home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Завещание вурдалака

Емельян Аввакумов

Завещание вурдалака

Тяжелая дверь купе, лязгнув, отъехала в сторону.

— Вставайте, молодой человек! — Проводница энергично потрясла Павла за плечо. — Через полчаса — Глинск!

Сон как рукой сняло. Павел резко сел на верхней полке. Внизу недовольно заворочался мужик в тренировочных штанах. Одеялом была прикрыта только его голова, все же остальное, включая не совсем свежие носки, выставлено на всеобщее обозрение.

Павел осторожно, стараясь не задеть стаканы с недопитым чаем и пустые бутылки из-под пива, поставил ногу на столик и спрыгнул на пол. При тусклом свете крохотной лампочки в изголовье узкого ложа вытащил из бокового кармана рюкзака тюбик пасты и зубную щетку. Надо умыться.

Пять утра…

Тяжелая дверь купе еще раз отъехала в сторону, и Павел вышел в коридор. Здесь воздух был несравнимо свежее. Он бросил взгляд в окно. За грязным стеклом с несвежими занавесочками занимался серый рассвет.

— Похоже, будет дождь, — пробормотал Павел, сонно потирая ладонью колючую щеку. Черт! Бритву забыл. Он снова нырнул в душное купе, нашарил в рюкзаке бритву и, пошатываясь от толчков, двинулся в конец вагона.

Туалет окончательно нагнал на него тоску. Поезд только в полночь отошел от московского вокзала, так что было совершенно непонятно, как за такое короткое время это помещение успели столь основательно загадить. Аккуратист, Павел привык к чистеньким и удобным английским вагонам и сейчас страдал оттого, что из железного крана шел только кипяток, бумаги не было и в помине, а на полу стояли лужи. Нет, бриться здесь невозможно. Пожужжав электрической щеткой и наскоро прополоскав рот, он выскочил в коридор.

Поезд уже тормозил. Стащив с верхней полки рюкзак, Павел окинул прощальным взором свое ночное прибежище. Кажется, ничего не забыл. Под храп оставшихся досыпать соседей он задвинул громыхнувшую на прощание дверь и устремился в тамбур.

Вагон, выпустив из сизого прокуренного тамбура на влажный утренний перрон города Глинска одинокого пассажира, плавно поплыл дальше, в серые промозглые сумерки. Собственно, перрона тут не было, и Павлу пришлось спрыгивать с высокой подножки прямо на землю. Богом забытый городишко, затерянный среди многих других таких же. Пять часов к югу от Москвы, стоянка три минуты. Павел огляделся. Вокруг никого. Город Зеро. Сюда никто не приезжает, отсюда невозможно выбраться — совсем как в одном из тех фильмов, что в числе других рекомендовали ему посмотреть аборигены, чтобы он проникся историей и менталитетом соотечественников.

Павел встряхнул головой и решительно двинулся по направлению к зданию вокзала. Итак, заказать гостиницу, арендовать автомобиль и — в справочное бюро. Фамилию бабки он помнит, там должны поднять архивы, найти адрес, а уж дальше он сам разберется. Не впервой. Он на своем веку с такими гениями частного сыска работал — найдет иголку в стоге сена, способы известны.

А найти же ему необходимо сведения о своей бабке Анне Антиповне Карасевой, почившей двадцать пять лет назад в этом городе. Для того и прибыл в Глинск Павел Ткачев (он же Пол Тэйлор, англичанин по воспитанию и убеждениям).

Первой неожиданностью для него оказалось то, что в этот предрассветный час не только справочное бюро, но и вообще ничто здесь не работало. Ни гостиницу заказать, ни машину взять напрокат, ни газету в киоске купить. Даже касса закрыта. И в зале ожидания ни души. Ткачев бросил взгляд на часы.

Пять тридцать. Похоже, придется ждать начала рабочего дня. Если по субботам у них тут вообще рабочий день. А если нет?

Пожалуй, лучшим выходом из положения сейчас могло быть только ожидание. Ночной пассажир примостился на краешке неустойчивого пластикового кресла возле пыльной пальмы и приготовился коротать время до восьми.

Часы тянулись медленно. Павел вздремнул, как это могут делать люди его профессии, — не обязательно лежа и не обязательно с закрытыми глазами.

В восемь, конечно же, никакая справочная не открылась, зато в начале девятого за окошечком кассы Ткачеву почудилось неясное движение. Он не ошибся. Приветливая кассирша, тетка лет эдак за шестьдесят, охотно поведала ему, что ни о каком таком прокате машин у них в городе никто никогда не слышал, но на площади перед вокзалом полным-полно таксистов, и люди знающие до гостиницы больше полтинника не платят, хотя мастера частного извоза могут заломить и втрое, и вчетверо больше. Гостиниц в Глинске две: одна средненькая, а вторая еще более средненькая. Мест в обеих полно, так что московский гость не прогадает, если отправится в первую, «Турист» называется. Там в администрации Раиса Юрьевна, она и люкс подберет, и с питанием нормальным помочь сможет.

