home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



31

Ночь – для сна

День – для действий.

Что же для размышлений?

Апокриф. Книга Пяти Зеркал. 5

Пыль окончательно осела далеко за полночь, когда уже горели два костра и большая часть солдат спала.

Макс Богер лежал на спине и смотрел в звездное небо. В горле першило, как, впрочем, у всей команды. В темноте было слышно, как глухо кашляют спящие. Богер им завидовал. Спят. И ничего-то их не волнует. А у Макса не осталось сил даже на то, чтобы задремать, даже на то, чтобы повернуться на бок и закрыть глаза.

У костров завозились. Это часовой встал и подбросил в огонь несколько сухих веток. Пламя алчно затрепетало, затрещало, заглатывая их подобно гурману, поглощающему новую порцию деликатесов.

– Не спишь? – раздалось над ухом. Это Каунитц повернулся под теплым одеялом на живот и с любопытством посмотрел на Богера.

– Как ты догадался? Каунитц пожал плечами:

– Почувствовал. Я вот тоже никак не могу…

– Почему?

– Все думаю… – Эмиль в нерешительности замолчал.

– О чем? – спросил Богер, подталкивая его к откровенности.

– Да так… Ты вот думаешь… мы дойдем?

– С чего это тебя на такие рассуждения потянуло?

– Ну, после сегодняшнего и не на такое потянет…

– Что ты имеешь в виду? – Богер поднял бровь.

– А то ты не знаешь…

– Боишься?

– Макс… – Каунитц приподнял голову и осторожно огляделся по сторонам. – Ты меня знаешь давно. Я когда-нибудь от пуль бегал?

– Нет…

– И не побегу, можешь мне поверить. А с нашим Артуром я куда угодно… Но тут совсем другое дело. Ты… Я тебя спрошу?

– Спроси. – Богер тихонько покашлял. Лучше от этого в горле не стало, наоборот, першение только усилилось. Казалось, что по всей глотке ссыпаются маленькие противные песчинки.

– Ты раньше… Понимаешь? Раньше, в церковь ходил?

– Ходил. Меня родители таскали каждое воскресенье. Меня и брата. Я помню, был такой забавный священник. У него глаза были как у жабы, навыкате… И он всегда говорил так: «Аминь!» и прибавлял: «Да». Он вообще вставлял это «да» где попало. Он контуженный был.

– Я не про то, – нетерпеливо пояснил Каунитц. – Я хочу спросить, ты вообще верил?

– Ты имеешь в виду в Бога?

– Ну… – Каунитц снова осторожно огляделся. – Я имею в виду в христианского Бога…

Богер молчал. Он смотрел в непроглядную темноту ночного неба и старался представить, как это – быть засыпанным песком. Наверное, как утонуть. Максу уже доводилось тонуть, в море. Вода противно заливалась в нос и горло, жгла глаза, а вынырнуть было нельзя, над головой горела нефть, разлившаяся по поверхности воды тонкой пленкой. Тогда уцелели единицы…

– Макс… – Каунитц высунул руку из-под одеяла и толкнул Богера в плечо. Тот вздрогнул и понял, что на минуту заснул. – Я говорю, ты верил?

– Не знаю, – сказал Макс. По его горлу снова покатились маленькие песчинки. – Наверное, нет.

– Почему?

– Как можно верить человеку, который говорит одно, а делает другое?

– Но ведь он не говорит, чтобы пример брали с него.

– Все равно, неприятно. Каунитц не нашелся что ответить.

– А ты, – в свою очередь спросил Богер. – Ты верил?

Эмиль поежился под одеялом и нехотя сказал:

– Не знаю… Когда нас сегодня эта туча накрывала, я вдруг подумал, что на самом деле я червь. Никто… А Он может сделать со мной все.

– Эмиль… – Богер осторожно прочистил горло, стараясь сдержать рвущийся наружу кашель. – Ты упускаешь из виду одно обстоятельство. Туча отвернула в сторону.

– Но ведь могла бы и не отвернуть.

– Могла бы, но отвернула… Ты меня давно знаешь, Эмиль?

– Давно… – согласился Каунитц, прикинув в уме.

– Так ты, я думаю, не обидишься, если я скажу, что ты дурак? От этой штуки сегодня все в штаны наложили и на колени попадали. Солдатня так вообще молиться начала. А наш Артур и этот чокнутый штурмбаннфюрер как стояли, так и остались стоять. Я не знаю, куда ты смотрел, а я видел… Так что мне твоя церковь до одного места. Вон моя церковь, у костра сидит.

