей его не приняли, а привычка видать осталась. Внутренняя сущность – неистребима. Надо же было таким моральным уродом родиться…

Перед отбоем Гераничев объявил всем, что он остается в роте ночевать. Назначенный ответственным офицером в батальоне на сутки, он всегда регулярно предпочитал оставаться в канцелярии, занеся туда одну из пустующих коек. В такую ночь не было ни самоволок, ни ночных просмотров телевизора, ни каких либо других грубых нарушений, если не считать того, что Гераничев мог час после отбоя продержать роту стоящей на линолеуме, объясняя солдатам все прелести воинской службы.

Потребовав поставить ему койку в канцелярии, лейтенант удалился и я, решив, что это была шутка, отправился спать в положенное время.

Взводный появился в первом часу ночи.

– Подъем! Товарищ сержант, подъем. Вставайте и идите за мной.

– Я не могу, товарищ лейтенант.

– Почему не можете? Вы больны?

– Никак нет. Я не могу нарушить приказ командира полка.

– Какой приказ? – тут же напрягся взводный.

– Там на стене висит, около дневального. Посмотрите. Красивый такой, в рамочке.

Гераничев отошел от моей койки и через минуту вернулся назад.

– Там нет ничего. Что Вы мне врете?

– Я не вру, товарищ лейтенант. Там висит распорядок дня личного состава. С двадцати двух до шести утра – отбой. А внизу подпись командира части. Я не могу нарушить…

– Встать!! Это приказ!! Вы не выполняете приказ? Вы знаете, что я имею право сделать? Если Вы сейчас не встанете, то я всю роту подниму.

С этими словами лейтенант включил верхний свет, чем сразу навлек громкие крики со всех сторон:

– Свет выключи, козел. Баран, кретин, дай поспать. Гераничев, пошел ты в…

Набор слов был исчерпывающим и очень резким. Гераничев вдруг дернулся к выключателю и потушил свет, сопровождаемый руганью солдат в свой адрес.

– Вставайте, а то я всю роту подниму из-за Вас.

– Вы устава не знаете, товарищ лейтенант? Наказывать подразделение из-за вины одного запрещено. Если я виноват, то накажите меня лично. Только, если можно, утром. А сейчас дайте поспать.

– Встать!! – лицо Гераничева даже в свете лампочки дневального казалось грознее тучи. – Встать!!

– Ханин, он же все равно от тебя не отцепится. А так он ни тебе спать ни дает, ни другим, – послышался голос из расположения.

С таким доводом я не мог не согласиться, понимая, что раз Гере скучно, то он будет доставать меня хоть до самого утра и, натянув штаны, пошел за взводным в канцелярию.

– Я приказал поставить койку?

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Не помню.

– Я Вам напоминаю. Я приказал поставить койку в канцелярии.

Почему Вы не выполнили приказ?

– Виноват, товарищ лейтенант, пришел замполит полка и приказал всем спать. Его приказ был последним, плюс он старше Вас по званию, должности, возрасту и сроку службы…

– А мне плевать. Койка должна тут стоять.

– А с солдатами в расположении спать Вы брезгуете?

Гераничев вскочил.

– Ты что хочешь этим сказать?

– Товарищ лейтенант, вот, например, в американской армии все солдаты, сержанты и офицеры носят единую форму одного качества, одинаковую обувь и отличаются друг от друга только знаками различия.

В советской же армии, явно выделяется офицерский состав. И качеством одежды, и качеством обуви. Даже комбинезон отличается воротником и качеством подстилки. Офицеры, так сказать, белая кость. Им можно обхамить солдата, обругать, заставить сделать что-то противоречащее не только уставу, но и здравой логике, руководствуясь тем, что они имею больше власти. Ведь кроме власти больше ничего и нету.

– Офицер служит двадцать пять лет. Двадцать пять, а солдат всего два года.

