home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

– Ты хочешь вернуться? – спросил Окленд, когда они очутились у Каменного домика.

– Нет. Честное слово, все в порядке. Я рада, что мы тут очутились. Не из-за того, что у меня болезненные воспоминания. Мне всегда тут нравилось. Отсюда виден и лес и озеро. Ты помнишь, Окленд, твоя мать ставила тут свой столик? И ее акварели, ее краски, они лежали вот тут. А здесь были ее книги. Романы моего отца. Он отдал переплести их в пергамент – специально для нее.

Разговаривая, Констанца ходила по маленькой комнатке. В здании чувствовалась сырость, а от каменного пола тянуло холодом. Выйдя на лоджию, которая была обращена к озеру, она коснулась колонн, затем, продолжая жестикулировать и притрагиваться к предметам, вернулась в единственную комнату.

Окленд продолжал стоять, нерешительно наблюдая за ней. Несмотря на ее уверения, он понимал, что прийти сюда было не самым умным поступком. Прислонившись спиной к колонне, он закурил. Один из черных лебедей пересек озеро и исчез в зарослях тростника. «В одиночестве, – подумал он, – скитаюсь я странником». Последующие строчки поэмы вспомнить ему не удалось.

Казалось, Констанце не хотелось покидать домик, пока она не обойдет его. Окленд наблюдал, как она ходила взад и вперед, и ее дыхание облачками пара оседало в воздухе. Она стянула перчатки и прикоснулась к книжной полке. Кольца ее блестели. Окленд подумал, какой маленькой, изящной, милой и серьезной она кажется: странное экзотичное создание, залетевшее в Винтеркомб. Она была без шляпки. Цыганские пряди волос обрамляли ее лицо. У нее было грустное, безутешное выражение, как если бы, когда все остальные оставили их, она позволила себе расстаться с маской насмешливого веселья.

На ней было мягкое широкое пальто из какого-то темно-серого материала, как ни странно, слишком торжественное для Констанцы, которое придавало ей монашеский вид, напоминая о послушницах, о медсестрах, о женщинах, которые тихо и безропотно исполняют свой женский долг. Под пальто он заметил белизну блузки, круглый воротник которой окаймлял горло. Пока он смотрел на нее, Констанца, не замечая его взгляда, расстегнула воротничок пальто. Когда она потянулась коснуться того места, где когда-то на стене висела картина, пальто сползло назад. Она подняла руку и провела пальцами по штукатурке. Под легким шелком ее блузки он ясно увидел очертания ее груди, их упругие выпуклости, ореол вокруг сосков. Удивленный и даже пораженный отсутствием нижнего белья, Окленд отвел глаза.

Когда он снова посмотрел на нее, Констанца уже сидела на старой деревянной скамейке, когда-то располагавшейся на лоджии снаружи. Похоже, она совершенно забыла о его присутствии. Голова ее была опущена, пальцы сплетены, пальто окончательно сползло с плеч. Снова она напомнила Окленду послушницу, кающуюся грешницу. Он улыбнулся про себя – вот уж в какой роли невозможно представить Констанцу. Как она обаятельна, подумал он. И, вспоминая то время, когда она была больна и он вошел в ее комнату в Лондоне, он почувствовал, как его снова потянуло к ней, словно проплыло облачко духов, вернее, воспоминание о них. Она выглядела, подумал он, очень юной; хрупкая, уязвимая, беззащитная, совершенная до последней ниточки – она походила на тех женщин, которых мельком можно увидеть сквозь витрину дорогого магазина. Их вид заставляет останавливаться, подумал он, и в голову ему пришла мысль: «Она обаятельна, но не для меня», которая тут же покинула его.

– Я не должна была бы приезжать в Винтеркомб, – подняла на него глаза Констанца; лицо ее оставалось грустным и напряженным. – Я не имела права выпрашивать у тебя возможности стать крестной матерью Виктории. Я поставила тебя буквально в безвыходное положение, я это знаю. Ты был очень добр и любезен, но я вела себя не лучшим образом. Мне очень жаль, Окленд. Все, что я делаю, кого-то выводит из себя. Даже Джейн. Почему я так поступаю? Я не хочу ничего подобного, но вижу, как все получается. Ох, как бы я хотела никогда не надевать ту дурацкую шляпку…

– Она очень симпатичная, – улыбнулся Окленд. – Мне понравилась.

– Ох, Окленд – ты такой джентльмен! Да не в этом дело. Шляпка самая обыкновенная. Дело во мне, а не в шляпке. Я не принадлежу к этому миру и всегда это чувствовала. И все же я рада, что очутилась здесь. Я никогда раньше не присутствовала на крестинах. Эти слова… какие они необычные, тебе не кажется? «Крепка в вере», «крепка в надежде», «волны нашего неспокойного мира». Понимаешь? – Она улыбнулась. – Я приняла их всем сердцем. Волны… как я это понимаю. Ненавижу море. И мир в самом деле такой неспокойный.

