home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ход 16

Саракш

Островная империя. Белый Пояс Близ островка Цузуй.

07 часов, 4-го дня 2-ой недели Синего месяца, 9590 года от Озарения


-"Должно быть, мы на месте". - показал знаками Всеслав. Абалкин вопросительно дернул подбородком.

-"Всплыли. Субмарина стоит довольно долго. - пояснил Всеслав. - С завтраком запоздали. Матросы зашевелились. Люк, кажется, открывают."

Герметическая дверь в каютку открылась и подвахтенный поставил на столик алюминиевые тарелки с кашей и кружки с неизменным морсом.

-Нужно быстреть. Пять минутов - сказал он по-хонтийски со странным звонким акцентом и скрылся. Это были первые слова, услышанные от островитян за все время подводного путешествия.

Действительно, через пять минут матрос с карабином вывел прогрессоров наружу. Они с наслаждением вдохнули прохладный морской воздух и огляделись. Слышалось шипение насоса, надувавшего шлюпку. Над рубкой возвышалась выдвижная металлическая мачта и на ней слабо колыхалось на чуть заметном ветерке квадратное полотнище с вертикальными полосами: черной, желтой и белой. Долго не удавалось разобрать рисунка, красовавшегося на шелковом флаге, пока ветерок все же не развернул его. В центре была изображена молния, пронзавшая волны.

"Единорог" стоял в полукилометре от плоского берега, на котором в дымке угадывались какие-то строения. Где-то вдали смутно виднелись высокие пологие холмы. Небо здесь было странным: с приятным сильным желтовато-розовым оттенком. Надувная лодка плюхнулась в воду, матрос стволом карабина указал на нее. Абалкин и Лунин и по мокрому трапу спустились вниз, сели на колышущееся резиновое дно. Через некоторое время бриг-капитан Цазахи Бу в белой штормовке поверх мундира и штурман с папкой для бумаг под мышкой показались на мостике. Они также проследовали к лодке, не обращая внимания на землян, заняли место у мотора. Взревел двигатель, лодка направилась к берегу. Сразу же прогрессоры поняли, отчего офицеры сели сзади. Хотя вода была гладкой, без каких либо признаков волнения, шлюпка издевательски подпрыгивала, хлопая плоским днищем по воде. Прогрессоры поспешно подтянули ноги под занывшие зады.

Три длинных причала далеко вдавались в море. Левый был практически пуст и лодка "Единорога" направлялась именно к нему. К правому, где царила толчея, подходил от баржи, стоявшей на якоре, катер с большой группой людей на палубе. Там слышались крики, топот сапог, яростный, захлебывающийся собачий лай.

Когда лодка погасила скорость и мягко прильнула боком к бетону, бриг-капитан и штурман ловко выпрыгнули на причал. К ним приближался подтянутый офицер с ярко-синими петлицами имперской разведывательной службы. Он четко приложил кулак к груди, протянул Цазахи Бу развернутое удостоверение и произнес:

-Счастлив поздравить с возвращением, братья! Фрегат-лейтенант Хацуко Зо. Уполномочен принять пассажиров.

Корвет-капитан флегматично покивал, штурман раскрыл папку и положил ее на массивную тумбу черного чугуна. Вместе с разведчиком они перелистали какие-то бумаги, обменялись росписями.

-Ну вот, все формальности улажены! -бодро сказал разведчик. -Погостите?

-В лагере? - рассмеялся Бу-Кашалот. -Благодарствую, брат, уж лучше вы у нас!

-Да отчего же в лагере? В городке. - в свою очередь улыбнулся фрегат-лейтенант. -Тут за холмами та-акие места! За последний год развелась уйма ящеров, и недавно разрешили их выборочный отстрел. Охота - просто с ума сойти!

-Нет, спасибо. Возвращаемся на базу, таков приказ.

-Жаль! Что ж, спасибо за доставку кандидатов. Гладкого моря и быстрого пути!

Шлюпка отчалила по направлению к субмарине. Прогрессоры проводили ее взглядами. Офицер жестом приказал следовать за ним. Они сошли с причала и обогнули высокий бетонный забор. У небольшой постройки с плоской крышей в строю стояло - по росту, отдельно мужчины и женщины - десятка три людей разного возраста, одетые, как и прогрессоры, в ношеную матросскую форму со споротыми знаками различия, со стрижеными под машинку головами.

Фрегат-лейтенант вяло сказал на базовом языке:

-Старший...

-Я! -откликнулся правофланговый в мужской группе.

-Принять этих, пометить и поставить в шеренгу.

-Слушаюсь!

Старший исчез, но тут же вернулся с клеенчатыми прямоугольниками. Крупные метки он прижал к спинам Всеслава и Льва и старательно разгладил. Маленькие нашлепнул на правую сторону груди. Клей противно мочил и холодил тело. На нашивках на фоне синего кольца была нарисована пузатая и хвостатая сиреневая буква, отдаленно напоминавшая латинскую b. Потом старший раздвинул строй справа и поставил там Абалкина. Лунину досталось место ближе к центру.

-Осмелюсь доложить, готово!

-Отправляемся. -распорядился разведчик, - Напоминаю, если в строю есть самоубийцы, им разрешено перейти в ту, другую колонну. Есть таковые? Нет? Замечательно.

"Другая колонна", сообразил Всеслав, это большая толпа в несколько сот человек, привезенных в баржах. Их пригнали с правого причала конвоиры, с трудом удерживающие на поводках злобно скалившихся рыжих приземистых и мускулистых собак. "Других" не переодевали и обращались с ними куда хуже, чем с той небольшой группой, куда причислили Лунина и Абалкина.

От унтера в форме береговой охраны, прохаживавшегося с палкой перед "другой колонной" не укрылся молчаливый ужас выгруженных из барж людей:

-Ну как, славные мои, -елейным голоском обратился он к оцепеневшим пленникам на диалекте эм-до, - любопытствуете, где находитесь? У входа в королевство справедливости, миленькие. Работящие получат возможность трудиться, а лодыри удобрят собой поля и огороды. Ясненько, милые? Тогда вперед, сволочи!! Беглым шагом! За неповиновение - виселица! Падающим симулянтам - расстрел! Да не ломать рядов, вы, слизни сухопутные! Переводчик, втолковать идиотам сказанное.

Обе группы вначале двигались параллельно по асфальтированной дороге, затем свернули вправо. Теперь они шли по пути, покрытому галькой. Маленькую колонну, в которой находились Лунин и Абалкин никто не конвоировал. Слева, покуривая, беспечно шагал фрегат-лейтенант Хацуко Зо. Зато вдоль рядов большой группы с грубой руганью и окриками метались солдаты-береговики, штыками подгоняя отстающих. Псы рвались с поводков, рычали, обнажая клыки. Несколько раз в колонне "других" падали люди, их старались поднять его, но не всегда успевали. Наторелые собаки исступленным лаем указывали береговикам очередную жертву. Несчастных вышвыривали из рядов. Вот впереди пошатнулась, несколько раз взмахнула широко расставленными руками женщина, затем рухнула как подкошенная. Лай. Выстрел. Вскрик. Солдат дымящимся стволом карабина выцеливает следующую жертву, а рыжий пес, став передними лапами на труп, рычит ему в лицо.

Сосед Лунина широко раскрытыми глазами смотрит на происходящее в соседней колонне и невольно вжимает голову в плечи, приноравливается к шагу окружающих. И, пусть никто из конвоиров-береговиков не обращает внимания на подопечных фрегат-лейтенанта, и даже собаки пробегают мимо них с полным равнодушием, тем все равно становится страшно. Хотя вовсе не жарко, лоб соседа Всеслава покрылся крупными каплями пота, он тяжело дышал.

От пристани до лагеря было не более полутора миль, но не все истощенные из "других" одолели их. Марш большой колонны был отмечен трупами, словно вехами. Даже последние шаги стоили жизни нескольким. Когда стали слепить глаза яркие огни прожекторов у кирпичной арки лагерных ворот, в колонне не осталось ни одного человека без легких штыковых ран. На сторожевых вышках блестели стволы пулеметов. "Карантинный лагерь "ВОЗРОЖДЕНИЕ".- шепотом перевел Всеслав надпись над воротами и переглянулся с соседом. Тот выглядел так, словно был на грани безумия.