– Нет… Ты не так понял, Макс. Я не про церковь, я про Бога… А что, если он есть?

– А этого никто и не отрицает… – безразлично отозвался Богер.

Каунитц еще что-то говорил, говорил, стараясь разобраться в себе и в богах, и в своих взаимоотношениях с ними. Богер сразу понял, что Эмилю нужно было выговориться, что говорит он скорее для себя, следуя привычной своей манере иметь обо всем четкое мнение. Ну и пусть говорит… Звезды начали покачиваться у него над головой. Они раскачивались и раскачивались, и Богер испугался, что они сейчас сорвутся со своих креплений и начнут падать. И они упали, а он бегал по пустыне и ловил их…

– Спит… – констатировал Каунитц и перевернулся на спину. Он был образованным человеком, но после сегодняшней встряски, после солидной порции спиртного, которую он принял тихонько от командира, в голове царила удивительная путаница из отрывков «Майн Кампф», Старшей Эдды, Библии и Корана… Каунитц попытался разобраться в ней, разложить все по привычным полочкам, навести порядок. И незаметно уснул, приоткрыв рот и похрапывая. Ему снилось, что он ищет Макса Богера где-то на равнине, усыпанной упавшими с неба звездами. Ищет и никак не может найти.

– Как вы считаете, Артур, то, за чем мы идем, действительно существует? – спросил Ягер, кидая в костер причудливо изогнутую ветку.

Фрисснер проследил за ее полетом, окончившимся целым взрывом искр, улетевших в черноту неба.

– Вы меня извините, Людвиг, но вы не слишком обидитесь, если я не отвечу? Операции придана определенная степень секретности…

– Так не превращайте ее в клоунаду, – прервал его Ягер. – Вы же не станете утверждать, что вас удивляет моя осведомленность о цели этой экспедиции?

– Не удивляет… Больше тревожит. – Фрисснер проводил взглядом часового, который отошел по малой нужде под прикрытием второго. Солдаты знали свое дело. Правила придуманы для того, чтобы сберечь их же собственную шкуру, так зачем их нарушать?

– Я вас понимаю. Однако скажите свое мнение.

– Зачем оно вам?

– Можете считать, что я соскучился по умному собеседнику. После наших дневных приключений тянет пофилософствовать, согласны? Установим перемирие…

– Да. – Фрисснер усмехнулся. – Говорят, такое бывает после ночного артобстрела.

– Охотно верю…

– Странно, но однозначно ответить на ваш вопрос, Людвиг, я не могу.

– То есть? Вам все равно, есть ли эта штука или ее вообще нет?

– Нет, почему же? Не все равно, я как-то не привык гонять своих ребят на рискованное дело без всякого смысла. Конечно, мне бы хотелось найти то, за чем мы идем. Так что получается, что в существование… – Фрисснер помялся, – артефакта, будем так называть, я верю.

– Да, действительно получается. Вы ухитрились дать название тому, о чем я говорил. Вера. Вы верите, но не знаете.

– Это еще называется: хотеть верить.

– На мой взгляд, разница между верой и желанием верить не такая уж большая.

– Как посмотреть…

– И смотреть нечего, хочешь верить – верь! А что касается мистических особенностей артефакта?

– Мне кажется, это бред, – отозвался Фрисснер. – Сказки, которые местное население наплело в изобилии вокруг чего-то… обыкновенного.

– Почему?

– Знаете, Людвиг, технический уровень всего исламского мира сильно отстает от технической мысли Европы. Представьте, как посмотрели бы эти люди всего пару сотен лет назад на наш сегодняшний танк! Сколько легенд и сказок наворочали бы они вокруг обыкновенной, пусть и сложной, машины.

– Да, но современный танк не может попасть в то время.

– Не может, но это только пример. Предположение.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что все эти мистические сказки о чудесах, об артефактах не больше чем… результат нашего непонимания. Огромного непонимания чего-то вполне объяснимого.

– И какова же, по-вашему, природа непонимания?

– Очень просто. Нет знаний, которые бы помогли нам освоить то, чего мы сейчас не понимаем. Так же, как у бедуинов сто лет назад не было бы знаний для того, чтобы постигнуть случайно заскочивший к ним танк. И даже для того, чтобы как-то объяснить сам факт его появления.