– Слова трогательны – пусть даже не веришь в них. Они обладают силой сами по себе. – Окленд вошел в Каменный домик. Он минуту смотрел на книжные полки своей матери, потом опустился на скамейку рядом с Констанцей.

– Они заставляют поверить в невозможное: в искупление, в возрождение… не знаю. Я верила в них, когда произносила утром обет. – Констанца слегка поежилась. – И я хочу, чтобы ты это знал.

– Вернемся?

– Нет. Пока еще нет. Я хотела бы побыть тут еще немного, только рукам холодно. Разотри их немного. Можешь ли взять их к себе, Окленд? Да, вот так. Растирай их чуть сильнее. Кончики пальцев. Вот так лучше. Начинает пощипывать. Мне кажется, что в них перестала циркулировать кровь.

Окленд держал ее руки в своих. Он сжимал и растирал ее пальцы, как она просила, пока они не согрелись. И потом, хотя не было никаких причин держать их, он не выпускал их. Он положил ей на ладони сначала правую руку, а потом левую.

– Так много колец…

– Я знаю. И сама не понимаю почему. Они мне нравятся. Я просто жадная на кольца. Даже на самые дешевые. Они напоминают мне о людях. Это, с синим камешком, – его подарил Мальчик, когда мне было четырнадцать лет. Это купил Монтегю. Опал достался от Мод – до того, как я потеряла ее расположение.

– Сегодня ты плакала в церкви, я смотрел на тебя.

– Знаю. Прости. Я думала, что меня никто не видит.

– Ты была очень сдержанна. Всего две слезинки, потом еще две.

– «Крокодиловы слезы», сказала бы Мод. – Констанца улыбнулась. – Но это неправда. Я не очень часто плачу, не то что Стини. Может, я держу слезы при себе. Нет, и это не так. Они появляются по своей воле. Я плакала, когда погибла моя собачка Флосс, но не плакала, когда потеряла отца. Не странно ли это?

– Не обязательно.

– Окленд, могу ли я попросить тебя кое о чем? Я всегда хотела узнать у тебя, но не решалась. Можно?

– Если хочешь.

Констанца помолчала.

– Ты не рассердишься? Это о моем отце.

Окленд выпустил ее руки. Он слегка откинулся назад. Констанца обеспокоенно смотрела на него. Он тоже вроде бы замялся, может, готовый отказаться. Затем пожал плечами.

– Спрашивай. Я предполагаю, тебя интересует… один день.

– Ночь того несчастного случая… – Констанца будто приковалась к нему взглядом. – Ты считаешь, что там произошел несчастный случай… как все говорят?

– Это было двадцать лет назад, Констанца.

– Не для меня. Для меня это случилось вчера. Прошу тебя, Окленд. Ответь мне.

Окленд вздохнул. Он откинулся к стене. Отвернулся. Взглядом он скользнул через пространство высохшей травы к озеру и дальше к лесу. Он не отрывал взгляда от стены деревьев и темнеющего неба над ними. Помолчав, он сказал:

– Нет. В то время мне не казалось, что это был несчастный случай.

– А теперь?

– Теперь? – Окленд нахмурился. – Теперь я не так уж в этом уверен. Время меняет оценки. Память дает сбои. Кое-что забывается, другие детали ты видишь не так четко. Порой… Может, я стараюсь заставить себя все забыть…

Констанца положила свою маленькую ручку ему на колено. При этом пальто ее распахнулось еще больше. Снова Окленд увидел округлость ее груди, натянувшей шелк блузки. Он отвел глаза. Небо на горизонте наливалось багровым цветом, пронизанным серыми полосами туч. Он подумал, что скоро совсем стемнеет.

– Окленд, ответь мне искренне хоть сейчас. Думаю, я предполагаю, какой будет ответ, и обещаю: что бы ты ни сказал, я не огорчусь. Но я хочу услышать от тебя правду. – Она помолчала. – Это ты взял те ружья?

– Ружья?

– Да. Ружья Мальчика.

– «Парди». – Окленд повернулся взглянуть на нее. Его взгляд остановился на ее спокойном отрешенном лице. На нем не было и следа каких-то эмоций.

– Да. – Он вздохнул, словно на него внезапно навалилась усталость. – Да, это я их взял. В тот день был съезд гостей, мы пили чай на веранде, снаружи, помнишь? Твой отец разозлился на тебя. Он отослал тебя в дом, чтобы ты помылась и переоделась. Джейн увела тебя.

– Я помню.