Саракш

Островная империя. Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

07 часов 80 минут, 4-го дня 3-ей недели Синего месяца, 9590 года от Озарения


Спускались сумерки. Обе колонны вошли в лагерь. Там их ждали стражники с резиновыми хлыстами. Фрегат-лейтенант отвел свою группу к угловой сторожевой вышке, приказал сесть на землю, а сам куда-то ушел. Его проводили тоскливыми взглядами: всем он теперь казался ангелом-хранителем, без которого их растерзают береговики. Но те по-прежнему игнорировали заключенных с лиловыми буквами b на спинах. Береговая охрана отгоняла несколько сот "других" новичков вправо, туда, где, окруженные колючей проволокой, стояли большие навесы: двускатные шиферные крыши на оструганных столбах. Колонна "других" остановилась на плаце под слепящими лучами прожекторов, здоровенный детина с квадратным одутловатым лицом, толстыми губами и бычьим голосом уперся руками в бока, оглядел строй и хрипло хохотнул:

-Познакомимся. Это я, ваш начальник, отделенный командир береговой охраны Зуцаду Ди. Не вздумайте обращаться мне "брат отделенный". Я вам не брат, а хозяин, король, бог и шуток не допущу! Так и обращаться ко мне, когда позволю: "хозяин". Опустив голову. Вы в карантинном лагере "Возрождение". Карантин предназначается для того, чтобы проверить, на что вы годны, достанет ли у вас силенок для дальнейшей карьеры. Переводчик!

Здесь вам привьют навыки правильного поведения, после чего распределят по лагерям трудовой подготовки, а уже оттуда разошлют по местам работы. Не всех, ясно, а только живых, ха-ха! Перевести!

Вы, бешеные крысы, слушайте внимательно! Сейчас вам выту... вутыту... тьфу! вы-та-ту-и-ру-ют номера, и с этой минуты забудьте свои крысиные прозвания и, заодно, свои дурацкие языки! Ни к чему вам такой шик. Будете учить эм-до. Вы ничто - ходячая мускульная сила, усвоили?! Если не усвоили, медузы дохлые, то быстро раскаетесь! Несообразительным у нас неуютно! Так, дальше... Блох, верно, развели тьму, обовшивели? Ага, ну так снять штаны и в баню! Оглохли, скоты? Сказано - сбросить шмотки! После бани получите модную одежду и приклеите к ней зеленые метки! Увижу кого-то без метки - спущу шкуру, набью чучело. Переводчик!

Заключенные-новички ошеломленно озирались. Здесь? Сейчас? Раздеваться?

-Чего окаменели? Нечего стесняться, быстро, быстро! Я приказал сбросить всю эту грязь! Ах, у кого-то еще и уши ей забиты? Прочистим!

Заключенные стали снимать одежду, оставаясь в белье, перепачканном в нечеловеческих условиях барж испражнениями.

-Скоты. - скорбно заключил отделенный, -Ох, какие же вы навозные скоты. Никаких понятий о гигиене. Воспитывать мне вас и воспитывать...

Заключенные покрылись "гусиной кожей", дрожали. Охранники похохатывали.

-Теперь строем по четыре марш вон туда.

Когда первая часть заключенных подошла к бетонной стене, включились пожарные брандспойты. Струи пенящейся жидкости сбивали людей с ног, колотили по поднятым рукам, головам.

-Дальше! Следующие! Не задерживаться.

Воду выключили. Заключенные ждали.

-Теперь - сушиться! Чего пялитесь? Поднять руки и стоять, пока не обсохнете!

Голых людей подгоняли к столам, где их уже ожидали, судя по серым балахонам, заключенные-старожилы. На столах лежали конторские книги, стояли баночки с тушью и коробки с игольчатыми штампами. Удар смоченным в туши штампом - и на правой стороне шеи появлялся индекс, которому не исчезнуть до самой смерти

-Меченые - к мастеру по "Возрожденческой" стрижке. Бегом марш!

До "цирюльни" было всего-то футов триста, однако двое до нее не дошли. Их голые трупы оттащили к проволочной ограде. Такие же серобалахонщики простейшими машинками наголо остригали и мужчин и женщин. Там же каждый получил грубую обувь, серую рубаху до колен с капюшоном и клеенчатые ярлыки: поверх синего кольца - раздутое подобие зеленой буквы ? с хвостами.

Женщин, деля на "сотни", стали первыми загонять под навесы. Потом пришла очередь мужчин. Под каждым навесом тянулись ряды деревянных нар. Матрацев, подушек и одеял не было.

На сторожевых вышках давно уже вовсю светили прожекторы. Спустилась ночь. Крот подивился цвету неба. Над материком его серый цвет без всяких изысков переходил в беспросветную свинцовую темень, а здесь розоватые оттенки плавно сменялись вишневыми, фиолетовыми и преображались в бархатную черноту. Вернулся фрегат-лейтенант Хацуко Зо.

-О, вы еще здесь? - невинно удивился он. - Так и сидите? Дышите свежим воздухом? Обозреваете окрестности?

Все молчали, подавленные увиденным.

-Ладно уж, - вздохнул офицер, раскуривая трубку, - Запомните, отныне ваш мужской отряд носит номер восемьдесят два, женский - семьдесят два. Это означает, что обитать будете, соответственно, в восьмой и седьмой секциях второго барака. Усвоили? Встать. За мной.

Слово "бараки" прозвучало для испуганных людей райской музыкой. Они вскочили и быстро построились. Но сегодня им еще довелось увидеть напоследок такое, что вогнало в озноб. Из-за кирпичной постройки без окон, согнувшись едва ли не до земли, заключенные в сером вывезли тяжелый автомобильный прицеп. Рядом с ними шел охранник, подгоняя несчастных гибким прутом. Но они не вздрагивали от на ударов, очевидно, сжившись с болью, стерпевшись с ней так же, как привыкли к повозке на массивных колесах. На прицепе аккуратным штабелем лежали трупы с открытыми глазами и исковерканными лицами, в растерзанном собачьими клыками и пулями, окровавленной тряпье. Скорее всего, никто кроме Крота и Гурона не знал диалектов Архипелагов и не умел читать, иначе ужас был бы еще большим. Каллиграфическими рунами на борту тележки было выведено: "Очистка территории от мусора".

Перед размещением в бараке семнадцать женщин и тринадцать мужчин одновременно приняли душ. Душевая с ее бетонными стенами, чуть теплой водой, бурыми брусками хозяйственного мыла и жесткими древними полотенцами была воспринята всеми с благоговейным трепетом и укрепила зародившиеся надежды.

Барак №2 оказался серой деревянной постройкой с маленькими оконцами под самой крышей. Он был разбит на десять совершенно одинаковых пятидесятиместных секций с отдельными входами в каждую. Женщин завели в седьмую секцию, где имелись свободные места. Секция №8 пустовала. Она представляла собою небольшое помещение, уставленное трехъярусными деревянными кроватями-полками, аккуратно заправленными серыми одеялами с черной полосой поперек.

Под потолком тускло светила лампочка под жестяным конусом. Заключенные выстроились под стеной, Хацуко Зо сидел перед ними на табурете.

-Небольшая лекция перед сном. -все так же скучно сказал на базовом языке фрегат-лейтенант разведки. -Небольшая, оттого что мне самому невыносимо хочется спать. Это - во-первых. А, во-вторых, вы - народ неглупый и, надеюсь, сами уже смекнули: в лагере находятся две категории заключенных.

Подавляющее большинство попало сюда против своей воли. Перспектив, когда они выберутся из карантина... если выберутся... у них всего две. Либо - на всю оставшуюся недолгую жизнь - тяжелая работа по шесть часов в сутки без каких-либо намеков на отдых и вознаграждение, либо - печь крематория. Как вы догадались, это те, у кого на спине зеленая руна "Дзэ". Ее же выкололи на шее рядом с номером. Это не просто знак, а судьба, которой им не изменить никоим образом.

Вы же, меньшинство, с сиреневой руной "Ха" на одежде, относитесь к иной категории, поскольку сами выбрали путь сюда. Это не означает, что испытаний у вас будет меньше, чем у "дзэ-зеленых" или они будут легче, нет, просто испытания эти будут другого сорта. Если вы не пройдете проверок и проб, ваша руна сменится на зеленую, а вы перейдете в большинство. Путь туда всегда широко открыт, но без возможности вернуться назад. Постоянно помните об этом. Ну, а в случае удачного прохождения испытаний - станете гражданами Островной империи, чего вам хотелось.

Фрегат-лейтенант отчаянно зевнул.

-Глубинный бог! -проворчал он, глянув на часы. - Как вы меня задержали! Старший?

-Я!

-Через три минуты гашу свет, всем отбой. Проследить за порядком! Ах, ну да, насчет выхода из барака... Днем передвижение по территории лагеря осуществляется в одиночку только при выполнении работ. Все прочие перемещения производятся группами и строевым шагом. Если стража заметит какое-либо нарушение, мгновенно лишитесь фиолетовых нашивок. Смешно даже полагать, что я буду разыскивать нарушителей, угодивших в "зеленые" и возвращать их сюда. Ночью выход из барака не запрещен. Почему? Потому, что любой вышедший после отбоя хотя бы на крыльцо также будет взят стражниками и помещен под навесы "дзэ-зеленых". Можете проверить, если хотите. Что еще?.. А, впрочем... Все остальное узнаете уже завтра с утра.


