home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

«Семнадцать лет деспотизма и девятимесячный ребенок, который может умереть кстати, чтобы уступить престол регенту!» – так характеризует Мардефельд положение дел, показавшее, как неверны были его предположения,[302] высказанные в письмах к Фридриху.

Он ничего толком не знал, и это еще больше возбуждало его досаду. Он сравнивал Бирона с Кули-Ханом, однако находил в обстоятельствах, сопровождавших его назначение правителем, нечто утешительное и возбуждающее надежды. «Принимая в соображение, что он оскорбил императорскую фамилию и принца Брауншвейгского в частности, позволив ему повидаться с ее императорским величеством во время ее болезни всего один раз; что нация его ненавидит; что те, кто, по-видимому, держит его сторону и способствовали его возвышению, делали это только в личном интересе и намереваясь восстановить республиканский образ правления, свергнув своего благодетеля, к чему Швеция доставила возможность… можно предположить, что Бирон только потому вознесен фортуной так высоко, чтобы потом очутиться тем ниже… Все умы восстановлены против узурпатора, и гвардейские солдаты открыто заявляют, что будут сносить регентство только до похорон их „матушки“, а многие говорят, что лучше передать власть в руки оставшихся потомков Петра I. Все простые солдаты стоят за Елизавету».

Если верить этому пророку, предсказанный им переворот мог совершиться тотчас же, по крайней мере в пользу Антона-Ульриха, если бы только принц догадался воспользоваться расположением к себе гвардейских офицеров. Но по совету императорского резидента он слишком поспешно отказался от этой поддержки.[303]

Подобную досаду, высказанную человеком, еще недавно мечтавшим о превращении России в другую Польшу, можно счесть почти за похвалу новому правительству. Очевидно Мардефельд не находил его способным осуществить преждевременно возложенные им на него надежды. Но, если дипломат и оказался более дальновидным в своих настоящих предположениях о будущем столь неожиданно установленного правительства, то начинания последнего, по-видимому, ничем еще не оправдали его предсказания. Бирон принял бразды правления самым мирным образом. По кончине императрицы он как бы погрузился на несколько минут в глубокую печаль, но затем выпрямился и распорядился достать указ о регентстве. Покойная императрица приказала запереть его в ларец с бриллиантами, стоявший возле ее постели, ключ от которого был у одной из ее приближенных. Вице-канцлеру было поручено прочесть его; но слезы душили Остермана и князю Трубецкому, генерал-прокурору, пришлось заменить чувствительного старика, находившего возможность хитрить даже со смертью. Его окружили: только один принц Брауншвейгский с женой стояли в стороне, как бы относясь безучастно к происходившему.

– Вы не желаете выслушать последнюю волю императрицы? – громко спросил Бирон, обращаясь к герцогской чете.

Антон-Ульрих вздрогнул, как будто намеревался ответить, но затем покорно присоединился к остальным.

На следующий день малютку-Ивана перевезли с большим торжеством в Зимний дворец. Шествие открывал эскадрон гвардии; за ним регент пешком шел впереди кресла, на котором несли кормилицу с ребенком на руках. Принцесса-мать ехала в парадной карете с Юлией Менгден, фрейлиной, сделавшейся скоро ее фавориткой. И самому Мардефельду пришлось написать: «Все русские отправились в Зимний дворец и поздравляли регента, целуя у него руку или полу мантии. Он заливался слезами и не мог произнести ни слова… Спокойствие полное: так сказать, ни одна кошка не шелохнется».[304] Новый английский министр Финч со своей стороны писал, что гусарский полк, проезжая по Гайд-парку возбуждает больше шума, чем эта перемена правительства.[305] Впрочем, все это было весьма естественно. Со времени Екатерины I верховная власть, наравне с царским жилищем, казались доступными всем. Туда входили, как на мельницу.

Сенат назначил регенту 500 000 рублей в год и постановил именовать его высочеством. Впрочем, он пожелал, чтобы этот титул был дан и Антону-Ульриху. Однако отец и мать императора должны были удовольствоваться 200 000 рублей в год. На ектеньях был принят следующий порядок: император, принцесса-мать, цесаревна Елизавета и регент. Елизавета протестовала напрасно. Кое-кто удивлялся, почему в манифесте о назначении наследником Иоанна Антоновича, в случае его смерти ему должны были наследовать братья его от того же брака, но ни в каком случае не сыновья, могущие родиться у Анны Леопольдовны от другого брака. Таким образом предпочтение отдавалось не потомству царя Иоанна Алексеевича, но Антона Брауншвейгского, и могла прерваться последняя связь этой династии с домом Романовых. Но разве не делалось уже в продолжении 15 лет, что кому приходило в голову? Точно также был предусмотрен случай, если бы Бирон сложил с себя звание регента. Члены Сената, Кабинета и Генералитет должны были позаботиться о его завещании. О Синоде не упоминалось ни слова. Однако пришлось обратиться к нему, чтобы он подтвердил титул высочества, данный регенту. Этот вопрос о титулах озабочивал Мардефельда. «Называйте их как им вздумается», решил Фридрих, написав на полях; Подевильс же придал этому выражению более дипломатическую форму.[306] Император получил официально титул Ивана III, как третий царь этого имени, так как его предшественники до Ивана Васильевича были только великими князьями. Впоследствии Ивана Антоновича неправильно называли Иоанном VI.


Глава 12 Падение Бирона | Царство женщин | cледующая глава