home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV

С одной стороны удобно, когда твой начальник по совместительству является твоим же довольно близким любящим родственником, то бишь двоюродным дядей. Не обидит, не придерется по малейшему глупому поводу, проследит, чтоб с зарплатой все было в порядке и, конечно же, можно забыть о начальственных сексуальных домогательствах — причине, по которой Кира вылетела с позапрошлой работы, невежливо засветив степлером между глаз ответственному лицу, которое попыталось совершать манипуляции шаловливой рукой в области Кириных ягодиц. Но с другой стороны, Иван Анатольевич отнесся к нахождению племянницы под его начальственным крылом со всей ответственностью, сочтя необходимым возложить на себя обязанности пребывающего в отдалении родителя, тщательно следил за ее работой, обеденным рационом и количеством выкуренных сигарет, а так же блюл нравственность, то и дело гоняя Киру с курилок или скамеек, где она кокетничала с молодыми программистами и инженерами, что ее, разумеется, печалило. Но радовало, что дядя Ваня не афишировал в рабочем коллективе их родственную связь.

Коллектив ей попался разновозрастный, относительно добродушный, но неспокойный. Все время что-то происходило, крутились мелкие безобидные интриги, постоянно приходил кто-нибудь из примыкающего морзавода или других сопутствующих контор, выспрашивал, рассказывал, сидел или шатался взад-вперед по помещению, жалуясь на жуткую нехватку времени. Приходилось немало бегать по городу с разнообразными бумажками, но немало приходилось и сидеть за компьютером, и под вечер первое время с непривычки болела голова от долетавших с территории верфи оглушительных механических звуков, но Кира быстро привыкла, поскольку сидеть за компьютером было чертовски увлекательно, ведь работу можно было прекрасно совмещать и с другими полезными занятиями, например игрой по сети с коллегами в буйные стрелялки-догонялки вроде „Квейка“ или старого доброго „Дума“, или прогулками по Интернету. Правда эти прогулки, несмотря на кучу разнообразных защитных программ, то и дело заканчивались плачевно для компьютера, и тогда следовало придать лицу жалостное выражение и агонизирующим шепотом позвать программиста Егора Михеева, который прибежит, садистски потирая руки, и примется за работу, цензурно ругая жалких, хоть и очень симпатичных юзеров, которые вечно что-нибудь да словят, потому что, разумеется, все делают неправильно.

Егор, младше Киры ровно на год, высокий, худощавый шатен с ярко-голубыми, чуть навыкате глазами и приятными чертами лица, исполненными милого, простодушного недоумения, был мастером объяснять, как что-либо в этой жизни делать правильно. И его слушали — слушали очень внимательно и беспрекословно принимали его слова на веру — во всем, что так или иначе было связано с компьютерами, ибо во всем, что касалось компьютеров, Егор был волшебником, чародеем и прочими магическими лицами. За это его ценили несказанно, и больше него из сотрудников конторы получал только начальник. Во всем же, что касалось повседневной жизни, Егор ухитрялся устраивать совершенно невообразимую путаницу, хотя был твердо убежден, что поступает совершенно правильно. Он обожал давать советы, устраивать чужие сердечные дела и задумывать интриги, улучшившие бы жизнь или благосостояние того или иного человека, но горе было тому, кто по незнанию или неопытности поддавался на его уговоры и следовал его предписаниям, поскольку немедленно заваривалась такая каша, которую с трудом удавалось расхлебать всей конторой. Первое время Кира удивлялась тому, что Михеева до сих пор не убили, но и сама, однажды попав из-за него в довольно глупую ситуацию, ограничилась лишь короткой словесной выволочкой, о которой тут же забыла. Злиться на Егора было совершенно невозможно. Кроме того, у него было такое отзывчивое сердце. И все в конторе были ему должны. Поэтому в бытовых вопросах к нему всего лишь относились, как к милому несмышленому дитяти, и когда он глубокомысленно изрекал: „Эх, вы! Смотрите, как надо!“ — сбегались все, чтобы узнать, как точно не надо.