Комментарий Сяо Жень:

После того, как "Черная пешка" в ее предварительном варианте была дописана и размещена в БВИ для прочтения и обсуждения всеми желающими, от немногочисленных читателей стали приходить совершенно неожиданные отклики на "Ход 16". Так, некоторые историки открыто обвиняли либо меня в плагиате, либо моего деда в фальсификации. По мнению одних, содержание "Хода" полностью списано с книги "Просвещенное сердце", созданной психологом середины 20-го века Бруно Беттельгеймом, австрийским евреем, попавшим в гитлеровский концентрационный лагерь и вырвавшимся оттуда. По убеждению вторых перед ними - слово в слово - был пересказ старинного сочинения другого психолога 20-го века Виктора Франкла "В борьбе за смысл". Был и такой комментатор, который заявил, будто весь эпизод выдуман мною от начала и до конца, но на этом вздоре я даже не желаю останавливаться.

Не собираясь оправдываться, хочу познакомить вас с записью одного разговора. Мне удалось добиться встречи с одним из выдающихся прогрессоров недавнего прошлого, эпизод деятельности которого отражен в повести А. и Б.Стругацких "Парень из преисподней". Корней Яшмаа согласился на встречу лишь после того, как узнал, что я - внучка пропавшего без вести прогрессора. Он жил в своей усадьбе "Лагерь Яна" близ Антонова, куда я и прибыла.


Рабочая фонограмма

Дата: 22 апреля 2221 г. 11.20 час.

Собеседники: 1)Корней Янович Яшмаа, прогрессор в отставке; 2) Сяо Жень, старший преподаватель кафедры параллельной истории Нанкинского университета

Тема: "Прогрессорство".

Содержание: феномен концентрационных лагерей в индустриальных цивилизациях.


К.Яшмаа: -Что ж, посмотрим ваши материалы. И будьте любезны, передайте вон тот футляр с полки. Да-да, с очками. Не удивлены?

Сяо Жень: -Нет. Знаю, что прогрессоры, работающие на планетах с индустриальными цивилизациями, не перестраивают глаз.

К.Яшмаа: -Именно. Врачи аборигенов отменно определяют, что зрение изменено неизвестными в их мире средствами. А это - почти верный провал.

Сяо Жень: -Друг моего деда, Джеральд Ли тоже носил очки.

К.Яшмаа: - Да, конечно, я был с ним немного знаком. А о Лунине не слышал.

Сяо Жень: -Вот кристаллы с записями.

Долгая пауза, прерываемая хмыканьем К.Яшмаа.

К.Яшмаа: -Пролистал. Что же, все понятно. И вы по такому поводу переживаете?

Сяо Жень: -Ну, в общем... неприятно...

К.Яшмаа: -Бросьте. На вашем месте я бы просто не реагировал на подобные замечания. Какой там плагиат! Ну, если хотите, можете в своей повести сослаться на мое скромное мнение. На Гиганде мне также не раз доводилось наблюдать в действии концентрационные лагери, выстроенные... Хм, да мало ли где и кем выстроенные! Так вот, все эти объекты, на какой бы планете они не возникали, можно подразделить на три разновидности. Одни создаются как индустриально организованные фабрики убийства и даже с последующей "утилизацией" тел уничтоженных. Это ужасно в своей иррациональности. Другие возникают как рабовладельческие хозяйства с дармовой рабочей силой. Как догадываетесь, тоже явление не из приятных, однако прослеживается пусть бесчеловечная, но мотивация в их существовании. Третьи я бы охарактеризовал как изощренные и довольно дорогостоящие инструменты для разрушения личности заключенного и его ресоциализации. Ваш дед прошел через лагерь именно третьего типа. И вот что скажу, вам, дорогая моя: лагери эти подобны близнецам. Что в Островной империи на Саракше, что в Алайском герцогстве и в республике Гнигга на Гиганде, что в гитлеровской Германии на нашей родной Земле. Посему (как там у вас написано в повести?) "за сто пятьдесят световых лет от Земли и на сто пятьдесят лет позже..." саракшианские надсмотрщики просто обречены делать то же самое, что описывали земляне двадцатого века Бруно Беттельгейм и Виктор Франкл. О-бре-че-ны, понимаете!

Сяо Жень: -Спасибо, Корней Янович!

К.Яшмаа: -Да не за что, девочка. А не могли бы вы уделить старику еще полчасика и поведать то, что вы разузнали о своем деде? Мне стало очень любопытно...

Сяо Жень: -Да, естественно!

Конец документа


Саракш

Островная империя. Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

10 часов, 4-го дня 4-ой недели Синего месяца, 9590 года от Озарения


С обычным мерзким дребезгом звонок над дверью возвестил об отбое. Почти сразу же вслед за этим погасли все лампочки, кроме тускло светящей над дверью. Заключенные восемьдесят второго отряда засыпали мгновенно. Как и сейчас. Всеслав, обычно спавший на боку или животе, приучился здесь погружаться в сон "по стойке смирно": лежа на спине, не ворочаясь, с руками вытянутыми вдоль тела. Так спали многие, поскольку одеяла были тонкими и плохо согревали сырыми приморскими ночами. Всеслав, как и другие заключенные, складывал одеяло вдвое в длину, но тогда оно становилось и в два раза уже. Где уж под таким повернуться! Правда, матрацы и небольшие подушки, набитые еженедельно меняемыми сухими водорослями, были относительно неплохи.

Прошла неделя карантинной жизни. Как это часто бывало, Всеслав перед сном пролистал в памяти основные события, анализируя их. Первые впечатления от "Возрождения" были шокирующими для него. Выяснилось, что в этой ситуации практически бесполезны обилие знаний по истории Земли ХХ века и сумма знаний о саракшианской действительности... Сразу же по прибытии в лагерь возникло множество вопросов.

Отчего карантином приблизительно в шесть тысяч "дзэ-зеленых" плюс двести "ха-сиреневых" заключенных легко распоряжаются всего-то начальник да сотня солдат береговой охраны, а в лагере неизменно господствуют учрежденные ими порядки? Ну, ладно, "сиреневые" - это те, кто прибыл сюда, подобно Льву и Всеславу, добровольно, тайные мигранты. У них есть надежды на устройство в Островной империи. Их стремление приспособиться к лагерным реалиям, выйти из "Возрождения" верноподданными гражданами Архипелагов вполне объяснимо. Но почему среди "зеленых" нет никакого сопротивления? Заурядное зрелище: над отрядом в триста человек издевается охранник с собакой. Ну, отчего они не вцепятся палачу в горло, просто не затопчут его вместе с псом? Безусловно, шансов на спасение нет. Заключенные за десятки тысяч миль от родной земли. Мысль о побеге - это даже не фантастика, это абсурд. Захват судна - исключен. А вот овладеть лагерем, перебив немногочисленную охрану и завладев ее оружием, это вполне осуществимо. Именно отсутствие шансов на бегство могло бы толкнуть людей к бунту обреченных - все равно погибать, так уж лучше пасть в бою с истязателями, утянув их как можно больше вместе с собою на тот свет. Но подобные мысли, похоже, "дзэ" даже в голову не приходили.

По каким причинам и "сиреневым" и "зеленым" дают такую ужасную пищу? Нет, безусловно, лагерь есть лагерь, кондитерские изделия рационом вряд ли предусмотрены. Однако же сплошные водоросли, рыба и черно-бурый хлеб на завтрак, обед и ужин ввергают в беспросветную тоску. Притом, если "ха-сиреневые" получают хотя бы приличные по весу порции этой гадости, то "зеленых" кормят невообразимо ужасно: создается впечатление, ровно настолько, чтобы те не умерли от голода? Империя настолько бедна? Островитяне испытывают нехватку продовольствия? Даже по косвенным данным, имевшимся в КОМКОНе-2 и по первым впечатлениям Лунина от лагеря на Цузуе - вряд ли. Вдобавок, насколько явствует из высказываний стражи, "дзэ" - будущие рабы. Им предстоит влиться в хозяйственный механизм, реализовывать производственные программы. Ну, наконец, в какой то степени снабжать те же флот и армию! Казалось бы, островитянам следовало бы понимать, что хотя бы чуть лучше питаемые "дзэ-зеленые", впоследствии будут работать производительнее. Однако, такие соображения, похоже ничуть не волновали лагерную администрацию.

Вчера "ха-сиреневым" приказали перетаскать пиленую известняковую плитку от лесопилки к строящемуся на берегу бараку. Тщедушный боец-береговик, невообразимо страдавший от скуки, завывающе зевал, наблюдая за работой отряда. Вдруг стражник перестал с отчаянным воем разевать рот и принялся вглядываться в работавших. Потом внезапно заставил вернуть плитку на прежнее место, уложить в штабели и повторить всю работу сначала. Только теперь минующие его пары носильщиков должны были сворачивать на завалы острого щебня, переходить там на строевой шаг и делать "равнение налево". Для чего? Допустим, этот береговик - законченный садист, которому унижение узников доставляет наслаждение... Предположим, даже, что среди надсмотрщиков каждый второй таков. Но не может же быть отклоняющимся поведение у всех островитян поголовно![128]

Не то, чтобы Всеслав был не готов к таким вопросам. Нет, чего-то подобного он и ожидал: бесчеловечности, принуждения, издевательств. Но карантин "Возрождение" озадачил его тем, что был идеальной иллюстрацией к выводам, сделанным в свое время Белым Ферзем: Островная империя - царствие не просто насилия, но насилия, лишенного логики, не просто садизма, но садизма бессмысленного, Островная империя - мир кровавых маньяков и спятивших убийц, эпицентр садистских импульсов, лишенных всякого смысла. Неужто Ферзь прав?! Нет и нет! Настолько безумный мир не может быть государственно организован, был убежден Всеслав. В обществе Империи обязательно должен содержаться некий цементирующий смысл! Он должен лежать на поверхности и в то же время быть абсолютно невидимым для чужаков. И именно этот смысл следовало отыскать.

