home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Дом семьи Амаха был самым большим в императорском квартале и во всем Аксеками. Даже дворец правящего семейства Эринима казался намного меньше. Особняк располагался на специально насыпанном земляном валу, окруженный со всех четырех сторон стенами. Внутри поместье напоминало райский сад: пышные тропические деревья, привезенные с отдаленных континентов, рукотворные ручьи и водопады, изумительные поляны и лужайки. В отличие от привычного минимализма садов Сарамира, это место балансировало на грани роскоши и безвкусицы. Но, как и в других садах и парках аристократов, здесь так же прослеживалась склонность к аккуратности и чистоте: дорожки не засоряли опавшие листья, засохшие ветки не портили красоту крон деревьев. Незнакомые плоды висели среди россыпей странных цветов. По саду бродили диковинные животные, поражающие красотой и необычной внешностью. Тому, кто попадал сюда, казалось, что он очутился совсем в другой стране, в каком-то волшебном царстве, о котором читал в сказке.

Мисани ту Колай сидела на деревянной скамье, под огромным деревом чапапа с тонкой книжкой сонетов, написанных поэтом-воином Ксалием. В центре бассейна, имевшего форму капли и выложенного красными камнями, бил фонтан и лениво плавали экзотические рыбки. В полуденном воздухе жужжали насекомые.

Мисани считала показную роскошь особняка рода Амаха вульгарной и самонадеянной попыткой продемонстрировать превосходство над другими богатыми и знатными семьями, но при этом не могла отказать себе в удовольствии прогуляться по великолепному саду, посидеть под деревом, привезенным с другого континента. Парку насчитывалось уже более трехсот лет, и это дерево, доставленное из джунглей Охамбы совсем маленьким ростком, было таким же древним. Однако и в этом захватывающем дух великолепии Мисани не могла обрести внутреннего покоя, а безмятежность сада не приносила умиротворения. Она уже в десятый раз перечитывала одну и ту же строку, не продвинувшись дальше первой страницы. Последнее время девушка жила с чувством глубокой потери и такой печали в душе, что ей все время хотелось плакать. Но еще хуже было осознание того, что она сама виновата в собственных страданиях.

Она снова и снова прокручивала в памяти их разговор, слышала свой собственный голос, наблюдала реакцию подруги.

«Просто то, что я вчера узнала, вызывает во мне отвращение».

Этими словами она разрушила узы дружбы, связывавшие их все двадцать лет. Умом Мисани понимала, что поступила правильно, но совесть не давала покоя. Оттолкнув Кайку, она защищала семью, спасала отца от бесчестия, исполняла свою обязанность: оберегать семейный очаг от всего, что может его разрушить.

Но, поступив так, Мисани отвернулась от лучшей подруги, и теперь ей хотелось кричать от боли.

Но она не кричала. Мисани никогда не выставляла чувства напоказ. Ее переживания, внутренняя борьба сердца и разума оставались скрытыми от окружающих за спокойными темными глазами.

Отец по возвращении сам решил поговорить с дочерью. Новости о смерти семьи Кайку медленно просочились в общество и, наконец, достигли Аксеками. Аван был достаточно осторожен и решил скрыть, что Кайку находилась в его доме до тех пор, пока не представится возможность поговорить с гостьей. Но к тому времени, как вельможа возвратился, девушка исчезла, не оставив никаких следов своего пребывания.

Мисани притворилась, что потрясена известием о гибели семьи Кайку. Аван не поверил ей, но добиваться правды не стал. Отец слишком хорошо знал дочь, знал, насколько она предана интересам семьи. При желании он мог бы узнать от нее все, но молчание Мисани означало, что ему лучше этого не знать. Это, а также таинственный пожар в доме в день заседания совета и необычные, загадочные обстоятельства гибели семейства Макаима усилили его подозрения, но Аван доверял Мисани и потому не стал разоблачать ложь.

Дочь защищала честь семьи, рискуя своей собственной. Отец позволил ей это, но между ними осталась недосказанность, и сейчас Мисани жалела о том, что опустилась до вранья и нарушила обязанности дочери. Наверное, ей следовало начистоту поговорить с отцом.

Девушка попыталась отвлечься от мыслей о подруге, занявшись делами семьи и дворцовыми интригами. Аван потакал дочери, доверяя ей конфиденциальные сведения. При дворе императрицы давно кипели страсти, и известие о том, что наследница престола – порченая, лишь подогрели их. Создавались новые союзы, объединяющие противников правящего семейства. Смутьяны вышли на улицы.