– После этого… – Окленд помолчал. – Я пошел вниз к озеру с Мальчиком. Он был очень расстроен. Понимаешь, он только что видел их, твоего отца и мою мать, в первый раз. Он видел, как она заходила в комнату твоего отца… – Он помолчал. – Мальчик был странной личностью. Он всегда казался таким тихим, спокойным, но под этим… Он очень бурно реагировал. У него был простой и ясный взгляд на мир, и вдруг все перевернулось. Я долго слушал его. Затем мы вернулись домой. Я пошел в оружейную. Я сказал Мальчику, что я собираюсь сделать.

– И взял его ружья?

– Да. Сам не знаю почему. Они были лучшими ружьями в доме – гордость и радость отца, вот почему. Как бы там ни было, я их взял. Я спрятал их в раздевалке – той самой, с боковой дверью, помнишь? Той, что мы называли чертовой дырой. Днем я зашел туда, чтобы найти какие-то галоши для Джейн. Я сунул их под кучу одежды. Я решил, что оттуда их будет легко извлечь.

– Скажи мне, что ты собирался с ними делать?

– Скорее всего что-то ужасное. Естественно, по отношению к твоему отцу.

– Потому что ты его ненавидел?

– Да. Я его ненавидел. – Окленд перевел дыхание, помолчал. – Мне было тогда семнадцать. Думаю, я никогда и ни к кому не испытывал такой неподдельной ненависти ни до, ни после. Я чувствовал к нему отвращение – к такому, каким он был, и за то, что он делал. За то, как он поступил с моим отцом – и как относился к матери. За то, что он сделал с Мальчиком. Я думал…

– Рассказывай, Окленд.

– Я думал, что мир станет немного лучше, если он покинет его.

Наступило молчание. Констанца держала руки на коленях. Она разглядывала кольца. Она как бы считала их.

– Расскажи мне, что ты потом сделал, Окленд, – наконец сказала она. – Я должна знать.

При этих словах она склонилась к нему. Окленд услышал, как дрогнул ее голос, почувствовал ее дыхание на своей щеке. Он ощущал запах свежей весенней земли в тех духах, которыми она пользовалась. От ее близости у него сбились мысли, он растерялся. Он видел рядом с собой изгиб ее шеи, четкую линию подбородка. Ее губы, алые, как всегда, были слегка раздвинуты. Она не сводила тревожного взгляда с его лица.

– Констанца, я не уверен, стоит ли мне продолжать. Я не уверен, есть ли в этом смысл. Это было так давно. Не стоит ли нам обоим все забыть?

– Я никогда не смогу забыть. И я должна знать. Я долго ждала этого знания. – Она взяла его за руку. – Пожалуйста, Окленд. Расскажи мне. Кое-что я предполагала. Так когда ты вернулся за ружьями? Ты же пришел за ними, не так ли? Это было после того, как ты вернулся из конюшни, после Дженны?

– Несколько погодя. Да.

– Рассказывай.

– Очень хорошо. Было одиннадцать, когда я покинул сеновал на конюшне. Я не хотел возвращаться на вечеринку. Там было слишком много людей. Я хотел побыть один в саду, в темноте. Мне нужно было подумать. Как мне это сделать? Когда? И вот тогда, стоя в саду, я увидел, как вышел твой отец. Я увидел, что он направился по тропинке в лес. Я понял, что он идет на тайную встречу с моей матерью.

– И ты пошел за ним?

– Нет. Не сразу. Я подождал. Я услышал, как гости стали расходиться. Я мог и сам пойти спать, бросив всю эту идею, и я был почти готов к этому. Дженне удалось несколько успокоить меня. Но тут вышла моя мать. Она увидела меня с террасы. Она позвала меня. Она, я помню, потрогала мою куртку и сказала, что она сырая. Она сказала мне, чтобы я шел в дом. У нее был очень настойчивый голос. И я понимал почему. Она задерживалась. Она была готова сорваться с места и бежать к Шоукроссу. И она не хотела, чтобы сын видел, куда она удаляется. Он мог бы спросить ее, почему она в час ночи отправляется на прогулку в лес.

– Ох, Окленд, – еле слышно вздохнула Констанца. – Все точно, как я и думала. Ты очень разозлился тогда? Тогда-то ты его и возненавидел?

Окленд нахмурился.

– Я вернулся за ружьями. Выбрал одно из них. Я пошел по тропке в лес. На полпути я зарядил ружье. Оба ствола.

– Оба ствола? – Констанца поежилась.

– Я хотел быть уверен. С одного выстрела я мог промахнуться. Я не сомневался, что пойду на это. Я хотел уложить его на месте.

– Из этого ружья можно было бы убить в упор?

– О, да. Разве ты никогда не видела, чем кончаются несчастные случаи на охоте?