Первым слабым прикосновением к Смыслу был завтрак на следующее после прибытия утро. Сидевший рядом с Луниным хонтиец брезгливо отодвинул от себя алюминиевую тарелку с тушеными водорослями и ломтем вареной рыбы.

-Смердит? -ухмыльнулся раздатчик пищи с сиреневой нашивкой на спине. -Точно, подванивает солидно. Зато когда съешь - покажется мало. Что, вообще трескать не собираешься? Тогда, дурачок, запомни: хочешь сдохнуть, или попасть в "зеленые" (а это одно и то же), тогда можешь не жрать. Отдай порцию умному, ему нужнее. Но если ты решил выйти отсюда островитянином, то вколоти в башку два правила: лопай все съедобное, даже через силу, а еще обязательно учи эм-до и читай на нем, все, что можно прочесть.

Раздатчик плюхнул каждому на тарелку по буро-зеленому кому, вернулся к хонтийцу и продолжил:

-Ты думаешь, что над тобой издеваются? Только я, худо ли бедно - химик по образованию, вот что тебе скажу. В этой вонючей траве такой запас витаминов и микроэлементов, какой нам на Материке и не снился. Да еще, вдобавок, вещества, вымывающие из организмов всякую ядовитую и радиоактивную дрянь. А в рыбе белков, жиров и углеводов больше, чем тебе требуется по дневной норме. У них все просчитано! Так что порция кажется маленькой только с непривычки...

Он заметил входящего в столовую офицера, тут же замолчал и принялся проворно раскладывать маленькие прямоугольнички черного липкого хлеба.

Вот оно, понял Лунин. Первая разгадка! Тут можно подцепить ниточку, в плотной ткани Смысла. А ведь и впрямь - "Возрождение"! Тут не только обучают "ха-сиреневых" островным диалектам, тут еще прививают мышление островитянина! Только, чтобы записать на листе бумаги, надо сначала соскоблить уже написанное. Tabula rasa. Совершенно необходимо вычистить из психики заключенных все лишнее. А что, к примеру, опустошает сознание лучше, чем чувство отвращения к плохой еде и неистовые мечты о "настоящей" пище? Всеслав едва заметно улыбнулся, глядя на содержимое тарелки. "С почином, прогрессор!" - иронически поздравил он себя и съел зелено-бурую массу до последней крошки.

Карантинный лагерь "Возрождение" изобилует орудиями унижений, пытки и смерти, погибнуть здесь легче легкого, но нелепо было бы представлять его примитивной фабрикой смерти. Привозить за тридевять морей тысячи пленных для умерщвления?! Нет, нет! Задачей "Возрождения" не могло быть физическое уничтожение ни потенциальных рабов, ни возможных граждан. Но вот поставить целью превращение разношерстной массы заключенных в нечто целостное и монолитное... Пожалуй, догадка правильна. Именно так и должен действовать карантин.

Всё начиналось уже в трюмах барж-субмарин. Вообще говоря, перевозка как будущих рабов, так и потенциальных граждан была бы более рентабельной, если бы использовали обычные надводные корабли. Но жуткая обстановка трюмов была идеально приспособлена для того, чтобы сломить будущих заключенных. Пленники выходили из чрева баржи физически истощенными от издевательств, голода, жажды, нехватки кислорода, бессонницы, психологически опустошенными чувством безысходности. Затем по психике заключенных наносился еще один удар: оказывалось, что среди узников лагеря нет равенства.

"Дзэ-зеленые" проводили вне помещений (крыша навеса не в счет) круглые сутки, день за днем. Условия жизни, пища и одежда ставили узников на грань выживания. Живя впроголодь, они были обязаны выполнять изнурительные трудовые задания. "Возрождение" было должно подготовить "зеленых" к новому отношению к труду. Им предстояло в дальнейшем стать рабами, труд которых будет для них принудительным и бесцельным, надоедливым и однообразным, не вознаграждаемым. Каждая секунда их лагерного бытия была отслежена и регламентирована. "Возрождение" разрушало личность будущих рабов и обращало их в покорную, легко манипулируемую массу, неспособную ни на индивидуальное, ни на групповое сопротивление. Вдобавок, "Возрождение", используя "зеленых" как устрашающий пример, еще и терроризировало "ха-сиреневых". Именно поэтому "дзэ-зеленых" подвергали издевательствам на глазах "ха-сиреневых", часами заставляли маршировать или стоять на коленях. Стража заставляла "дзэ-зелёных" грязно ругать друг друга и плевать в лицо. За отказ подчиниться наказывали смертью на месте. Издевательства, не теряя своей унижающей силы, становились все менее и менее жестокими пропорционально тому, как "зеленые" теряли волю и безропотно подчинялись любому приказу стражи, даже самому нелепому.

И это действовало! Почти все "сиреневые" испытывали отвращение к "зеленым" и ужас перед перспективой превратиться во что-то подобное, опуститься до нечеловеческого состояния. Им делалось легче, если удавалось убедить, себя, что они - элита, ни в коем случае не имеющая права столь низко пасть. Перспектива стать гражданином Островной империи для них оказывалась в немалой степени зависящей от того, в какой степени они приобретут и сохранят бесчувственность. Мало того - "сиреневые " не только презирали "зеленых", но и скрыто ненавидели, поскольку боялись стать такими же. Но остатки "материковой" морали продолжали сопротивляться, оттого-то "сиреневые" искали и находили "аргументированные" причины для того, чтобы отстраниться от "зеленых".

На третий день пребывания в "Возрождении" Всеслав обратил внимание на еще одну ненормальность. Заключенных внезапно поражали необъяснимые приступы безудержной болтливости. Лунин заметил также, что неизменными темами разговоров старожилов - "сиреневых" были одни и те же: чем кормили в столовой, что едят и пьют "океанские змеи", что можно приготовить из различных продуктов и прочее. (Для "зеленых" же механизм промывания мозгов был проще: вместо кажущегося голода - реальный). "Сиреневые" обсуждали рецепты кухни своих стран, обещали устроить роскошный обед, когда по получении гражданства один пригласит другого в гости. Кроме того, общее настроение после быстро вспыхивавших и так же резко обрывавшихся разговоров ухудшалось: ничего хорошего пока не произошло. "Сиреневые" оказывались в более подавленном состоянии, чем они были до этого. И вот "сиреневым" уже ничего не нужно кроме как наполнить желудок и урвать хотя бы десяток минут для дремоты. Всё свелось к одной мысли: пережить сегодняшний день. Когда вечерами голодных, измученных и усталых "сиреневых", пригоняли с работ в барак, они, словно заведенные, бормотали: "Ну вот, еще день пережили". Как-то Всеслав, вступив в подобную беседу, иронически привел три "закона Мэрфи":

-Когда дела идут хорошо, они пойдут плохо. Когда дела идут плохо, они пойдут ещё хуже. Если все хорошо и если ситуация улучшается, значит что-то не так и вы чего-то не заметили.

В него уперлись бессмысленные взгляды и его не поняли.

В "Возрождении" быстро исчезали закрепленные в этикете выражения вежливости и доброты, которые в прежней, "материковой" жизни смягчали конфликты. Редко звучало "спасибо", зато постоянно слышалось: "идиот", "пошел в зад", "заткнись, скотина!" Даже при ответе на самый нейтральный вопрос ответы всегда облекали в наиболее грубую форму. "Сиреневые", происходившие, как правило, из интеллигентной среды, здесь не упускали случая выплеснуть плохое настроение.

Успехи в зачистке сознания будущих подданных Империи поражали. Всеслав заметил, что у "сиреневых", которых называли "выпускниками" и которые надеялись в ближайшие недели покинуть карантин, появилось нечто вроде частичной потери памяти. Для заключенных барака №2 с месячным стажем было реальным исключительно то, что творится внутри "Возрождения". Прежняя жизнь ими воспринималась как биография какого-то знакомого и вместе с тем совершенно постороннего человека. Вселенная за границами колючей проволоки становилась для "выпускников" мнимой, о ней знали, но ее не воспринимали. Все воспоминания о семье, близких, жизни на материке уходили. Узники забывали то, что не изглаживается из памяти - имена родителей, название родного города. Поначалу это вызывало у "сиреневых" беспокойство, боязнь полной амнезии и потери рассудка. Ужас усиливался, если оказывалось, что узники неспособны рассуждать объективно. Поэтому многие поначалу старались вспомнить школьные и институтские курсы. Любопытно, что лучше всего в подобных случаях вспоминалось нечто бесполезное, давно зазубренное: имена средневековых монархов, даты их правления и тому подобное. Подобные упражнения в итоге опять же способствовали впадению в детское состояние психики.