Поблагодарив словоохотливую кассиршу, Павел легко вскинул рюкзак на плечо и пошел к выходу вдоль стены, выкрашенной унылой зеленоватой краской. Оказавшись на привокзальной площади, он огляделся. Киоски «Союзпечать», «Мороженое», «Проездные билеты». Желтая бочка на колесах с надписью «Квас». Несколько бабок уже пристраиваются на тротуаре торговать — кто зеленью, кто солеными огурцами. Ага, вот и стоянка такси.

Увидев, что через площадь в его направлении идет высокий темноволосый молодой человек с рюкзаком — стало быть, приезжий, — таксист в клетчатой рубашке вылез из машины и вразвалочку двинулся навстречу Ткачеву.

— В город поедем? — вкрадчиво осведомился представитель транспортной службы. — До гостиницы? Договоримся, молодой человек!

Павел оглядел таксиста. Неопределенного возраста и неопределенной внешности. Глаза скрыты темными очками.

— Гостиница «Турист», — как можно небрежнее процедил Павел.

— Полтораста, — живо отреагировал таксист.

Павел пожал плечами и попытался обогнуть своего собеседника, всем своим видом демонстрируя, что таксистов в Глинске много, а турист всего один. Стало быть, на предложенные условия соглашаться не обязан.

— Сто двадцать, молодой человек, — сбавил цену таксист, в свою очередь оглядывая с ног до головы потенциального пассажира, желая, видимо, составить представление о его платежеспособности по качеству одежды и обуви. Не дождется — Павел весь свой прикид, как здесь говорят, приобрел в Москве, и отнюдь не в центральных магазинах. Так, на всякий случай, чтобы не выделяться.

— Сто, последняя цена, только для вас. — Таксист пошел за Павлом, стараясь не замечать того, что от второй машины уже отделился его конкурент и сейчас, очевидно, тоже вступит в торги. — Ну а сколько вы хотите, молодой человек?

— Полтинник, — бросил Павел и перевел взгляд на подходящего к ним второго таксиста.

— Вы меня грабите, молодой человек, — возмутился первый. — За такие деньги сейчас и прыщ не вскочит. Вы из Москвы?

Павел оставил вопрос без ответа. Из Москвы, из нее, родимой, а до того — из самой английской столицы. Но это не является достаточным основанием, чтобы драть с него втридорога. Не на лоха напади.

Вот именно — не на лоха.

Павел был очень доволен своими лингвистическими способностями. Молодец. Быстро схватывает современные языковые веяния.

— Ладно, садитесь, — сдался таксист. — В «Турист», говорите?

Павел бросил рюкзак на заднее сиденье, сам устроился рядом, чтобы избежать ненужных разговоров с водителем. Почему в этой стране считается особо почетным садиться возле шофера? Ведь гораздо безопаснее ехать сзади! Во всем мире так поступают, только здесь — особый русский путь…

Спустя десять минут такси затормозило возле гостиницы «Турист». Заурядное бетонное здание, серое, унылое. У входа — круглая клумба с парой чахлых цветочков. Над дверью в алюминиевом профиле — выложенная мозаикой картинка: то ли космонавты, то ли чемпионы Олимпийских игр. Не иначе уроженцы города Глинска.

Сунув таксисту новенький полтинник и не вняв его исполненному досады взгляду и многозначительному канюченью вроде «надо бы добавить, командир», Павел легко взбежал по ступенькам.

В просторном вестибюле гостиницы Ткачева встретила не лишенная очарования толстушка администраторша лет сорока с хвостиком. Кругленькая, маленькая, вся какая-то ладная и обтекаемая, облаченная в форменное платье, она поливала из лейки цветы, выставленные в холле.

— Простите, это вы Раиса Юрьевна? — осведомился Павел, посылая администраторше обаятельную улыбку — из тех фирменных, «тэилоровских», что он освоил, сотрудничая с английской полицией.

— Я, молодой человек, — повернулась к нему администраторша. — Устроиться хотите? Это всегда пожалуйста.

Она проплыла к своей стойке, вытащила какой-то формулярчик, попросила у Павла паспорт и аккуратным крупным почерком заполнила все графы.

— Здесь, внизу, распишитесь, пожалуйста, — закончила Раиса Юрьевна. — Надолго к нам?

— Как получится, — пожал плечами Павел. — Хочу управиться побыстрее. Мне бы родственницу в Глинске разыскать. Не подскажете, как это делается?

— Очень просто, — отозвалась Раиса Юрьевна. — Ваша родственница… она жива еще?

— Нет, — ответил Павел. — Бабушка умерла двадцать пять лет назад. Жила здесь, в Глинске. Я и сам бывал у нее ребенком. Мне хотелось узнать поподробнее, что да как…

— Понятно, понятно, — закивала Раиса Юрьевна. — Тогда надо в городской архив, к Людочке. Вам повезло, они сегодня работают, правда, только до часу дня. Ну, ничего, успеете. Сейчас идите устраивайтесь, потом позавтракаете и можете ехать.

