home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Вериги

Сквозь благостный сон она все слышала – звенящий гул вертолета, кружащего хищной птицей над лесом и деревней, голоса многих людей, вышедших отовсюду на лыжах, лай чужих собак и урчание машин. Но весь этот гремящий, крикливый мир не касался ее, не доставал тесного пространства яслей и существовал сам по себе. Пока над головой не заржал конь, словно вспугнутый вдруг повисшей над Холомницами тишиной.

На улице было солнце, ледяной квадрат окошка переливался радугой, но жеребец крутился по деннику, протяжно фыркал, стучал копытами и, скалясь, трубил во все стороны.

– Что ты, батюшка, что ты?..

Выскребла иней на стекле, протаяла глазок: на улице вроде вечер, в окнах пустых дач напротив отражается багровый закатный свет. Никого не видать, только по твердому снегу бредет красная курица...

– Сколько же я спала?..

Конь кричит, лягает бревенчатые стены – ровно взбесился: должно быть, не поен, не кормлен...

Вавила дверь чуть приоткрыла, чтоб в щелку глянуть, но жеребец вдруг просунул морду в притвор и, словно клином, распахнул дверь – едва отскочить успела. Он же вырвался во двор, заплясал, запрыгал по снегу, оглашая ревом пустынное пространство.

Только тут она почувствовала резкий запах дыма, наносимого с другого конца улицы, и, уже не скрываясь, выбежала из&за стога...

Там, где стояла изба Кондрата Ивановича, торчала непомерно длинная печная труба, окутанная колеблющимся столбом белого дыма.

Будто завороженная, она забыла об опасности, а точнее, не чувствовала ее больше, вышла на улицу и побрела к пожарищу.

От дома почти ничего не осталось, если не считать нагромождения головней, лежащих посередине огромного черного круга вытаявшей земли да закопченной русской печи. Все легкое, сухое давно сгорело, и теперь без видимого огня дотлевали остатки стен и провалившийся пол. Рядом с пепелищем никого не было, равно как и на всей улице. Разве что несколько кур беззаботно ковырялись в оттаявшей земле.

Вавила побродила вокруг пожарища, вдыхая отвратительный запах сгоревшего жилища и через него напитываясь чужим горем.

Пока безмятежно спала в яслях, случилось непоправимое, и во всем была ее вина, ее грех, ибо вместе с нею сюда пришло несчастье.

Подавленная и угнетенная, она даже не заметила, как возле пепелища оказалась согбенная и сморщенная старушка в старой солдатской фуфайке, с корзиной в руках. Она ловко подозвала и переловила всех кур, завязала корзину тряпицей и лишь после этого подошла к боярышне.

– Я розумию, тебе ляхи шукалы?

– Меня, бабушка, – призналась Вавила.

– Пишлы зо мною, сховаю у своей хате. Юрия Николаевича нема, Кондрата нема. Усих забралы. Шо на билом свите творытця?

И пошла от пожарища. Вавиле ничего не оставалось, как идти за ней. Старушка привела ее в свой двор, где старик снимал шкуры с собак, подвесив их к балке, выпустила кур в сарай и виновато остановилась перед хозяином.

– Побачь, Лука, я дивчину привела. Вина к Юрию Николаевичу прийшла, да вот шо приключилось...

– А шо мы з нию робыть будем? – сердито отозвался тот.

– Та ж сховать треба. Ляхи погани шукают...

Старик наконец&то оторвался от дела, воткнул ножик, вытер руки и оглядел боярышню так, будто цену определял.

– Колы вины войска пригнали да на чортовой машине летали, знать, дюже важна дивчина. Спусти ее в схорон, нехай сидит.

– Спаси Христос, дедушка. – Вавила поклонилась ему. – Помолюсь за тебя.

Старик только рукой махнул, а его жена взяла за руку и потащила за собой. В доме быстренько разгребла половики, открыла западню и полезла вперед, приговаривая:

– Швыдко, швыдко!

В просторном подполе, заставленном кадками, корзинами и горшками, старушка сунулась к бревенчатой стенке, что&то там повернула, и сруб в углу разошелся.

– Ходи за мной! – юркнула в образовавшуюся щель.

В дубленке да еще с котомкой за плечами было не пролезть, Вавила замешкалась, но потом разделась и едва протиснулась вслед за сухонькой старушкой, а та уже шепчет откуда&то из темной глубины:

– Та шо ж ты як неживая? Швыдче, пока чоловик добрий!