Если недоедание делало людей апатичными, то недосыпание приводило их в возбуждение. Заключенного же следовало лишить малейших признаков агрессивности. Но как? Идеальнейший способ - обратить ее на себе подобных, а затем жестоко наказать за её проявление. Ежедневно в 2 часа 50 минут[129] дребезжал на удивление громкий звонок. Заключенные, разбуженные дребезгом звонка, срывались с мест после короткого, тяжелого, лишенного сновидений отдыха. Они выпрыгивали из постелей, и спавшие на верхних полках, суетясь, начинали уборку. Им мешали соседи снизу, требуя не топтаться по их полкам, хотя избежать этого было невозможно. Они раздраженно подгоняли верхних, торопясь сделать то же самое. Соседи сбоку ругались не меньше, потому что при заправке одной из постелей часто сминалась соседняя. Таким образом, отчуждение от ближнего, такого же заключенного, формировалась очень успешно с самого утра. Всеслав оценил эффективность простого приема: "Каждый за себя".

-Все должно быть вылизано до блеска. -скрипучим голосом занудливо вещал костлявый и белобрысый береговик-десятник, поигрывая резиновым хлыстом, -Одеяла и подушки - выравнивать, чтобы поверхность постели была совершенно гладкой. Черные полосы были должны сливаться в одну линию на всех одеялах. Скамьи расставлять вот по этой доске пола так, чтобы они стояли строго по прямой линии. Когда захочу, буду проверять расстановку с помощью артиллерийского прицела. Шкуры со всех спущу, если вдруг замечу отклонение хотя бы на волосок! Видите носовой платок? Белый? Так вот, провожу им по стене, смотрю и... Так, ну ладно, все в порядке... Но если увижу хотя бы пылинку - смотрите пункт о спускании шкур.

Слова десятника не были пустым бахвальством. В лагере наказывали не только того, кем были недовольны. Экзекуции могли подвергнуть и весь отряд заключенных, где числился нарушитель. Иной раз наказывали даже заключенных целого барака. Был случай, когда и весь лагерь расплатился за проступок одного узника. Поэтому и "зеленые", и "сиреневые" пристально наблюдали друг за другом и, что называется, "в зародыше" подавляли всякие попытки нарушить режим. В лагере каждый второй становился даже не доносчиком, а, скорее, кем-то вроде ябедничающего малыша, хотя доносительство никак не вознаграждалось стражниками, не давало никаких привилегий и не спасало проштрафившегося от перевода в "зеленые".

У "сиреневых" было в распоряжении 15 минут для того, чтобы встать, навести порядок в бараке, посетить уборную и выстроиться на плацу. Всеслав понял и то, почему для ночного отправления естественных нужд в бараке стоял оцинкованный бак с крышкой, а днем для этого предназначался туалет на двадцать мест. Утром к нему выстраивалась очередь. У всех заключенных были проблемы с желудком из-за непривычной пищи, привыкания к местной воде и постоянной нервной напряженности. В туалет необходимо обязательно успеть. Ведь, если тебя прихватит в неурочное время, придется униженно выпрашивать у стражника разрешение сходить в туалет. Всласть поиздевавшись, он может позволить. А захочет - так и не позволит. Так что утром обязательно следовало успеть. А очередь так, чтобы не услышал охранник, шипит проклятия тем, кто задерживается. И здесь шла пропитка отчуждением, которой должно хватить на целый день. "Ловко!" - признал Всеслав.

Той же цели служила искусственно созданная нехватка умывальников и толпы желающих попасть к трем усталым парикмахерам (бритв, конечно, в личном пользовании не было), механически скоблившим щеки заключенных тупыми безопасными лезвиями в старых оправах. У узников постоянно проверяли, вымыты ли руки перед входом в столовую, чисты ли ноги и шеи перед сном, нет ли щетины на подбородках. Проводили обследования обуви и постелей. Казалось бы, все правильно: необходима чистота в местах большого скопления людей. Да и особых наказаний для проштрафившихся, как будто, не предусматривалось: вымыться под холодным душем и просохнуть на крыльце, стоя голым навытяжку. Но в душе наказанного, низведенного до уровня ребенка, сгущались стыд и унижение. Tabula rasa.

И в "Возрождении" самым действенным способом формирования чувства детской беззащитности были не столько расправы, сколько постоянные угрозы расправ. За проявление "ха-сиреневыми" неприязни друг к другу и мелкие конфликты стражники карали. Всех - и мужчин, и женщин выстраивали, нарушителю приказывали снять штаны и секли перед строем. Все происходило как-то казенно и обыденно. Под розгами наказуемые не умирали, пару десятков ударов выдерживал каждый. Но после порки что-то исчезало в душе. В глазах наказанного появлялось выражение нашкодившего ребенка, которого все время есть за что, есть кому и есть как наказать.

За драку стражники без всяких разговоров срывали нашивку и перегоняли виновника под навесы "зеленых". Поэтому узники вбивали отрицательные эмоции внутрь себя, замолкали, прекращали общаться с обидчиками. А так как в роли невольных обидчиков так или иначе оказывался каждый, очень скоро исчезли даже малейшие предпосылки для возникновения дружбы или хотя бы простой привязанности. Психика все более становилась "чистой таблицей", пригодной для последующего письма. Tabula rasa. Каждый за себя.

Еще одним признаком десоциализации, возвращения заключенных к состоянию ребенка, стала полная потеря ими каких-либо половых интересов. Разговоры на сексуальные темы в среде "сиреневых" вообще никогда не велись, непристойные анекдоты не звучали. Среди рассуждений о том, какой будет жизнь после освобождения и получения гражданства, напрочь отсутствовала тема возможного брака. Без особых усилий "сиреневый" мог бы остаться до утра с женщиной в соседней седьмой секции, но этого никогда не происходило. Мужские загоны "зеленых" вообще смыкались с женскими, но и там ничего подобного не отмечалось. Тогда как акты полового насилия охранников по отношению к узницам были массовыми, цинично открытыми и до омерзения грубыми.

Внешний вид также играл немалую роль. Всех "сиреневых" одели в старые матросские формы без знаков различия с метками в виде лиловой руны "ха", номером группы и личной нумерацией на спине и груди. "Зеленые" носили одинаковые серые рубища. Таким образом, узники становились похожими друг на друга и, представляясь стражникам, называли свой номер и группу, но никогда не имя. И мужчины, и женщины были острижены наголо. У старожилов волосы уже отрастали, но расчесок было невозможно достать. Ведь это означало бы пусть скромные, но все же подчеркивающие индивидуальность различия в прическах. А это было бы недопустимым. Всеслав ни разу не видел часов в лагере. Естественно, у охраны они имелись, но узники даже уголком глаза не могли взглянуть на циферблат. И в этом был железный резон. Рассчитывая время до обеда или ужина, заключенный мог сэкономить силы, стать самостоятельным хотя бы в мелочах. Это в "Возрождении" исключалось категорически. Никто из невольников не имел права на жизнь и ее планирование. Боле того! Всеслав стал свидетелем того как у заключенного отобрали даже такое глубоко личное право, как право на смерть. Один из "дзэ-зеленых" ухитрился броситься на контакты высоковольтной сети. Хлопнули предохранители, пострадавшего в бессознательном состоянии отправили в... госпиталь для охранников! Там хирурги сутки боролись за его жизнь, применяли дорогостоящие лекарства и процедуры. И все для того, чтобы через три дня узник мог пройти через процедуру повешения, которую наблюдали остальные заключенные.

Первую половину дня у заключенных занимала работа. Всеслав сразу же осознал, что конечным результатом отнюдь не были штабели распиленных известняковых плиток или квадратные метры уложенного асфальта. Едва лишь охрана замечала, что "сиреневый" с головой уходил в дело, увлекался им, какой бы оно тяжелым ни было, его сразу же переводили на другую работу, например, на упомянутое перетаскивание камня с одного места на другое, а затем обратно. Или на уборку водорослей на берегу, вывоз их в море и выбрасывание там. Идеальный вариант - если выполняемая работа бессмысленна. Цель её очевидна - показать узнику, что от его умения и прилежания ровным счетом ничего не изменится. Заключенный будет выполнять тот же лишенный смысла приказ, что и любой другой на его месте. узники привыкали чувствовать себя униженными, когда их вынуждали выполнять дурацкую работу, и часто даже стремились к более тяжелым заданиям, если там получалось что-то похожее на результат. Чего и требовалось добиться!