— Да, Раиса Юрьевна… — спохватился Ткачев. — Мне говорили, что вы можете посоветовать, где поблизости лучше перекусить. А то как-то, сами понимаете, отравиться в городе детства — это пошло…

— Это вы правильно заметили, — согласилась Раиса Юрьевна. — Что ж, гость дорогой, придется вас взять под свою опеку. Вкусно кормят на Кленовой, это пару кварталов отсюда. Кстати, оттуда до архива — десять минут пешком. Для вас, москвичей, чай, не расстояние, а?…

Конечно, не расстояние, думал Павел, вставляя ключ в замочную скважину отведенного ему люкса. Ключ несколько раз провернулся, однако долгожданного щелчка не последовало. Павел попробовал еще раз — с тем же успехом. Проверил бирку. Все правильно, номер совпадает с тем, что красуется на обшарпанной деревянной двери. Однако замок не желал открываться. Черт! Как же это раздражает — бесхозяйственность, неустроенность, бестолковость… Ну что ему теперь, отмычки доставать? Можно, конечно, попробовать. И не такие сейфы взламывать приходилось.

Павел брезгливо вынул бесполезный ключ, вытащил из внутреннего кармана связку длинных металлических крючков и принялся, поглядывая на замочную скважину, подбирать приблизительно подходящий по размеру. При этом он случайно прислонился плечом к двери, справедливо полагая, что та является достаточно надежной опорой.

К его удивлению, тут же раздался странный шелест, потом хруст, а в следующую секунду дверь вместе с частью косяка подалась внутрь. Павел едва успел отступить, чтобы принять устойчивое положение. Номер открылся сам собой, без ключа и отмычек… Чудеса! Достаточно просто надавить плечом — и вход свободен.

Павел даже крякнул от изумления. И вошел в апартаменты.

Люкс по-глински оказался двухкомнатным номером, ремонт в котором производился, очевидно, еще при советской власти. Краска на стенах местами облупилась. Плинтусы давно стали гнездилищем тараканов, вон они повысовывали свои длинные рыжие усы! Обтерханные тумбочки, стенной шкаф. Дверца шкафа держится на одной петле… Зато в первой, проходной, комнате сверкает холеными полированными боками и безбожно тарахтит холодильник. Тут же красуется цветной телевизор. Действительно «люкс», не поспоришь.

Наспех покидав вещи в шкаф, умывшись и почистив зубы, Ткачев вытащил бритву и окончательно принял товарный вид. Ну вот, теперь фирменная улыбка будет работать безотказно.

В этот момент мобильник призывно звякнул. Ага, SMS-ка пришла. Ну-ка поглядим, кому в субботу с утра пораньше понадобился Павел Ткачев. Валентине? А может, Жене?

В следующий момент он даже сплюнул с досады, прочитав на дисплее:

«Куда ты провалился, Пол? Немедленно выйти на связь!»

И подпись внизу: «Дэвид Мак-Кормик».

Все ясно. Понадобился не Павел Ткачев, а Пол Тэйлор. Его разыскивает шеф, руководитель лаборатории паранормальных явлений. И неудивительно: краткий отпуск, взятый Полом на то, чтобы съездить в Россию, давным-давно подошел к концу. Обычно они с Мак-Кормиком не общались по мобильному, сотовые телефоны легко прослушиваются. Для связи существовал другой канал, но во время отпуска Пол Тэйлор имел право его перекрывать. Он так и поступил, приехав в Россию. И вот на тебе…

В России Пол оказался после того, как узнал, что на самом деле он родился в Москве и что звали его тогда вовсе не Пол Тэйлор, а Паша Ткачев. Родители его погибли, и некоторое время мальчика опекала бабушка по материнской линии, Анна Антиповна Карасева. Однако потом при каких-то загадочных обстоятельствах (которые теперь Павел как раз и намеревался расследовать) она отдала ребенка супругам Тэилор.

Пашу увезли в Англию, дали новое имя. Довольно скоро у мальчика обнаружились удивительные способности. Приемный отец использовал свои связи и сумел дать ему хороший старт. Пол изучал оккультные науки и постигал законы параллельных миров. Его биография была бурной. За плечами — борьба с потусторонними силами, работа в лаборатории под началом профессора Мак-Кормика, сотрудничество с полицией, вступление в Орден Иерархии, путешествие в Японию, где его наставником в боевых искусствах стал великий учитель Акира Моримото. И, в общем, Пол был вполне доволен и счастлив, пока… Пока не наткнулся на письмо, которое перевернуло все в его сознании с ног на голову.

Приемный отец открыл Полу тайну его рождения. Эх, зря ты это, папа, сделал… Хотел, конечно, как лучше, но в результате невольно заставил своего обожаемого сына испытывать ненужные страдания. Ой ли, такие уж ненужные? Сейчас Павел не решился бы с наскока отвечать на этот вопрос. Но это сейчас. А тогда он мучился страшно, несколько месяцев ходил как в воду опущенный, пытаясь уяснить, кто он на самом деле: Пол Тэйлор или все же Павел Ткачев.

