home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 18

Собираясь на прием к наследнице, Мисани облачилась в темно-зеленое платье с широким синим поясом, который выполнял не только декоративную роль, но и удерживал спрятанный на спине подарок, который ей поручили доставить во дворец. Пояс немного топорщился, но недостаток скрывали длинные, густые волосы, перевязанные синими кожаными ремешками. Плоский, изящно упакованный сверток таил внутри себя ночную рубашку, которая несла смерть юной принцессе.

Мисани призвала на помощь все присущее ей самообладание, чтобы сохранить спокойствие и невозмутимость, когда в сопровождении придворной дамы вошла в покои императрицы. Помимо всего прочего, оставалась угроза заражения и самой посыльной, если, по какой-либо случайности, пакет порвется, и рубашка коснется ее кожи. Правда, отец заверял, что все меры предосторожности приняты, что упаковка пропитана обеззараживающим средством. И, кроме того, говорил он, инфекция содержится в рубашке в малых дозах и может подействовать только в том случае, если вдыхать яд очень долгое время, например, во сне.

Мисани лишь презрительно улыбалась, вспоминая все его уверения. Ей было совершенно ясно, что отец ничего не знает о костной лихорадке и как попугай лишь повторяет доводы, приведенные Сонмагой. Что же пообещала семья Амаха? Из-за чего отец превратился в комнатную собачку, а собственную дочь сделал послушным орудием в чужих руках?

Ее пугала собственная горячность. Никогда раньше она не позволила бы себе думать об отце в подобном духе. Но сейчас, находясь перед комнатой, где ждала императрица, Мисани была уверена в своей правоте. Отец знал, что дочь не откажется, и предал ее, прикрываясь заверениями Сонмаги для успокоения совести. Она не желала участвовать в убийстве, тем более убийстве подлом, мерзком. Если ее поймают, она не переживет стыда и покончит жизнь самоубийством.

А как жить, если все пройдет успешно?

Отец привел множество пустых, ничего не значащих доводов: Мисани предотвратит гражданскую войну, сохранит жизнь многим людям, окажет огромную услугу Сарамиру. Девушка не слушала его. Мисани хотелось обнять его и заплакать, а потом закричать прямо в лицо: «Не делай этого, отец! Разве ты не чувствуешь, что происходит? Еще не поздно. Если ты передумаешь, я все еще смогу остаться твоей дочерью».

Но он не передумал. И она почувствовала, что соединявшие их кровные узы оборвались. Мисани смотрела на Авана и больше не узнавала в нем отца. Внезапно ее стало раздражать в нем все: каждый жест, каждый изъян внешности, привычки, на которые прежде не обращала внимание. Мисани перестала уважать отца, и это было самое ужасное, что только могло с ними случиться.

Она решилась на убийство, потому что не могла нарушить дочерний долг. Но после этого ее обязательства перед отцом будут исчерпаны. Мисани подозревала, что Аван догадывался об этом. И, тем не менее, не изменил своего решения.

Сонмага. Ненависть девушки к этому человеку не имела границ.

Мисани предстала перед Анаис и склонилась в низком поклоне. Они какое-то время беседовали, хотя позже девушка едва могла вспомнить хоть слово из этого разговора.

Императрица пыталась узнать мнение Мисани о вступлении на престол Люции, но гостья ограничилась ласкающими слух, но ничего не значащими ответами. Анаис расспрашивала ее об отце, очевидно стараясь понять причину визита дочери ярого противника правящей династии. Но Мисани заверила императрицу, что хочет составить собственное мнение о наследнице.

Холодный, леденящий кровь ужас медленно наваливался на Мисани во время беседы с владычицей Сарамира. Маска беспечности грозила вот-вот соскользнуть, обнажив таящиеся под ней страх и тревогу. Девушке казалось, что императрица почему-то мешкает, не желая представлять ее наследнице. Похоже, Анаис была чем-то обеспокоена. Сверток давил на спину. Стыд от того, что предстояло совершить, прожигал насквозь. Неужели мать чувствует, что гостья собирается причинить вред ее ребенку? От одной мысли об этом девушку бросало в дрожь.

Наконец императрица пригласила Мисани к наследнице, покои которой располагались возле сада. Они прошли вдоль конюшни, затем мимо храма бога Оха, взметнувшего в небесную синь четыре тонких шпиля, и наконец оказались в саду. Это был целый лабиринт из тенистых аллей, беседок, глубоких каналов, по которым скользили лодки. Увиденное потрясло Мисани: сад в императорском дворце больше походил на миниатюрный городской район. Девушка также заметила несколько приземистых сторожевых башен вокруг парка и вооруженных солдат, пристально наблюдавших за ними.