Особой популярностью пользовался Унгер ту Торрик, вызывавший настоящую бурю пламенными речами против наследницы. Мисани посетила одно из его выступлений на площади Ораторов, и оно и произвело на нее сильное впечатление. Гневные протесты в городе нарастали. Яростные выступления бедняков уже не раз подавлялись императорской стражей. Чтобы удержать трон, императрица старалась заручиться поддержкой благородных семей, но не делала никаких шагов для сближения с простым народом. Именно низы были настроены против «нечистой» наследницы. Было ли то высокомерие или простое упущение, не важно – оно могло стоить правящей династии престола.

Но теперь, после случая с подругой, Мисани смотрела на происходящее совсем другими глазами. Постоянные крики, что порченые – уродцы, паразиты, порождение зла… Все, что раньше имело смысл, казалось пустословием фанатиков. Какое отношение это имеет к Кайку? Ее подруга не более порождение зла, чем сама Мисани. И если все сказанное не относится к Кайку, то почему другие должны быть исключением. И где вообще доказательства того, что те, кого называют порчеными, обязательно носители зла?

И все же время шло, а Мисани никак не могла избавиться от страха и отвращения. Кайку вызывала у нее неприязнь, хотя ни капли не изменилась внешне, не считая цвета глаз. Причиной неприязни было лишь знание. Знание того, что Кайку – другая. Но чем больше Мисани думала об этом, тем меньше верила в собственную правоту. Кайку была права. Мисани не отвернулась бы от подруги, если бы та страдала от заразной болезни. Но ведь одно дело – больной и совсем другое порченый.

Вера в то, что они несут в себе зло, вдалбливалась с детства и укоренилась настоль глубоко, что не требовала никаких подтверждений и доказательств. Куда бы ни уводили размышления, везде барьером вставала одна и та же фраза: потомучтоонапорченая. Эта фантомная логика прижилась так прочно, что уже не требовала доказательств и воспринималась сама по себе, как непреложная, раз и навсегда утвержденная истина. Если бы Мисани спросили, почему на небе светит солнце, она бы рассказала притчу о том, как Оха вынул один глаз у собственного сына, потому что два сияли слишком ярко, а затем посадил его присматривать за миром. Она могла поведать и о том, как Нуки гоняется вокруг земли за тремя лунными сестрами. Так ночь сменяет день. Сходным образом объяснялось, почему поют птицы, почему дует ветер, почему волнуется море. Но если спросить, почему нужно избегать порченых, почему они отвратительны, омерзительны и ужасны, единственным ответом будет – потому, что они такие.

Но теперь это объяснение вдруг перестало ее удовлетворять.

Примкнув к оппозиции императрице, семья Колай извлекла из этого по крайней мере одну выгоду: снискала расположение рода Амаха. Амаха и Керестин были двумя могущественными кланами, которые собирались бороться за трон и имели на то достаточно прочные основания. Если конечно, не брать в расчет род императора, но те решили встать на сторону владычицы Сарамира, несмотря на очевидное отвращение Дуруна к собственной дочери. Менее благородные семьи, проголосовавшие против императрицы, метались между двумя основными претендентами на трон в ожидании развязки. Но семейства Колай и Керестин всегда испытывали неприязнь друг к другу, поэтому союз между Сонмагой ту Амаха и Аваном ту Колай казался при сложившихся обстоятельствах вполне естественным.

Большую часть дня вельможи провели в переговорах. Мисани и Аван встретились с хозяином дома за завтраком и насладились превосходной едой, сидя на открытой террасе просторного деревянного павильона, скрытого от посторонних глаз экзотическими растениями. Они наблюдали за диковинными оленями и слушали щебетание птиц, скрывающихся в листве. Наконец, мужчины ушли, чтобы переговорить. Обычно Мисани позволяли присоединиться к ним, но эта встреча держалась в глубочайшей тайне, и девушку оставили в саду. Впрочем, ее это вполне устраивало.

Услышав мягкие шаги позади себя, она отложила книгу и поклонилась отцу и Сонмаге, приложив кончики пальцев одной руки к губам и держа другую руку на талии. Хозяин дома слегка склонился в ответ и, сжав с многозначительным взглядом плечо Авана, удалился, оставив гостей одних. Мисани заметила, что отец держит в руке какой-то сверток, надежно упакованный в парусиновый мешок.

– Мы уже уходим? – поинтересовалась девушка – Все прошло хорошо?

