home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

Курляндский дворянин сомнительного происхождения, сделавшийся на семнадцать лет, по вычислению Мардефельда, неограниченным властителем России, более неограниченным и законным, чем Меншиков – вчерашний фаворит и сегодняшний регент не обладал даже способностями временщика – своего предшественника – и не оказал России таких услуг, как тот. Единственное право его было основано на позоре Анны, пример которого она безнаказанно давала с высоты престола и которым загрязнила колыбель, где покоилась будущность империи. Бирона считали человеком способным, но он проявил до сих пор свою способность только в придворных интригах. Говорили, что он жесток; и может быть преувеличивали его ответственность в кровавых драмах только что окончившегося царствования. Перед ним преклонялись потому, что в нем соединялись два элемента – самовластие и грубая сила, сделавшиеся со времени Петра Великого принадлежностью верховной власти. Анна согласилась накинуть на этого искателя приключений порфиру, скроенную из занавесей ее алькова; гвардия не препятствовала: теперь все было для всех. И разве не безразличным являлось для этого войска, где половина офицеров были немцы, что Бирон станет во главе правительства, оспариваемого в продолжение десяти лет четырьмя или пятью немцами? Бирона не любили, но разве имелся на лицо кто-нибудь любимый? Может быть Елизавета? Уже в продолжение десяти лет она только и делала, что меняла любовников, выбирая их иногда в таких низких слоях, что сама затруднилась бы сделать их официальными фаворитами. И чтобы обратить на себя внимание, ей следовало выдвинуться, проявить энергию и честолюбие. Она же, по-видимому, только и знала одни удовольствия, забывала из-за них все, и ее также забывали. Между Остерманом, Минихом, Левенвольдом и другими, составлявшими противовес влиянию Бирона, он еще, в сущности, не встал во весь свой рост. Теперь настало время доказать себя за работой.

Он начал милостями, отменяя приговоры о смертных казнях, смягчая наказания. Он призвал обратно ко двору князя Александра Черкасского. Тредиаковскому из конфискованного имения Волынского выдано 360 р. – сумма равная его годовому жалованью. За этим следовали распоряжения, клонившиеся к снисканию популярности: манифестом предписывалось строгое соблюдение законов строгая справедливость в применении правосудия; подати был уменьшены (на 17 коп. с души); часовым в зимнее время приказано давать шубы, «ибо в морозное время они без шубы претерпевают великую нужду». Бирона-фаворита упрекали в роскоши; Бирон-регент запретил носить материи дороже 4 рублей за аршин.

Но более серьезные задачи требовали его внимания, как извне, так и внутри государства, и неизвестно, оправдал ли бы он лестные описания Мардефельда, если бы принялся за решение этих задач. Но он едва успел прикоснуться к ним. Смерть Карла VI вызвала во всех европейских канцеляриях оживленную дипломатическую деятельность. Бирон попался на приманку в виде гарантированного наследственного титула герцога Курляндского, выставленную Пруссией, и вступил с последней в переговоры об оборонительном союзе, но не довел дело до конца. Он задумал было преобразование гвардии, и мысль перевести дворян, служивших в ней простыми солдатами, офицерами в передовые полки, заменив их солдатами из простонародья, нельзя назвать вполне неудачной. Выполнение этого плана, вероятно, предупредило бы неожиданные государственные перевороты. Пока же что, в Петербурге были призваны шесть пехотных батальонов и несколько драгунов, как противовес гвардейцам; но Миних объяснял последним, что это сделано ради них самих и с целью облегчить их службу. Регент чувствовал, что ему необходимо оградить себя.[307] И скоро он весь ушел в эту заботу и мало-помалу вступил на путь репрессий. Через неделю Мардефельд мог видеть к своему удовольствию, что «кошки» зашевелились, особенно среди офицеров. Гвардейский генерал-поручик Пустошкин приехал к Михаилу Гавриловичу Головкину, сыну бывшего канцлера, состоявшего в давнишней ссоре с Бироном, и предложил ему стать во главе группы недовольных, чтобы способствовать Анне Леопольдовне стать у власти. Головкин отговорился подагрой[308] и послал офицера к Алексею Черкасскому. «Может быть, что-нибудь и выйдет», думал он. Но «группа недовольных» существовала только в воображении Пустошкина. По крайней мере она не имела ни организации, ни программы. Кое-кто из сохранившихся приверженцев конституции 1730 г., избегших участи Волынского, глухо роптали и искали человека, который повел бы их… неизвестно куда. Черкасский заметил это, оценил план по достоинству, назначил заговорщикам свидание и… предал их. Пустошкин с некоторыми сообщниками были наказаны кнутом, и снова все утихло. Один моряк, Максим Толстой, вздумал было отказаться от присяги регенту и смело выставив свое предпочтение Елизавете.[309]

Бирон попросту отправил его в Оренбург. Он очень искусно щадил царевну, чтобы противопоставить ее матери императора. Предполагали, что он намеревался женить на цесаревне своего сына. Он не принимал доносов, касавшихся ее, и совершенно неожиданно назначил ей 50 000 рублей. Но следствие по делу Пустошкина и Толстого бросало также тень на Антона-Ульриха, и между принцем и регентом началась борьба, скоро перешедшая в смертельный поединок.