Узкий и невысокий лаз вел куда&то вниз, причем ступеней не было, и Вавила почти скатилась в непроглядное пространство. И вдруг впереди вспыхнул свет – это старушка открыла дверь в сам схорон, небольшое и низкое помещение с дощатыми стенами, где оказались топчан, самодельный стол и маленькая скамейка. На стене горела электрическая лампочка, а в углу даже иконы висели, обрамленные полотенцем.

– Тута и сховаешься, – прошептала старушка, зажигая керосиновый фонарь. – Клади кожух та суму, пидемо зо мною.

Открыла еще одну незаметную дверь, согнулась пополам и двинулась вперед, высвечивая себе путь. Через некоторое время остановилась в тесном лазе, толкнула доски, которыми стены крепились, и показался еще один ход.

– То баня у верху, – объяснила она и вдруг засмеялась. – Зимой як напарюсь, та в хату иду пид землею. А Кондрат усе дывиться – яка проворна баба, тальки на полке охала, а вже на печи лежит! По воздуху летае, чи шо?

Далее лаз стал еще ниже и потянул куда&то под горку. Несколько минут шли, прежде чем в подземелье стало прохладнее, впереди будто бы естественный свет замаячил, и фонарь сразу же померк. Старушка зашла в нишу, пропустила вперед.

– Як запечалишься в схороне, сюды прийдешь та на билый свит подывишься.

Лаз выходил из старой мельничной плотины прямо к шумной, стремительной воде и был прикрыт от глаз толстыми лиственничными сваями. А в узких просветах между ними виднелся лес за рекой и часть весеннего неба.

– Мой диду ходы копает и сюды зимлю сыплет, – отчего&то с горечью объяснила старушка. – А вода ту зимлю уносит...

– А зачем он копает, бабушка?

– Шо ж робыть, колы на уверху миста нема.

– Почему же нет? Вокруг хоть не так вольно, как у нас, а места много! В деревне и людей&то нет.

– Та ж державу разделили, а мы того не бачили. – Старушка вдруг заплакала, но тут же утерла слезы концами платка. – И собралысь в Малороссию ехать, шоб на ридной стороне помереть. Хозяйство продали, из хаты выписались, тай тоже продали и поихалы у город, на железнодорожну станцию. Тута и побачили, шо державы нашей нема, усе ляхам поганым витдали, а грошей на два билета до Малороссии не хватает. Поплакали та и пошли вспять, а хата вже чужая. Ее хвермер купил, шо харчевню держит на мочевой точке. Взад вертать за те же гроши не хочет, на коленях стояли, просили... Наша хата ему и не треба, купил, шоб никому не досталась, тай еще ж обманул, гроши его подешевели. Истинный байстрюк! Вин дюже на Луку рассердился, шо кобели наши его постращали. Так и живем. Хата чужая, пропыски нема, а тут глава администрации приезжал, каже, мы люди без гражданства. Каже, езжайте у свою Хохляндию. Срок назначил. Шо робыть? В Малороссию ехать – грошей нема.. Пид зимлю уйдем, як чирви...

– Верно старики сказывали, страшно в миру жить, – вздохнула Вавила. – Чем же помочь вам, люди добрые?

– Та чем ты поможешь, колы сама ховаешься? Колы тебя с войском шукают? – Старушка взяла фонарь и пошла назад. – Нет нам миста...

На обратном пути она еще один ход показала, еще не дорытый, – корову выводить из-под земли на пастбище. А когда вернулись в схорон, там оказался дед Лука, и старушка виновато засуетилась.

– Я тильки один ход показала – на речку. Шоб воды себе принесла та воздухом дыхнула.

– Хай, – отмахнулся тот и взял фонарь. – За полночь мне у нору харчей принеси та горилки.

– Ты куда, диду? – испугалась старушка и запричитала: – Опять зимлю рыть? Та ж давно ли тебя привалило? Та ж давно ли я тебя доставала, як из могилы?..

– Геть! К Юрию Николаевичу пошел. – Он прихватил короткую лопату и открыл потайную дверь. – Когда вин приедет, никто не бачит, а дивчине шо ж, век пид землей сидеть? Нехай в хату ходит...

Старики разошлись всяк в свою сторону, и Вавила наконец&то осталась одна, иконки поставила в тот же угол, где хозяйские, свечечку затеплила и встала на молитву. Однако с трудом прочла «Отче наш», стиснула четки в руках и замерла: не идет Божье слово в схороне, будто земля давит, сжимает со всех сторон, и в груди так тесно, что и дышать нечем. Душа оцепенела.