– Нет. Никогда. Пожалуйста, возьми меня за руку, Окленд. И не выпускай. Я хочу все знать. Я хочу понять. Но это пугает меня. Вот видишь. Обними меня рукой – да, вот так. Теперь ты можешь мне рассказывать дальше, очень тихо и спокойно. Видишь, как я близка к тебе? Между нами никогда не было тайн – кроме этой одной. Ты же мой брат – нет, куда ближе, чем брат. Ты однажды спас мне жизнь. Прошу тебя, Окленд, рассказывай. Значит, ты зарядил ружье. Оба ствола. И пошел дальше по тропе…

Констанца положила голову ему на плечо. Он чувствовал, как напряжена ее спина. Ее мягкое пальто было очень тонким. Его рука обняла ее, и он чувствовал, как при дыхании выпуклость ее груди касается его пальцев. Женская грудь. Ее прикосновения показались Окленду странными и непривычными. Констанца так напоминала ребенка: маленькая, как девочка; у нее, как у ребенка, перехватывало дыхание, когда она приходила в возбуждение. Он продолжал думать о ней, как о ребенке, но у этого ребенка была грудь женщины. Он переместил руку повыше, так, что она легла ей на плечо. Он устремил взгляд в сторону озера, гладь которого расцвечивали последние лучи заходящего солнца. Два вечера один за другим, подумал он, когда в сумерках шел разговор о прошлом.

– Констанца, об этом трудно говорить.

– Тем не менее говори.

– Ты хочешь слушать?

– Я хочу услышать.

– Хорошо. Значит, я зарядил ружье. И пошел по тропе в лес.

– А ты знал о капкане? О Господи, Окленд, знал ли ты? – Она плотнее прижалась к нему. Ее начало колотить. Под пальто ее била дрожь. Окленд погладил ее по руке. Он не отрывал взгляд от озера. – Нет. Я ничего не знал о капкане. Ловушки на людей были противозаконны. Мой отец мог орать, что поставит их, но всерьез я его слова не воспринимал. Я не имел представления, что он там стоит. Во всяком случае, это было неважно, потому что я остановился.

– Ты остановился?

– Просто встал на месте. На середине тропы. Я пришел в себя, вроде так принято говорить. Я увидел себя, как крадусь по тропе с ружьем в руках, собираясь кого-то убить. Наверно, увидел, как я смешон. Не опасен, скорее всего не опасен, а просто смешон.

– Ты хотел убить того, кто вызывал у тебя ненависть! И это показалось тебе смешным?!

– Констанца, неужели так трудно понять? Я посмотрел на все свои действия как бы со стороны, и они мне показались абсурдными. Семнадцатилетний мальчишка, полный драматических страстей, преисполненный желания отомстить за честь матери. Все это было абсурдом. Так что я вернулся обратно и снова засунул ружье под груду одежды. Пошел в дом и стал играть в бильярд. – Он помолчал. – А на следующий день, после несчастного случая, когда твоего отца принесли в дом… Вот тогда это и случилось.

Он повернулся взглянуть на нее.

– Думаю, это была ты, Констанца. То, как ты закричала. То, как ты посмотрела на меня. Мне показалось, что ты читаешь мои мысли. Мне показалось, ты знала, что я собирался сделать. Тогда я почувствовал себя в роли убийцы. Словно бы это я убил его. Ты заставила меня устыдиться.

Окленд вздохнул.

– Вот, собственно, и все. На следующий день я подошел к отцу. Я хотел признаться ему. Как ни странно, он был очень добр со мной. Он полностью понял меня. Я так и не рассказал ему, почему хотел убить Шоукросса, – о матери я и не заикнулся. Он, конечно, и так все знал. Я видел это по его лицу. Он обладал своеобразным достоинством. Он был далеко не так глуп, как порой казался. Я показал ему, где спрятал ружья. Думаю, это он вернул их на место.

Наступило молчание. Констанца передернулась. Она отодвинулась. Она плотно прижала ладони ко лбу. Ничего не видя перед собой, она смотрела на деревья, на озеро, на сгущающиеся сумерки.

– А я думала, что это ты убил его. – В тоне ее было сожаление. – Я увидела это по твоему лицу, когда его принесли в дом. Я смотрела на своего отца, лежащего на носилках под этими вульгарными клетчатыми пледами. Затем я посмотрела на тебя. И словно бы опознала тебя. Я была уверена – так уверена! Меня словно стрелой пронзило. И я верила до сих пор. Никому не говорила. Все двадцать лет. Понимаешь, если это был ты, то тогда это имело смысл.

Она потянулась к его руке и зажала ее между ладонями.

– Окленд, ты не соврал мне? Ты обещал, что не будешь врать. Можешь ли ты посмотреть мне в глаза и сказать, просто взять и сказать: «Я его не убивал».