– Да, скоро пойдем, – улыбнулся Аван. – Мне можно с тобой посидеть?

– Конечно. – Она убрала книгу и перекинула длинные волосы на одно плечо.

Аван сел, бережно положив мешок рядом. Подобно дочери, он был худощав и строен. Острые скулы выделялись на загорелом и суровом лице. Темные волосы, когда-то густые и пышные, поредели с возрастом, и теперь сквозь них просвечивалась лысина. Глава семьи Колай выглядел человеком уставшим от жизни, изнуренным заботами, но то было обманчивое впечатление. Мисани любила отца, но еще больше уважала его. Аван ту Колай был суровым и безжалостным в политических играх, и лучшего наставника в искусстве закулисных интриг, столь необходимом при дворе, нельзя и пожелать.

– Дочь, нам нужно поговорить, – чуть помедлив, заговорил Аван. – Ты знаешь, что тайна наследницы вскрылась в тяжелое для Сарамира время. Урожай обещает в этом году быть скудным, несмотря на благоприятные условия погоды, поскольку земля поражена порчей. Опасность исходит отовсюду, и мы не можем допустить, чтобы в таких условиях началась гражданская война.

– Я согласна с тобой. – Мисани склонила голову. – Но императрица настроена решительно и намерена любой ценой усадить дочь на трон. Избежать войны не удастся, поскольку другого варианта просто нет. Даже если мы уступим Анаис, то вряд ли на это пойдет народ Сарамира. Жители Аксеками уже готовы начать восстание.

– Есть другой способ, – возразил отец. – Произведя на свет своего выродка, императрица стала бесплодной. И если избавиться от наследницы, то после смерти Анаис у династии Эринима не останется никаких прав на трон. А может, и раньше.

– Если Люцию… убрать… – медленно произнесла Мисани, тщательно подбирая слова. Разговор этот ей не нравился. – Императрица не остановится ни перед чем и расправится со всеми, кто примет участие в убийстве ее дочери. И тогда гражданская война уж наверняка неминуема.

– Если действовать осторожно и обдуманно, чтобы у Анаис не возникло подозрений, все может получиться. – Он прищурился, и глаза его стали похожи на две маленькие щелочки. – Война не начнется, если смерть наследницы наступит по воле богов.

– Отец, не говори загадками. – На лице Мисани не отразилось никаких чувств. – Что вы задумали?

– Императрица добивается расположения знатных семей, всячески доказывая, что принцесса – нормальный ребенок. По сообщениям наших шпионов, Люция действительно милая девочка, правда, немного… странная. Но какая бы она ни была, какими бы достоинствами ни обладала, мы должны избавиться от наследницы, если под угрозой судьба всего государства.

– С твоего позволения я продолжу, – рискнула Мисани. – Семья Амаха еще не готова к гражданской войне, поэтому народный бунт им сейчас не на руку? Думаю, они просто выжидают и набираются сил для победы над семьей Керестин в битве за трон.

Аван оценивающе посмотрел на дочь неподвижными, как у ящерицы, глазами.

– А ты умна, и мое сердце наполняется гордостью. Но нужно быть еще послушной и внимательной. У нас к тебе поручение.

Мисани наклонила голову в знак согласия.

Аван с довольной улыбкой поудобнее устроился на скамье.

– Ты должна встретиться с наследницей и передать ей подарок. – Он пододвинул поближе парусиновый мешок. Мисани отметила, с какой осторожностью отец это проделал. – Тебя не было на совете, и Анаис не знает, как ты настроена: за нее или против. Императрица будет рада использовать выпавший шанс и склонить тебя на свою сторону. Но когда идут к ребенку, то всегда несут подарки. Ты отправишься во дворец и отдашь наследнице вот этот сверток.

– Что находится в мешке, отец? – спросила Мисани, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

Девушка догадывалась, о чем ее просят, и понимала, что не может отказаться. Отец не случайно упомянул об отсутствии дочери на совете, дав тем самым понять, что не потерпит еще одного непослушания. Теперь у Мисани не было выбора.

– Это ночная рубашка, – сказал Аван. – Очень красивая, настоящее произведение искусства. Только ткань пропитана составом, вызывающим костную лихорадку.

Мисани ожидала чего-то подобного, поэтому не выразила никаких чувств.

– Наследница уже через неделю почувствует слабость, а еще через несколько недель умрет. Возможно, кто-то во дворце тоже заразится. Костная лихорадка выбирает своих жертв наугад, поэтому никто не заподозрит, что в болезни виноват подарок. Но даже если такое случится, доказательств не будет. И, следовательно, подозрение не падет ни на тебя, ни на меня.