В итоге он решил: «Я вырос здесь, в Англии. Эта страна дала мне все, в том числе и родителей, пусть приемных. Тут мой дом и моя работа. Меня зовут Пол Тэйлор, и это окончательно и бесповоротно».

Россию после этого Пол буквально возненавидел: она дважды отняла у него родителей — тогда, много лет назад, и теперь, когда он узнал, что Тэйлоры ему не родные. «Ничто не сможет заставить меня поехать туда», — думал Пол.

Но все оказалось не так просто. Внутренняя борьба с самим собой не прошла для него бесследно. Миссия в Мексике провалилась, Пол потерял возлюбленную — прекрасную, неистовую Люсию Санчес, и чуть не лишился верного друга Анджея Крашевского.

Пол погрузился в черную бездну депрессии и был вынужден обратиться к помощи психоаналитика. Старик Родригес, со свойственной ему нелюбовью к обходным маневрам, прямо посоветовал ему отправиться в «логово медведя», то есть вернуться в Россию и на месте разобраться с тем «раздвоением личности», которое не дает Полу спокойно жить. Похоже, другого пути и впрямь не было…

Эх, застрял ты, Паша, в России. Скоро в тебе от Пола и не останется ничего… Что за глупости! Ему, конечно, до смерти хотелось как можно скорее покончить с этим затянувшимся приключением и вернуться под крыло Мак-Кормика. Однако он не может вернуться, не прояснив всего, что его интересует. Но вот беда! Ему не хватило времени!

Парадокс. Секретный агент, рыцарь Ордена Иерархии, человек, который живет не по часам, а по секундам и привык четко планировать свое время, не смог уложиться в срок! Такого с Полом прежде не случалось. Впрочем, были и объективные причины его задержки — те невероятные события, которые произошли с ним в Москве…

После них ему тем более хотелось восстановить бабкину биографию. Даже не хотелось, а требовалось — в целях излечения от синдрома раздвоения личности. Так что ближайшие выходные Пол, он же Павел, планировал посвятить Анне Антиповне Карасевой. Покончить с этим — и баста! Можно будет с чистой совестью лететь в Лондон, заниматься серьезными делами.

Павел еще раз пробежал глазами послание Мак-Кормика. Пожалуй, лучше не отвечать ему прямо сейчас. Дэвид искренне не понимает, что такое нарушить срок. Он начнет требовать, наседать… Эх, ему бы пару недель поработать здесь, сразу бы выучился свои сроки множить на два. А то и на четыре. И не приставать с нелепыми придирками. Хотя, с другой стороны, как объяснишь, что здесь поезда опаздывают, учреждения не работают, а люди на встречи приходят на два часа позже… Но ведь приходят же!

Павел сунул мобильник в карман и решил наслаждаться жизнью по-глински. А для этого было необходимо сначала перекусить.

Завтрак на Кленовой в кафе с тривиальным названием «Встреча» действительно, как и уверяла сладенькая Раиса Юрьевна, оказался отличным. Павел отведал великолепной яичницы с беконом и запил зеленый витаминный салат стаканом свежевыжатого сока, после чего расплатился и двинулся по адресу, написанному ему на бумажке предусмотрительной администраторшей. В городской архив. К Людочке.

Людочка, молоденькая шатенка, что называется, в теле, отнеслась к просьбе Ткачева с пониманием. Двадцать пять лет, что он не был в Глинске, — срок немалый, но для Людочки это не составляло проблемы.

— Как фамилия бабушки вашей? — поинтересовалась она.

— Карасева. Анна Антиповна Карасева.

Лицо Людочки, мягкое, улыбчивое, на мгновение вытянулось. Будто бы Павел сказал ей что-то неприличное. Ну конечно, сейчас начнет себе цену набивать. Ткачев машинально нашарил в кармане купюру. Однако дополнительной мзды не потребовалось.

— Вы ничего не путаете? — недоверчиво спросила она.

— Почему я должен что-то путать?

— Да нет, не должны, конечно. Просто Карасева — личность у нас в Глинске была очень известная. Сейчас принесу ее данные.

Людочка удалилась, оставив Павла недоумевать. Сам он бабушку совершенно не помнил: та умерла, когда ему было неполных пять лет. Павел прожил в Глинске несколько месяцев после того, как его родители погибли. Джон Тэйлор, приемный отец, упоминал о колдовских талантах Анны Антиповны. Получается, не он один об этом знал, раз бабка была в родном городе персоной знаменитой? Интересно, интересно…

— Вот, смотрите, — из-за двери вновь появилась Людочка. В руках у нее была обтрепанная по краям карточка. — Анна Антиповна Карасева. Проживала по адресу: Путейская, 7. Скончалась в 1978 г. Не знаю, стоит ли еще этот дом…

— Простите, вы сказали, что она была в городе известной личностью, — напомнил Павел. — Нельзя ли поподробнее?