Постояла так, будто немая, попробовала мысленно помолиться, но заметила: робеет разум и мысль задыхается, будто огонь без тяги. Вот если бы встать на камень намоленный, поднять руки к небу – и сразу бы услышал Господь...

Взяла иконки, свечку и пошла ходом к речке. По пути заметила свет в боковой норе, заглянула, а там старик стоит на коленях и будто молится, но не кресты кладет и поклоны бьет – глину топором рубит и руками отгребает. Выбралась она к Божьему свету, умылась ледяной водой и будто наваждение смыла. Река шумит, пенится на камнях, сверкает в вечернем солнце, обледеневшие за зиму сваи стоят на стрежи, будто девицы в воду забрели и подолы приподняли, чтоб не замочить. А на том берегу лес оживает, вот уже и легкой бежевой дымкой подернулся – сок еще не пошел по деревам, однако ветви их оттаяли, согрелись и зашевелились почки. И где&то там же тетерева расселись по вершинам берез и так булькают, что, кажется, кипит все пространство. Еще неделя, две, и этот любовный кипяток окропит землю, побьет снег, и только тогда появится истинный запах весны, сладко томящий душу.

От молитвы ее отвлек старик, прикативший тяжелую тачку. Молча высыпал землю в поток, встал на колени, напился и опять скрылся в норе. Вавила посмотрела, как вода уносит комья глины, и тоже пошла назад. А в схороне ее ждала старушка – еду принесла.

– Прости ради Христа, – повинилась перед ней. – Да токмо не стану я есть, нельзя мне, обычай такой. Покуда Юрий Николаевич не вернется, поститься буду.

– Дывитесь, який обычай – не исты! Шо це таке?

– Так заведено у нас, след участь путника разделить, чтоб ему легче было.

– Та ты ж голодом себя уморишь! Когда вин вертается? А колы через нидилю, а то другу?

– Ты мне, бабушка, муки немного принеси и соли, – попросила Вавила. – Я жданки испеку и стану есть. А еще рукоделье какое. Нельзя нам без дела сидеть, грех.

– Та шо ж я тебе принесу?

– Любую женскую работу, бабушка. Хочешь, я тебе и спряду, и сошью, и свяжу или вышью.

Старушка так и не поняла ничего, однако согласилась и когда уже за полночь спустилась в схорон, чтоб деда накормить, принесла муки, соли и узелок с тряпьем, лоскутное одеяло шить. Боярышня тут же замесила тесто, в холод поставила, чтоб не забродило, и взялась выкраивать лоскутки и сшивать вручную. Наутро же, когда печь истопили, поднялась наверх, выпекла жданки и сложила в холщовую сумочку.

– Вот моя пища, – сказала. – На сорок дней хватит.

Старушка лишь удивленно рот прикрыла:

– Яка чудна дивчина...

А Вавила вернулась в схорон, развязала свою котомку, достала оплечье с нашитыми монетами и вспомнила, что Ярий Николаевич не велел ничего отдавать и даже показывать. Вроде бы и ослушаться грех, да ведь люди эвон как страдают, в землю зарываются. Если по-божески рассудить, то несправедливо будет: бритому мужику с автобуса колечко за проезд отдала, а страждущим не пожертвовать и вовсе великий грех.

Срезала двадцать пять монет, полюбовалась ими, зажав между ладоней, потрясла возле уха – звенят...

– На доброе дело не жалко. Пускай в родное место едут...

Жемчужные бусинки на нитку собрала, спрятала вместе с монистом и хотела уж подняться да бабушке вручить, но вовремя спохватилась – не возьмут старики такого дара. Люди, что странников у себя привечают да от властей прячут, вряд ли примут такую жертву, чего доброго, еще и напугаются.

Так и эдак думала, ничего путного в голову не пришло, пока дед Лука из норы не вернулся, керосин у него в фонаре кончился, значит, пора было на отдых. Он в избу поднялся, а Вавила монеты в тряпицу завязала, свечку зажгла и пробралась к новому ходу. Отыскала, где старик работу свою оставил, и рассыпала денежки на видном месте. Возвратилась назад и стала ждать, когда он снова копать пойдет.

Дед Лука недолго поспал, скоро снова был на ногах, новые рукавицы взял, в фонарь керосину залил и опять рыть принялся. Вавила стала ждать, когда он монеты найдет и побежит своей жене показывать, очень уж хотелось поглядеть, как люди обрадуются. Но вот час прошел, второй, уже к обеду дело движется, а старика все нет.