Как-то само собой вышло, что у них с Кирой быстро сложились милые и легкие приятельские отношения. Если отложить в сторону ужасные советы и тягу к бестолковым интригам, Михеев был интересным собеседником, имел при себе прорву смешных историй (большей частью происходивших с ним самим) и всегда знал, где и как достать что угодно, имеющее отношение к компьютерным игрушкам, программному обеспечению или литературе. В обеденный перерыв они вместе бегали в магазин, после работы иногда попивали пиво или вино в маленьком тихом баре, да и возвращаться домой им было по дороге, только Егор выходил на две остановки раньше. В этих отношениях не было абсолютно ничего такого, чтобы коллеги имели основание многозначительно приподнимать брови. Михееву вполне хватало общения. Он никогда не делал Кире никаких намеков, не пытался за ней ухаживать или приглашать на свидание. Первое время Кире даже казалось, что программист ее побаивается, но вскоре Егор в ответ на какую-то ее шпильку на эту тему заявил, что ему безумно нравится с ней общаться, а постель бы все это, скорее всего, испортила. И прежде, чем Кира успела съязвить по поводу его самоуверенности, перевел разговор на другое и больше никогда к этому не возвращался. Кира мысленно только пожала плечами. В конце концов, ее такое положение вещей вполне устраивало. Вскоре он стал неотъемлемой частью ее дневной жизни, и она то и дело давала Михееву советы по поводу его очередной девушки. С девушками Егору не везло, хотя иногда Киру посещала мысль, что это девушкам не везло с Егором.

Как и предсказывал Стас, ее график сильно сдвинулся. Если раньше Кира ложилась не раньше часа ночи, то теперь она ложилась самое позднее в половине двенадцатого, иногда же начинала безудержно зевать уже и в десять вечера, и пару раз заснула прямо в кресле. Кира приписывала это нервам и резкой смене обстановки — работы хватало, но она вовсе не была такой уж утомительной, чтобы к вечеру валиться с ног.

Вставала она, впрочем, ненамного раньше, чем обычно. Просыпаться было очень тяжело, лень было даже пытаться открывать глаза, поэтому чаще всего ее будил Стас — вначале деликатным стуком в дверь, потом скромным покрикиванием в щель между створкой и косяком, а уж затем — невежливым и шумным вламыванием в обитель гордой одинокой девицы, криками в ухо и щекотанием ее голых пяток, вследствие чего в комнате неизменно поднимался бедлам, спать после которого уже решительно не хотелось. Совершив это действие, брат с чувством выполненного долга отправлялся доедать завтрак, после чего с неохотой отбывал на работу, которая заключалась в том, что он с раннего утра возил в микроавтобусике туда-сюда товары и своего хозяина — заслуженного предпринимателя, которому принадлежало несколько алкогольно-бакалейно-бытовохимических магазинчиков. Удобно было это тем, что Стас мог брать для себя с Кирой товары по оптовой цене, но возвращался с работы он поздно, часто — в плохом настроении, о причинах которого не распространялся, не скрывая, впрочем, что работа ему не особенно нравится. Несмотря на усталость, спать он ложился намного позже Киры, подолгу засиживаясь в гостиной. Кира знала, что он там что-то пишет, но узнать, что именно, ей так и не удалось — свои записи Стас старательно прятал, а рыться в его вещах было, по мнению Киры, недостойно. Поэтому она оставила его в покое. Все равно узнает, рано или поздно.

Пока брат поглощал на кухне завтрак собственного приготовления, являвшийся, на взгляд Киры, примером садистского отношения к хорошим продуктам, сама она, окончательно проснувшись с помощью холодной воды, натягивала спортивный костюм и буквально выталкивала из квартиры саму себя, которая в последнее время стала непозволительно ленивой и на улицу не желала. В подъезде она потягивалась в последний раз и отправлялась на пробежку, которая, обычно, занимала около получаса.

Кира бегала к морю одной и той же дорогой каждое утро, пропуская только воскресенья, когда позволяла себе валяться в кровати, сколько вздумается. Ранним утром во дворе было пустынно и особенно тихо, и эту прозрачную, невесомую тишину нарушало только редкое шуршание дворницкой метлы, да сонное, полупьяное бормотание бомжовского сообщества, неизменно собиравшегося кружком возле люка, что-то жевавшего, пересчитывавшего мелочь и звенящего пакетами с добытыми бутылками. Кира не помнила такого утра, чтобы бомжи не оказались на своем месте — они давно стали такой же неотъемлемой частью двора, как и сам люк, и густые кусты сирени рядом с ним. К двенадцати часам дня бомжи расползались кто куда и больше не появлялись, но ранним утром вновь оказывались на своем месте в полном составе — двое пожилых мужчин с испитыми лицами и глазами тоскующих философов, еще один помоложе, с большим животом, густыми усами и постоянно шарящим по сторонам взглядом, и две женщины, одной из которых было далеко за пятьдесят, другая же возрастом лишь слегка переваливала за тридцать. Ни одну из них Кира ни разу не видела хотя бы относительно трезвой. Пожилая бомжиха поутру всегда безучастно сидела в кругу сотоварищей, тупо глядя перед собой заплывшими глазами, молодая же была более деятельной, часто бродила вокруг, и, пробегая через двор, Кира не раз с улыбкой слушала, как та пристает к машущей метлой дворничихе — дородной даме в темно синем халате, надетом поверх пальто.

