home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

О правах простого народа в эту эпоху нам мало известно. Свидетельства редких современников, обративших свое внимание в эту сторону, весьма противоречивы; а сам народ при своей неграмотности, не оставил никакого памятника о своем житье-бытье, своих взглядах и чувствах. Можно догадываться, что они исходили на господствующие и поныне в провинциях, наиболее отдаленных от центров цивилизации, т. е. стояли на весьма низкой степени интеллектуального развития и отличались нравственной грубостью: всюду дикость, ограниченность и суеверия. В 1737 г. в Москве вспыхнула заразная болезнь; народ приписал ее присутствию слона, которого ночью ввели в город,[295] и Локателли, современное письмо которого считалось отголоском кружка Волынского, так объясняет эту черту: «Представьте себе жителей этого большого города (Москвы) недавно основавшимся поселением лапландцев, самоедов и остяков, считающихся самыми глупыми племенами севера. Однако не думайте, чтобы такая параллель была верна во всех отношениях: москвитяне стоят гораздо выше всех этих народов».

Принужденное Петром Великим стать грамотным, т. е. выучиться по крайней мере читать и писать, дворянство, напротив, завещало нам многочисленные записки, где отразились без прикрас его ум и характер. Для этого класса царствование Анны было временем переходным. В рядах дворянства мы видим еще старинных вельмож, носителей титулов, имеющих после реформы лишь историческое значение – стольников и окольнических не согласившихся пожертвовать своими бородами, игнорирующих Полтаву, но рассказывающих о походе на Чигирин, в котором они принимали участие при Феодоре Алексеевиче. Они жили во дворах, обыкновенно состоявших из нижнего этажа, где помещалась кухня и кладовая, и второго этажа с двумя покоями, разделенными сенями. В одном из них стольник жил летом; в другом – зимой. Менее зажиточные довольствовались еще более скромными жилищами, ограничивавшимися всего двумя комнатами – кухней и жилым покоем. Молодое поколение состояло, почти исключительно, из лиц, служивших в армии при Петре. Они брились, одевались по-французски, были образованы и имели более широкие взгляды, но нравы от того не смягчились. Они более выносливы и закалены. Один, например, вспоминает, что царь под Нарвой соблаговолил отрезать ему ножницами два пальца на руке, оторванные шведским ядром и повисшие на коже.

Придать характерам и всему складу человека подобный особенный отпечаток могла только одна война! Прочтите записки Василия Васильевича Головина.[296] Шестнадцати лет он должен был отправиться в Петербург, чтобы, наравне со многими другими молодыми людьми подвергнуться там как бы экзамену или смотру в присутствии царя. Вследствие этого смотра, «меня грешного, – пишет он, – на мою беду отправили в заморские края». Т. е. в Амстердам. Четыре года спустя, поучившись в Голландии, он поступил в Морскую академию, основанную в Петербурге. Дисциплина там была строгая. Живущие находились под неусыпным надзором. В класс надзиратель приходил с бичом. Днем и ночью воспитанники должны были нести караул. За малейший проступок полагалось наказание батогами или кнутом, смотря по возрасту провинившегося. В случаях вины более важной – прогнание сквозь строй – два, три раза по всему полку, а в полку считалось три тысячи человек. Учение было не замысловатое, но затруднялось схоластическими приемами и новизной официального языка, самим профессорам понятного только в половину. Василий Васильевич заболел от всего этого и получил отпуск на год, женился и затем снова принужден был вернуться в школу еще на пять лет. В 1720 г., благодаря неусыпным хлопотам и влиянию родственников, он получил должность камер-юнкера при Екатерине I. Но, будучи замешан в придворную интригу, он вскоре был арестован, подвергнут пытке и в 1725 г. сослан. Екатерина I, вступив на престол, вернула ему свободу, но в 1736 г. он попал снова в руки Ушакова. Тут он познакомился с дыбой, кнутом, горячими угольями, прикладываемыми к окровавленному телу, и чисткой ногтей раскаленными булавками. «Такого-то числа, – записал он, – мне грешному почистили ногти и искалечили меня». И тут же прибавляет: «Слава Богу, теперь мы спасены». Эго следует понимать так, что за огромную сумму его жене удалось получить для него разрешение уехать в его имение, Новоспасское.