Было доказано, что отец императора благосклонно выслушивал офицеров, говоривших ему, что он мог бы быть назначен регентом. Эти офицеры утверждали, что на указе, которым власть отдавалась в руки Бирона, не было подписи государыни. Кабинетский секретарь Яковлев, и все, бывшие при императрице 10 октября – число, которым помечен документ – утверждали, что она ничего не подписывала в этот день. Мардефельд узнал об этом и торжествовал; но узнал также Бирон и поспешил действовать решительно. Он побывал у Антона-Ульриха и его жены, настоятельно требуя объяснений. Принц все отрицал и извинялся; принцесса уверяла, что ничего не слыхала, и, чтоб умаслить регента, даже проводила регента до его дома и просидела у него два часа. Но он не успокоился. На следующий день, 24 октября созвав Сенат и генералитет; они принудили Антона-Ульриха явиться в это собрание и выслушать новый выговор. Принц залился слезами; но бывший фаворит стал говорить все повышая тон, и когда принц без намерения положил руку на эфес своей шпаги, то Бирон принял это движение за угрозу и, ударив рукой по своей шпаге, сказал:

– Готов и этим путем с вами разделаться, если вы того желаете.

Исходя от такого человека, вызов был настолько оскорбителен, что муж Анны Леопольдовны забыл свою обычную робость и осторожность и дал волю своим чувствам. «Да ему говорили о низвержении Бирона, и он с удовольствием слушал эти речи; он приветствовал бы восстание, направленное к тому, чтобы вернуть ему власть, вырванную из его рук низким авантюристом…» Но тут вмешался Ушаков:

– Если вы будете вести себя как следует, то все будут почитать вас отцом императора; в противном случае будут считать вас подданным нашего и вашего государя. По своей молодости вы были обмануты; но если бы вам удалось исполнить свое намерение, нарушить спокойствие империи, то я, хотя с прискорбием, обошелся бы с вами так же строго, как с последним подданным его величества.

Бирон вызвал эту сцену только для того, чтобы получить от собрания подтверждение своего авторитета, что казалось необходимым ввиду предшествовавших событий. Он продолжал более спокойным тоном:

– Волею покойной императрицы я всегда волен отказаться от дарованной ею мне власти, и если присутствующие полагают, что принц Антон-Ульрих достоин более меня, я готов им подчиниться.

Затем обращаясь к Остерману:

– Та ли это бумага, которую вы сами относили к государыне для подписи?

Впоследствии было доказано, что документ был подписан задним числом, и Бирон приказал отпечатать его тайно, еще прежде, чем он был подписан. Остерман подтвердил его подлинность, и быстро приспособляясь к обстоятельствам, предложил присутствующим подписать бумагу, что и было исполнено.[310] Собрание имело еще заседание на следующий день. Тем временем Бирон, через посредство Миниха предложил Антону-Ульриху сложить с себя военные чины,[311] и принцу пришлось подписать уже заготовленную просьбу об отставке. Но регенту и этого было мало. Он сделал вид, будто не ожидал этой отставки и не придает ей значения.

– Я вам не давал никаких чинов, и дело не в том, а в спокойствии всей империи. Советую вам некоторое время посидеть дома.

Антон-Ульрих понял, что его сажают под арест, и общее мнение было, что Бирон на этом не остановится. Говорили, что отца и мать императора отправят за границу или в какой-нибудь медвежий угол. В то же время в отношении Елизаветы Бирон проявлял почти рабскую угодливость, и можно догадаться, что у него было много причин поступать так в этой борьбе, первые шаги в которой были удачны для него. Он поспешил возобновить старинные переговоры, начатые покойным герцогом Голштинским, Фридрихом-Карлом. Этот зять Елизаветы письмом просил о займе в сто тысяч рублей, соглашаясь, чтобы эти деньги шли в приданое за единственной дочерью Бирона, Гедвигой, некрасивой и горбатой, как ее мать. Руку Гедвиги герцог просил для своего сына, будущего мужа Екатерины II.

Анна, неизменно относившаяся недружелюбно ко всему, исходившему из Голштинии, рассердилась, разорвала письмо и запретила упоминать об этом деле. Но регент не забыл этого. Лишь только явилась возможность действовать самостоятельно, он отказал князю Саксен-Мейнингенскому, сделавшему ему предложение, и брак, о котором императрица не хотела и слышать, был решен в несколько дней. Как драгоценно было для семьи Биронов это – хотя бы и косвенное – родство с Романовыми! Никто в это время еще не предвидел катастрофы, которая, через несколько часов, должна была помешать осуществлению этого проекта и неожиданным образом положить конец конфликту, грозившему гибелью Брауншвейгскому дому. 8 ноября после бала у Черкасского, Гедвига Бирон вернулась поздно домой и только что успела уснуть, как была разбужена криками, доносившимися из спальни родителей. Она бросилась туда и увидала отца, полуобнаженного, оборонявшегося против нескольких гвардейцев, бивших его прикладами и, наконец, унесших. Событие это известно. Вот подробности о нем, очищенные от фантастических рассказов, исказивших действительность.


предыдущая глава | Царство женщин | cледующая глава