– Солдат себе службу не выбирает. Его не спрашивают, хочет ли он служить или не хочет. Его заставляют идти в армию на два или три года, бросить институт, совершенно не задумываясь о том, что ему придется восстанавливаться и нагонять, так как срочная служба не способствует сохранению знаний учебной программы. А армии самое дорогое – это знамя части. В мире нет ничего дороже человеческой жизни. А если сгорает, пропадает, уничтожается знамя, то из-за этой тряпки по уставу расстреливают командира части и виновных. Нет ценности жизни. В чем виноват караульный первого поста, если сгорел кусок ткани на древке? Почему должны расстрелять его и командира полка? Командир части не виноват, но офицер, в отличие от солдата, сам выбирает службу на двадцать пять лет. Заметьте, товарищ лейтенант, добровольно выбирает. Он знает, на что идет. Он выбирает сам себе жизнь, понимая, что ему придется мерзнуть в полях, стоять в нарядах, брать на себя нужную и не нужную ответственность. В действительности же происходит обратное. В полях мерзнут солдаты, они же обеспечивают офицеров всем необходимым. Офицеры стараются не задаваться вопросом о том, где солдат взял требуемое, и обязательно отойдут в сторону, если окажется, что солдат, выполняя приказ, пошел на преступление. Офицера интересует результат. Поэтому хваленая офицерская честь давно отсутствует в советской армии. Офицеры без проблем подставят друг друга, чтобы не получить выговор или подняться по служебной лестнице. Да и ответственность офицеру чаще всего не требуется. Офицер в большинстве случае, не должен принимать решения – он получает приказы и с помощью солдат их исполняет.

Заметьте, не сам, а с помощью тех, кто должен его прикрыть во время боя, спасти, обеспечить, подсобить. А карьеры от этого у солдата нет. Ему не платят зарплату, не отпускают в отпуск, он его должен заслужить. Чем вот мы с Вами отличаемся? Вам двадцать два, мне скоро двадцать. Между нами всего два года разницы. Но Вы имеете несоизмеримо больше прав, а я только обязанности. Почему я обязан выслужиться, чтобы раз в два года увидеть родных? Разве армии было бы хуже, если бы я служил под Питером и мог хотя бы раз в месяц навестить родных. А Абдусаматов с Кучкаровым служили бы в

Узбекистане. Разве там нет армии? Для чего создаются дополнительные трудности? Вы мне, конечно, можете ответить, что это армия, а не детский сад. Знаю, сам так солдатам сотни раз отвечал, но почему армия должна ассоциироваться с такими словами, как издевательство, садизм, зверство, уголовщина, насилие? Армейская жизнь напоминает мне стаю собак разного размера, где комполка лает на своего зама, тот на комбата, комбат на ротного, ротный на взводного, взводный на сержанта. А что остается делать сержанту? Орать на солдата? Так они не сильно и отличаются. Оба служат два года, оба живут бок о бок, оба едят из одного котелка. А где живет офицер? – я усмехнулся сам себе. – Ну, некоторые в канцелярии…

Гераничев вскочил и, практически прижался ко мне, от чего я поднял голову вверх, чтобы видеть его лицо. Он буравил меня взглядом и даже не сказал, а выдохнул мне в лицо сверху вниз.

– Я Вам все могу простить, ваши шутки и издевки, но наезды на офицерский корпус… Я люблю армию. Я стремился в армию. Я женатый человек, но когда меня отпускают домой, я готов тут поставить койку и спать здесь, с личным составом. Я вижу в этом смысл жизни.

Настоящей мужской жизни. Той жизни, которую такие, как ты, боятся.

Вы стараетесь, выйдя на гражданку, сразу выбросить форму и не вспоминать об армии. Настоящие мужики в погранвойсках и десанте. У них даже праздник отдельный от всех. А вы все ничего не стоите, и я хочу хоть немножко сделать из вас бойцов на случай войны. Я для этого учился четыре года. Я бы мог пойти работать учителем истории или обществоведения, но я пошел в армию. Пошел, чтобы защищать свою

Родину. Это был мой выбор. И я буду защищать ее там, где мене скажут, и не потому, что меня заставили сюда пойти, как тебя. И я – советский офицер. И для меня офицерская честь и доблесть – не пустые слова. А ты тут кривляешься и оскорбляешь весь офицерский корпус.

Сапоги ему мои не нравятся. Еда ему, видишь ли, не нравится. Сам вон стоит, как непонятно кто непонятно где. Еще только вякни что-нибудь про офицеров. Я тебя в порошок сотру.

В этот момент он мне дико напомнил Салюткина, который никак не мог перенести правды об армии и офицерах. Для него, как и для многих других, офицерская честь заключалась не в выполнении офицерского слова или безукоснительно порядочном действии, а в форме.

– Ни на кого я не наезжаю.

– Еще как наезжаете. Я таких, как Вы, обуревших солдат… Я тебя разжалую. Хабибулаева сделаю замкомвзвода, дам ему младшего сержанта, а тебя разжалую до ефрейтора.