Ведь сверху монеты бросила, на глаза, должен найти...

Неужто не заметил, свалил в корзину вместе с землей да в реку кинул? Жалко будет, коли на доброе дело не пойдут монетки, замоются в реке, и уж никто не сыщет. Бабушка все хотела монисто из них сделать, но дед Аристарх отказывался дырочки сверлить, чтоб пришить на бармы, говорил, на одну такую денежку можно трех молодых лошадей купить. И если уж пускать на дело, то непременно на доброе.

Не вытерпела, затеплила огарок свечи и пошла ходом к реке, куда дед землю уносил. Стала проходить мимо нового лаза – слышно, он лопатой шаркает, пыхтит, и смутный свет от фонаря колеблется: не нашел! А иначе бы непременно побежал к жене радостью поделиться.

Пошла дальше с одной надеждой: авось не унесло водой, порыть, так и отыскать можно, да иначе сделать, чтоб уж точно в руки попали. Пробралась она к речке, а за ночь воды прибыло, течение бурное, чуть ли не водопад, и землю, что свалили сюда, почти уже смыло и унесло под лед, видневшийся за пенной полыньей.

Уплыли старые денежки...

Удрученная, она не сразу и заметила, что на улице полдень и яркое солнце играет на водяной пыли. Эх, выйти бы да погулять по бережку, ведь тепло, со свай сосульки свисают и капают, а на той стороне лес оттаял, стряхнул зимнюю серость и будто чуть-чуть позеленел. Нет, не сок побежал и не почки распускаются – сами стволы и ветви слегка подкрасились на солнце.

Залюбовалась и не заметила, как сзади дед Лука приполз на коленях, прикатил тачку с землей – воистину, грешник в аду!

– В лис бы шла, – проворчал он. – У воды дюже знобко та сиро.

Знать, не судьба ему умереть на родной стороне, своими руками бросил счастье в шумную реку...

Она вернулась в схорон, а тут и старушка обед понесла деду.

– Люды приихалы! – на ходу бросила она. – Кондрат привез. У пепелища ходят. Мабуть, и Юрий Николаевич объявится.

Вернулась быстро, мимо пробегая, лишь палец к губам приставила, мол, сиди тихо, и сразу наверх.

И этот ее знак насторожил Вавилу. Опять, как в прошлый раз, она ощутила легкий ветерок опасности, исходящей от окружающего пространства...


Комендант слов на ветер не бросал, приехал в деревню с двумя журналистами, а поскольку машина у них была хоть и новая, импортная, но с плохой проходимостью, то ее пришлось оставить на стоянке у мочевой точки и идти пешком. Покуда ехали да шли, он почти все рассказал про разбойное нападение людей из непонятной службы и теперь только водил по улице и показывал: сначала пожарище, которое все еще дымилось, потом сорванные замки на дверях дач, побитые стекла и открытые погреба, где у некоторых дачников хранилась картошка и банки с соленьями. Одним словом, нарисовал полную картину произвола силовых структур, пообещал, что как староста не оставит этого дела и обязательно будет судебное разбирательство.

Журналисты были ребята молодые, дотошные, сразу сказали, мол, давно поджидали случая, когда можно подловить силовиков на беспределе и примерно наказать. Прошли всюду, сфотографировали, хотели еще снять расстрелянных собак у Почтарей, но старики заперлись и, как водится, во двор к себе не пустили. Тогда один из парней зашел от огорода, где забор пониже и сугроб повыше, заглянул, побитых кавказцев не увидел, зато обнаружил живую лайку, сидящую на цепи и дрожащую от страха, да кровавые пятна на снегу. Пощелкал фотоаппаратом, слез, и вроде бы назад засобирались.

Кондрату Ивановичу не понравилось, что не зашли чаю попить, пусть даже в избу Космача, и не поговорили толком. У этого откровенного произвола была тонкая и скрытая от глаз подоплека – месть информатору, отказавшемуся от сотрудничества. Но ведь об этом с кондачка не расскажешь, обстановка нужна соответствующая. И газетчикам наверняка было бы интересно услышать откровения сотрудника секретной службы, а Комендант таким образом перетянул бы одеяло на себя, отвлек внимание от истинной причины погрома.