– Вы сами себя опровергли. Получается, что вы верите в те сказки, которыми кишит пустыня. Просто, по вашим же словам, мы не обладаем должными знаниями, чтобы увидеть в этих сказках истину и… – Ягер покрутил в воздухе пальцами, – и вскипятить на огне воду.

– Да, но среди сказок еще нужно выделить ложь, которая неизменно будет там присутствовать.

– Совсем не обязательно. В примере с тем же танком… Тогдашние бедуины могли бы слышать от кого-то, что этот неведомый артефакт-танк способен метать на невероятное расстояние огонь и смерть. Но привести в действие механизм они бы не смогли. Таким образом, таинственное свойство артефакта-танка оказалось бы недоказуемым и со временем было бы признано враньем. Мы опять упираемся в вашу теорию о том, что обществу нужны знания для использования той или иной системы. А значит, неправды в сказках нет!

Фрисснер задумался.

– Получается, – через некоторое время сказал он, – что с большой долей вероятности можно допустить существование всего. Только следует учитывать, что у человечества часто нет достаточно знания, чтобы убедительно доказать это?

– Ну, в общем так.

– То есть легенды не лгут. И если у тебя не получается то или иное, описанное ранее, действие, то виноват в этом только ты. Это весьма опасные речи, Людвиг.

– Не сказал бы. Это частный случай ницшеанской философии.

– Вы изучали Ницше? – спросил Фрисснер.

– Так же как и вы.

Фрисснер кивнул и выудил из вещмешка флягу.

– Глотните. Коньяк.

Ягер благодарно что-то промычал и, запрокинув, флягу, сделал глоток.

– Неплохо, – сказал он, возвращая фляжку, – Хотя я далек от этого эстетства… Конечно, я могу отличить хороший ром от плохого и водку от шнапса, но…

– Понятно. – Фрисснер тоже глотнул обжигающей жидкости. Поболтал фляжку, пытаясь по звуку определить, сколько в ней осталось.

– Как вы считаете, мы надолго застряли? – спросил Ягер, оглядывая темные силуэты грузовиков.

– Не знаю. Завтра Богер и Вайсмюллер разберутся.

– Ваш Богер – хороший механик?

– И Каунитц тоже. – Фрисснер усмехнулся. – Кроме меня все довольно хорошо понимают в машинах. Однако боюсь, что мы тут зависнем еще на день…

– Плохо, – с отвращением сказал Ягер и кинул очередную ветку в огонь. – Слишком много плохого для начала экспедиции. И эти чертовы оазисы, и эта буря, которая ведет себя, как взбалмошная баба… Что вы по этому поводу думаете?

Фрисснер покачал головой.

– Знаете, Людвиг, вы можете считать меня трусом, но я стараюсь не думать об этом. Как бы там ни было, я больше материалист, это было привито мне моим отцом. Но когда… Я не люблю испытаний веры. Испытания веры – это привилегия христиан, вот пусть они этим и занимаются. А я не христианин и вы, как я понимаю, тоже.

Ягер согласно кивнул.

– Да, но у меня несколько другой случай. Я не страдаю от избытка материализма.

– Да ну? – Фрисснер удивленно поднял брови. – Неужели вы мистик?

Ягер пожал плечами:

– Нет… Я религиозный человек. Я верю в богов.

– И как это согласуется с ницшеанством?

– Напрямую… Не в этом сейчас дело. Вас не смущает, что мы, люди совсем других… религиозных ориентиров, идем за откровенно мусульманским артефактом? За предметом, который принадлежит к иной, совершенно иной системе ценностей…

– Нет, я же материалист. По крайней мере, по большей своей части.

– А я много над этим думаю… Мне кажется это странным. Фрисснер покачал головой и стал устраиваться на ночлег.

– В вас вскрываются совершенно неожиданные пласты, Людвиг. Я не рискну разбираться в них на сонную голову. Предлагаю лечь спать. Завтра будет весьма нелегкий день, придется много работать.

– Ваша правда, штурмбаннфюрер…

– Капитан…

– А какая разница, если вы в штатском? Фрисснер задумался:

– Философская ночь, Ягер. Это на нас так действует пустыня. И я, наверное, соглашусь с вами, в штатском… нет никакой разницы.

Ягер прокашлялся и тоже начал укладываться на ночлег.


предыдущая глава | Зеркало Иблиса | cледующая глава