– Прошу прощения за свою стражу, – извинилась Анаис, когда они вышли на яркий солнечный свет. Она заметила взгляд Мисани, брошенный в сторону солдат. – Безопасность Люции превыше всего, особенно сейчас.

– Понимаю. – Мисани судорожно сглотнула.

Девушка спрятала сверток из простой предосторожности, для которой, как оказалось, имелись все основания. И хотя даже предположение, что дочь знатного вельможи может причинить вред наследнице, было бы сочтено серьезным оскорблением, она не желала рисковать и собиралась отдать Люции сверток без свидетелей, оставшись с наследницей наедине. Но теперь у нее появились сомнения в успешном исходе операции.

Мисани показалось, что Анаис собирается что-то еще сказать, но та, похоже, передумала. Спустя несколько мгновений императрица все-таки заговорила.

– Я узнала, что кто-то… пробрался недавно к Люции, – сообщила она. – И, возможно, с недобрыми целями.

– Ужасно, – ответила Мисани, чувствуя огромное облегчение. Не о чем волноваться, императрица не подозревала ее.

Женщины нашли Люцию в компании высокого человека с коротко подстриженной белой бородой. Они стояли на маленькой квадратной площадке, от которой отходило несколько дорожек, и играли в какую-то игру. Старик и девочка расставляли на каменных плитах черно-белые бусины различной формы. Когда императрица и Мисани подошли ближе, принцесса и учитель поклонились в знак приветствия.

– Это Мисани ту Колай, – представила Анаис девушку. – А это Люция и Заэлис ту Унтерлин, один из наставников наследницы.

Заэлис поклонился еще раз.

– Для меня высокая честь познакомиться с вами, госпожа, – произнес учитель хриплым басом.

Мисани поклонилась в ответ, но взгляд ее был прикован к наследнице. Люция, в свою очередь, тоже пристально рассматривала гостью мечтательными голубыми глазами. Лицо девочки выражало спокойствие и безмятежность. Мягкие белокурые волосы слегка шевелил теплый ветерок.

– Идем со мной, Мисани, – внезапно сказала принцесса, взяв девушку за руку.

– Люция! – Анаис удивилась и встревожилась.

Никогда прежде дочь не вела себя так с гостями. Обычно наследница была образцом вежливости. Такое свободное обращение ребенка к взрослому нарушало все правила приличия.

– Люция, что за манеры! – укоризненно покачал головой Заэлис.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – заверила присутствующих Мисани и вопросительно посмотрела на Анаис. – Можно?

Императрица на мгновение заколебалась между материнским страхом за свое дитя и желанием привлечь на свою сторону дочь знатного вельможи. Наконец, она приняла решение.

– Конечно, – улыбнулась Анаис.

Мисани взяла Люцию за руку и почувствовала, как между ними словно проскочила какая-то искра, словно что-то прошло по руке. Она в замешательстве нахмурилась, но невинное лицо принцессы успокоило ее. Девочка повела гостью по дорожке, проложенной через безукоризненную лужайку, отделенную от остальной части сада густой посадкой.

Они шли в тишине совсем недолго. Мисани чувствовала, что ей становится не по себе. Как и в случае с Кайку, отклонение принцессы никак не проявлялось внешне.

«Я должна убить ребенка. Обречь на долгую мучительную смерть».

Мисани почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Должно быть, утомительно общаться с людьми, которые, как и я, приходят посмотреть на тебя. Думаю, за последние недели ты встречалась со многими благородными людьми. – Она чувствовала, что несет какую-то ерунду, но больше в голову ничего не приходило.

– Они считают меня чудовищем, – безмятежно произнесла Люция. – По крайней мере большинство из них.

Мисани озадачили ее слова. Странно слышать подобное откровение из уст восьмилетнего ребенка.

– А вот ты так не думаешь, – добавила девочка, поднимая глаза на Мисани.

Принцесса была права. Рядом с Люцией гостья чувствовала себя совсем не так, как с Кайку. Даже зная о ее отклонениях, Мисани не могла поверить, что наследница – порченая.

Она ощутила новый приступ боли в животе.

«О духи, я не могу это сделать».

Они свернули с лужайки в укромный тенистый уголок, где стояла простая деревянная скамья. Люция подошла к лавке и села. Мисани опустилась рядом, расправляя платье на коленях. Больше здесь не было ни души, кроме ворона, сидевшего в отдалении на стене сада и поглядывавшего в их сторону без особого интереса.

«Я не могу… не могу…»

Мисани колебалась. В глубине души она надеялась, что императрица не оставит их наедине, и у нее не будет возможности передать Люции пакет. Но принцесса невольно облегчила ей задачу.

– Я принесла тебе подарок. – Мисани не слышала собственного голоса.