Не удалось. Тот, что был любопытнее, попросил ружье посмотреть, которое все&таки вернули, табличку на испанском прочитал, головой только покачал и вопросов больше не задавал. Они даже намеков не поняли, пообещали, что материал выйдет через сутки, распрощались и ушли на мочевую точку. Кондрат Иванович после них еще раз деревню обошел, следы посмотрел, заглянул в конюшню, где пряталась Вавила Иринеевна, и напрямую отправился к Почтарям. И еще постучать не успел, как Агриппина Давыдовна калитку перед ним настежь и чуть ли обнимать не бросилась.

– Ой, Кондрат! Отпустили тебя! А мы с дидом вже настращалыся...

– Ночь продержали, а потом извинялись. Я с журналистами приезжал. Прославят нас скоро на всю область, а то и на страну.

– Та славы нам не треба, Кондрат. Жизни зпокойной та пропыскы, шоб пенсию зхлопотати...

А сама в избу не зовет и даже вроде бы не пускает – у калитки держит.

– Боярышня&то у вас? – перебил ее Комендант.

– Яка боярышня? – опешила старуха.

– Молодая да гарная дивчина, что к Космачу пришла.

– Ни, нема дивчины, – глазом не моргнув, запела она. – Та ж и не видали. Ляхи погани, шо собак пострелялы, казали, жинку шукаем. Как така жинка?

– Ты мне сказки не рассказывай, Агриппина Давыдовна! – рассердился Кондрат Иванович. – Кобель в вашем дворе на цепи, а говоришь, боярышни нет. Он от хозяйки не отстанет.

– Та ж приблудился кобель!

– Будет врать&то! Ты кого обмануть хочешь, старая? Ну-ка веди в хату, показывай!

– Кажу нема некого!

– А я вот сам посмотрю, ма или нема! – Хотел обойти, но старуха встала грудью.

– У мени в хате не прибрано! Не можно, Кондрат! Надысь постирала та трусы на бичовку развисила. Колы трусы побачить хочешь – ходи!

– Ладно, позови мне деда!

– Ой, та ж вин уторую годину лежит! Ни есть, ни пить не просит.

Комендант понял, что натиском тут ничего не добьешься, и пошел на попятную.

– Агриппина Давыдовна, я знаю, боярышня у вас. Мы с ней договорились, чтоб к вам пошла. Поговорить с ней надо!

– Ой, Кондрат, не знаю, як и подмогнуть тебе. Немае, уйшла, мабуть, у лис ли чи шо... А твою хату спалылы, ироды?

– Не могла она уйти, понимаешь? У них обычай такой: если обещала ждать в одном месте, будет ждать, хоть весь мир к чертовой матери. Умрет, а не уйдет.

Старуха горестно покачала головой, подтянула концы черного платочка.

– Який добрий обычай... Та вже ж доля наша, чоловика ждешь, ждешь... Ты у суде быв, Кондрат?

– Значит, так, Агриппина Давыдовна. – Комендант уже злился. – Передай боярышне: Юрия Николаевича, должно быть, арестовали в Москве, точно установить пока нельзя. Пусть она сидит и не высовывается. Я тут кое&какие меры буду принимать...

– А шо, Кондрат, вина настояща боярышня? – Старуха будто и не слышала просьбы.

– Как же! Родовитая.

– Я же ж думаю, та шо ее шукают?

– Передай, что сказал. Пусть потерпит, подниму общественность, суд и прокуратуру, выручу я Юрия Николаевича. Утешь ее, чтоб сильно не переживала.

– Та ж передам, колы увижу, – горестно согласилась старуха, проявляя стойкость. – Мабудь, прибьется. Кобель же ж прибился...

Комендант не стал больше спорить: скрытность Почтарей сейчас была во благо. Ушел в избу к Космачу, печь затопил, картошку варить приставил и принялся наводить порядок – со своей точки зрения, поскольку у хозяина даже в самые лучшие дни был беспорядок полнейший. И когда вымыл пол, взял жеребца под уздцы и повел поить, а заодно посмотреть, не наследил ли кто за ночь.

Лыжниц было много, но все старые, оставленные оцеплением, и свежих вроде бы не видать. Вернувшись, привязал коня во дворе, вытащил скребки, щетки и принялся чистить. Вроде спокойно и в лесу за рекой, и в деревне, а если оставили человека, то он, скорее всего, сидит где&нибудь с оптикой и лишь ночью проявит себя...