В "Возрождении" требовали соблюдать немыслимое количество законов, предписаний, указаний, инструкций и правил. Их распечатывали и вывешивали на доске объявлений. Но все они были на диалекте эм-до. Как ни старались заключенные, но прочесть всего не могли. А, значит, находились в постоянном гнетущем ожидании, что каждое их действие может быть истолковано, как нарушение правил. Сплошь и рядом случалось, что кто-то из береговиков, давал бессмысленное распоряжение и вскоре забывал о нем. Однако среди "сиреневых" постоянно находились такие, кто старательно его соблюдал и принуждал к этому других. Однажды, например, какой-то отделенный приказал мыть с хлорной известью деревянные ступени крыльца. После такой процедуры древесина стала скользкой. Стражник выпятил губу, поиграл резиновой палкой, хмыкнул и удалился. Тем не менее, некоторые старожилы-"сиреневые" не только продолжали каждый день мыть ступени, но и ругали за нерадивость и грязь остальных, кто этого не делал. Такие заключенные свято верили, что все правила, устанавливаемые охраной "Возрождения", являются стандартами единственно верного поведения. Обращение с "ха-сиреневыми" в "Возрождении" выглядело в их глазах отношением сурового, но справедливого отца к своим несмышленым детям. Даже самый строгий отец грозит взысканием наказанием куда чаще, чем на деле применяет его. Всеслав с изумлением отметил, что буквально на второй день после вселения в барак у многих из "сиреневых" возникало искреннее убеждение, что хотя бы некоторые из офицеров-островитян справедливы и добры. Да вот хотя бы взять фрегат-лейтенанта Хацуко Зо! Один из узников-пандейцев горячо убеждал остальных, что за равнодушием Хацуко кроется справедливость и порядочность, что он от всей души интересуются заключенными и даже протягивает им руку помощи. Настоящий миф сплели вокруг единичного случая, когда стражник бросил кусок хлеба "зеленым". Скорее всего, он сделал это, забавляясь, но действие тут же истолковали как проблеск доброты.

Наблюдая за отрядом №82, который за счет новичков быстро разросся до положенной полусотни, Всеслав поражался, с какой быстротой карантин изменял психику заключенных. Прошло десять дней. По левую сторону дорожки, близ столярной мастерской стражник заставлял "зеленого" прыгать босиком на куче щепы. Восемьдесят второй отряд строем возвращался с работ. Футов за сто отряд, словно по команде, перешел на строевой шаг и сделал "равнение направо". "А ну-ка - стоп, машина! - приказал солдат, -Лево на борт. Глядите, как наказывают тупую скотину за неповоротливость и несообразительность. Запомнили, вы, "фиалки"? Железная логика, отметил Всеслав, верно, так и следует - заключенные продемонстрировали солдату-береговику, что они "не заметили" того, что им не приказали заметить. Зато дисциплинированно остановились и смотрели, получив приказ смотреть.

Не замечать и не быть замеченным. Каждый раз заключенные, оставшиеся по каким-либо причинам в одиночестве, в страхе стремились побыстрее присоединиться к большим группам таких же заключенных. Быстрота была необходима, ибо одинокий "сиреневый" привлекал внимание, и его могли определить в "зеленые". Шансы избегнуть этого резко возрастали, если быстро затеряться в толпе. Стать незаметным - верное средство уцелеть. Но это средство также десоциализирует личность, превращает ее в ребенка, который прячет свое лицо от испуга. Анонимность укрепляла относительную безопасность, но вела к исчезновению той личности, которая вошла в ворота "Возрождения". Но те, кто жертвовал личностью ради самосохранения, несмотря на уплаченную огромную цену, получали возможность превратиться в граждан Островной Империи.

Всеслав, забывшись, шевельнулся, свернутое вдвое одеяло съехало набок, отчего сразу сделалось холодно. Он мысленно чертыхнулся (ругательство на эм-до выскочило само собою) и вновь вытянулся на пахнущем йодом матраце. Еще одним наблюдением стала неожиданная классификация заключенных. Быстрее всего адаптировались к существованию в карантине бывшие бюрократы, чиновники всех типов и мастей. Основное достоинство чиновника - умение приспосабливаться и слушаться мгновенно вылепливало из них готового "выпускника". Такие заключенные всеми фибрами стремились в старшие, десятники, начальники рабочих команд. Потрясающе, удивлялся Всеслав, насколько быстро человек, вырвавшийся в начальники и старшие, забывал свои прежние страдания. Старший отряда посылал на порку заключенного, который нашел на берегу корягу, облепленную устрицами, и съел их. Это тот самый старший, который еще три дня назад, будучи простым узником, полжизни бы отдал за дюжину таких ракушек, теперь искренне не представляет, как возможно такое вопиющее нарушение! Именно радениями старших и начальников из числа заключенных в лагере царил порядок, установленный столь немногочисленной стражей. Сразу же за чиновниками в ряд конформистов Всеслав поставил верующих. Отправление "сиреневыми" религиозных обрядов в немногое свободное время не преследовалось стражниками, хотя решительно не одобрялось. В итоге довольно быстро верующие отказывались от ритуально-обрядовой стороны своих верований, однако характерная для них покорность судьбе и смирение разрастались в геометрической прогрессии. А еще появлялась страстная, неистовая, почти религиозная вера в новое безоблачное будущее уже в качестве гражданина Островной империи. "Вчера" исчезало, вытесняясь мимолетным "сегодня" и кажущимся таким желанным и долгим "завтра". Надежды перерастали в грезы.

Постепенно Всеслав перестал видеть в названии лагеря изощренную насмешку над узниками. Это была Система. Бездушная, но внутренне непротиворечивая. Кровавая, но целостная. Подавляющая, но рациональная. Система полной замены личности всякого проходящего сквозь нее.

Чистилище.

Но были единицы, подобные песчинкам, попадающим на шестерни великолепно отлаженного механизма. Судьба песчинок, само собою, оказывалась незавидной, они исчезали без следа. И машина даже на долю секунды не останавливала и не замедляла работы. Тем не менее душераздирающий скрип свидетельствовал о существовании такой песчинки.

Всеслав запомнил своего соседа по колонне, когда они входили в лагерь. Это был средних лет улумберец из разорившейся аристократии - не то маркиз, не то барон. Однажды отряд № 82 получил наряд на работы в камнерезный цех. Там уже трудились "зеленые". Стражник, присматривающий за ними скучал до тех пор, пока не заметил, что "зеленый" номер такой-то снизил темп перетаскивания известняка и все время норовит ухватиться за меньший конец.

-Лодырь! - с безмерным удивлением констатировал боец береговой охраны, - Значит, ты хочешь, чтобы за тебя работали другие? Но это же несправедливо! Или ты саботажник и желаешь сорвать план распилки камня? Совсем плохо! Эй ты, слизень лиловый, живо сюда!

Он жестом подозвал улумберца и когда тот, подбежав, открыл рот, чтобы представиться, как того требовали правила, небрежно махнул рукой:

-Отставить! Видишь эту "зеленую" тварь? Сейчас я остановлю конвейер, по которому камень движется к пилам, а ты привяжешь тварь к ленте. Веревки возьми в подсобном помещении. Скажешь, что я велел.

Улумберец отказался подчиняться, чем вогнал бойца в глубокое изумление! Возможно, стражник, будь он один на один с маркизом-бароном, не стал бы возиться с ним и просто пристрелил. Но береговик выказал тонкое понимание проблемы. Ведь заключенные видели этот уникальный для лагеря случай неповиновения. Боец приказал и "зеленым", и "сиреневым" прекратить работу и построиться. Потом поставил аристократа на колени, точным ударом приклада рассек ему кожу на лбу. Без малейшего гнева повторил приказ. Улумберец молча покачал залитой кровью головой.

-Что ж, будь по-твоему. - пожал плечами боец, - Тогда ты, тварь, привяжи слизня к конвейеру.

Бледная до синевы жертва умчалась за веревками, тут же вернулась и накрепко прикрутила аристократа к железным звеньям конвейера.

-Поехали! -скомандовал стражник. Лязгнули колеса, конвейер повлек казнимого к восьми сверкающим параллельным полосам ленточных пил. Маркиз-барон зажмурился так, что исказилось лицо. Когда грубые ботинки улумберца находились футах в десяти от пил, береговик снова велел остановить устройство.

-Отвяжите его. - сплюнув, сказал он. - Ползи ко мне, урод сиреневый. На коленях!

Он поддел стволом карабина дрожащий подбородок аристократа.

-Ну, а теперь, -сказал боец внятно, -выполни приказ.

Перед объятым ужасом строем улумберец привязал несчастного "зеленого" к конвейеру.

-Опусти рубильник.

Маркиз-барон, двигаясь, словно зомби, привел конвейер в движение и через некоторое время раздался и тут же оборвался дикий звериный визг.

Просто расстрелять улумберца было бы ошибкой. Он бы погиб несломленным и последнее слово все-таки оставил за собой. Требовалось сломать его личность, что было сделано. Включив рубильник, он стоял с лицом мертвеца.

