home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Мальчик стоял под дождем у подножия лестницы, которая вела в Коринфский клуб в Пэлл-Мэлл.[6] Перед его взором возвышался величественный серый фасад здания. Ему предстояло встретиться тут с сэром Монтегю Штерном. Стоял вечер, и до бракосочетания Констанцы оставалось два дня.

Весь день Мальчик не ел: он чувствовал, что должен подготовиться – встреча носила решающий характер – соответствующим образом. Он должен быть воплощением бдительности. Он не может себе позволить слышать в ушах звуки канонады, которая, как он знал, не стихала по ту сторону Канала. Он должен взять на себя обязанности своего отца, коль скоро тот уклонился от них. Он должен вести себя как офицер и джентльмен: если он будет придерживаться обусловленных правил, они выведут его куда нужно.

Он был уверен в себе. Он специально облачился в мундир. Талию его стягивал ремень «Сэм Браун», а на боку висела кобура со служебным револьвером. Его головной убор напоминал шлем. Мальчик посмотрел на ступени и твердым шагом поднялся по ним.

Нетрудно было догадаться, почему Мальчик предпочел именно этот клуб. И дедушка, и отец были его членами; когда Мальчику минул двадцать один год, он тоже обрел в нем пожизненное членство. Он мог не любить это заведение, но понимал, что у него есть право находиться тут, чего, конечно же, нельзя было сказать о Штерне. Для Мальчика оставалось загадкой, как такой человек вообще ухитрился стать его членом. Он предполагал, что Штерн будет чувствовать себя тут не так уверенно.

Сначала все пошло как надо. Швейцар клуба приветствовал его, сразу же правильно назвав по имени и званию, несмотря на то, что в последний раз Мальчик был тут несколько лет назад. Он вручил швейцару свою форменную шинель, головной убор, свой стек. Несколько стариков, утонувших в глубоких креслах, приветствовали его кивком головы, когда он проходил мимо. Тут он был сыном своего отца.

Мальчик увереннее всего чувствовал себя, когда ему приходилось играть заранее подготовленную роль. Его уверенность в себе возросла. Она сопутствовала ему в холле; она укрепилась, когда он поднимался по лестнице, и оставалась такой же, когда он вошел в курительную. Тут он заметил Штерна: тот стоял спиной к огню в дальнем конце комнаты, и клубный официант мельтешил рядом. Слева от него стоял престарелый герцог, справа – секретарь министерства иностранных дел. Видно было, что они внимательно прислушиваются к его словам.

Мальчик вспыхнул. Именно тогда все пошло наперекосяк. Штерн встретил его с непринужденной теплотой; он протянул ему руку, которую Мальчику – хотя он предпочел бы влепить Штерну пощечину – пришлось принять. Герцог и секретарь вежливо оставили их наедине. И, прежде чем Мальчик успел понять, что происходит, они уже сидели в кожаных креслах у камина, и именно Штерн, а не он заказал виски. Обслужили их молниеносно. Штерн открыл портсигар.

Мальчик первым делом уставился на жилет Штерна, который он счел чудовищным, а цвета – кричащими. Затем он рассмотрел смокинг Штерна, который был слишком новым и подчеркнуто приталенным. Глаза его опустились к туфлям Штерна, ручной работы, но тоже слишком изысканным. Мальчик не отрывал от них глаз, преисполненный отвращения.

Мальчик, как его отец и дедушка, с презрением относился к новой обуви. Он придерживался точки зрения, что обувь, выйдя из рук мастера, должна служить всю жизнь. Если уж не избежать приобретения новой пары, то ее следует первым делом разносить, после чего хорошо подготовленный камердинер должен не меньше года ежедневно чистить туфли, чтобы предоставить им честь облечь ноги. Туфли Штерна выглядели так, словно их только утром извлекли из коробки. Его одеяние кричало о деньгах, что было непростительно. Его гладко прилизанные волосы, отливавшие в рыжину, как у лисы, были аккуратно подстрижены, хотя местами длинноваты. Обшлага рубашки были слишком белыми, а запонки – слишком крупными. Он предложил сигару, и она оказалась настоящей «гаваной». Мальчик взял ее и потом чуть не отбросил: она обжигала ему пальцы.