Ни на Сонмагу, горько усмехнулась про себя Мисани, догадываясь, в чьей голове родился этот план. Снова и снова задавалась она вопросом, что же Амаха обещал Авану за привлечение дочери к столь рискованной затее.

Использование яда считалось в обществе достойным и даже почетным методом избавления от ненужных людей. Но намеренное заражение смертельной болезнью совсем другое дело – такого поступка никто бы не одобрил, а от исполнителя отвернулись бы с ужасом и отвращением все почтенные люди. Действовать так подло могли только дикари. Как же низко пали отец и Сонмага, и в какие глубины мерзости способны они втянуть ее, сделав своей сообщницей?

Нет, не сообщницей, козлом отпущения.

Она пристально посмотрела в глаза отцу. Да, Аван считал, что действует на благо страны, но Мисани прекрасно понимала и то, что он без колебаний пожертвует ею ради спасения семьи – так моряки рубят якорь, чтобы увести корабль от бури. При дворе подобное совершалось едва ли не ежедневно и считалось привычным и будничным, но ей самой еще ни разу не доводилось выступать в роли жертвы. Никогда еще Мисани не чувствовала такого унижения, причем унизил ее тот, кому она доверяла больше всего на свете. Ее употребили, использовали, предали. Низвели до уровня разменной фигуры в политической игре. Любовь к отцу, гнездившаяся в ее душе, сложила крылья и тихонько умерла. Больше всего Мисани потрясло именно это – невероятная хрупкость чувства, казавшегося столь сильным и прочным.

Она еще раз посмотрела на чужака, сидящего рядом на скамье, а затем перевела взгляд на фонтан. Солнце блестело в каплях воды.

– Я сделаю все, как ты скажешь, – покорно произнесла девушка.

Ничего другого ей не оставалось.


У подножия горы Аон, прилепившись к каменному выступу, расположился большой монастырь Аддерах.

Очертания здания свидетельствовали о безумии тех, кто его строил. Каменные стены песочного цвета были, казалось, не сложены, а выплавлены, постройки перетекали из одной в другую; тут узкий проход заканчивался провалом, там – скульптура воющих демонов украшала неуместную башню с высоким шпилем и узким окном. Одна стена полностью была выполнена в форме кричащего лица в тридцать футов высотой, с оскаленными зубами и бешеными глазами. Статуи озирали пустынные окрестности, издавая безумные звуки, когда порывы холодных ветров налетали на их выщербленные от времени тела. Неприступные стены ничего не охраняли. Внутри лестницы вели в никуда, целые анфилады комнат были недоступны, потому что никто не подумал о том, чтобы пробить к ним двери. Похожие на пещеры залы перемежались с крошечными комнатами, слишком маленькими, чтобы встать в полный рост. Этот шедевр оборванного полета дикой фантазии родился из тысячи незавершенных проектов, причуд и капризов, которые, сплавившись воедино, и стали тем местом, где зародилось ремесло ткачей. Здесь была колыбель их силы. Отсюда они следили за землей Сарамира и строили планы.

Ткачи не имели четкой иерархии. Структура их организации отличалась расплывчатостью, и никто толком не знал, какие цели перед ней стоят и во имя каких ценностей она действует. И все же существовал один основополагающий принцип, который объединял всех ткачей: общее благо. Хотя отдельные поступки каждого граничили порой с безумием, все они стремились к одной цели, определенной в качестве главной в данный период времени. Никто ни разу не подверг сомнению это странное групповое сознание, никто не спросил, кем определена эта или иная цель, выработана ли она большинством или кучкой избранных, и кто координирует их усилия. Просто так было. Сила, которая связывала ткачей друг с другом, была сетью, удерживавшей их вместе наподобие тончайших нитей самого Узора.

Монастырь был построен над обширным рудником с множеством ходов-лабиринтов. Его забросили больше двухсот лет назад, и теперь по безмолвным туннелям в непроницаемой тьме скитались жуткие существа. В этом руднике два с половиной столетия назад был найден на огромной глубине первый колдовской камень, и та находка дала толчок появлению братства ткачей.

Сначала рудокопы понятия не имели о ценности находки. Они были простыми, грубоватыми, но честными людьми, добывающими железную руду глубоко в горах Чамил. Тогда рудник только открыли, и никакая нечисть в его узких туннелях еще не водилась. Находясь вдали от мест цивилизации, рабочие построили свои поселения. Среди них были каменщики, плотники и ремесленники-искусники. Узнав о находке горняков, они пришли на нее посмотреть, и они-то дали странной находке название.