– Я его не убивал, Констанца. Я хотел убить его. Я даже готовился убить его в течение… какого времени? Шести часов? Восьми? Но я этого не сделал. Армия научила меня убивать, но даже тогда это получалось у меня не лучшим образом. Чтобы уметь убивать, надо получать удовольствие от этого, я думаю. Или очень бояться. Одно или другое.

Окленд произнес это тихим голосом. Констанца заплакала. Она прижала ладони ему к лицу. Она прикрыла глаза Окленда.

– Ох, не гляди так на меня, Окленд, – и не говори так. Я не хочу видеть тебя таким. Ты выглядишь таким усталым и старым… и в тебе есть горечь. Ты стал совсем другим.

– Я и есть другой.

– Я верю тебе. – Встав, она возбужденно стала ходить взад и вперед. – Ты не можешь мне врать. Но я не понимаю. Кто-то другой должен был убить его, значит… кто-то это сделал. Это был не несчастный случай, Окленд; я знала, что это не так. Удовольствие? Ты говоришь, что люди должны испытывать удовольствие, убивая? Или… что там было другое? Страх. Да, так и есть. Страх. Но кто мог его испытывать, чтобы так ужасно поступить. Ни твой отец, ни Мальчик, ни ты. Никого не остается. О, как бы я хотела не задаваться вопросами. Я была так уверена, а теперь они снова обступают меня, все эти вопросы! Они крутятся в голове, и от их обилия она болит. Двадцать лет, Окленд, они крутятся, они… жалят. Мне кажется, что они вгрызаются в меня. Из-за них все становится таким черным. Значит, там в самом деле произошел несчастный случай! Хотела бы я в это поверить. Если удалось бы, я бы смогла отдохнуть. Успокоиться. Я смогу. Теперь, думаю, смогу.

– Констанца. Не терзай себя. Нам не стоило ни приходить сюда, ни начинать все снова. Подожди… Констанца…

Окленд поднялся. Ее расстройство, отрывочность ее речи, сотрясающая ее дрожь – все это обеспокоило его. Он взял ее за руку, а когда Констанца сделала попытку оттолкнуть его, он мягко привлек ее к себе. Он чувствовал, в каком она находится возбуждении. Она угловато сопротивлялась.

– Констанца. Прости меня. Оставь, забудь… ты можешь все оставить? – начал он. Он жалел ее, и эта жалость заставила привлечь ее поближе, и он начал гладить ее по голове. Волосы были упругими, сопротивляясь его прикосновениям. Он забыл их, но едва только коснулся, как воспоминания тут же вернулись. Он задержал руку. Он мягко погладил ее по голове и провел руку книзу, чувствуя изгиб шеи под густой копной волос. Похоже, его прикосновение успокоило Констанцу. Она издала еле слышный звук: полувздох, полурыдание.

– Как ты добр, Окленд, – тихо сказала она. – Я никогда не видела тебя таким. Я привыкла воспринимать тебя как резкого, ехидного – может, даже жесткого. Но ты можешь быть и добрым. Ты изменился. Ох, мне так холодно. Меня всю колотит. Прижми меня, согрей меня, пожалуйста. Я сейчас приду в себя, и мы пойдем.

В поисках утешения она уткнулась ему лицом в грудь. При этом движении пальто соскользнуло еще ниже с плеч. Каким-то образом – Окленд даже не понял, как это получилось, – он увидел, что его рука уже обнимает ее за талию под пальто. Он почувствовал неловкость, даже смущение. Он перестал гладить ее по голове. И когда он попытался отодвинуться, Констанца вцепилась в него.

– Прошу тебя, подержи меня вот так. Еще немного. Я так несчастна. Видишь, я плачу. Я промочила твой пиджак. Ненавижу его. Он такой толстый и колючий. Твидовый – почему англичане вечно носят твид? Вот так лучше.

Окленд увидел, что пиджак уже расстегнут. Констанца приникла к нему, угнездившись у него на груди. Она издала тихий вздох удовлетворения. От ее кожи шел запах папоротника и свежей сырой земли. Он чувствовал на рубашке влагу ее слез. От запаха ее волос кружилась голова: он был острым и опьяняющим. Маленькая ручка Констанцы в кольцах лежала у него на сердце. Ее грудь настойчиво прижималась к нему. Он чувствовал, как отвердели ее соски.

Годы брака с совершенно другим типом женщины скорее всего притупили его инстинкты: какой-то частью мышления он пытался убеждать себя, что такая настойчивость объясняется непроизвольной, присущей ей эротичностью, и тут Констанца пошевелилась. Она прикоснулась к нему так, что не понять ее намерений было невозможно.

Окленд сразу же отпустил ее и сделал шаг назад.