– До еврейтора. Знаете, товарищ лейтенант, Вы… ну, прямо как лейтенант Салюткин, в одной роте с которым я служил в учебке. Одному дам, у другого заберу…

Я даже представить себе не мог, что эта фраза выбьет Гераничева окончательно.

– Что?! Что Вы сказали?! Ты совсем охренел? Пиши объяснительную, что ты оскорбил меня, назвав каким-то там Салюткиным.

Я не знал и не сопоставил, что Гераничев, Мальков и Салюткин учились на одном курсе в училище. Через несколько дней лейтенант

Мальков мне поведал, что Салюткин рисовал карты начальнику училища в то время, когда другие курсанты глотали песок и порох, то есть, как говорят в армии, "прогибался" под командиров, и только на этом проходил экзамены и получал приличные оценки. Салюткина на курсе не уважали и считали "лизуном задов", поэтому мое сравнение являлось прямым оскорблением. Всего этого я на тот момент не знал и был очень удивлен такой странной, резкой реакцией командира взвода.

– А что я такого страшного сказал?

– Пишите, пишите объяснительную.

– Не буду я ничего писать.

– Тогда я буду писать. Где Вы учились? В институте? Я напишу директору Вашего института письмо о том, какой Вы солдат.

– Сержант.

– Будете солдатом. А сейчас койку мне сюда.

– У меня рука больная. Я носить не могу. Мне врачи запретили.

– Дедовщина? Так Вы еще и дедовщиной…

– Упал, на гвоздь нарвался.

– Откуда у нас тут гвозди? Где Вы в армии гвоздь нашли?

– Места знать надо, товарищ лейтенант.

– Позови наряд. Пусть они мне койку сюда принесут.

– Разрешите идти?

– Идите. Но наш разговор не окончен.

Я вернулся в кровать, лег и, забросив руку под голову, уставился в потолок. Сон не шел. Ведь в чем-то Гераничев был прав. Я видел правду со своей стороны, а он со своей. Чем армия отличается от гражданки? Там меня тоже начальник может оскорбить, обидеть, не выдать премию. Но там я могу его послать и уйти. А тут мне выйти некуда, и моя внутренняя свобода бунтует. А офицер? Он идет служить двадцать пять лет. И многие из них думают именно о романтике и приключениях. В своей службе они настоящие фанатики. Фанатики службы и веры в то, что они делают. И как любой фанатик, они руководствуются не здравым смыслом, а утвержденными для них правилами из толстой книги, именуемой уставом. Фанатики службы с непоколебимой верой в то, что они делают. Для них пункт первый всех правил – что командир всегда прав, второй пункт гласит, что если командир не прав – смотри пункт первый. Им нельзя ничего доказать.

Тот, кто понимает для себя, что ошибся в выборе профессии, тот переходит в военкоматы или совсем увольняется из армии. Но ведь сколько мне встречалось настоящих мужиков в офицерских погонах, отслуживших в Афганистане? Не единицы, а десятки. Настоящих мужиков, на которых можно было положиться в любое время и… да закрыть такого в бою каждый посчитал бы честью для себя. И вот именно из таких офицеров и должна состоять армия. Из профессионалов, из подобных Гераничеву фанатиков. Из людей, желающих выполнять приказ, а не подчиняющихся ему по принуждению. Но где тут правда? Как нам, срочникам, понять тех, кто в нашей шкуре никогда не был? И главное, как им научиться понимать нас, наши очень простые и примитивные желания: поесть, поспать и провести хотя бы несколько дней за время службы дома, с любимыми людьми?

Я еще долго лежал и думал о разнице понимания, о гранях того, что называется армейской жизнью.

Утром, не выспавшись из-за ночных дум и общений, я зашел в канцелярию командира роты, которая уже была убрана. Мне предстояло на далеко не свежую голову написать политзанятия для сержантского состава роты на следующую неделю и заполнить дисциплинарный журнал.

На столе лежал листок, исписанный крупным, но корявым почерком. Я взял его в руки. В правом верхнем углу стояло: "Директору экономического института Ленинграда от командира взвода лейтенанта

Гераничева". Дальше шло описание моей службы, которое гласило, что я, будучи высококлассным специалистом и профессионалом, не уважаю старших по званию, включая самого лейтенанта. Фраза "Сержант Ханин забЕвает на службу и не выпАлняет обязаНостей моего замИстителЬя как требует Устав ВнутрИНей службы" вывели меня из себя, и я достал из стола ротного шариковую ручку красного цвета. Через несколько минут весь листок пестрел исправлениями грамматических ошибок. Закончив и отодвинув листок в сторону, я достал журнал политинформация и начал выводить заголовок, за которым побежал текст. Я увлекся и не заметил, как в канцелярию вошел ротный.

