home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

Упразднение «Преображенского приказа» вызвало всеобщее ликование. Но вскоре пришлось всем убедиться, что исчезло лишь имя заслуженно ненавистное. Тюрьмы оставались также переполненными, а доносчики «слова и дела» не отставали от этого ужасного обычая. В 1726 г. небольшой канцелярский чиновник Василий Федоров сделал донос на капитана в отставке Кобылина, о произнесении им мятежных речей. Последовала смертная казнь и конфискация имущества осужденного. Но доносчик остался недовольным: из наследства своей жертвы он получил только корову с теленком, небольшое количество сена, несколько гусей, да индеек, к чему вдова казненного добавила охапку сырых дров. Он указывал на многочисленных других доносчиков, чье усердие удостоилось лучшей награды. В 1728 г. восемнадцать смоленских жителей, перешедших в католичество, были возвращены на лоно православия мерами, от которых не отказались бы самые свирепые деятели упраздненного учреждения. Увещевания происходили при помощи палача, с кнутом и топором в руках.

Так обстояло дело с высшей полицией. Низшая тоже ничего не выиграла от перехода в ведение Сената. 23 апреля (3 мая) 1729 г. большой пожар вспыхнул в Немецкой слободе в Москве и для его тушения были вызваны солдаты гвардии. Маньян, видевший их работу, описывает ее следующим образом: «Как бешеные, они устремлялись на дома угрожаемого квартала, разбивали их ударами топоров, а затем принимались за сундуки, шкафы и погреба, хватали все, что попадало под руку, грозя проломить голову хозяевам, пытавшимся вступиться за свое имущество… Видели, как они даже перерезали веревки у колодцев, чтобы нельзя было достать воды». Офицеры не смели вмешиваться. Толпа ликовала: «Пускай себе грабят немцев!». Прибытие Петра II на пожарище прекратило, наконец, беспорядки; но Иван Долгорукий в качестве капитана гвардии исходатайствовал прощение для грабителей, и в результате оказались сгоревшими сто двадцать домов.[108]

В то же время вооруженные грабежи принимали невиданные размеры на всем протяжении империи. В 1728 г. шайка, напав на селение Пряшево, поместье князя Куракина в алатырском уезде, сожгла две церкви и двести дворов и убила управителя.[109]

Не умея внушить уважения к существующим законам, Верховный Совет, все-таки вздумал заниматься законодательством. Так как дело кодификации не подвинулись вперед при Екатерине, то кто-то вспомнил, что при Алексее Михайловиче по этому поводу происходил созыв народных представителей. Возвращение к дореформенным обычаям прельстило верховников. Они решили созвать снова в Москве собор из представителей, избранных дворянством, по пяти человек от каждой губернии, с суточным вознаграждением в размере 50 коп. Но попытка окончилась весьма печально. Все люди, мало-мальски выдающиеся, состояли уже на службе; отброс, присланный провинцией за неимением лучшего, оказался совершенно не работоспособным.[110]

Комиссия по пересмотру законов о торговле несколько лучше справилась со своей задачей, уменьшив обложение пеньки и драгоценностей, уничтожив монополию на торговлю иностранным табаком, солью, сибирским пушным товаром, приняв меры к улучшению обмена. Так как государство оставалось главным промышленным производителем страны, то комиссия надумала оставлять заграницей доходы, получаемые им от продажи своих произведений поташа, дегтя, сибирского железа, сала, икры и таким образом создать свободный фонд для нужд казны. Свобода, дарованная в 1728 г. добыче и продаже соли, а также разработке приисков за Тобольском, и новый вексельный устав, изданный в 1729 г., удачно завершили круг реформ, весьма своевременных для большого развития материальных ресурсов страны. Верховный Совет тут был ни причем. Комиссией о коммерции заведовал Остерман, которому постепенно пришлось заменить собой во всех отделах своих несостоятельных коллег. Напрасно он выражал желание заниматься только иностранной политикой; они сваливали на него всю работу, не желая и не умея сами ничего делать. Без его помощи механизм грозил ежеминутно остановкой. И действительно, во время его отсутствия работа прекращалась.