— Да нечего мне особенно рассказывать… Не тот возраст, — кокетливо улыбнулась Людочка, накручивая на указательный пальчик каштановый локон. — Вот старики многое могли бы поведать о Карасевой. Я знаю только, что способности у вашей бабушки были необыкновенные. В частности, городское руководство регулярно обращалось к ней за врачебной помощью, когда доктора в больницах уже отказывались, болезнь неизлечимую диагностировали. Честно говоря, тут, в архиве, у нас данных маловато на эту тему.

— А где можно было бы информацию почерпнуть?

— У тех, кто Карасеву лично знал. Я понимаю, сейчас таких уже немного осталось, как-никак столько лет прошло… — вздохнула Людочка и непринужденно сложила полные руки на груди, так что в глубоком вырезе розовой кофточки недвусмысленно обозначилась соблазнительная ложбинка. — Но вы все же попытайтесь. Съездите на Путейскую, соседей поспрашивайте. А кроме того, попробуйте в городскую библиотеку сходить. Большинство материалов тех лет — я имею в виду личные дела — сейчас там. У нас, видите ли, условия хранения просто ужасные. Сырость, плесень, ценные документы теряем. Так что временно перевели основные фонды в центр. На Карасеву там приличное досье имеется.

— Не посоветуете, к кому там обратиться? — спросил Павел, разглядывая отороченный кружевной тесемкой вырез розовой кофточки.

— Ну почему не посоветую? — не задумываясь, ответила Людочка, поводя плечами. — У меня подружка там работает. Катя Сельцова. Только к ней уж, наверное, в понедельник только попадете. Завтра она выходная.

Павел вышел из архива, ругаясь про себя. Понедельник! Только этого не хватало! Целых два пустых дня в этой Богом забытой дыре! А он-то рассчитывал разделаться с бабкиными делами за сегодня! Что скажет Мак-Кормик, если он еще два дня не выйдет на связь? Ничего не скажет, а просто съест его, Павла, с кашей. И правильно сделает.

Как ему надоело это бесконечное увиливание от своих обязанностей… Словно школьник, выдумывающий невероятные причины, лишь бы не ходить на уроки, Павел принялся лихорадочно сочинять, что сможет послужить достаточным оправданием его затянувшегося пребывания в Глинске. На ум как-то ничего подходящего не пришло, и Павел с досады стукнул кулаком о собственную ладонь.

Неприятное ощущение вернуло его к реальности. Ну что он, в конце концов, так разволновался? Подумаешь — одним делом больше, одним меньше! Найдет Мак-Кормик ему замену. Немножко пошумит и найдет. Имеет он, Павел Ткачев, право хоть раз в жизни побыть наедине с самим собой, разобраться в собственных проблемах?

Мысли такого рода были для него новыми. Однако, поразмыслив, Павел решил не паниковать. В понедельник так в понедельник. И гори все ясным огнем.

Утренняя хмарь окончательно развеялась, и небольшая площадь перед городским архивом была залита солнечным светом. Павел перевел дух, осмотрелся по сторонам и подумал, что на самом деле в Глинске не так уж плохо. Городок не лишен своеобразного провинциального очарования. Хлопья тополиного пуха скатывались в невесомые белесоватые шары, переносимые ветром с места на место, и оседали в придорожных канавах. Вокруг лепились уютные дворики, за заборами которых подставляли солнцу ветви яблони и вишни. Очевидно, в таком же доме с садом жила когда-то его бабка. Ну и он сам, Пашка Ткачев, разумеется.

Сунув водителю дежурный полтинник, Павел вылез на узенькой улочке под названием Путейская. Даже не заасфальтирована. Колдобина на колдобине. Куры и гуси бродят по траве. К покосившейся жерди привязана пронзительно блеющая коза. Тоска…

А ведь, наверное, в детстве ему здесь нравилось. И неторопливая скотина, и величавая домашняя птица. Павел зажмурился. Сквозь туманную пелену лет в сознании ярким пятном всплыла огромная пестрая корова, что шествовала вдоль забора. Ткачев вспомнил, что бабка держала кроликов, которые периодически плодились, и ему давали подержать в ладошках крохотных крольчат с длинными ушками и нежным пухом на брюшке. А крольчиха, гигантская, страшная, недобро косилась на маленького Пашу, и тот боялся, что она укусит его. Да, все было именно так. Только раньше ему казалось, что все это происходило в Корнуэлле, там, где жили Тэилоры…

Путейская, три… пять… Так, а где же седьмой дом?

— Простите, не подскажете, — обратился Павел к старичку лет за восемьдесят, в задумчивости застывшему посреди проезжей части. — Я ищу дом номер семь. Где это?

Старичок с готовностью обернулся. Одет он был в пятнистые солдатские штаны, из-под которых высовывались стоптанные китайские кроссовки, телогрейку, открывавшую взорам не первой свежести майку с надписью русскими буквами «Адидас». На голове у старика красовалась бейсболка, лихо повернутая козырьком назад, точно у какого-нибудь американского тинейджера.