В этом мирном уголке, где окончилась его жизнь, он представлял любопытную смесь европейской культуры и суеверной набожности, подозрительной трусости и вспышек дикости, граничившей с помешательством. Поднявшись до рассвета, он служил со слугой утреню, затем выслушивал отчеты домоправителя, бурмистра и старосты, о которых старая служанка должна была докладывать по раз установленному церемониалу. – «Во имя Отца, Сына и Святого Духа», – говорила она, отворяя дверь перед пришедшим, на что те должны были отвечать: «Аминь». Она продолжала: «Входите с кротостью, смирением, осторожностью и осмотрительностью, с чистым сердцем и молитвой на устах, чтоб дать отчет и получить приказания господина. Кланяйтесь пониже его милости и смотрите в оба».

– Слушаем, матушка.

Они переступали порог, согнувшись в три погибели, желали доброго здоровья барину и каждый день слышали в ответ:

– Добро пожаловать, други, не знавшие пытки, казни, испытаний и наказаний. Все ли благополучно?

Доклады начинались в определенных выражениях библейского оборота. Надо было, например, доложить о любимой кошке хозяина, затянувшейся в петле, желая попробовать рыбы, предназначавшейся для барского стола. Сообщали о ее преступлении, но скрывали смерть, и барин, раздумав и снова вспомянув свое тяжелое прошлое, распоряжался сослать виновную. Затем женщина приговаривалась к тому же наказанию за то, что по ее вине произошел пожар. Вследствие этого происшествия Василий Васильевич приказал, чтоб вся дворня готовила себе обед в одной общей кухне. А так как дворни насчитывалось до трехсот человек, то приказание оказывалось невыполнимым, но барину до того не было дела. По окончании докладов подавали чай с новыми, не менее сложными церемониями; затем Василий Васильевич отправлялся к обедне, вернувшись, плотно завтракал, а скоро после того садился за обед. Торжественно благословленная священником, семейная трапеза часто состояла из сорока блюд и продолжалась три с половиной часа. Каждое блюдо готовил отдельный повар, подававший свое произведение сам при бесконечных поклонах. За столом служили лакеи в красных камзолах и пудре. По выходе из-за стола, Василий Васильевич ложился спать до следующего утра. Но укладывание тоже представляло собой целую церемонию. Прежде всего барин приказывал закрыть ставни, и во время этого читались молитвы; те, кто были заняты снаружи, отвечали помогавшим им в комнатах. При слове аминь занавески спускались с шумом. Тогда появлялись утренние докладчики за новыми приказаниями, но иногда одними и теми же.

– Слушайтесь барина: сторожите, не спите до зари; обходите дом; прилежно стучите в колотушку, трубите в рог, трещите трещотками, бейте в набат; по углам не зевайте; смотрите, чтоб птицы не летали, чтоб не кричали, маленьких детей не пугали, чтоб барской штукатурки не клевали, на крышах не сидели и по чердакам не летали. Смотрите же, ребята!

– Слушаем, батюшка!

Особенные распоряжения существовали относительно кошек Василия Васильевича. Их было семь; на ночь их привязывали к стаду с семью ножками, и к каждой из кошек была приставлена особая женщина. Приказав этим нянькам, чтобы вверенные им животные не нарушали барского покоя, Василий Васильевич закрывал глаза. Минуты, когда он задремал, ждали, и тотчас на дворе поднимался страшный шум трещоток и колотушек, обыкновенно будивший его. Часто он уже не засыпал более и проводил ночь в чтении жизнеописания Александра Великого, или его катали по комнате в кресле на колесах, и он повторяли громко, переходя от фортиссимо к пианиссимо: «Брат Сатаны, отыди от мене; удались в места пустынные, в леса дремучие, в пучины, куда свет Божий не достигает!» В то же время он отмахивался от злых духов гусиным крылом.

Так продолжалось больше сорока лет. Василий Васильевич дожил до 1781 г., никогда не прибегая к очкам при чтении и разгрызая орехи зубами, пока в один прекрасный день его не поразил удар. После него осталось восемь сыновей и десять дочерей.

