home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Окленд остановился – сразу за деревьями он мог разглядеть синее пятно. Он помедлил, затем сделал еще пару шагов вперед. Прислонившись к серебристому стволу, Констанца сидела в самой гуще березовой рощи. Флосс растянулся у ее ног. Окленд продвинулся еще на шаг вперед, делая это как можно тише. Она что-то писала, увидел он, медленно и даже усердно, словно выполняя урок. Время от времени она отрывалась от блокнота, рассеянно трепала Флосса, затем снова продолжала писать. Блокнот в черной обложке лежал у нее на коленях. Она не видела ничего вокруг. Даже когда сухая ветка треснула под его ногой и собака насторожилась, она не оторвалась от письма.

Окленду нравилось наблюдать за Констанцей. Временами он даже ругал себя за это – особенно когда Констанца не знала, что за ней наблюдают. Окленд часто думал, что ее поведение схоже с калейдоскопом. Он любовался тем, как меняется ее настроение, переливается оттенками, оставаясь все время яркими и сложными. Его увлекала эта игра цветов, каждое сочетание казалось новым и более не повторялось. Ребенком он решил разгадать тайну волшебного калейдоскопа и разобрал его на части, однако остался лишь с картонной трубкой и пригоршней цветных стекляшек в ладони. Их цвет был мутным и невыразительным, игра разнообразия исчезла. Окленд крепко запомнил этот урок.

Наблюдать за Констанцей интересно издали, напоминал он себе, предостерегая от дальнейших исследований.

За последние четыре года Констанца сильно изменилась. И не только потому, что теперь Гвен подбирала ей платья, а Дженна ухаживала за густыми непокорными волосами – сама Констанца становилась другой. Окленд, наблюдая за ней, замечал, что она сама создавала себя.

Позже, когда Констанца увлеклась искусством, Окленд не переставал восхищаться энергией и дерзостью ее художественных работ. Но все-таки она больше нравилась ему в те годы: по-детски упрямая и резкая, искрящаяся энергией. Она была маленькой, неистовой, непредсказуемой и стремительной. Ее лицо обладало природной пластикой актрисы: одно мгновение она могла быть печальной, как клоун, а в следующее – уже высокомерной, как светская дама. Казалось, все в ней подключено к незримому источнику энергии. Ее волосы, которые Дженна почти с религиозным усердием пыталась укротить, тоже имели свой нрав. Констанце пока не делали высокую прическу, поэтому волосы свободно спадали ей на плечи и спину – черные, жесткие, непокорные, густые, как лошадиная грива. Эти волосы приводили Гвен в отчаяние, они, даже причесанные и заплетенные, делали Констанцу похожей на цыганку.

Констанца так и не научилась быть смирной и похожей на настоящую леди: могла, если хотелось, сесть, скрестив ноги, или просто усесться на пол. Если хотелось бегать – она бегала. Все время – ходила ли она, стояла, сидела, говорила – ее руки находились в постоянном движении. Маленькие ладони, которыми она непрестанно размахивала и жестикулировала, сверкали в воздухе. У Констанцы появилась прямо-таки сорочья страсть ко всему блестящему, и все пальцы на ее руках были унизаны кольцами, причем безо всякого разбора, что немало раздражало Гвен. Рядом с дорогими и стильными, подаренными самой Гвен, красовалось яркое колечко от рождественской хлопушки. Констанца не могла сопротивляться всему яркому.

Окленд, наблюдая за ней из-за деревьев, вдруг подумал, что ему прежде не доводилось видеть Констанцу в чем-нибудь неброском – ее платья были таких же кричащих тонов, как оперение колибри. Розовый, пунцовый, электрик, ослепительно желтый – такие цвета любила Констанца и такие платья выпрашивала у Гвен. А затем, получив платье, она продолжала день за днем доделывать его, пока оно не становилось просто вопиющим. Обрезки кружев, вышивки, блестки, блестящая пряжка от модной туфли – Гвен только вздыхала, видя все это, и уступала. Правда, нравилось ей или нет, она вынуждена была признать, что все это каким-то образом шло Констанце. Обрезки и остатки другой одежды своим контрастом и броскостью только подчеркивали неукротимый характер владелицы. «Вот я, взгляните на меня, – словно заявляло это существо, – я теперь другая. Вам ни за что не укротить меня! Смотрите, как все на мне сверкает, когда я танцую».

В тот день на Констанце было синее, как кристалл цианида, платье. Поначалу простое, оно теперь было украшено розовой тесьмой, обшитой вокруг ее талии и поднимавшейся вверх к груди. Увидев эту тесьму, Окленд подумал, что выбор платья, привлекающего внимание к фигуре, скорее всего не случайность. Констанца могла делать многое, но во всем таился свой смысл.

К удивлению Окленда, эта картина растрогала его. Те, кто не знает, что за ними наблюдают, всегда по-своему беззащитны. Броня Констанцы была непроницаема, видимо, она поняла, что обаяние – гораздо более эффективное средство защиты, чем обычная для нее в детстве замкнутость; сейчас Констанца не дразнилась, не клянчила и не вела себя вызывающе, и Окленд почувствовал, как его тянет к ней. Она выглядела как ребенок, хотя ей уже исполнилось пятнадцать. Она сейчас была грустной, одинокой, полностью углубленной в свою работу, эта девочка с блокнотом, карандашом и собакой.

О чем она писала?

Окленд уже было хотел выйти из своего укрытия, когда Констанца, захлопнув блокнот, подняла голову.

– Окленд, – воскликнула она, – как ты меня напугал!

– Ты выглядела такой увлеченной. – Окленд подошел к ней и, по своему обыкновению, растянулся во весь рост на зеленой траве.