— Здорово, братан! — залихватски хлопнул Павла по плечу дедок. — Седьмой дом давно срыли. Еще в семьдесят восьмом.

— Понятно. А вы давно живете на Путейской?

— С после войны здесь, мил чел. Всех на улице знаю. Евсей Ильич меня зовут.

— Очень приятно, Евсей Ильич. А не помните вы такую Анну Карасеву?

— Нюрку-то? — оживился старик и в воодушевлении даже притопнул кроссовкой по пыльной мостовой. — Ну как же не помню! Нюрку у нас все знали, ясный перец. Да что у нас — весь город ее почитал. У Нюрки дома проходной двор был. Не в том смысле, что ты подумал, — предостерегающе поднял руку дед. — Нюрку люди уважали, попасть к ней стремились. На прием.

— А зачем к ней стремились попасть, Евсей Ильич?

Старичок помедлил, подозрительно покосился на Павла, пожевал губами. Ткачев внутренне порадовался. Нет, не перевелись еще на Руси ее радетели и защитники. Не пройдет по этой земле незамеченным окаянный супостат…

— А ты, братан, с какой, прости, целью интересуешься? — медленно сплюнув сквозь зубы, словно герой телевизионного боевика, спросил его Евсей Ильич.

— Простите, я не представился, — широко, по-тэйлоровски, улыбнулся он. — Павел Ткачев. Я внук Карасевой. Жил здесь в детстве.

Старик изменился в лице. Выражение настороженности уступило место вначале крайнему удивлению, потом едва ли не умилению.

— Так ты… Пашка?

— Да, Пашка. Неужели и меня помните?

— А то! Слушай, братила… Ну и дела… Надо же, Пашка вернулся… Мы уж и не чаяли, после…

Евсей Ильич осекся на полуслове и снова оценивающе прищурился:

— Так ведь Пашку вроде того… За границу увезли. Англичане или американцы… Нюрка, правда, не говорила, куда внука дела, но слухи ходили.

— Все верно. Я жил в Лондоне некоторое время. Потом вернулся, — объяснил Павел, не уточняя, когда именно это произошло. Пусть дед думает, что давно — знание языка у Ткачева приличное, за своего сойдет. Кроме того, не совсем законно приобретенный российский паспорт, который Павел предъявлял в гостинице вместо своего, настоящего, иностранного, лежал у него в боковом кармане.

— На историческую родину, значит, потянуло… — сочувственно закивал дедок. — Понятно. Бабка, выходит, не зря тебя спасала.

— Спасала? От кого?

— Была причина…

Евсей Ильич надвинул бейсболку пониже на лоб, снова задумался, прикрыв глаза, словно прикидывая, стоит ли рассказывать приезжему всю правду о Нюрке Карасевой или пока повременить.

— Папироску не хотите, дядя Евсей? — неожиданно доверительным тоном предложил Ткачев, вытаскивая из кармана рубашки непочатую пачку «Мальборо». Сам он не курил, но таскал с собой сигареты для таких вот случаев, когда надо разговорить свидетеля. А что? Конечно, свидетеля. Старик же был свидетелем того, что происходило с Карасевой. Значит, пусть дает показания.

— И-эх, Пашка, помнишь ты мою слабость! — расцвел старик и ловким движением, неожиданным в человеке столь почтенного возраста, вытянул из пачки сигарету. — Может, и прозвище мое помнишь?

— Запамятовал что-то, дядя Евсей… — вздохнул Павел.

— Никсон, — важно произнес старик, точно представляясь послу какой-нибудь второразрядной страны, прибывшему к сильным мира сего выпрашивать кредиты.

— Это какой Никсон? Американский президент, что ли?

— Он самый. За ум меня так прозвали, ну и за… хе-хе… непримиримость характера… Особливо по отношению к бабьему племени.

Павел услужливо щелкнул перед Ильичом-Никсоном зажигалкой с профилем скандально известного лидера тоталитарных демократов Мажордомского. Увидев, что дед проводил зажигалку заинтересованным взглядом, протянул ему вещицу.

— Презент, — объяснил Павел. — Не 6yду врать, что сам Мажордомскии мне ее вручил, но вот что один из его заместителей — точно.

— Гм, — хмыкнул дед. — Выходит, ты, Пашка, с большими людьми накоротке… Ладно! Раз приехал, должен все узнать про бабку. — Ильич сунул зажигалку в карман и погрузился в воспоминания. — Нюрка, Нюрка! Как живая, перед глазами стоит! До самой смерти красавицей была, мужики на нее заглядывались! А знаешь, Пашка, почему? Ведьма наша Нюрка была!

«Так, похоже, сейчас что-нибудь загнет, — подумал Павел. — Главное, чтобы от темы не отклонялся и про леших с домовыми не начал байки травить».