Констанца смотрела на него с печалью. Она огорченно покачала головой. И закусила губы так, что они покраснели.

– Типичное выражение женатого человека. – Она улыбнулась. – Как глупо. Ох, Окленд… Нет смысла убегать, сломя голову, – сказала Констанца, когда Окленд направился к дверям. – От меня убежать не удастся. Демонстрация супружеской верности меня совершенно не тронула.

– Я не убегаю. Я возвращаюсь домой, к своей жене. Я предпочитаю находиться в ее обществе.

– В ее обществе! – Констанца последовала за ним к дверям. – До чего уныло! Я могла бы за пять минут заставить тебя забыть об удовольствии быть в ее обществе. Даже меньше. Поцелуй меня, Окленд, а потом расскажи, как ты ценишь ее общество. Я думаю, что оно заметно упадет в цене. Не то что ты забудешь о нем, но уже не будешь испытывать в нем такой острой необходимости.

– Констанца, я люблю мою жену.

– Ну, конечно же, ты ее любишь. Я ни на секунду в этом не сомневалась. Но учти… – Она сделала легкий терпеливый жест. – Это я обеспечила ваш брак. Это я убедила тебя, как она тебе подходит. Ты нужен ей так же, как я нужна Монтегю, – целиком и полностью, до определенного предела. Тем не менее мне ты тоже нужен. И ты хочешь меня. Ты всегда хотел. Стоит тебе притронуться ко мне, и ты в этом убедишься. Ты боишься прикоснуться ко мне – вот почему ты торопишься убежать. – Она пожала плечами. – Совершенно бессмысленно. Ты не сможешь расстаться со мной. Я живу в твоих мыслях. И ты будешь думать обо мне, вспоминать, желать. Так же, как и всегда. Так же, как и я всегда это делаю.

Она говорила с абсолютной уверенностью. Это высокомерие взорвало Окленда.

– Ты так считаешь? – тихим голосом спросил он.

– Конечно. И никогда не сомневалась.

– Ты ошибаешься. Я могу ласкать тебя – и ничего не чувствовать при этом. Дело в том, что я не испытываю удовольствия, лаская тебя. И желания.

При этих словах Констанца тихо вскрикнула. Окленду показалось, что она заранее подготовилась к такой реакции, ибо она, полная боли и страдания, носила искусственный характер. От высокомерной уверенности, которую она демонстрировала мгновение назад, она переключилась на беззащитную уязвимость. Окленду показалось, что сделала она это как-то механически. Констанца меняется, подумал он, словно включает какие-то реле и шестеренки. Подчиняясь ее замыслу, они помогают ей превратить монолог в сцену, а сцену довести до вершин драмы или мелодрамы.

– Послушай, Констанца, – рассудительным голосом начал он. – Подумай немного. Я женат. Ты замужем. Ты приехала сюда на крестины моей дочери. Только что мы говорили о смерти твоего отца. Ты была расстроена, и я старался успокоить тебя. Вот и все. И ничего больше. Если ты неправильно истолковала мои действия, приношу извинения. А теперь можем ли мы положить всему этому конец, забыть и вернуться в дом?

– Однажды ты спас мне жизнь, – снова всхлипнула Констанца.

– Констанца, это было так давно. Ты была больна, и, может, я как-то помог тебе оправиться…

– Ты пообещал мне не умирать. – Ее глаза снова заплыли слезами. – Ты поклялся мне. И ты не погиб – ты вернулся.

– Констанца, все это я знаю. И не собираюсь отрицать. Все это было до моей женитьбы.

– Ах, до твоей женитьбы! Ты говоришь о ней как о каком-то непреодолимом барьере. О великой стене. – Она сцепила пальцы. – Как ты можешь так утверждать, забывая обо всем прочем. О святых вещах. И ты их отметаешь в сторону. Я верила в тебя. Я верила в нас. Это было единственное, во что я верила всю жизнь.

– Констанца, я не отказываюсь от них, просто говорю, что с ними покончено, вот и все.

– Вот и все! Ты так говоришь! Ты отвергаешь их! – Она снова вскинулась. – Ты затыкаешь уши пальцами. – Она закрыла уши руками. – Я не хочу слушать! И не собираюсь слушать. Ты, как святой Петр: не успел петух прокукарекать… три раза. Это ужасно. Это грешно.

– Констанца, прекрати. Послушай…

– Не буду.

Она опустила руки. Она сделала шаг назад. Окленд понял, что уже не знает, изображает ли она эмоции или искренна. С лица ее сползли все краски, и она ошеломленно смотрела перед собой. Ее опять колотило от вихря обуревавших страстей.