-Сними нашивку. -все так же бесстрастно распорядился стражник, - и иди туда.

Он качнул карабином в направлении отряда "дзэ-зеленых". Шаркая подошвами и горбясь, маркиз-барон занял место в шеренге рабов. Через день его пристрелили за какое-то нарушение, причем никак не связанное с этим инцидентом.

Всеслав поежился от этого воспоминания. Впрочем, ему, как и Гурону, было проще - сказались результаты психокондиционирования. А вот саракшианцы тогда получили еще один сокрушительный удар по обломкам прежних норм сознания.

Между тем, в жизни восемьдесят второго отряда произошли перемены. Вчера и позавчера дни прошли без вывода на работы, строевые упражнения на плацу были сокращены до получаса. Вместо этого проводили уроки разговорного эм-до. Заставляли читать вслух и пересказывать написанные на этом диалекте правила лагерного поведения, лагерные новости, или тексты из школьных учебников природознания.

Сегодня фрегат-лейтенант Хацуко Зо вывел отряд к воротам лагеря, скомандовал "Вольно" и, медленно прохаживаясь вдоль строя, заговорил:

-Карантинный лагерь расположен на небольшом островке и занимает почти пятую его часть. Не такая уж большая площадь, верно? Тогда зачем же целых двое ворот? В одни вы вошли. Там написано над аркой "Возрождение". Через другие - эти - у вас есть возможность покинуть карантин. А теперь я хочу, чтобы вы хором прочли надпись над выходом. Раз, два, три...

-"Справедливость и Разум". - прогудел отряд. В общем хоре выделялся трубный рык Гурона.

-Еще раз.

-"Справедливость и Разум"!

-Еще!

-"Справедливость и Разум"!!

-Теперь после завтрака вы будете строем приходить сюда и по десять раз вслух читать эти слова. Потому что те, кому суждено выйти через эти ворота, действительно попадут в мир справедливости и разума.

Начиная с завтрашнего дня, распорядок изменяется. Вместо работ будете проходить ежедневное обследование на детекторах биосоциальной принадлежности. В рационе добавляется полдник. Далее - изучение языков углубляется. Вам предстоит освоить по выбору - либо эм-до и хо, либо дзэ-гэ и ди. Вводятся занятия по школьному курсу "Биополитика". Запомните: от результатов обследования и успехов на занятиях во многом зависит ваше будущее. Так что написано на арке?

-"Справедливость и Разум"!

..."Что ж, поглядим, что вы считаете справедливостью и разумом." - подумал Всеслав, поправил одеяло, беззвучно зевнул и разрешил себе заснуть.


Саракш

Островная империя. Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

04 часа 10 минут, 3-го дня 1-ей недели Бирюзового месяца, 9590 года от Озарения


Лев Абалкин (заключенный Ха-82\11) и Всеслав Лунин (заключенный Ха-82\17) сидели на скамье у аккуратного домика с белыми стенами и высокой черепичной крышей. Домик прятался за деревьями с густой шаровидной кроной. Деревья цвели и в их жесткой темной листве слышался деловитый пчелиный гул.

Заключенные "ха" жили достаточно обособленно и общались лишь с тремя-пятью знакомцами. Естественно, они становились не друзьями, а, скорее, компаньонами по заключению. Чтобы не разочароваться в самой идее товарищества, лучше было её не испытывать лишний раз. Абалкин и Лунин держались обособленно, как и все, но, понятно, не по этой причине. За всю пору пребывания в лагере Всеславу и Льву пришлось побеседовать всего дважды. Их кровати стояли в разных концах барака, за столом они сидели порознь. Язык жестов по очевидным причинам также был бесполезен. Ко всему прочему, демонстрировать кому-то знакомство (которого по легенде, кстати, и не подразумевалось) было бы непростительной глупостью. Вот и сейчас, прежде чем заговорить они тщательно убедились, что рядом никого нет, и никто не может подслушать их даже случайно.

-Что думаешь об этих ежедневных процедурах? - по-русски спросил Гурон.

-Детекторы? Для меня они - абсолютный сюрприз. -честно признался Всеслав и задумчиво потер лоб, -Совершенно очевидно, что аппаратура предназначается для просвечивания сознания. "Светят" нас неожиданно мощно и скрупулезно с настойчивыми попытками влезть в подсознательное. Я отметил два компонента в воздействии аппаратуры. Во-первых, это обычное ментоскопирование и снятие картинок с памяти, но оно детально и высокотехнологично. Кажется, они могут обшарить каждый уголок мозга. Во-вторых, явно присутствует и непонятное воздействие, родственное тому, что оказывали психоволновые излучатели в бывшей Стране Отцов. Только там излучение активно подавляло психику людей, а здесь этот фактор совершенно пассивен, предназначен не для воздействия, а для наблюдения. Нечто вроде многомерного сканирования сознания...

И, самое главное, непонятна конечная цель систематических обследований. Ты обратил внимание, что лаборанты даже ничего не записывают по окончании процедуры?

-Да, -сказал Гурон, - просто берут карточку и крест-накрест зачеркивают ячейку в одном из трех полей. У меня все кресты - справа, а у тебя?

-Слева.

-Возможно, это как-то связано с нашими ролями? - предположил Гурон, - я ведь, как-никак, неглупый усердный и опытный служака, опора державы и отец подчиненным. А ты у нас - тонкая творческая натура, многомудрый наставник и учитель.

-Вероятно. -без особой уверенности согласился Всеслав.

-А не смогут ли они убрать нашу психозащиту?

-Исключено! - мгновенно и категорически ответил Всеслав. -Снять кодировку может только тот, кто установил. Но сейчас меня стало беспокоить другое. Если психозащита будет обнаружена, не сочтут ли ее бравые имперские контрразведчики творением рук материковых спецслужб? Дескать, злодеи-континенталы взяли, да и закодировали-запрограммировали засылаемых коварных шпионов... Ну как примутся взламывать со всем усердием! А мне что-то не хочется попасть после их экспериментов в местную лечебницу для умалишенных. Вряд ли она комфортнее карантина.

-И что же?

-Да ничего! Остается только надеяться на здравомыслие аборигенов.

-Утешил. - ядовито сказал Гурон и вдруг, без всякого перехода сменив интонацию, громко сообщил в сторону домика: - А вот с желудком у меня никаких проблем нет.

На крыльцо вышли двое санитаров в широких штанах и рубахах со знаками имперской военно-медицинской службы на колпаках.

-Да, - торжественно подтвердил Всеслав, -представь, мне тоже совсем хорошо!

-Восемьдесят два дробь одиннадцать -к детектору на исповедь! - позвал санитар.


Саракш

Островная империя. Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

07 часов, 3-го дня 1-ей недели Бирюзового месяца, 9590 года от Озарения


-Что-то ты совсем перестал заглядывать, братец мой! -упрекнул приятеля начальник медицинской службы. Он сосредоточенно разводил фруктовым сиропом спирт в колбе. Фрегат-лейтенант разведки Хацуко Зо, развалившийся на смотровой кушетке только хмыкнул:

- Притомился, видишь ли. Полгода жили мы, как люди, а тут вдруг, словно прорвало - субмарина за субмариной! Сам знаешь, бараки не пустуют. В положенный по уставу отпуск собираюсь. Слышал, рядом с нашим островком археологи нашли галеон, затонувший лет четыреста назад? Нырять будут. Вот, хочу к аспиранткам в гости наведаться... Да и по ящерам давно не стрелял.

-Боюсь, Зо, что со стрельбой и с беготней за черными аспирантками придется подождать, пока мы совместно не уладим одно дело. - серьезно сказал врач. -Перестань валяться и возьми стакан. Твое здоровье.

Звякнуло стекло, послышались два шумных глотка. Запахло копченой со специями свининой.

-Ух! - одобрил разведчик. - А что за дело, знахарь?

-Восемьдесят два дробь семнадцатый - твой?

-Ессес-но! Весь восьмой барак - мой.

-Помнишь его?

-Нет. -чистосердечно повинился фрегат-лейтенант. -А что?

Военврач ухмыльнулся:

-Вот я тебя сейчас удивлю.

Он включил телерадиопроигрыватель и стал устанавливать на видеомагнитофон бобину с широкой коричневой лентой.

-Когда свое старье отправишь на свалку? - фыркнул Хацуко Зо.

-Сразу после того, как скупердяи из управления выдадут мне вычислитель! -огрызнулся начмед. -Слушай лекцию. Как известно каждому дураку, все "ха-сиреневые" не менее пятнадцати раз должны пройти через детекторы. В девяноста пяти процентах этого оказывается более, чем достаточно. Хватило бы и десяти процедур. В пяти процентах возможны ошибки и тогда мы добавляем еще пяток обследований. Результаты записываем на видео, и храним до выпуска заключенного. Потом запись стираем.

-Не всегда... -мечтательно зажмурился фрегат-лейтенант и вновь лег, -Вот, помнится, с год назад была у нас одна лиловенькая... С виду невзрачная мышка, а как ты по закоулочкам ее подсознания прошелся, м-м-м! Такого поискать надо! Её кассету, надеюсь, не выбросил.