Надо сказать, что ко всем этим фольклорным побасенкам про нечистую силу и злых духов Павел относился несколько снисходительно. «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» — так, кажется, когда-то написало их русское «всё» по фамилии Пушкин. Полностью согласен. То ли дело английские замки с привидениями, граф Дракула со товарищи или, на худой конец, немецкие вервольфы! В них верят, их можно потрогать, они вообще в Европе по улицам разгуливают. О них книги пишут, фильмы снимают, почитают их, одним словом. Вот люди и привыкли к ним, воспринимают их как нечто само собой разумеющееся. А здесь… Разве что дети верят в сказки про ведьмаков. Да и то не все. Атеисты сплошные. Или язычники. Черт их разберет.

— Да-да, Паш, ведьма, — будничным голосом, словно такое было сплошь и рядом, сообщил Евсей Ильич. — И не кривись, внучек. Бабкин дар и тебе передался. По крайней мере Нюрка как-то обмолвилась. Или не прав я?

Вместо ответа Ткачев вздохнул. Конечно, дед-шишок в бейсболке прав. С недавних пор и сам Павел был вынужден объяснять свои паранормальные способности генетической предрасположенностью. Куда ж денешься…

— А в чем ее дар проявлялся, дядя Евсей? — поинтересовался он, оставив вопрос Ильича без ответа.

— До войны Нюрка приворотами и отворотами занималась, — пояснил Евсей Ильич. — И не так, как сейчас шарлатаны, которые в газетах объявления пишут. Настоящая была ведьма. Парни и девки к Нюрке со всего Глинска табунами ходили. Через нее много пар счастливых сложилось. Только всегда, прежде чем человека выслушать, сядет, бывало, Нюрка перед ним и уставится прямо в лицо. Ничего не говорит, просто смотрит. Вроде как определяет, нет ли у него какой мысли темной. А потом словно оттает, начнет спрашивать, в чем его беда…

Павел опустил глаза. Он прекрасно понял, о чем говорил старик, поскольку сам постоянно практиковал похожий способ получения информации. И хотя он был много сложнее описанного и подразделялся на множество разных подвидов и методик, разработанных деятелями Ордена Иерархии, суть была одна. Теперь понятно, почему у Павла никогда не возникало проблем с обучением сканированию.

— А еще Нюрка людей лечила, — продолжал Евсей Ильич, глубоко затягиваясь и приглашающе кивая головой в сторону лежавшего на обочине бревна, возле которого стояло несколько гладко обтесанных чурбанов. Наверное, принятое в среде путейской элиты место для азартных игр типа домино, догадался Павел. Казино по-глински. — И целебные зелья варила. Бог весть какие она туда травы мешала, никто рецепта не знал. Но факт есть факт — одного соседа на Путейской от рака вылечила. Врачи от него отказались, он уж и завещание написал, все семейство слезами обливалось, как водится. А Нюрка пришла навестить, выслушала жалобы и велела пока не паниковать. Неделю химичила у себя в задних комнатах, наварила какого-то зелья, заставила выпить. И что ты думаешь, Паш? Этот сосед только в запрошлом годе помер!

— Н-да, похоже, мастерица бабка была, — неопределенно протянул Павел, устраиваясь на бревне по правую руку от Евсея Ильича.

— Ну, а уж после этого случая у Нюрки, как сейчас принято говорить, от клиентов отбою не стало. Я сам не видел, но у нас поговаривали, будто по ночам за ней черный «воронок» приезжал.

— НКВД, что ли?

— Ну да, — понизил голос Евсей Ильич, доверительно наклоняясь к Павлу и обдавая его крепким запахом вчерашнего перегара. — Только возили ее не в тюрьму или там на допрос, а чтобы реально помогла. Все наши городские головы у нее лечились — и партийные бонзы, и генералы.

— Не знал, — усмехнулся Павел, слегка отстраняясь. — Вроде, когда я у нее жил, никто особенно к нам не захаживал. Хотя… кто знает. Я маленький был, может, внимания не обращал.

— Да, когда ты приехал, все уже по-другому было, — согласился Евсей Ильич, выразительно поглядывая на оттопыренный нагрудный карман рубашки Ткачева. Павел перехватил его взгляд, вытащил пачку и протянул старику. Тот вынул сигарету, пачку засунул в карман телогрейки. На этот раз он не спешил, тщательно размял «Мальборо» желтоватыми пальцами, аккуратно оторвал фильтр и только после этого сунул в рот. — Всякие темные дела у нас в городе стали твориться.

— Какие темные дела?

— Это я толком не знаю, я ж тогда сидел, — развел руками Евсей Ильич, страдальчески морщась. — Вроде Матвей Нюркин чудил…

— Какой еще Матвей?

Павел точно знал, что его деда по материнской линии звали Кузьмой (еще в Москве навел кое-какие справки). Дед погиб во время Великой Отечественной. Бабка больше замуж не вышла — да это и понятно, мужчин после воины мало осталось, на всех не хватало. А тут какой-то Матвей…

— Матвей-то? — затянулся Евсей Ильич и озорно подмигнул Павлу. — А хахаль Нюркин. До войны к ней таскался.