Но через мгновение Мальчик был только рад, что обзавелся сигарой. Ему пришлось снять ленточку, помедлить, обрезая ее конец, раскурить, выпустить клуб дыма – все эти занятия предоставили ему время подумать. Он уже успел про себя повторить то, что собирался сказать; осталось только корректно и сдержанно все выложить Штерну. Мальчик, обратив внимание, что сидит на краешке кресла, откинулся на спинку. Он скрестил ноги и снова развел их. Расправил плечи. Он старался не обращать внимания на присутствие за спиной представителя министерства иностранных дел. Он сделал попытку пригвоздить Штерна взглядом, тем самым, который пускал в ход, обращаясь к своим людям: прямо в упор, как мужчина с мужчиной, ни признака страха, нет необходимости давать понять о своем высоком звании, ибо уверенность должна быть присуща от рождения.

Он не мог начать. Плечи у него были расправлены, но он не мог выдавить ни слова. Мысли расплывались: с этого предложения или с другого? Он сделал глоток виски. Штерн нетерпеливо постукивал носком элегантного ботинка. Где-то в подсознании Мальчик слышал отдаленный грохот орудий. Он осторожно поставил на стол стакан. Руки его подрагивали, но он надеялся, что Штерн не обратит на это внимания. С ним теперь это случалось, и он не всегда мог себя контролировать.

Он ослабил тугой воротничок. Его пробила испарина. В помещении было слишком жарко. И слишком тихо. Внезапно он испугался, что, если начнет говорить, не справится с заиканием. Такое тоже случалось: в последние пару месяцев его несколько раз охватывал ступор перед строем – если он не высыпался, если выпадал тяжелый день. Во Франции на выручку к нему приходил сержант: уроженец Глазго сержант Маккей, маленький жилистый неукротимый матерщинник. Маккей мог выйти вперед и в случае необходимости все объяснить, когда слова застревали у Мальчика в горле. Маккей мог…

Чего уж тут – Маккея больше не было в его распоряжении: три недели назад его смертельно ранил осколок гранаты.

Все вокруг было полно крови. И грязи. Мальчик помахал ладонью перед лицом, как бы разгоняя сигарный дымок. Заглушая разговоры, грохотали орудия. Мальчик положил сигару и застыл в ожидании. Он ждал, что к нему придет уверенность – как всегда случалось в конце концов. Он потеребил мочку уха. Гул орудий пошел на убыль. Штерн бросил взгляд на часы. Мальчик наклонился вперед. Ясно и четко. Как офицер и джентльмен.

– Этот брак, – сказал Мальчик. У него был чрезмерно громкий голос. Он не обращал на него внимания. – Этот брак, – повторил он. – Я явился сюда сообщить вам. Он не будет иметь места.

Мальчик находился в Англии уже два дня. Он сновал вперед и назад между Лондоном, где он повидался с Мод, и Винтеркомбом, где должна была состояться торжественная брачная церемония. Фраза, которую он сейчас произнес, была одной из тех, которые он непрестанно репетировал. Он говорил ее своему отцу, своей матери, Мод, Фредди и Стини. Гвен плакала. Отец сухо посоветовал ему заниматься собственными делами. Фредди сказал, что ничем не может помочь; он и сам ничего не понимает. Мод объяснила, что Штерна, когда он нацелился на что-то, отвратить невозможно. Стини посоветовал ему не вмешиваться. «Остановить этот брак? – Он возвел глаза к потолку. – Мальчик, ты с тем же успехом можешь попробовать остановить лавину. Забудь, и как можно скорее».

Мальчик не обратил внимания на эти замечания. Он был поглощен поисками встречи с Констанцей. Констанца, опасался он, избегает его, и ему не удавалось найти ее до сегодняшнего дня, а сегодня все-таки разыскал – она прогуливалась у озера.

День был тусклым и одноцветным, в воздухе стоял морозец, под ногами скрипела заиндевевшая трава, озеро затянула корка льда, но, несмотря на зябкий воздух, Констанца сияла. На ней было новое пальто, бледного цвета, и цену его трудно было себе представить – даже Мальчик обратил на это внимание. Оно было украшено большим капюшоном, отороченным белым песцовым мехом. На холодном воздухе он покрылся изморозью, и, когда Констанца с радостным возгласом, засмеявшись, повернулась встретить его, ему показалось, что ее лицо обрамлено короной из ледяных игл, сияющих алмазами.

Черные волосы; глаза были еще темнее, чем ему запомнились; яркие выразительные губы, из которых вырвалось облачко пара, когда она выкрикнула его имя. Она взяла его за руку. Она сжала ее мягкими детскими перчатками.

Она привстала на цыпочки.