С первого взгляда стало ясно, что это не обычный камень. Во-первых, человек чувствовал его присутствие, еще даже не видя. Волосы на теле вставали дыбом, по коже бежали мурашки, зубы начинало покалывать. Все происходило не от страха, а от той энергии, которая исходила от камня. Сам воздух напитывался ею, как перед началом лунной бури. И даже несуеверные, совершенно практичные и ни во что не верящие люди признавали магическую силу камня.

Необычным был и его внешний вид. Огромный обломок скалы черного цвета напоминал выход вулканической породы, да вот только нашли в маленькой пещере глубоко под землей. Любой другой камень давно бы расплавился от невыносимой жары, однако ж на черный камень высокая температура никак не действовала. Внимательно изучив пещеру, горнорабочие не нашли ни одного признака того, что он от чего-то отвалился или упал сверху, проломив потолок. Но и поверить в то, что камень образовался естественным способом, горняки не могли. Возникал вопрос: как же он попал в пещеру? Может быть, то была реликвия древних угатов, народа, жившего здесь с незапамятных времен и до той поры, пока их не изгнал первый император?

Дальнейшие события излагались в истории ткачей не совсем ясно. Известно лишь, что ремесленники начали точить камень, добавляя полученный порошок в свои изделия. Скорее всего, их привлекли странные свойства обломка или возможность использовать в работе совершенно новую породу. Плотники втирали пыль в скамейки, каменщики смешивали с известковым раствором. Безумие? Сумасшествие? Но ведь в мире совершается много чудного и безумного. Собственно, даже эти крохи знаний, касающиеся появления ткачей, проникли в империю только потому, что часть ремесленников, живущих рядом с рудниками, пересекла горы и отправилась на запад, чтобы продать или выменять свои изделия на что-нибудь полезное. Товар расходился хорошо, а необычные свойства заряженных энергией вещей лишь подстегнули внимание покупателей. Тогда-то ремесленники и поведали о странной находке. Когда они продали свои изделия, то отправились домой, увозя множество заказов. Но назад уже не вернулись, и больше их никто не видел.

Из далеких краев не приходило никаких новостей. Прошли годы. Память о затерянном в далеких горах селении стерлась. Дорогу к руднику никто не знал да и найти особенно не пытался. Вспыхнувший было интерес к изделиям из колдовского камня постепенно угасал, и вскоре о них совсем забыли.

Что именно там происходило в этот период забвения, о том можно лишь гадать.

Скорее всего по прошествии какого-то времени мастера решили использовать пыль колдовского камня покрытия маски. Видимо, тогда же некий экспериментатор и обнаружил дотоле неведомые свойства колдовской пыли. С чего начался процесс и как продолжался, сведений о том не сохранилось. Возможно, вначале пыль использовали как наркотическое зелье, вызывающее дезориентацию и эйфорию. Чуть позже выяснилось, что чем ближе колдовской камень находится к лицу, тем сильнее его дурманящая сила. Затем заметили и некоторые, пока еще зачаточные изменения в физической природе. Расстройство сознания приводило к побочным последствиям, при которых человек мог передвигать кубок, не прикасаясь к нему, только лишь силой взгляда, заставлять пламя вспыхивать или угасать. Находясь под воздействием пыли колдовского камня, не составляло труда прочитать мысли другого, узнать самые сокровенные тайны. Можно только предполагать, насколько непростым и сложным был путь от простой пагубной привычки до обретения контроля над неизвестным веществом. Сколькие лишились разума и потеряли душу, возжелав опрометчиво узреть волшебное сияние Узора? Сколько злодеяний, насилий, убийств и извращений совершалось в отчаянии, когда свет этот мерк, и человек возвращался в сумерки будней? История не дает ответа. Но когда забытые поселенцы вновь спустились с гор после долгого молчания, среди них уже не было ни женщин, ни детей.

Первые ткачи появились в городах Сарамира два столетия назад. Они еще не обладали полной силой и опытом управления человеческими душами. Постепенно ткачи втирались в доверие к благородным семьям и становились неотъемлемой частью жизни знатных людей. В те дни сарамирцы наивно доверяли ткачам. А тех, кто становился на их пути, обладатели бронзовых ликов изменяли, воздействуя на ум и сознание нужным им образом. Прошло десятилетие, и пришельцы распространились повсюду, укрепились и взялись за свое: наращивать влияние, строить козни и злоумышлять.