— Любопытно… Я первый раз слышу.

— И лучше было бы, если бы ничего не знал. — Евсей Ильич принялся пускать дым колечками. — Темный человек был. Не любили его у нас.

— А бабка любила?

— Да вроде все у них склеивалось. Матвей был намного ее старше, лет на пятнадцать, а то и на двадцать. Овдовел в тридцать пятом. Тогда многие перемерли — сам понимаешь, колхозы, коллективизация… Грустил Матвей недолго, начал к Нюрке подъезжать. Она его привечала, только замуж не спешила — молодая была, думала, встретит еще парня помоложе да посвежее.

— А потом?

— Потом суп с котом! — неожиданно ответил дед. — Неплохо бы спрыснуть встречу, а? Не каждый день такие бывают!

— Не вопрос, дядя Евсей! Ты мне дорасскажи, а потом уж мы в магазин… Все чин чинарем.

— Ну ладно, верю. Внуку Нюркиному грех не поверить… Что, говоришь, потом было? А потом, Пашка, война началась, — посерьезнел Евсей Ильич. Светлые, выцветшие глаза старика слегка заволокло туманом, чуть дрогнули углы губ, глубже залегли морщины на лбу. — Матвей в сорок первом ушел добровольцем на фронт. А через год пришло на него извещение, мол, пропал без вести, скорее всего, пал смертью храбрых. Выяснять никто не стал, официальных родственников у Матвея не было, а Нюрка — так, ни жена, ни невеста.

Евсей Ильич замолчал и принялся почесывать пятерней под бейсболкой, будто стараясь таким способом пробудить дремавшие много лет воспоминания. Павел не мешал старику. Он отвернулся, обозревая окрестности. Какие-то крупные цветы, похожие на золотые шары, торчали за невысокой оградкой палисадника, возле которого помещалось незатейливое «казино». Что-то едва ощутимо ёкнуло в сердде, словно Павел услышал далекий голос из детства. Он помнил эти цветы — тогда они казались ему чуть ли не размером с солнце, яркие и праздничные, как новогодние игрушки…

— Нюрка очень горевала, — снова заговорил Евсей Ильич. — Черт ее знает, любила она Матвея или нет, может, просто жалела. Она во время войны сестрой милосердия в госпитале работала, здесь, в Глинске. Очень ее дар пригодился. Солдаты на нее прямо молились, и доктор наш Нюрку ценил. Так в госпитале она одного бойца и спасла от верной гибели. Кузьма его звали.

— Мой дед тоже Кузьма был, — вставил Павел.

— О нем и речь. Кузьма безнадежным считался, тяжелая контузия, осколочные ранения. А Нюрка его подняла, можно сказать, со смертного одра, выходила, к жизни вернула. Расписались они. Кузьма на Путейскую переехал. Только недолго они прожили. Скоро он совсем оправился, здоровехонек стал, как и не было ранения вовсе. Пошел, записался снова в армию. «Не могу, — говорит, — в тылу сидеть. Стыдно». Нюрка ни слова ему не сказала, но по тому, как провожала, было видно — не чает снова увидеться. Чувствовала, наверное, что-то… И действительно, за три месяца до победы похоронка пришла. Нюрка тогда беременная ходила. Дочка у нее в мае сорок пятого родилась…

— Это моя мама.

— Ну вот, Пашка, восстановили мы с тобой ход истории! — довольно хлопнул себя по колену Евсей Ильич. — Не зря, стало быть, на выпивку потратиться пришлось?

— Не зря, — заверил его Павел, вкладывая в ладонь старика стольник. — Спасибо.

— То есть, я так понимаю, пить ты не будешь.

— Нет, дядя Евсей.

— Брезгуешь?

— Что вы! Просто сегодня еще много дел. Да и, признаться, пить я не умею…

— Нюрка тоже не умела… — хмыкнул старик, как-то уж слишком самодовольно и подозрительно улыбаясь. Не желая углубляться в причины подобной осведомленности, Павел поднялся.

— Пойду, дядя Евсей.

— Иди, Паш. А насчет того, что после войны тут было… — заметил напоследок, так сказать, в качестве постскриптума Евсей Ильич. — Это тебе надо документы почитать. Старики, которые все помнили, уже поумирали. Я тебе тут не помощник — на отсидке был.

— За что срок-то мотал, дядя Евсей? Пришиб кого?

— Да нет, по торговому делу, — неопределенно ответил старик. — К разговору нашему отношения не имеет… А в документах, я слыхал, много чего любопытного про послевоенную нашу жизнь имеется.

— Темните, дядя Евсей.

— Темню, — буркнул старик. Похоже, ему уже не терпелось закончить разговор и поскорее отправиться в магазин. — Ладно, Паша, бывай. Заходи, ежели что.

— Обязательно, — пообещал Павел и, не оглядываясь, пошел прочь.


| Завещание вурдалака |