home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

В одиннадцать часов вечера Грюнштейн и его товарищи вновь посетили цесаревну с весьма утешительным донесением: гвардейцы рвалась вперед, в особенности узнав, что им предстоит покинуть столицу и двинуться в зимний поход. Все равно, где рисковать; они предпочли переворот. Лесток послал людей к Остерману и Миниху, чтобы убедиться, что те ни о чем не догадываются: не было замечено ничего подозрительного. Сам он отправился к Зимнему Дворцу и не увидел света в окнах, выходивших по его предположению из опочивальни регентши. Как известно, она ее переменила. Вернувшись, он застал Елизавету на молитве перед образом Божией Матери.

Говорят, будто в эту минуту она дала обет отменить смертную казнь, если ее опасная попытка увенчается успехом.

В соседнем покое собрались все ее приближенные: Разумовский, Шуваловы, – Петр, Александр и Иван; Михаил Воронцов, принц Гессен-Гомбургский с супругой, родственник цесаревны Василий Салтыков, дядя Анны Иоанновны, Скавронские, Ефимовские и Гендриковы. Им пришлось ее успокаивать, а Лестоку вновь употребить все свое красноречие и влияние, так как в последнюю минуту Елизавету опять охватило чувство нерешительности и малодушия. Он надел ей на шею орден св. Екатерины, вложил в руки серебряный крест и вытолкнул наружу. У подъезда ожидали сани. Она уселась в них вместе с лекарем; Воронцов и Шуваловы поместились на запятки, и все помчались галопом по пустынным улицам к Преображенским ротам, где теперь находится церковь Преображения. Алексей Разумовский и Салтыков следовали позади в других санях вместе с Грюнштейном и его товарищами.

Маловероятно, что поезд остановился в такую минуту у дома ла Шетарди, и Елизавета дала себе труд предупредить посланника, «что летит к славе». Первое донесение маркиза о происшествии, весьма подробное, – совершенно замалчивает о подробном эпизоде, крайне рискованном при своей полной бесполезности. Посланник находился в доме не один; ничего не подозревая, он не мог принять предосторожностей, чтобы избежать тревоги, которая, распространившись среди его окружающих, без сомнения, разнеслась бы по городу. Дневник посольского секретаря Марамбера и еще более обстоятельные исторические мемуары, составленные в 1754 г. для французского правительства,[380] также не упоминают ни о чем подобном. Ла Шетарди описывает событие лишь в позднейшем письме, объясняя, каким образом, застигнутый врасплох неожиданной развязкой заговора, был лишен возможности вовремя доставить просимую субсидию, необходимую для его выполнения.

Однако возможно, что ночное посещение посольства, как оно не опрометчиво, входило в план декораций, которым Елизавета всегда, и весьма предусмотрительно, придавала большое значение. Она летела к славе под эгидой Франции – только что отказавшей ей в двух тысячах рублях для этой победы!

Сани остановились перед съезжей избой полка, где не предупрежденный часовой – настолько заговор был неподготовлен – сейчас же забил тревогу. Лесток разрезал его барабан ударом кинжала, и в то же время тринадцать гренадер, посвященных в тайну, рассеялись в разные стороны, чтобы предупредить товарищей. Налицо были только солдаты, размещенные по отдельным деревянным избам, образовавшим казармы. Офицеры проживали в городе, и лишь один из них оставался по очереди дежурным по полку. В короткое время собралось несколько сот человек. Большинство из них совершенно не подозревало в чем дело.

Елизавета вышла из саней.

– Узнаете ли меня? Знаете ли, чья я дочь?

– Да, матушка!

– Меня хотят заточить в монастырь. Согласны ли следовать за мной, чтобы не дать этому свершиться?

– Готовы, матушка; мы всех их перебьем!

– Если вы собираетесь убивать, я ухожу; я не хочу ничьей смерти.

Солдаты стояли в недоумении, растерянные. Но она видела, что они всецело в ее руках. Она подняла крест.

– Клянусь умереть за вас. Поклянитесь и вы умереть за меня; только не проливая напрасно ничьей крови.

– Клянемся!

Они бросились целовать крест, а тем временем был арестован офицер, проснувшийся и прибежавший с обнаженной шпагой, однако не оказавший никакого сопротивления.

Рассказы современников об этой подготовительной части государственного переворота, может быть, носят определенно следы фантазии, но в общем во всех передачах сохранилась версия, вполне соответствующая характерам действующих лиц и нравам эпохи, и я считаю ее совершенно правдоподобной.

По окончании обряда присяги Елизавета произнесла: «Идем!»

Последующие события произошли по образу предыдущих примеров, так сказать по установившейся некоторым образом программе переворотов, отдельные подробности которой нам сообщает Миних. Около трехсот человек последовало за «матушкой» по Невскому проспекту, и поныне ведущему к Зимнему Дворцу.

На Адмиралтейской площади Елизавета пожелала выйти из саней и идти пешком вместе с гвардейцами. Но ее маленькие ножки вязли в снегу, и вскоре среди гренадер поднялся ропот.

– Матушка, мы идем слишком тихо!