В комнате, освещенной тусклыми факелами, спрятанной в глубине переплетенных коридоров Аддераха, висел в воздухе призрачный образ главного ткача. Размытые и неясные очертания того, что представлялось всего лишь пестрым пятном, переливались коричневым, серым и оранжевым цветами, которые присутствовали в его одежде. Странно и необычно выглядела в этом иллюзорном облаке маска. Она была единственным реальным предметом – светящееся бронзовое лицо среди неясных тел.

Три других ткача, не отрываясь, смотрели на переливающееся облако. Они не походили на тех троих, что были здесь прежде, как те, в свою очередь, мало чем напоминали являвшихся до них. В отсутствии четкой иерархической системы главный ткач ни перед кем не отчитывался, тогда как трем ткачам предстояло распространить полученные указания по всей сети Узора.

– Императрица не спешит идти на попятную, – заметил один из ткачей по имени Какр. Его маска, выполненная из высушенной и натянутой на деревянную рамку кожи, напоминала лицо трупа.

– Как я и ожидал, – прохрипел Виррч, и каркающий звук его голоса отскочил от стен и раскатился вокруг эхом. – Но положение меняется в нашу пользу. Было бы… неудобно, если бы она отреклась от трона сейчас.

– Объясни, – потребовал Какр. – Разве воцарение на престоле наследницы не самая большая угроза для ткачей?

– Несомненно, – согласился Виррч. – Но противостоящие друг другу стороны равны по силе. Поэтому я не прохлаждаюсь во дворце. Бэраки уже пляшут под мою дудку.

– А нам от того какой прок? – прошептал жирный ткач в овальной деревянной маске с длинной бородой, сплетенной из полосок шкуры какого-то животного.

Виррч бросил на него пристальный взгляд.

– Брат, я готовлю план, как избавить нас от императрицы и ее отродья. Я вступил в сговор с самым сильным соперником семьи Эринима. И когда он станет императором, то возвеличит и ткачей. Мы больше не будем просто помощниками правительства; мы станем опорой власти.

– Осторожней, Виррч, – предупредил Какр. – Последнее время жители Сарамира не доверяют нам и не очень-то жалуют. Они уничтожат нас при первой же возможности. Даже твой Бэрак.

– Они подозревают, – добавил третий ткач, в черной деревянной маске со звериным оскалом. – Думаю, люди догадываются, что мы что-то замышляем.

– Пусть себе подозревают, – усмехнулся Виррч. – К тому времени, когда вся правда выплывет наружу, будет уже слишком поздно.

– Возможно, – промолвил Какр, – но объясни хотя бы, что ты намереваешься делать.


Сознание, скользнув по нитям Узора, возвратилось в тело Виррча.

Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Широко раскрытые глаза остекленели, сфокусировавшись на привычной обстановке. Главный ткач сидел на прежнем месте, среди зловония и запустения своих покоев.

Какое-то время Виррч приходил в себя, привыкая к реальному миру, тусклому и скучному после блаженного пребывания в Узоре. Воспоминания занимали свои места вокруг проплешин пустоты. Он недоуменно огляделся, смутно припоминая, что накануне к нему привели маленькую девочку, оказавшуюся на редкость бойкой и живой. Виррч решил придержать ее до поры до времени и связал жертве руки и ноги, как паук опутывает муху, чтобы употребить при необходимости. Зачем? Он и сам представлял это плохо. Возможно, из желания иметь под рукой средство, чтобы быстро справиться с очередным приступом безумия, который придет после следующего возвращения из Узора, и не ждать, пока слуги доставят нужное.

Ткач огляделся. Смышленая тварь выпуталась из веревок и спряталась где-то в комнате. Ну да ладно. Девчонка все равно в ловушке и никуда не денется, потому что единственный ключ от тяжелой двери всегда висел у главного ткача на груди. Пусть поиграет. Ему это даже нравилось.

Сейчас его к ней не тянуло. Зато ткач ощутил внезапное желание изменить обстановку в комнате. Чужая логика, четкая и неоспоримая, вошла в него. Он словно со стороны увидел, как должна располагаться мебель в жилище, как будто сами боги направляли его взгляд. Виррч встал, намереваясь осуществить свою задумку, понимая, что это всего лишь очередная прихоть, но не имея сил противиться желанию. Девчонка подождет. Все подождет.

Потом, когда он будет готов, он поимеет их всех.


Глава 14 | Ткачи Сарамира | Глава 16