– Ты любил меня. Я знаю, что ты любил меня. Между нами что-то было. И это было живым, таким живым. А теперь ты пытаешься убить это. Ты изменился. В свое время ты бы не позволил себе такое. Ты стал мельче, если вспомнить, каким ты был, Окленд. В свое время ты рисковал. Теперь ты даже боишься признать существование риска. Ты делаешь вид, что его не существует. Так тебе безопаснее! Ох, Окленд, когда ты превратился в такую серую личность?

Окленд отвернулся. Он видел перед собой озеро и потемневшее небо. Лес исчез, от него осталась только тень, падавшая на водную гладь.

– Если это банально, – медленно начал он, – любить свою жену и своего ребенка? Банально ценить брак? Может, так и есть. – Он пожал плечами. – Что ж, хорошо. Пусть я буду… серой личностью. Значит, я таким стал.

Наступило молчание. Когда Констанца заговорила, голос у нее изменился. Она говорила медленно, обдумывая каждое слово.

– Я все думаю, – сказала она. – Как странно. Может, ты всегда был таким. Может, ты и не менялся. Может, я выдумала тебя. Монтегю так и предположил. Да, теперь я вижу. Так оно и было, Окленд, я создала из тебя идеальную личность. Героя. Я смотрела на тебя, и знаешь, что я видела? Уникального человека – нет, даже не человека. Ангела. У тебя волосы были объяты пламенем. Я умирала под твоим взглядом. Ты был непобедим – один из бессмертных. В тебе кипело столько сил и властности, которыми я наделила тебя. Я вдыхала ее в тебя, год за годом, я ковала твою силу. Я смотрела на твои руки, и знаешь, что я видела? Я видела, что в одной ты держишь смерть, а в другой – жизнь. Ты мой спаситель, и ты мой ангел-хранитель. Ты существо, которое может спасти меня, создание, у которого хватило смелости убить моего отца. Так много только что было – и ничего не осталось. Ну и ладно…

– Констанца…

– Я ведь не маленькая. Теперь-то я это понимаю. Хотя порой я кажусь такой даже сама себе. Я смотрю на себя и уменьшаюсь на глазах. Но теперь я сомневаюсь в этом. Может, я… выросла. – Она вздохнула. – Может ли кто-нибудь вырасти, как ты думаешь, если у него непомерно живое воображение?

– Констанца, нам не стоило приходить сюда. Ты не в себе. – Окленд повернулся к ней. Она стояла, застыв на месте, сцепив перед собой руки, устремив взгляд на потемневшее озеро. Она говорила как бы сама с собой, словно Окленда не было рядом. Он взял ее за руку. – Вернемся домой. Констанца, ты меня слышишь? Уже поздно. И холодно. Возвращаемся. Давай вернемся.

– А я храбрее, чем ты. Теперь я это поняла. Я начала понимать. – Она обратила на него невидящий взгляд. – И я за это никогда не прощу тебя, Окленд.

– Хватит разговаривать. Вот – бери меня под руку, и мы возвращаемся. Тебе надо отдохнуть…

– Мне не нужна твоя рука. Я не буду отдыхать. Какую глупость ты выдал. Оставь меня в покое.

– Констанца…

– Ты знаешь, единственно какая смелость ценится? Смелость убивать. И я-то думала, что ты ею владеешь. Как я была глупа! Ты зарядил ружье. И повернул назад. Господи, как я тебя презираю…

– Констанца, прекрати. Ты сама не понимаешь, что несешь. Послушай… присядь. Постарайся успокоиться. Может, мне кого-то найти? – Он повернулся к ней. – Стини… а что, если придет Стини? Он поговорит с тобой; ты успокоишься…

– Да я совершенно спокойна. Смотри. – Она вытянула руку ладонью вниз. – Видишь? Ни ветерка. Спокойная вода. Такая черная. Ни морщинки.

– Ты больна. Я пойду приведу кого-нибудь.

Окленд направился было к ступенькам и остановился. Не стоит, подумал он, оставлять ее. Все еще колеблясь, он повернулся. Констанца продолжала смотреть в сторону озера, над которым сгущалась темнота. Лицо ее было белым как мел, глаза широко раскрыты и неподвижны. Близкое соседство озера пугало Окленда. Нет, он не может оставить ее.

Пока он смотрел на водное пространство, внезапно раздался некий звук, и его неожиданность после мертвого молчания так удивила Окленда, что он дернулся, и тут же сказался рефлекс, оставшийся после войны, вскинул руки, закрывая лицо. Он почувствовал, как колыхнулся воздух; рядом он смутно увидел какую-то черную тень.

Даже поняв, что это был черный лебедь, поднявшийся с воды в полет, он подумал: «Неужели я никогда не освобожусь от этого?» И едва только ему в голову пришла эта мысль, как Констанца вскрикнула.