Все звуки заглушал бешеный стук сердца. Девушка почувствовала, как пакет выскользнул из-за пояса, и вот она уже держит его в руке. Плоский, квадратный сверток, завернутый в золотую тисненую бумагу и перевязанный голубым бантом.

Люция посмотрела на подарок, а затем перевела взгляд на Мисани, которая вдруг поняла, что теряет контроль над чувствами и не может больше сдерживаться. Губы задрожали, дыхание перехватило – Мисани была готова разрыдаться. Два года училась держаться спокойно и уверенно в любой ситуации и носить маску, скрывающую истинные чувства, но теперь снова почувствовала себя девчонкой, юной и неопытной, и все показное равнодушие испарилось. Оказывается, она не так сильна, как казалось. Мисани вздрогнула, вспомнив о своем поручении.

– Почему ты грустишь? – поинтересовалась Люция.

– Я грущу… – Мисани помолчала, – потому что мне не нравятся игры, в которые меня заставляют играть.

– Одни игры забавнее других, – заметила наследница.

– А некоторые опаснее, чем ты можешь себе представить. – Мисани посмотрела на девочку со странной улыбкой. – Ты любишь своего отца, императора?

– Нет, – ответила Люция. – Он пугает меня.

– Так же, как и мой меня, – спокойно заметила Мисани.

Девочка немного помолчала. Затем спросила:

– Ну что, ты дашь мне подарок?

Кровь застыла в жилах у Мисани. Казалось, вот он – нужный момент. Но сейчас она еще меньше была готова убить ребенка, чем раньше. Она подумала об отце, вспомнила, как он гордился дочерью, как учил и как она любила Авана.

Мисани едва заметно качнула головой.

– Прошу меня простить, – решительно произнесла девушка. – Я ошиблась. Этот подарок не для тебя. – Она засунула сверток обратно за пояс.

Люция бросила на гостью странный, безучастный взгляд и, скользнув по скамейке, положила голову ей на плечо. Мисани, удивившись такому поведению, машинально обняла ребенка.

«Не доверяй мне, – подумала она, сгорая от стыда. – Ты еще не знаешь, что я за человек».

– Спасибо, – внезапно прошептала Люция.

Слова девочки разрушили последний барьер самообладания. Мисани горько зарыдала, словно хлынули наружу все слезы, которые она сдерживала два долгих года. Девушка оплакивала Кайку, своего отца и себя, ту, какой стала. Она была так уверена в себе, а сейчас ее уверенность пошатнулась. И все из-за того, что дочь императрицы, сама того не ведая, поблагодарила несостоявшуюся убийцу за сохраненную жизнь.

Мисани взглянула принцессе в глаза, и рыдания внезапно прекратились. Взгляд девочки поразил ее.

Люция все знала.

Интересно, взяла бы наследница подарок и стала бы его носить, если бы у Мисани хватило духа довести страшное поручение до конца? Ощущение было такое, что все зависело лишь от ее собственного решения. А девочка подчинилась бы неизбежному.

Люция застенчиво улыбнулась гостье.

– Ты должна встретиться с Госпожой сновидений, которая приходит в мои сны. Думаю, она тебе понравится.


Толпа на площади Ораторов собралась в тот вечер просто огромная.

Большая квадратная площадь была ограничена со всех сторон величественными зданиями. С запада на нее выходил великолепный храм Изисии, фасад которого украшали балконы и мозаики. Нижний этаж был затенен каменным навесом, который поддерживали украшенные резьбой столбы. Другие здания были также весьма внушительны: городская библиотека, центральный правительственный комплекс, откуда управлялся Аксеками, и огромная баня с бронзовой статуей каракатицы, символизирующей бога Паназу.

В самом центре площади располагалась платформа, укрепленная на резных столбах с круглым возвышением посредине, исписанным вязью пиктограмм. То было изречение великого императора Торуса ту Винаксия, гласившее, что ораторское искусство так же достойно признания, как живопись или скульптура.

Толпа облепила платформу и растеклась по площади. Люди толпились в дверях, высыпали на улицу с ужасными криками. Лица их были перекошены от злости, между горожанами постоянно вспыхивали драки. Напряжение достигло наивысшей точки, и, похоже, народные выступления уже нельзя было удержать.

Толпа приветствовала оратора одобрительными выкриками. Судя по всему, он пользовался здесь всеобщей поддержкой. На платформе стоял не кто иной, как Унгер ту Торрик. Большинство присутствующих не нуждались в доказательствах ненормальности наследницы императрицы и уже определили свое отношение к ней. Сегодня они пришли сюда просто послушать того, кто мог четко и ясно выразить их гнев и негодование.

Заэлис наблюдал за происходящим, прислонившись к одному из мраморных столбов городской библиотеки.