Он долго уклонялся от вмешательства в дела армии и флота. И в результате они находились в состоянии полной заброшенности. Со времени падения Меншикова у Военной коллегии не было президента, а так как от президента до сих пор там зависело все, то возник вопрос об образовании опять-таки комиссии для его заместительства и принятия мер против разложения армии, обнаруживавшего уже свои опасные признаки. Но некого было назначить. Флот таял, очевидно. Прекратив из экономических соображений постройку крупных кораблей, решили ограничиться пока простыми галерами, но верфи бездействовали, а причина тому достаточно явствует из процесса, возбужденного в 1727 г. против адмирала Змайевича, уличенного в воровстве, приговоренного к смертной казни, затем помилованного и посланного в Астрахань командиром порта, где он, вероятно, не бросил своих прежних привычек.[111]

Можно себе представить, что сталось при подобных обстоятельствах с умственным движением, уже сильно приостановившимся во время предыдущего царствования. Продолжались занятия по картографии, начатые при Петре I, но работа подвигалась вперед все медленнее и медленнее. Академия Наук проявляла свою деятельность только в комичном виде. 24 февраля 1729 г. там происходило публичное заседание по случаю празднования коронации, а на нем профессор Лейтман важно представил многогранник изображавший фигуру орла, искусно превращающегося в августейшие черты государя. Пользуясь единственной типографией столицы вместе с Синодом, Академия не обременяла работой печатные станки и была, пожалуй, права, потому что все печатные произведения подлежали цензуре духовного собрания, а Петра I уже не было, чтобы сдерживать ретивость усердия этого собрания. В среде самого духовенства представителю нового веяния, Феофану Прокоповичу, приходилось бороться с епископом ростовским, Георгием Дашковым, мечтавшим о восстановлении патриаршества, в расчете, что выбор не может миновать его особы. Во время царствования Екатерины Феофан считался еретиком, обвинялся в распространении учения Ария. По доносу монаха, Маркелла Родышевского, Феофан даже имел дело с Преображенским приказом и счастлив был, что поплатился только отповедью и угрозой, что «с ним поступят без милосердия», если он подаст повод к новым жалобам.[112] Теперь у него был союзник в лице Остермана, а падение Меншикова избавляло его от страшного врага; но торжество партии вельможной и реакционной создавало новую опасность. Энергичный и ловкий Дашков снова сильно заволновался, взводя на своего соперника прежние обвинения в отступничестве от православия. В 1727 г. по приказу Верховного Совета был издан «Камень веры», сочинение религиозно-полемическое, где Яворский изложил свое вероисповедание сурового православия и сводил свои личные счеты с пастырем-преобразователем. Но одновременно аббат Жюбэ, привезенный в 1728 г. из Франции княгиней Ириной Долгорукой, урожденной Голицыной, в качестве воспитателя ее детей, создавал в самой Москве очаг католической пропаганды.

Известно, что этот человек отличался необычайной деятельностью, предприимчивостью и мужеством. Он, в свою бытность священником в Аньере, отказался служить обедню, пока маркиза Паробер, любовница регента, не удалится из церкви. На жалобы красавицы регент только ответил: «Чего ей понадобилось идти в церковь?». Княгиня Долгорукая перешла в католичество во время своего пребывания за границей, под влиянием принцессы Овернской, урожденной де Линь. Вся семья ее отца проявляла наследственно те же наклонности. Находящийся под ее покровительством аббат Жюбэ в подмосковной усадьбе князя Голицына встречался с епископом тверским Лопатинским и толковал с ним об объединении церквей.[113]

Так что в этом отношении царило полнейшее смятение и неурядица.