– Пишешь?

– Так точно, – вскочил я, приветствуя командира роты.

– Сиди, сиди. А это что за бумагомарание? – старлей взял со стола письмо Гераничева.

– Безграмотное изложение командира взвода. Товарищ старший лейтенант, может быть, его на курсы русского языка отправить? Или в шестой класс средней школы?

– Прекрати. Это у тебя безграмотные бумаги на столе валяются.

Убери немедленно.

– А, может быть, письмо отправить, товарищ старший лейтенант? "На деревню дедушке, Константину Макарычу" в "экономический институт, директору"?

– И опозорим всю советскую армию? Выкинь это немедленно.

– А потом придет Гераничев и наедет на меня, как танк, что я выкинул его донос?

– Тогда спрячь в папку с его другими доносами, тьфу ты, рапортами. И, вообще, займись делом.

– Есть.

Я убрал бумагу взводного и достал из нижнего ящика стола "Лезвие бритвы" Ефремова. Хорошие книги в солдатской библиотеке достать было не просто и, получив произведение под личную ответственность, я старался его оберегать, понимая, что далеко не все в роте знают, кто такой Ефремов, да и не сильно будут интересоваться, спуская листки из книги в туалете. Поэтому я заручился поддержкой ротного и прятал книги у него в столе, куда никто бы не полез воровать. Когда в канцелярию вошел Гераничев, я, естественно, опять не успел убрать книгу, о чем взводный тут же побежал докладывать командиру роты, заставив меня положить читаемое на стол в качестве доказательства, требуя, чтобы я хранил свои книги в тумбочке. Каково же было разочарование лейтенанта, когда он получил подтверждение моих слов от старшего и указание не приставать ко мне с тем, где я храню книги. Успокоиться Гераничев не мог, и приказал мне быть готовым сразу после обеда выдвинуться вместе с ним на обеспечение.

Я подготовил оружие и начал вытаскивать вместе с Абдусаматовым и

Хабибулаевым из ружпарка. Два автомата, пулемет, гранатомет уже лежали перед решеткой ружпарка, но узбекам почему-то одновременно захотелось в туалет. Уйдя в уборную, они исчезли из моего поля видимости. Закон армейской службы гласит – спрятался от командира, значит свободен. Ночь бесед с Гераничевым, его донос и выходка с книгой доконали меня, и я начал орать на всю роту.

– Абдусаматов, Хабибулаев, вашу мать. Где вы оба? Уроды, блин.

Мне чего одному надо оружие таскать? Вылезли сюда, чурки бритоголовые, поленья азиатские.

Солдаты появились и тут же полезли на меня:

– Ты чего от нас хочешь? Тебе больше всех надо? Тебя Брат отымел, ты теперь нас хочешь? Не поднимай на нас голос.

– Рты закрыли и оружие в зубы.

– Сам рот закрой, – Хаким не на шутку рассердился. Таким я его никогда не видел. – Я дед советской армии должен оружие таскать? Сам таскай.

– А я тебе "дух"? – я схватил узбека за ремень и дернул на себя.

Он толкнул меня в грудь. Я ударил в ответ и увидел перед собой еще пятерых азиатов. Да, я знал, что азиаты предпочитают не драться один на один, что они толпой заваливают одного, и только Зарубеев смог справиться с пятью азиатами. И не только справиться, но и получить выговор за неуставные отношения, рапорт о котором я видел у ротного.

С моим весом и комплекций мне совершенно не светило остаться в том же состоянии, в котором был Зарубеев. Узбеки, действуя как стадо волков, быстро приближались со всех сторон, и я скорее интуитивно, чем продуманно, схватил автомат. Быстрее, чем когда-либо я загнал лежащий рядом магазин с трассирующими пулями для проверки и передернул затвор.

– Стоять, козлы вонючие.

Кто-то из солдат резко присел, кто-то двинулся назад, кто-то отскочил в сторону туалета.

– Ты придурок, сержант? Они же боевые.

– Боевые. Всех порешу, и меня оправдают. Пятеро на одного?

Стоять, суки.

Никто уже и не собирался ко мне приближаться, но я продолжал держать автомат на изготовке, хотя ствол изначально поднял в потолок. Береженого, как говорится, и Бог бережет. Дверь распахнулась, и на пороге появился Гераничев.