Она издала птичий крик: высокая, чистая, пронзительная нота. Окленд повернулся. Страх и растерянность заставили время пойти вспять. Через секунду, повернувшись, он увидел перед собой ребенка с мертвенно-бледным лицом, в черном платье, который, было нагнувшись, выпрямился и закричал – а потом застыл на месте, обвиняющим взглядом глядя на него, темными немигающими глазами на каменном лице.

Конечно же, ребенка тут не было. Констанца, в своем широком сером пальто, тоже вздрогнула. Она тоже вскинула руки перед лицом, словно защищаясь от возможного удара. Пока он смотрел на нее, она отступила от него в тень, растворившую очертания ее фигуры, так что теперь он видел только бледное пятно ее лица.

Она сказала, точнее, потом ему казалось, что она это сказала:

– Не надо. Ради Бога. Не надо.

Она еле слышно заскулила, как маленькое раненое животное. И потом, когда Окленд оправился и спокойно двинулся к ней, она отдернула руку и выпрямилась.

Окленд остановился. Его заставило застыть на месте выражение ее лица. Констанца помолчала, собираясь, и сделала несколько шагов вперед. Вскинув голову, она посмотрела на него; в сумраке ее кожа отливала серебром, а расплывчатые тени преобразили черты ее лица.

Чистым ясным голосом она сказала:

– Ты знаешь, что однажды сделал мой отец? Он дал мне выпить мою же собственную кровь. В очень маленьком стаканчике. В крохотном. Маленьком, как наперсток. Или в нем было вино? Нет, не думаю, что это было вино. Меня нельзя было ввести в заблуждение, не так ли? Вино по вкусу отличается от крови.

Прежде чем Окленд собрался ответить, она подняла руку и коснулась пальцами его лица.

– Бедный Окленд. – Застывшая неподвижность ее черт изменилась. Волосы ее сливались с темнотой. – Бедный Окленд. Я не больна. Никогда еще у меня не была такая ясная голова. Теперь я все поняла. – Она собралась, пустив в ход последние остатки воли. – Я знала, что ко мне придет это понимание – в самом конце. Весь сегодняшний день я чувствовала, как оно приближается все ближе и ближе. И ты мне помог – думаю, ты в самом деле помог. Понимаешь, я всегда слышала голос; просто я не могла услышать его. А ты его слышишь сейчас? Я счастлива, что услышала его. Я должна была услышать раньше, но боялась. Я думала, что время заглушило его, но этого не произошло, конечно. За двадцать лет, через два десятилетия – и никогда за всю оставшуюся жизнь – даже самые глубокие воды не поглотили его. Да и как вообще можно заглушить такой голос, верно? Человек может исчезнуть, да, но не голос.

Она слегка встряхнула головой; Окленд чувствовал, как ее пальцы скользят по его лицу, а потом рука Констанцы упала.

– Темнеет. Я уже тебя не различаю. Дай-ка мне присмотреться к тебе. Да, я так и думала: тебе не хватает воображения. Такой сообразительный, такой умный, но по-прежнему ничего не понимаешь, не так ли? Показать тебе? Показать тебе, наконец? Да, думаю, так я и сделаю.

Она, опередив его, сбежала по ступенькам. В самом низу она остановилась и обернулась. Она плотнее запахнулась в пальто. Мгновение она смотрела на него, а потом, повернувшись, двинулась по дорожке к дому.

Темнота спустилась уже полностью. Окленд заторопился за ней. Он слышал звук ее маленьких туфелек, шуршание гравия под ногами, треск сломанных веточек.

Он вглядывался в темноту. Констанца, которую только что было видно, исчезла.

«Вот она я. А вот меня нет». Окленд почувствовал, как грудь сжала тревога, острое опасение. Он прибавил шагу, вглядываясь в тропу перед собой. Вдалеке он видел огни дома, слабое свечение гравийной дорожки; тени колыхались, и он ничего не мог разобрать. Ему показалось, что где-то впереди он увидел ее летящую фигуру. Констанца или игра света? Он замялся в нерешительности, опасаясь, что она могла свернуть к озеру. Он прибавил шагу, а потом пустился бегом. Ветки цепляли его за волосы. Из темноты выплыл на удивление светлый ствол. Он замедлил шаги. И остановился как вкопанный. Из темноты, окружавшей его, раздался голос. Он непроизвольно почувствовал страх, по спине побежали мурашки. Это был голос его матери.

В наступившей тишине он стоял, не зная, что делать, говоря себе, что в темноте оказался сбитым с толку, что все это почудилось. Голос возник снова, и спутать его интонацию и акцент было невозможно. Это была блистательная имитация.

– Эдди, – позвал голос его матери. – Эдди. Вот сюда. Я здесь.


* * * | Темный ангел | * * *