– Френсис! Ты здесь! – Констанца поцеловала его в щеку. Она прыгала от радости вокруг него, радуясь вместе с уродливой собачкой, которая гуляла с ней. Снежно-белый шпиц, маленький, глупый и злобный. Мальчик мог пришибить его одним пинком; едва только увидев его, шпиц сразу же оскалил зубы. Констанца приструнила собаку, натянув поводок из ярко-красной кожи с фальшивыми бриллиантами, пристегнутый к ошейнику.

– Подарок к обручению от Монтегю! – Она взъерошила шерстку собачки. – Ты когда-нибудь видел более нелепое животное и более вульгарный ошейник? Но они оба мне нравятся.

Она то готова была броситься ему на шею, то снова отскакивала. Мальчик никогда раньше не чувствовал себя таким большим и неповоротливым. Он носился за Констанцей и ее собачонкой по поляне. Он еле волочил ноги, они у него подкашивались, оставляя по себе крупные отпечатки подошв. Он все объяснил – он не сомневался, что все растолковал, он был уверен, что даже, как и собирался, сделал предложение. Констанца выскальзывала у него из рук; ему казалось, что он пытается поймать струйку воды.

Когда он наконец на террасе настиг ее, она повернулась к нему. И снова привстала на цыпочки, одарив его еще одним поцелуем в щеку.

– Помню ли я? Дорогой Френсис, конечно же, я все помню. И ужасно люблю тебя. Всегда любила и всегда буду любить. Ты мой самый лучший ангел-хранитель и мой брат. Ох, Френсис, я так рада, что тебе дали отпуск; я бы не вынесла, чтобы, когда я выхожу замуж, тебя тут не было. Я буду искать тебя в церкви, когда пойду к алтарю. Ты помнишь то маленькое колечко, что ты мне однажды подарил, то, с синим камешком? Я специально надену его – синий цвет, говорят, к счастью. А я хочу быть счастливой. Я могу повесить его на цепочке на шею, чтобы Монтегю не ревновал – он иногда бывает ужасно ревнивым. – Она поежилась. – Похолодало, тебе не кажется? Прогуляйся со мной, Френсис. Возьми меня под руку. Нет, давай лучше пробежимся, ладно? Мне хочется бегать, петь, танцевать. Какой приятный воздух! Я так счастлива сегодня…

Она бежала рядом с ним. Она убегала от него. Маленькая изящная фигурка со смешной собачонкой у ног. Потом уже – у Мальчика не было никаких сомнений на этот счет – она усиленно старалась не оставаться с ним наедине. Это и заставило его, чего он боялся с самого начала, встретиться со Штерном лицом к лицу. Констанца, которая была женщиной-ребенком, не могла справиться со Штерном. Он должен был бы понять это давным-давно.

– Не будет иметь места? – Перед ним всплыло лицо Штерна. Он рассматривал Мальчика с отстраненной и вежливой насмешкой. – Свадьба состоится послезавтра. Сегодня вечером, мой дорогой Мальчик, я отправляюсь в Винтеркомб. Предполагаю, что мы могли бы поехать туда вместе. Вам что-то мешает, Мальчик?

– Вы не тот муж, который достоин Констанцы.

Самое сложное препятствие удалось преодолеть; Мальчик ни разу не запнулся. И теперь слова хлынули потоком. Он держал себя сущим офицером и джентльменом. Он больше ни разу не заикнулся.

– Оставляя в стороне вопрос о вашем возрасте и о вашей… дружбе с моей тетей…

– Оставляя в стороне? – Легкая улыбка. – Мальчик, вы удивляете меня…

– Оставляя в стороне вопрос о вашей расе, о разнице в происхождении…

Дальше и дальше: слова шли чередой, как новые танки. Он видел, как они подминают под себя всю грязь, как, вздымаясь, заполняют собой окружающее пространство. Мальчик подошел к выводу: он предлагает Штерну проявить благородство и отказаться от этого брака. Он взывал к его благородству джентльмена, хотя не скрывал, что не считает Штерна джентльменом и никогда не будет считать. Штерн сделал глоток виски и потянулся за сигарой.

– Боюсь, что это невозможно.

Вот и все. Не было сказано ни слова о любви, ни малейшей попытки объясниться. Его высокомерие поразило Мальчика. Он почувствовал, что его бросило в жар. Грохнуло одно орудие, потом другое. В первый раз за время разговора Мальчик ощутил приступ настоящего страха. Пахнуло полным поражением, и поэтому он кинулся в последнюю атаку, потеряв надежду сохранить в резерве последние силы. Он поднял тему о Гекторе Арлингтоне. Мальчик не разбирался в финансах так хорошо, как предполагал, но ему казалось, что все эти премудрости не представляют для него секрета. Он поднял голос, приходя в возбуждение.