– Что тут происходит? Почему вы не внизу? Машина уже стоит. Взять оружие и за мной.

Я быстро поставил автомат на предохранитель и закинул его за спину.

– Чего стоим? Вперед, орлы. Кто-то хочет помочь товарищам?

Желающих не оказалось, и мы втроем потащили оружие, гремя железом по лестнице. Патрон я вынул из ствола уже по дороге на стрельбище.

– Ты бы действительно пальнул? – решил уточнить Абдусаматов минут через пятнадцать.

– Конечно, – соврал я. – А чего мне терять? Вы меня уже достали.

Приказ на днях, а пашем как молодые. Думаешь, меня все это не касается? Вас никто не трогает, а Гера никак слезть с меня не может.

Он меня одного за всех трахает по самые гланды.

– Да. Брат тебя любит, – подтвердил Хабибулаев.

– А ты не радуйся, он меня разжаловать собрался, а тебя сделать младшим сержантом.

– На фиг мне такое счастье? Мне и ефрейтором хорошо.

– А замкомвзвода будет еще лучше. А я буду рядовым. Или, вернее, еврейтором.

– Так ты же, вроде, старший сержант?

– И что? Гера и три звания снять может. Он же выше командира полка. А ты не знал?

– Иннянь ски, – ругнулся по-узбекски ефрейтор.

– Иннянь намигаски, – ответил я ему такой же узбекской бранью, и мы замолчали.

На точку гранатометчиков, где я положил РПГ и ящик с выстрелами, приближалась группа старших офицеров в зимней форме. Офицеры советской армии были самым сложным контингентом среди курсантов. На них нельзя было крикнуть или дать команду, они сами обожали показывать свою власть.

– Сержант, ко мне. Ко мне, я приказал! – дал команду подполковник со знаками мотострелков в петлицах. – Это твой гранатомет?

– Ага, собственный. Я с ним из дома в армию пошел.

– Дай сюда. Дай мне сюда.

– Не положено, товарищ подполковник. Я за него расписывался.

– Ты приказа не слышал? Где твой командир? Лейтенант, лейтенант, ко мне!

Гераничев, приближавшийся большими шагами, перешел на бег.

– Товарищ полковник, лейтенант Гераничев по-вашему приказанию прибыл.

– Ладно, ладно, – смилостивился подполковник, услышав более высокое звание, которое давало ему право носить папаху вместо ушанки. – Чего у тебя сержант такой непослушный? Ты его накажи, ладно?

– Так точно.

– Ты мне гранатомет дай.

Гераничев тут же отдал мне приказ, и я, зная, что теперь вся ответственность лежит на взводном, передал РПГ подполковнику. Офицер покрутил трубу в руках, приподнял, поставил на место и передал сокурснику. Тот тоже взял трубу, как будто первый раз в жизни, покрутил и упер себе в плечо.

– Ты чего сделал? – спросил его первый подполковник.

– Вот так стрелять надо, – ответил второй подполковник.

– Не так.

Офицеры начали живо спорить, жестикулируя руками. Я отошел к будке, где хранились боеприпасы на время стрельб, и наблюдал за спором, думая, что или мне это снится, или старшие офицеры так остроумно шутят. Гераничев тоже благоразумно решил отойти от старших по званию и встал рядом со мной.

– Товарищ лейтенант, а это что за подполковники?

– Начальники огневой подготовки гражданских ВУЗов Москвы.

– То-то я смотрю у них знания теоретические.

Первый подполковник, споря с товарищами, перехватил у них гранатомет и положил его на правое плечо.

– Вот так надо. Вот так! И лежит удобно и рука до ручки дотягивается, а так, как ты показал…

– Да ты откуда знаешь? – сомневаясь, перебил его второй подполковник.

– Знаю. Я вчера на картинке видел.

– На какой картинке?

– В учебнике по огневой подготовке.

– Ты еще и книжки читаешь?

Подполковник не отреагировал на шпильку и, опустив гранатомет на снег, крикнул:

– Лейтенант, иди сюда. Напомни-ка мне, сынок, как выглядит "сетка".

– Слова-то какие знает, точно книжку читал, – подтрунивал над ним второй подполковник.

Гераничев, отломав от куста веточку, рисовал ей прицельную сетку гранатомета на белом снегу, еще не растаявшем за городом.