-Не выбросил. Не отвлекайся! -требовательно сказал медик. -Так вот, мы выписываем "выпускникам" соответствующие документы. Кому - с белыми полями, кому - с желтыми, кому - с черными. Ставим соответствующий штамп подмышкой. И - до свидания, кандидат в граждане! Все идет как по маслу. Ничего интересного в записях, повторяю, нет и мы их сти-ра-ем! Иначе пленки не напасешься. Деваха, о которой ты вспомнил, была редчайшим исключением. Ну, еще тот случай со шпионом из Страны Отцов. Вот, собственно и все. Однако ментограммы восемьдесят два дробь семнадцатого меня озадачили. Глянь-ка сам.

Начальник медицинской службы щелкнул пожелтевшим тумблером, по экрану побежали полосы, сменились рябью, та в свою очередь превратилась в туманные струи и из них выплыло удивительно четкое цветное изображение.

-Глубинный боже! - ахнул разведчик. Забыв о ленивой расслабленности, вскочил и уселся почти вплотную к телерадиопроигрывателю.

-Вот-вот и я о том же!

На экране появилась постройка -не то небольшой дворец, не то замок. Ее окружал ухоженный сад.

-Ты когда-нибудь слышал, чтобы обследуемый при включении детектора облекал строение собственного сознания в такие образы?!

-Я не специалист, -пораженно протянул Хацуко Зо, - но даже мне ясно, что это редкость.

-Ах, "редкость"? -ядовито вопросил врач, - Так вот, я, как специалист, уточняю: не "редкость", а нечто фантастическое, уникальное, невозможное. Я никогда такого не наблюдал. В лучшем случае начальное прощупывание дает какие-то темные лабиринты с мутными пульсирующими стенами. Ощущаю себя ветеринаром, зондирующим кишечник обожравшегося кота. Тогда как здесь...

Дворец приблизился. Бесшумно распахнулась дверь.

-Эт-то еще кто?!

За дверью стояла маленькая фигурка.

-Даю увеличение.- пообещал начмед, - Вот. Гляди. По-моему, какая-то старая игрушка. Плюшевый зверек, что-то вроде горного енота, только бурый и хвоста не видно. Довольно симпатичный. А зал, где мы оказались - это образ сознания дробь семнадцатого. Потрясающе четко: лестницы, ковры, картины на стенах. Вот я приближаюсь к картине, смотри - женщина. Когда после сеанса я показал дробь семнадцатому этот кадр, он был явно взволнован и сказал, что это его мать. Как видишь, все демонстративно открыто. Но продолжаем дальше. Вот дверь, входим сюда. Это его память, видишь библиотека, лампы, полки, книги. Пожалуйста, смотри, если интересно. И здесь секретов нет. Испытуемый находился в состоянии гипноза и, тем не менее, совершенно определенно сотрудничал со мной, приоткрывая детектору свою психику! Каково, а?

-Невероятно!

-А я что говорю?

-Но с чего ты взял, что дробь семнадцатый с тобой сотрудничал? - поинтересовался фрегат-лейтенант.

-Он дал мне сопровождающего. Смотри сам! -врач со звоном ткнул краем стакана в экран. Камера плавно двигалась от стола к лестнице, оттуда к непонятного вида устройству, напоминавшему вычислитель. И все время, то попадая в кадр, то уходя за кромку, рядом семенил бурый плюшевый зверек. Наконец, камера остановилась перед запертой на массивный засов дверью.

-Теперь - внимание! -сказал врач. - Обследуемый по-прежнему в гипнотическом сне. Данная часть его сознания плотно закрыта. Доступа туда нет, образ недвусмысленно говорит нам об этом. Так, смотри внимательно, я включил форсированный режим детектора, попробовал проникнуть и...

Дверь вздрогнула от невидимого толчка, а камера тотчас отскочила, отброшенная плюшевыми лапками. Игрушечный зверек стоял перед дверью в предостерегающей позе.

-Даю полную мощность.

Камера поползла вперед, угрожая смять маленького защитника двери и протаранить ее. Зверек проворно выхватил из воздуха огромную бочку с надписью "Порох", вскочил на нее с факелом, замер в том же предупреждающем положении.

-Дальше я не стал рисковать. Ты понял, что к чему?

-Здесь и полному кретину все ясно. - ответил разведчик, - "Полезешь - взорву все к демонам!"

-Именно, а переводя с языка образов: "Попытаешься проникнуть в подсознание - получишь в кресле либо труп, либо сумасшедшего".

Запись кончилась

-Прочее в том же духе. -вздохнул врач. -Теперь практический вопрос - что с ним делать?

Хацуко Зо в волнении расхаживал по смотровой.

-У нас имеются три варианта. - наконец сказал он. -Первый - обеспечить себе дальнейшую безмятежную жизнь. Проще некуда. Заключенный Ха-82\17 умирает. Заболел там, или взбунтовался. Из списков вычеркнут, ментограммы стерты.

-Допустим. - сказал медик, - Но санитарам все известно. С ними как быть? Себе дороже обойдется...

-Отпадает. -согласился фрегат-лейтенант. -Второй вариант - раскручиваем его здесь подручными средствами на свой страх и риск. Если получится, получаем хо-орошие повышения по службе. Это шанс.

-Угу. -сказал начмед. -Шанс. Причем равно как повыситься так и загреметь, если не удастся, под хо-орошее разжалование. А неудача при нашей-то раздолбанной аппаратуре вполне возможна. Тут, братец мой, половинка на половинку.

-Тогда ничего, кроме третьего не остается. Срочно составляем рапорт по полной форме и отправляем его за нашими подписями сразу по трем инстанциям, то есть в штаб группы флотов, в Поясное управление разведки и в Поясную же биосоциальную службу. Укажем, что только благодаря нашей бдительности, только благодаря нашей проницательности и только благодаря нашей смекалке... Ну, и тому подобное. Пойдет?

-Считаю, это лучшее из всего, что мы можем сделать. -вздохнул врач и зазвенел ложечкой в колбе. -Правда здесь особых повышений нам не светит, но благодарность, надеюсь. последует. А риска куда меньше. Чую пахнет дело секретами имперского уровня, а нам, зауряд-офицерам от них лучше держаться подальше. Сплавим дело наверх, пусть там разбираются.

-Золотые слова. Твое здоровье, знахарь!


Секретно

Шифровано

Откуда: Третий отдел Разведывательной службы Белого Пояса

Куда: Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

Кому: Уполномоченному разведывательного отдела

При штабе группы флотов "Ц"

Корвет-капитану Хацуко Зо

8-ой день 1-ей недели Бирюзового месяца, 9590 года от Озарения


Оправленная Вами и начальником медицинской службы карантинного лагеря "Возрождение" докладная записка № 08-07\59 "Экстра" рассмотрена.

Благодарим за проявленные бдительность и осмотрительность.

Приказываем:

1)Заключенного Ха-82\17 оставить в прежнем состоянии. Никаких действий по отношении к нему не предпринимать. Постарайтесь оградить его от возможных неприятностей, но при том он ни в коей мере не должен заподозрить особого к нему внимания.

2)По окончании пребывания заключенного Ха-82\17 в лагере предписывается в полном объеме провести по отношению к нему стандартные выпускные процедуры. Все материалы, связанные с нахождением в лагере "Возрождение" заключенного Ха-82\17 передать уполномоченному Третьего отдела Разведывательной службы Черного Пояса, который прибудет в лагерь.

Поручаем Вам ознакомить с данным приказом начальника медицинской службы карантинного лагеря "Возрождение". В дальнейшем приказываем соблюдать режим абсолютной секретности и неразглашения, за нарушение которого предусмотрена высшая мера социальной защиты.


Документ по прочтении - уничтожить.


Саракш

Островная империя. Белый пояс. Остров Цузуй.

Карантинный лагерь "Возрождение"

06 часов 60 минут, 8-го дня 1-ей недели Бирюзового месяца, 9590 года от Озарения


-Когда будете пришивать новые петлицы, брат корвет-капитан? - с притворной угодливостью спросил начмед. -Да и пирушка по поводу назначения комендантом лагеря тоже причитается.

Новоиспеченный корвет-капитан Хацуко Зо довольно ухмыльнулся:

-Брось прибедняться! Можно подумать, тебя обидели. Перевод в штабной госпиталь на должность заведующего отделением - это ли не повышение!

-Да разве я жалуюсь! -возопил врач, -Такого, честно говоря, и не ожидал. Надо же, как быстро отреагировали штабные...

-Что ж, значит, мы не ошиблись. Спасибо дробь семнадцатому. Только, думаю, о нем и об этой истории нам следует навсегда забыть и помнить только последние слова в шифровке. Те, что о высшей мере...

-Ну, это понятно. Как там в пословице: "Молчишь - значит живёшь", да?

-Именно, знахарь.


Ход 15 | Чёрная пешка | Ход 17