Люди толпились на площади уже много часов. Их не смущала вечерняя духота. Солнце начало клониться к закату, и длинные тени зданий вытянулись на запад, словно острая граница, разделяющая мир на свет и темноту.

Унгер отпускал колючие насмешки в адрес наследницы, толпа ревела, и Заэлис видел в глазах горожан вековую ненависть, которая засела так глубоко, что люди даже не помнили ее происхождение. Мало кто знал, что семя этой ненависти посажено ткачами. Это они более двух столетий подстрекали и поощряли естественный страх людей перед теми, кого называли порчеными.

Голос Унгера разносился по близлежащим улицам. Оратор сопровождал каждое высказывание выразительными жестами, и его длинные волосы разлетались на ветру. Унгер не был красавцем и при маленьком росте обладал слишком крупными чертами лица, но на толпу оказывал огромное влияние. Та страсть, с которой оратор рассказывал об опасностях, подстерегающих народ Сарамира, если трон займет урод, свидетельствовала о глубоких переживаниях за судьбу страны. Платформа заменяла Унгеру сцену. Его интонации и манера говорить – прерывисто и резко, с каждым словом громче и громче, доходя почти до крика, – приводила толпу в состояние неистовства. В том, что вещал Торрик, не было ничего нового, но убедительность, с которой слетали с его губ привычные слова, ошеломляла. Приводимые аргументы казались неопровержимыми. И игнорировать их было невозможно. За несколько последних недель популярность Унгера необычайно выросла. Люди приходили издалека, чтобы послушать оратора.

Мрачные предчувствия охватили Заэлиса, когда он окинул взглядом собравшихся на площади людей. Напряжение и недовольство витали в воздухе. Аксеками балансировал на лезвии ножа. А императрица не делала ничего, чтобы изменить ситуацию.

Учитель в отчаянии задавался вопросом: слушает ли Анаис своих советников, когда они сообщают о растущем недовольстве на улицах столицы? Или все еще размышляет, как склонить на свою сторону благородные семейства? Ее настолько озаботили сообщения о создании двух новых коалиций во главе с семьей Амаха и семьей Керестин, что она даже не обращала внимания на происходящее в Аксеками. И, несмотря на все свое уважение к Анаис и восхищение ею, Заэлис не мог не признать, что самонадеянность и высокомерие правительницы могут привести к краху империи. Она даже не допускала мысли, что низшие слои общества, организовавшись, способны нанести не меньший урон, чем те союзы знатных семей, которых так боялась Анаис. Императрица смотрела на Аксеками, как на детские ясли с непонятными своенравными детьми, которых нужно держать в строгости. Мысль о том, что народ может отвернуться от нее, даже не приходила ей в голову. Она лишь страдала от недостатка сочувствия со стороны подданных и не могла понять ненависть, которую они испытывали к ее любимому ребенку. Императрица недооценивала страх, который вызывало слово «порченый» в простых людях.

Но гораздо больше Заэлиса волновала судьба Люции. При наличии двух коалиций, уже стягивающих силы к городу, Анаис не могла позволить себе бороться с народом, небольшая часть которого бушевала сейчас на площади. Но кто бы из противников императрицы ни одержал победу, Люция расстанется с жизнью. И не важно, что девочка вовсе не чудовище, какой ее представляли народу Сарамира. Хотя, надо признать, время от времени принцесса пугала даже своего преданного наставника. Одним только богам известно, какой властью над окружающими будет наделена наследница во взрослой жизни. Так или иначе, Люция обречена на смерть.

Какое-то время Заэлис стоял в размышлениях, не слушая доводов оратора и аргументов, которые тот бросал в толпу, как окровавленные кости разъяренным собакам. Наконец учитель покинул площадь. Мрачные мысли гнали его в императорский дворец. Заэлиса беспокоил дух неприкрытой ненависти и неповиновения, исходивший от жителей Аксеками.

Занятый невеселыми раздумьями, наставник не заметил пекаря в грязной одежде, обходящего митингующую толпу по краю площади. Хотя будь он чуть повнимательней, наверняка заинтересовался бы тяжелым пакетом пекаря, тщательно обвязанным несколько раз веревкой. А если бы Заэлис присмотрелся, то увидел бы и второго человека с таким же свертком. И их грубое приветствие друг друга больше напоминало встречу двух солдат на поле битвы среди тел убитых товарищей.

Но Заэлис, занятый тяжелыми мыслями, ничего этого не заметил.

Пекарь и его компаньон, прежде никогда не встречавшиеся, молча выбирались из толпы, направляясь к тому месту, о котором оба знали, но ни разу там не были. Туда, где собирались такие же люди, каждый со смертельным грузом в своем пакете.


* * * | Ткачи Сарамира | Глава 19