У Констанцы были необыкновенные и по-своему забавные глаза: большие, чуть раскосые в уголках, их цвет был совершенно неуловим. Иногда Окленду казалось, что они голубые, как море, иногда – темно-зеленые, иногда черные, но всегда – непостижимые. С ними возникало искушение вглядеться ближе, глубже, вспугнуть эту скрытую правду, которую они стремились припрятать. Окленд подчас ловил себя на мысли, что ему хочется коснуться ее глаз, пальцами ощутить их форму. То же самое и ее губы, которые, как он подозревал, Констанца подкрашивала – верхняя была четче очерченной, нижняя – мягче, более чувственной. Зубы были ровные, белые.

Окленд слегка отстранился.

– Разве ты не идешь на пикник к Фредди?

– А что, пора?

– Почти, – Окленд снова лег на траву. – Я уже собираюсь вернуться в дом.

– Мне не хочется домой, – Констанца скорчила гримаску. – Война, война, война – только и разговоров что о войне. Сэр Монтегю говорит, что это неизбежно, тетя Мод начинает возражать, твоя мама плачет, твой отец снова выносит карту мира, а Френсис только и говорит, что о своей части… Я решила сбежать.

– О чем ты пишешь? Ты выглядела такой сосредоточенной…

– Это просто мой дневник. – Констанца спрятала блокнот под складки своей яркой юбки.

Окленд улыбнулся.

– Ты ведешь дневник? Не могу в это поверить. И что ты туда записываешь?

– О, всякие мои девчоночьи мысли, конечно. – Констанца искоса взглянула на него. – Но только о серьезных вещах. О моем новом платье, например. О новых туфлях, какая у меня теперь талия – шестнадцать дюймов или семнадцать с половиной. Мои сны – я всегда записываю свои сны. Мой будущий муж – я посвятила ему много страниц, как и все девчонки…

– В самом деле? – Окленд, который ничему этому не поверил, лениво поглядывал на Констанцу. – А что еще?

– О семье тоже. О том, что Стини говорит. Что подарить Фредди на день рождения. О Френсисе и его фотографиях, об их с Джейн свадьбе, которая снова отложена… – Она чуть помедлила и загадочно взглянула на Окленда. – Иногда, но не очень часто, я пишу и о тебе.

– Ясно. И что же ты пишешь обо мне?

– Сейчас. Дай вспомнить. Пишу о твоих успехах в этом мире, о книгах, которые ты читаешь, и о твоих отзывах об этих книгах. Написала, например, что ты похож на Шелли.

– Чепуха, – Окленд понимал, что это в самом деле чепуха, но все же был слегка польщен, – ты даже не читала Шелли, могу поспорить.

– Ну, хорошо, раз так. Может быть, я этого и не писала. Может быть, я написала… что ты изменился.

Из голоса Констанцы исчезли дразнящие нотки. Она снова искоса взглянула на Окленда, задумчиво выдергивающего травинки.

Он более дружелюбно спросил:

– Так я, значит, изменился?

– Ну, конечно… Ты закончил Оксфорд. Тебя ожидает успех – об этом все говорят.

– А ты веришь всему, что говорят?

– Конечно, готова жизнь отдать за свежую сплетню. Верю, что говорят: Окленд – укротитель вечеринок, Окленд – золотой мальчик из Баллиола. Еще…

– Еще что?

– Я сама кое-что замечаю и записываю. Даже ученые не бывают такими старательными. Иногда, правда, мои открытия не совпадают с твоей репутацией.

– В чем, например?

– А, вот теперь ты стал слушать внимательно! Какие вы, мужчины, эгоисты – вечно хотите знать, что женщины думают о вас. Хорошо, я тебе скажу. Я написала о том, что ты стал взрослее, гораздо осторожнее и уже меньше вызовов бросаешь жизни.

– Ну и скучища. В твоем рассказе я похож на банкира.

– Возможно. Я хотела написать: меньше мне бросаешь вызов, потому что в этом плане ты явно выкинул белый флаг.

– Белый флаг, по-твоему? Нет, это всего лишь тактическое отступление. Постоянная борьба утомляет. К тому же и ты изменилась. Стала не такой противной.

– Спасибо, Окленд, дорогой.

– Ты стала лучше, согласна с этим?

– Конечно, и это еще не предел, вот увидишь. Я самая заядлая сторонница самоулучшения. Все еще только начинается! Буду работать над собой, тереть и скоблить саму себя, пока не стану сверкающим совершенством! – Она задумалась. – Между прочим, мы отклонились от темы. И не пытайся сбить меня с толку. Мы сейчас говорим о том, как ты изменился, а я пропустила самое важное.

– И что же это?

Констанца едва заметно улыбнулась:

– А как же Дженна?

Окленд вскочил и зашагал прочь. Он разозлился на Констанцу, даже хотел отшлепать ее за подглядывание и неискренность. Ее слова задели его, поскольку он понимал, что Констанца права. Если он и изменился, то причиной всему стала Дженна и конец их романа.

Оглянувшись через плечо на Констанцу, которая как ни в чем не бывало снова взялась за свой блокнот, Окленд подумал: «Констанца видит слишком многое». И не только потому, что Констанца знала о его связи, которую он держал в тайне от всех, и даже не в том, что ей было известно о разрыве отношений с Дженной – в конце концов, с тех пор прошло уже более двух лет. Но Констанца смогла разглядеть больше: она увидела, в чем именно он изменился. К худшему, вынужден был признать Окленд, поскольку конец его отношений с Дженной получился довольно жалким.


* * * | Темный ангел | * * *