— Зин, а Зин! Дай помести! Ну дай метлу помести!

— Да пошла ты!.. — неизменно отзывалась дворничиха, окутывая добровольную помощницу облаком пыли. — Не мешай!

— Ну дай помести, Зин! Дай метлу, Зин!

Обладательница метлы быстро выходила из себя и начинала громко и во всех подробностях отправлять кренящуюся к земле и хихикающую бомжиху в известные места, но Кира никогда не дослушивала до конца — к тому моменту она уже скрывалась за углом соседнего дома.

По дороге к морю Кира всегда встречала одних и тех же людей, и вскоре начала узнавать их, привыкла к ним, и они тоже быстро привыкли видеть каждое утро неторопливо бегущую девушку в синем спортивном костюме, с собранными в длинный хвост волосами, мотавшимися при движении от плеча к плечу. Многие начали с ней здороваться. В большинстве своем это были собачники, выгуливавшие своих питомцев или такие же любители пробежаться с утреца к морю. Но первым человеком, которого она практически неизменно встречала, выбегая на сквозную дорогу, тянущуюся до самых распахнутых ворот пляжа, был „майор“, в одиночестве возвращавшийся со своей ежедневной утренней прогулки. Несмотря на то, что до восхода солнца еще было довольно далеко, „майор“ всегда был в своих больших темных очках, придававших ему мрачный, нелюдимый вид. Постукивая тростью по асфальту и припадая на больную ногу, он неспешно проходил мимо, и Кира часто на бегу смотрела ему вслед. „Мак-Наббс“ казался ей фигурой не только трагической, но и на редкость загадочной, и ей бы очень хотелось узнать, кем он был в молодости. От соседей она уже знала, что его зовут Вадим Иванович Князев, что живет он в соседнем доме около двух с половиной лет, что вроде как военный в отставке, ведет тихий одинокий образ жизни и вроде как где-то подрабатывает, но никто не знал, где именно. Во всяком случае, приработок этот явно был не самым плохим — всякий раз, когда Кира видела „майора“ во дворе за шахматами или газетой, он покуривал сигару — и отнюдь не дешевую.

Вначале Вадим Иванович просто сдержанно здоровался с ней, но постепенно они начали обмениваться парой-тройкой фраз, и вскоре Кира слегка пересмотрела уже сложившийся в ее голове образ — во-первых, „майор“ не был молчалив, как книжный Мак-Наббс, во-вторых, непохоже, чтоб он был таким уж добродушным. Теперь в ее представлении он больше смахивал на майора из поздней отечественной постановки „Детей капитана Гранта“ в исполнении Гостюхина. Старик Князев, по ее мнению, был одним из лучших обитателей двора, и она бы предпочла, чтобы он, а не Антонина Павловна, соседствовал бы с ними по площадке. Он бывал язвителен, иногда даже грубоват, но он никогда не о чем не расспрашивал, от него не тянуло, как от большинства здесь, неким пугливым любопытством и он явно был не из тех, кто заглядывает в чужие окна.

Пробегая через пляжные ворота, Кира спрыгивала за бордюр и некоторое время бродила по гальке, вдыхая холодный запах соли и водорослей, глядя на изломанный скалистый мыс и дальше — туда, где серое небо сливалось с морем. Еще далеко было до той поры, когда даже в такой ранний час на берегу будет не протолкнуться от отдыхающих, и будут гомон и плеск, и запахи станут куда как менее приятными, но пока пусты были деревянные топчаны и волны тихо шуршали по гальке, и никто не нарушал гамом прозрачный утренний воздух. Шумные автомобили рисовались чем-то призрачным, и мало кто бродил вдоль темной каймы выброшенных морем водорослей в этот час, и Кира стояла и слушала плеск волн, и за этим плеском чудилось размеренное неспешное биение сердца мира. Скоро наступит длинный сезон ветров, и море будет реветь и биться о скалы, вонзаясь когтистыми пенными лапами в гальку, и уволакивать ее за собой, и снова вышвыривать на берег. Она уже почти забыла, как это выглядит. Пока же погода была сырой, холодной, но ровной, и море казалось обманчиво мирным и сонным.