– Мы с Гектором служили в одном полку. Мы с ним были старыми друзьями. Он рассказывал мне, какой совет вы дали его матери.

– Ах, да, он погиб. Как трагично. Мне очень жаль слышать об этом.

– Вы их обобрали до нитки. – Мальчик с силой поставил стакан с виски, грохнув им по столу. – Вы лицемер. Вы наживаетесь на этой войне. Вы сидите тут и говорите, что, мол, вам жаль, когда вашими стараниями Арлингтоны остались ни с чем. Вас интересуют только собственные интересы, вы всюду втираетесь… вы использовали моего отца, использовали его дом и его связи. Если бы Гектор остался в живых…

– Если бы Гектор остался в живых, то пришлось бы иметь дело только с одним завещанием, что существенно не повлияло бы на ситуацию, Мальчик…

– Не врите мне. – Лицо Мальчика побагровело. Он не мог справиться со своими руками, и они метались в воздухе. Грохот орудий снова звучал у него в ушах так оглушительно, что он старался перекричать их, и чиновник из министерства иностранных дел оглянулся на него.

– Во всяком случае, речь идет не только об Арлингтонах. Есть и другие. Я слышал. Ваши первые партнеры – те, которые впустили вас в пределы их банка. Что с ними произошло? Один из них перерезал себе горло – почему он это сделал? Потому что вы разорили его, вы так все подстроили, что он обанкротился. О, я знаю, что вы ответите. Вы скажете, что все это слухи, но выясняется, что кое-какие из них чистая правда. Я спрашивал людей. Я говорил с Мод. Я сложил два и два и… – Мальчик остановился. Глаза у него округлились. – Так вот в чем дело, не так ли? До меня только сейчас дошло! Вот почему мой отец позволил всему этому случиться. Он должен вам деньги. Ну, конечно. Все вам должны. Он взял у вас деньги и разрешением на брак расплатился с вами. – Мальчик сделал глоток виски, чтобы успокоиться. – Значит, – продолжил он, испытывая гордость за себя, ведь именно так должен был бы говорить его отец, – все упрощается. Мы можем рассматривать данную ситуацию, как она того заслуживает: финансовая сделка. Сколько вы хотите, чтобы вам уплатили, а, Штерн? Конечно же, есть цена. Назовите ее.

Штерн помолчал, прежде чем ответить. Похоже, он совсем не оскорбился, что разочаровало Мальчика. Штерн сделал глоток виски и лишь потом обратился к нему.

– Как ни странно… – Штерн рассеянно смотрел куда-то в пространство. В голосе у него звучала ирония, едва ли не веселье. – Как ни странно, но, несмотря на то, что я еврей, цены в данном случае не существует. Я… не испытываю желания торговаться, как вы мне предлагаете. – При этих словах он подчеркнуто посмотрел на наручные часы, как бы давая понять, что общение с Мальчиком больше не представляет для него интереса. Затем его узкая изящная кисть нырнула в нагрудный карман смокинга. Оттуда он извлек конверт. И молча положил его себе на колено. Посмотрел на Мальчика. Он ждал продолжения.

– Я все расскажу Констанце! – взорвался Мальчик, стараясь не обращать внимания на конверт. – И не только Констанце. Я всем выложу… правда станет известна. Я не постою, я…

Он отчаянно старался найти какие-то убийственные слова, которые разоблачат подлинную суть этого человека – ростовщика и спекулянта. Деньги и оружие. Сколько он получает с каждого снаряда, с каждой пули, когда вокруг так много пуль, так много снарядов?

– Мальчик, – склонился вперед Штерн, спокойно рассматривая его. – Мне кажется, вы перевозбуждены. Не сомневаюсь, на то у вас есть свои причины. Вы не очень хорошо выглядите. Не лучше ли нам забыть этот разговор, после чего вы сможете спокойно удалиться?

– Не собираюсь. – Лицо Мальчика обрело гневное упрямое выражение. Он видел, как Констанца прыгает вокруг него на заиндевевшей лужайке рядом со своей взбудораженной собачонкой. – Не собираюсь. Вам не удастся разрушить жизнь Констанцы. Если мне придется… я встану в церкви и в голос объявлю… я это сделаю. Я объясняю причину. Мне никто и ничто не помешает. Вы много лет были любовником моей тети. Вы в таком возрасте, что могли быть отцом Констанцы. Констанца вас не волнует. Но она не может…

Он остановился. Не говоря ни слова, Штерн перегнулся к нему и положил тот самый конверт на колени Мальчику.