Подобные личности были явлением обыкновенным в этой среде. Они встречаются и в позднейшее время, воплощая в себе кастовые черты. Демидов, или как запросто называл его Петр Великий, Демидыч, знаменитый тульский фабрикант оружия, разбогатевший и получивший дворянство в царствование преобразователя, был человек уравновешенный и без претензий. Внук его уже ставший в ряды аристократии, принял от нее тотчас склонность к чудачествам. Однажды он пригласил к обеду одно высокопоставленное лицо, случившееся проездом в Москве. Лицо это в последнюю минуту прислало извинение, что не может быть. Демидов приказал посадить на предназначенное для гостя место свинью и сам с поклонами прислуживал ей. Это не помешало повысить портрет Демидова в одном из учреждений Императрицы Екатерины II, как благотворителя, а Московский университет имел в нем одного из своих ревностных покровителей. Подобное явление отчасти объясняется нарушением нравственного равновесия, вызванным слишком быстрым поглощением плохо согласованных между собой цивилизующих элементов; но есть причины более отдаленные и глубокие: во-первых, деспотизм, выносимый с одной стороны, а затем проявляемый в свою очередь одним и тем же классом; и во-вторых, вековое отчуждение от прочего народа, в котором этот класс жил. Что бы ни говорили, не одни только преобразования были причиной этого отчуждения между высшими и низшими слоями общества, так резко бросающегося в глаза теперь. Оно без сомнения, усилилось в ту эпоху под влиянием поверхностной, быстро нахватанной культурности, наложившей отпечаток западноевропейских взглядов и нравов только на верхние слои общества; но в сущности это отчуждение всегда существовало. Еще задолго до преобразования, внутренний строй этого общества создал пропасть между барином и мужиком. Существование первого, разделенное между церковью, где он проводил половину дня, и пирами и охотой, которым посвящал остальное время, было совершенно чуждо второму. Своеобразные общественные и экономические условия исключали всякое посредничество между владельцем земли, являвшейся единственным источником дохода, и обрабатывающим эту землю. Барин с одной стороны, раб – с другой. Свободных профессий не существовало. Не было третьего сословия, которое имело свои корни в народных массах, а верхушками касаясь высших слоев общества, служило бы связующим звеном с рабами. Привязанному к земле, впряженному в соху, приравненному к рабочей скотине, мужику некогда было ходить к обедням и вечерням что составляло одну из привилегий барина, внося таким образом даже в храм это разделение и придавая ему еще больше резкости.

Заметьте притом, что до XVII века, среди постоянной политической и социальной анархии, такое разделение классов строго определялось правом сильнейшего. С IX века уже «Русская правда» (собрание законов) допускала, чтобы неоплатный должник делался рабом заимодавца, чтобы человека неспособного самого зарабатывать себе пропитание постигала та же участь: на него надевали ключ, как знак слуги. Когда в XVII веке укрепившаяся на прочных основаниях центральная власть справилась с анархией, закон о податях зиждился на тех же основаниях или скорее подкрепил их. Чтобы владелец земли мог платить следуемый с него налог государству, надо было, чтобы эта земля была обработана – и явилось крепостное право, прикрепление к земле со всеми его последствиями.

Здесь не было никакого принципа смягчающего эти последствия способного ослабить созданный ими антагонизм. На Западе, церковь, в течение веков имела по меньшей мере, умеряющее влияние. В древней Москве, так же, как и в современной России, церковь до последнего времени была только собранием священников и монахов, крупных земельных собственников, а следовательно владельцев многих крепостных. Она никогда не представляла собой ни интеллектуально смягчающего начала, ни возвышающего принципа. Поп Сильвестр, самый просвещенный из духовных лиц своего времени, сводил религию к исполнению богослужебных обрядов. Загляните в Домострой; прочтите в романе Лескова описание сильно идеализированного современного священника Туберозова: вы не увидите ни единого порыва к добрым делам.[297]

Другие источники нравственности, ума, свободы, развившиеся за поздний период в Западной Европе, отсутствовали в России до самого начала XIX века. Не было школ, не было литературных течений – всюду молчание и мрак.