А потом на горизонте проступала бледно-розовая полоска, густела, наливалась, разбухала, переходя в густо-алый, и Кира поворачивалась и возвращалась на длинную асфальтовую дорогу, ведшую к дому, и бежала по ней, слушая стук подошв своих кроссовок и звуки расцветающего утра. Прогулка заканчивалась — прогулка, чем-то напоминавшая театральное действо, отыграв которое актеры возвращаются в свои жизни, к своим м'oрокам и к своим тайнам.

Когда Кира открывала дверь, квартира была уже пуста, да и ей вскоре пора было уходить — оставались только душ и мыльная пена с душистым запахом магнолии, завтрак под последние новости, макияж, прическа и одежда — под музыку, чаще всего „Nightwish“ или итальянскую эстраду. А потом — дорога на работу, в дневную жизнь, состоящую из беготни, компьютера, болтовни с коллегами и Михеева.

Иногда по дороге к остановке ей навстречу попадалась странная пара — мрачно-злобная девушка панковского вида с глазами накрашенными так густо, что они казались черными дырами, пробитыми в бледном овале лица, и высокая худощавая женщина в цветастом летнем платье, выглядывающем из-под расходящихся пол потертого пальто. Они гуляли взад и вперед в небольшом, примыкавшем к остановке парке, и женщина, чьи движения были какими-то ломанными, дерганными, постоянно заливалась тонким детским смехом, улыбалась так, как улыбаются только акулы и американские кинозвезды, и смотрела вокруг, словно человек, впервые оказавшийся на улице. В руках она всегда держала выцветшую косынку, которую то и дело принималась наматывать на голову, и девушка каждый раз злобно дергала ее за руку и визгливо говорила:

— Мама, не позорьтесь!

О них Кира практически ничего не знала — даже их имен. Знала только, что они живут в соседнем доме, который слева, знала, что женщина, мягко говоря, сильно не в себе, а мрачная девушка — ее дочь. Соседи утверждали, что она законченная наркоманка, и ждет не дождется мамашиной смерти, чтобы полностью распоряжаться квартирой. Впрочем, это Киру мало интересовало. У нее было полно дел, сутки были забиты почти полностью, если не считать одной их части — короткой, но очень и очень важной. Отрезка времени между окончанием работы и возникновением желания отправиться спать. Очень значимого отрезка времени, который назывался вечером.

Вечера были пустыми, проходили тихо и незаметно, и большую часть этих вечеров Кира была предоставлена самой себе. Стас был не в счет, кроме того, он часто уходил гулять с Викой, очаровавшей-таки скептического историка. Правда, к девяти-десяти часам вечера он неизменно возвращался, приводя этим Киру в некоторое недоумение. Пока что он ни разу не пришел поздно и не остался у Вики на ночь, хотя Кире было прекрасно известно, что их отношения уже давно, как говорили раньше, „вышли за грани приличий“, и Вика, то ли по рассеянности, то ли намеренно передала Кире парочку подробностей, которые были более чем пикантны.

Кроме Вики друзей в этом городе у Киры пока не было. На работе она ни с кем, кроме Егора, еще не сдружилась (веселая болтовня на курилке не в счет), но у Михеева были свои вечера, и разделять их с ним Кира не считала ни нужным, ни правильным. Кира не сомневалась, что вскорости наступят перемены, и она найдет себе милого молодого человека, с которым будет нескучно проводить вечера… а пока она играла на фортепиано, читала и пыталась придумать новую вазу или аромолампу, но отчего-то пока в голову ничего не лезло, пальцы лепили из пластилина либо что-то банальное, либо что-то совершенно нелепое, и, злясь, она сминала только что созданное в бесформенный комок.

Было скучно, серо и безмятежно.

Так подошел к концу март.


* * * | Коллекция | cледующая глава