Тот уставился на него. Небольшой конверт, квадратной формы, без адреса и незаклеенный; в нем что-то лежало, на ощупь тверже, чем лист бумаги. Мальчику кровь бросилась в голову. Он медленно – у него снова стали дрожать руки – открыл клапан.

Фотография. У него не было необходимости полностью вытаскивать ее из конверта; хватило и одного взгляда, потому что она была хорошо знакома ему. Один из сделанных им снимков, одна из тайн его жизни: Констанца в роли юной девочки. Опытная и невинная. Ее облегало влажное платье.

– Откуда вы ее раздобыли? – Он запнулся на слове; он не мог произнести буквы «б».

Штерн не ответил на вопрос, а сделал легкий и, может даже, презрительный жест рукой. Да у него и не было необходимости отвечать: конечно же, от самой Констанцы, понял Мальчик. От Констанцы, которой он преподнес столько маленьких подарков: колечко с синим камушком, кружевной воротник, шаль яркого шелка, янтарное ожерелье; яркие сорочьи безделушки, безнадежные разговоры о своей преданности и – когда она попросила, потому что она так редко вообще просила его, – маленький серебряный ключик от шкафа в его комнате, которым можно было открыть ящик письменного стола, где он хранил… эти фотографии.

– Я никогда не обижал ее. Даже никогда не притрагивался к ней. Заверяю вас своим словом. – Боль была невыносимой, но он должен оправдаться, решил Мальчик, даже сейчас, перед Штерном. – Я только смотрел на нее. На моих снимках… я хотел запечатлеть ее, оставить…

Это было лучшее объяснение, что он мог дать относительно того, что всегда казалось ему творческим поиском, а не извращением. Теперь он понимал, что этот поиск не должен был иметь места: Констанца была не бабочкой, которую можно поймать, распять, приколоть булавкой и снабдить ярлычком. Она сопротивлялась всякой попытке определить ее, как она сопротивлялась его желанию заснять ее. Это замечание, о котором Мальчик тут же пожалел, заставило Штерна погрузиться в раздумье.

– Понимаю. Я верю вам. Тем не менее…

Что-то блеснуло в глазах Штерна – понимание, может даже, сочувствие. Затем его лицо обрело замкнутое выражение. Потянувшись за конвертом, он вернул его на прежнее место в нагрудном кармане. Мальчик с трудом поднялся. Под ним покачивалась земля. Столик, на котором стоял его стакан виски, плясал на трех своих ножках. Никто не обратил на них внимания. Вокруг продолжались разговоры. Никто не обратил внимания, что у Мальчика пошла носом кровь.

Это смутило его. Он решительно махнул рукой. Он повернулся и, не обменявшись со Штерном ни словом, направился к дверям. Неверными шагами он проложил себе курс мимо столов и кресел, производя впечатление выпившего, потому что нетвердо держался на ногах.

Когда Мальчик покинул помещение, Штерн направился к одному из клубных телефонов. Уединившись в маленькой нише, обшитой деревянными панелями, и прикрыв двери, он позвонил Констанце в Винтеркомб. Он знал, что она ждет его звонка.

– Ты это сделал? – Ее голос возникал и пропадал на линии: в нем была странная нотка, которую Штерн не мог определить: то ли восхищение, то ли страх, то ли огорчение.

– Да. Боюсь, это было неизбежно.

Он коротко рассказал ей о встрече, но Констанца не удовлетворилась кратким отчетом: она хочет знать все подробности. Как Мальчик выглядел? Что он говорил? Очень ли переживал?

Штерн коротко ответил на все вопросы.

– Вряд ли можно было от него ждать изъявлений счастья.

– Он плакал? Порой он плачет. Я заставляла его плакать – раньше. Ох, Монтегю…

– Поговорим завтра.

Штерн положил трубку. Он вернулся в курительную. Он повернул свое кресло спинкой ко всей остальной комнате, чтобы его никто не беспокоил. Спустя некоторое время он восстановил в памяти картину разговора. Штерн испытывал жалость к Мальчику, которого всегда любил, и к этой фотографии Констанцы, которая сейчас лежала перед ним.


* * * | Темный ангел | * * *