Она позволила двум солдатам взять себя на руки и понести. Подходя к дворцу, Лесток отделил двадцать пять человек и поручил им арестовать Миниха, Остермана, Левенвольда и Головкина. Восемь гренадер двинулись вперед. Зная пароль, они сделали вид, будто идут ночным дозором и неожиданно набросились на четырех часовых, стоявших на карауле у главного входа. Закоченевшие от холода, стесненные своими широкими плащами, последние не оказали никакого сопротивления. Гренадеры вошли и попали прямо в кордегардию. Находившийся там офицер закричал: «На караул!» Его повалили; говорят, Елизавета отвела направленный на него штык, и поднялись в апартамент регентши. Так как Линар отсутствовал, она спала рядом с мужем, хотя и находилась с ним в это время в весьма плохих отношениях, если верить Мардефельду. Они друг с другом не разговаривали, но аккуратно исполняли свои супружеские обязанности.[381]

В ту минуту, как они удалились в опочивальню, Левенвольд, говорят, приказал предупредить Анну Леопольдовну о грозящей ей опасности; но она сочла его слова за выходку безумца, и теперь спала глубоким сном. Гренадер, впоследствии замешанный в заговоре против самой Елизаветы – по имени Ивинский – грубо разбудил несчастных. Цесаревна не приказала тревожить малютку Иоанна III, но вскоре шум, происходивший вокруг, вырвал ребенка из объятий сна. Тогда кормилица снесла его в кордегардию, где дочь Петра Великого посадила его к себе на колени и сказала с растроганным видом:

– Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты только твои родители!

Она посадила его с собой в сани и выехала на Невский, уже кишевший толпами народа, кричавшего «ура!» при ее появлении. И, слыша такие радостные клики, ребенок также развеселился и, улыбаясь той, которая лишила его короны, прыгал у нее на руках.[382]

……………………………………………………………………

На этом я прекращаю свой рассказ, предполагая продолжить его в следующем томе. Здесь я остановился на пятом или шестом государственном перевороте – так как даже восшествие на престол Петра II происходило не при обычных условиях – совершившихся в течение 15 лет по произволу личного честолюбия, опиравшегося на поддержку солдат. Указав причину таких периодических кризисов, мне, кажется, удалось объяснить, каким образом страна справилась со столькими испытаниями; этим она обязана громадной силе сопротивления в организме, находившемся на пути развития. Расцвет его сопровождался периодическими кризисами, которые можно сравнить с болезнями, сопровождающими возмужалость, но лишенными возможности задержать общее развитие. По своим составным элементам, призыву к неповиновению, обращению к помощи чужеземцев и к подкупу во всех видах – декабрьский переворот 1741 г. был по существу, бесспорно, самым предосудительным и, по-видимому, самым опасным для национальной будущности. Что можно было ожидать от императрицы, превратившей в подножие трона свое собственное ложе, открыв на него доступ развратным гвардейцам; от дочери Петра Великого, основывавшей подготовку заговора на походе шведов, официально объявивших войну, чтобы способствовать осуществлению этого заговора.

Однако мы видим, что честолюбие Елизаветы и бесхарактерность Анны Леопольдовны останавливаются в границах, за которыми наследию великого мужа грозила бы действительная опасность. Несмотря на всю свою жажду власти, цесаревна отказалась от условий, подвергавших это наследие безвозвратной утрате. С плохими начальниками, недостаточно снабженные продовольствием, войска Леси отразили вторжение чужеземцев. Таким образом страна, с шайкой авантюристов и авантюристок во главе, жадно вырывавших друг у друга из рук бразды правления, не погибала, она миновала пропасти и не падала в них, поглощала самые опасные яды, но извергала их смертоносные части. Развращенные и развратители удерживались на наклонной плоскости от непоправимого падения тем инстинктом самосохранения, энергия которого у отдельных личностей и у нации служит признаком и лучшим мерилом их жизнеспособности.

Такая скрытая сила встречается у всех народов в ранней стадии развития. С XV по XVI век Польшу потрясали смуты анархии гораздо более сильные, чем те, что два века спустя привели ее к погибели. Она была молода. В своем более длительном развитии Россия в XVIII веке лишь начинала переживать весну, не закончившуюся и по сие время. Ее молодость спасала ее с 1725 г. по 1742 г. Она воспрепятствовала отравлению главнейших органов ее крепкого тела, а здоровым частям позволила сохранить свою мощь и одержать победу в продолжительной борьбе гения и национального патриотизма, за чудесными успехами которых мы можем проследить до настоящего времени.

В переговорах с Нолькеном Елизаветой бесспорно руководило – что она впоследствии доказала в широкой степени – никак не чувство более заботливого отношения к интересам родины, чем у польских магнатов, уже собиравшихся тогда в Петербурге с подобными же целями. Но ее одерживали опасения, им совершенно незнакомые, и она указывала, откуда они происходят: из страха ответственности перед общественным мнением.

Леси был простым наемником, но он командовал людьми, изрубившими бы его на куски, не исполни он своего долга и не окажи отпора врагу. И таким образом не участвуя непосредственно в движении, приведшем в Зимний дворец сообщницу Лестока, Шварца и Грюнштейна, национальное чувство, – т. е. совесть, – хотя темное и бессознательное, но могущественное, вмешалось, чтобы сгладить некоторые шероховатости, и могло на законном основании заявлять о своем участии в торжестве воцарения нового правительства.


предыдущая глава | Царство женщин | Примечания