Подполковник поддакивал, остальные молча смотрели. Я стоял, не шевелясь и наблюдая, как молодой лейтенант обучает старых подполковников тому, чему они уже много лет обучают студентов в институтах. То есть знания у них быть должны, но где эти знания были спрятаны, не знали даже сами подполковники и, наверное, случайно прибившийся к ним полненький майор, похожий на пышку.

– Товарищи офицеры. Сейчас подойдет преподаватель и инструктор, -

Гераничев показал на меня пальцем. – Покажет, как стрелять.

– Так это инструктор. Ну, тогда другое дело, лейтенант. Не надо его наказывать. Молодец, сержант, иди сюда. Свободен, лейтенант.

Гераничев пошел вдоль стрельбища, а я оторвавшись от стены подошел к группе.

– Ты стрелять умеешь?

– Немного, товарищ подполковник.

– Немного? А почему тогда инструктор?

– По должности.

– Нахал. Ну, давай, инструктируй.

– Товарищи офицеры. У вас у всех ушанки, поэтому первая рекомендация – опустить "уши" и завязать их снизу.

– Мне не холодно.

Не обращая внимания, я продолжил.

– Если у вас есть специальные затычки в уши из ваты, то желательно перед упражнением запихнуть их в уши. Рот во время стрельбы надо открыть, чтобы изменение давление не повлияло на слуховой аппарат. Во время стрельбы надо быть предельно осторожными и внимательными.

– Это ты нас учить будешь, сынок, как себя на стрельбах ведут?

Иди отсюда.

Так как к месту стрельбы уже подошел полковник-преподаватель, то я, передав гранатомет одному из курсантов, остался на дорожке, в то время как офицеры направились к месту стрельбы. Подполковник объяснял что-то офицерам, я грелся на весеннем солнышке и пытался разглядеть первые прогалины у кустов. На улице было еще холодно, и я напялил перед выходом на полигон ватные штаны, которые лежали у старшины. Первый раз за время стрельб из гранатомета я оказался не около учащихся, а позади. Один подполковник положил гранатомет на плечо, второй помог ему установить там снаряд. Что-то у них там не ладилось, и преподаватель подключился к процессу. Наконец они справились и гранатомет снова лег на плечо поверх золотистого погона. Выстрел ушел вперед, и теплая волна обдала мои ноги. Я почувствовал тепло ударной волны через ватные штаны и пэша, стоя в тридцати метрах от стрелка. "Как же они в фильмах из домов-то стреляют, когда комната в три метра? Обратной волной должно небось в окно вышвыривать". Второй выстрел повторил ощущение, и я отошел подальше. Офицеры делали по два выстрела и отходили. Стрельба уже приближалась к концу, я стоял и смотрел то на мишени, которые изредка падали, то на солнце, когда Абдусаматов, решивший отойти подальше от таких же профессионалов, как и на моей точке, сказал:

– Гера идет. Начинай жопу мылить.

– А ты что-то опять там натворил?

– Нет. Но ему скучно. Ему по жизни скучно. То ремень у автомата короткий, то стреляет он не так. То магазин лежит не в ту сторону.

Ты о чем с ним ночью говорил-то?

– О правде жизни. О волках, собаках и срочной службе.

Узбек внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил.

Гераничев приближался, пиная камешки на дорожке.

– Лейтенант, лейтенант, иди сюда, – позвал бравый подполковник взводного. – Ты видел, как я стрелял? Ну, как?

Наверное, Гераничев тоже не совсем контролировал свои слова после недосыпа, или правда вырвалась из его уст сама:

– Тут, товарищ подполковник, каждый день негры стреляют, у них больше попаданий будет.

– Ты чего сказал? Чего ты сказал? А ну пошел вон отсюда!! Бегом!!!

Гераничев, наклонив голову и махнув рукой к ушанке, отошел в мою сторону.

– Ну, что, товарищ лейтенант, подполковник подтвердил наш ночной спор?

– Что?! Молчать!! Рот свой закрой!! И не открывай!! Ты меня достал за сегодня! По самое нехочу достал. Пошел вон отсюда!!

– Он на Вас, Вы на меня. Теперь мне осталось налаять на солдата.

Абдусаматов, ты готов пойти "вон отсюда"?

Ни слова не говоря, понимая, что может оказаться крайним

Абдусаматов повернулся и пошел в направлении своей точки.

– Ты куда, Абдусаматов? – крикнул Гераничев уходящему солдату.

– Оружие собирать. Скоро ужин. Война войной, а ужин по распорядку.


Who is who | Рота, подъем! | Стрельбы