Со стороны внешней политики мир, заключенный турками в октябре 1727 г. с персидским узурпатором, Ашрефом, которого Россия отказалась признать, создал в начале царствования серьезную опасность для каспийских областей. Россия располагала там весьма незначительным отрядом войск, да еще лишенным своего вождя, Василия Владимировича Долгорукого, чье присутствие оказалось более нужным в Москве. Порта, жалуясь на то, что союзники ее покинули, предложила посредничество для соглашения с Ашрефом. Услуги были приняты, но не привели ни к чему, и вскоре Неплюев сообщал из Константинополя, что турки намереваются напасть на новые русские владения в Персии. Резидент императора, Дальман, предложил свое посредничество; но Порта, по-видимому, отвергала всякое иное вмешательство, кроме Франции, а Неплюев утверждал, что война предпочтительнее такого оборота дела. Франция, в союзе с Англией, казалась ему вдвойне подозрительной. Его мнению не противоречили приказания начальства, так как он их не получал. Все искусство Остермана было направлено теперь лишь на то, чтобы выиграть время и сохранить внешность. Без флота и почти без армии Россия должна была поддерживать вид могущественной европейской державы. Поэтому она потребовала своего представительства на Суассонском конгрессе, совершенно не касавшемся ее интересов. Там предстояло, как известно, обсуждение соглашения между Австрией и ее недавними и будущими соперниками, Францией, Англией и Испанией. Россия, как союзница Австрии, пожелала принять участие в конгрессе и заодно добиться окончательного улаживания голштинского вопроса. То было дело постороннее, и Австрия уклонилась от его обсуждения во время переговоров, ни к чему, впрочем, не приведших. После Севильского договора, подписанного в ноябре 1729 г. между Францией, Испанией, Голландией и Англией, правительству Петра II не оставалось ничего другого, как выражать свое неудовольствие в этой благородной компании.

Некоторое удовлетворение за то ожидало его с другой стороны обширной политической сферы, открытой Петром Великим для деятельности и честолюбия своих преемников. 20 августа 1727 г. русский посланник заключил с Небесной империей договор о вечном мире, на основании statu quo и установлении торговых отношений между обоими державами. В этом отношении само время продолжало начатое дело, и по сегодняшний день мы являемся свидетелями его медленных, но непреодолимых успехов. Почти одновременно на другой границе огромного сибирского материка Беринг открыл знаменитый пролив. Задумал приступить к исполнению этого предприятия еще великий государь. Экспедиция под начальством Беринга покинула Петербург в январе 1725 г. В ее состав входили два лейтенанта, Шпанберг и Чириков, два лоцмана, один гардемарин, один географ, один доктор и двадцать три матроса или мастеровых. Частью сушей, частью водой – экспедиция добралась весной 1726 г. до Якутска и только в январе 1728 г. до Охотска, претерпев по пути страшные лишения и понеся большие потери. Было время, когда ей приходилось питаться кожей упряжи и обуви. В Охотске, где тогда насчитывалось не более десяти домов, Беринг выстроил себе жилище и запасся провиантом. На лодке, которую также соорудили, и на плохой барке, найденной на месте, исследователи добрались до Камчатки, где был снаряжен корабль больших размеров, «Св. Гавриил». В то же время Беринг ознакомился от туземцев с подробностями путешествия, совершенного еще в 1648 г. казаком Дежневым от устья Калымы на Камчатку – морем.[114] Этим доказывалось существование пролива. В июле, пройдя вдоль берега Азии и обогнув Чукотский мыс, т. е. совершив в обратном направлении до 67°,17 ширины путь темного предшественника, экспедиция подтвердила открытие, первенство которого может таким образом сделаться предметом спора. Но по моему мнению является излишним. Дежнев не был в состоянии придать научной ценности своему открытию, и не видал американского берега, знакомство с которым самому Берингу пришлось отложить до следующего лета. Кроме того, хотя и под начальством датчанина, экспедиция 1727 г. была русская – иначе не оставалось бы ничего русского в современной истории страны.


предыдущая глава | Царство женщин | cледующая глава