Конечно, реформа Петра Великого внесла в так сложившееся общество сверху фермент экономического, умственного и социального переворота; но только через полтора века, в 1861 г., созрели плоды освобождения: процесс шел чрезвычайно медленно. Уже с этого времени, в общем определилась эволюция, которая должна была привести к освобождению сословия; но одно только дворянство сначала воспользовалось этой эволюцией, а положение крестьянина только ухудшилось. Возложив на земельных собственников сбор подушной подати, указ 1731 г. шел в разрез с освободительной тенденцией, благодаря которой пять лет спустя дворянство избавилось от вечной военной службы. Помещики могли оставаться в своих имениях; но, будучи ответственными за уплату подушной подати, они требовали, как необходимого противовеса более полного подчинения тех, кто, работая, позволял им выполнять их новые обязанности. И последовательные указы доставили им победу, все более и более ставя крестьянина в зависимость от земли, превращая его во внешний знак богатства, в ходячую монету. Стали считать число крепостных душами; душами платили взятки. Но и это с некоторой точки зрения было уже успехом: создался движимый капитал. До тех пор самое государство платило своим слугам землями, за неимением свободных денег, а владельцы в свою очередь, раздавали земли монастырям, чтобы получить царствие небесное. Но скоро на путь этого прогресса стала сознанная необходимость прикрепить вид богатства, подвижность, которая грозила отнять у земли ценность, получаемую ею только от этого подвижного капитала. И таким образом, крепостное право приняло, благодаря новым законодательным мерам, тот отвратительный облик, который мы видели в детстве, а Радищев так красноречиво отметил в своем разговоре с крестьянином, встретившимся ему на петербургской дороге:

– Да как же вы живете, когда обязаны ходить на барщину каждый день, даже в воскресенье работать на барина?

– А ночи на что?..

Картина получается очень похожая на ту, в которой один современник рисует – положение дел Франции во времена Лиги, в XVI в.:

«Недалеко от городов и укрепленных мест, крестьяне, которым посчастливилось раздобыть несколько мер ржи, собирались по трое и по четверо, как совы, впрягались в соху и в темноте, молча, точно тати, сеяли этот скудный посев».

Но тогда страна была на военном положении. Перенося в нормальную жизнь происходившие от этого условия существования и распространяя их на самый многочисленный класс населения, между тем как привилегированное меньшинство приняло преждевременно все наиболее утонченные формы современной жизни, мы увидим, что Россия XVIII и XIX века представляла зрелище возмутительное в другом отношении.

Общенародная поговорка: «Нет худа без добра», по-видимому, получила в этом случае совершенно неожиданное подтверждение. Ставя крестьянина еще в более обособленное положение, чем положение занимаемое его барином, – потому что государство и двор заставляли последнего приходить в соприкосновение с внешними влияниями – этот режим способствовал созданию в народной среде привычки к самоуправлению и сравнительной независимости, подобных которым не встречается нигде и никогда ни в одном европейском государстве. Кроме барщины, военной службы и подати, в сфере своих личных интересов крепостной был вполне предоставлен самому себе; он мог устраивать эту сторону своей жизни по своему усмотрению, и демократический строй сельских обществ, представляющий одно из любопытных явлений современной России, есть следствие этой исторической особенности, точно так же, как развитие в этих маленьких республиках некоторых добродетелей, духа здоровой инициативы и оригинальности национального характера, которым высшие классы, по-видимому, не одарены в той же степени.

Трудно было бы приписать Анне Иоанновне этот косвенный, отдаленный результат. С общественной и экономической точки зрения царствованию Анны Иоанновны можно скорее подвести следующий итог: по ревизии 1722 г. из шести миллионов жителей Великороссии, 172 тысячи, т. е. 2,9 % принадлежали к промышленному и торговому сословию. Переписи же 1742 и 1747 годов указывали всего 195 тысяч этой категории на шесть миллионов четыреста тысяч всех жителей – следовательно 3 %. Т. е. развитие почти не шло вперед.

Как я уже сказал, это царствование вследствие причин, которые я пытался выяснить – было временем «топтания на месте».


предыдущая глава | Царство женщин | cледующая глава