И чтобы уж все дела закончить на улице, а потом затаиться и ждать гостей, пошел к столбу, щелкнул пускателем, а свет не горит, пригляделся – лампочка разбита. Или вчерашняя банда напакостила, или после уже кто&то кокнул, приготовился к ночной вылазке...

Запасные лампы были, но сгорели в доме, и достать их можно только в городе. Раздосадованный Комендант направился было в избу, но увидел: по улице человек идет, размашисто, торопливо, оступается в глубокие колеи. Напротив Почтарей стал, потоптался, верно, свет в окне увидел, однако не зашел – значит, не за горилкой. Кондрат Иванович двинулся к нему навстречу и тут узнал – один из журналистов, тот, что ружьем от Фиделя заинтересовался.

– Вижу, что&то забыл? – громко спросил Комендант. – Может, новые вопросы появились?

Парень подошел вплотную, глянул растерянно и жалко.

– У нас случилась... неприятность. У нас машину угнали!

– Это как понимать? – совсем уж глупо спросил Комендант.

– В прямом смысле! Приходим от вас, машины нет. – Парень совсем не держал удара, чуть не плакал. – И женщины в харчевне ничего не видели. А «Фольксваген» стоял на сигнализации и напротив их окон! Незаметно угнать невозможно! Вообще никто и ничего не видел... Просто заколдованное место! Или проклятое... Назад шли, упал и разбил фотокамеру «Никон»...

– Скорее заколдованное, – уточнил Кондрат Иванович. – Милиция приезжала?

– Они сообщение приняли, и все! Говорят, идите в дежурную часть райотдела, пишите заявление...

– Какая от меня помощь нужна? Говори, не стесняйся.

– Наша газета... В общем, решено провести собственное расследование. – У него все еще губы тряслись. – У нас сложилось впечатление... Налет силовиков на вашу деревню и угон машины связаны.

– Вполне возможно.

– Вы тоже так считаете?

– Не исключаю.

– Силовики пытаются нам воспрепятствовать. Кому&то невыгодно, чтоб все это попало в прессу. А таким человеком может быть только один... Тот, что из Москвы.

– Правильно, молодец.

– Но вы сказали, он скрывал, кто, откуда...

– Не представился, но зовут его Малышев Евгений Анатольевич.

Журналист быстренько записал и слегка вдохновился:

– А кто он, известно?

– Да кое&что известно, – ухмыльнулся Комендант. – Хотя и регалии его тщательно скрывали.

– Так кто же он?

– Я уверен, твоего редактора, газету и тебя съедят с потрохами. Как только назовете контору, в которой он служит, и привяжете ее к погрому.

– Мы назовем!

– Потому что машину угнали? Из чувства мести?

– Ну почему же... из мести?

– Когда профессионализм подменяется индивидуализмом, ничего другого в душе человека не рождается.

Журналист попробовал осмыслить услышанное, но спешил, и думать было некогда.

– Я вас прошу... – Видимо, хотел назвать по имени-отчеству, но в тот миг забыл. – Кто этот Малышев?

– Пиши! Советник председателя правительства.

Парень ничего писать не стал, но будто немного присел, словно птица, готовая вспорхнуть.

– Чем он занимается? Этот советник?

– Тебе разжуй и в рот положи! Сам выяснишь, не знаю.

– А информация достоверная? Он же вам не представлялся и документов не предъявлял. Каким образом?..

– Эх, брат... – вздохнул Комендант. – Зашли бы ко мне чаю попить, я б вам растолковал, как следует собирать информацию. Мне не надо предъявлять документов, я их сквозь карманы вижу.

– Нет, я серьезно... Вы понимаете, это очень важно... Меня спросят! Кто вам сказал, что этот человек – Малышев и работает в правительстве?

– Да понимаешь, в чем дело... – Кондрат Иванович заложил руки за спину и пошел в сторону пепелища. – Стариков отовсюду повыгоняли, за убеждения, за службу тоталитарному режиму... ну и потому, что молодняку захотелось скорее вырасти. Нет, это естественно и неплохо... Только вся система начала разваливаться. А в оперативной работе важны нюансы, тщательная проработка каждой детали...

– Простите, я вас спросил о Малышеве, – перебил журналист. – Откуда получена информация?

Комендант остановился, покачался на носках – армейская привычка – и развернулся.

– Ну, как хочешь. Я думал объяснить причину, чтоб ты соображать начал... А здесь все просто. В вертолете второй пилот сунул бумажку, список пассажиров. Запишись, говорит, положено. Там первым номером стоит московский гость. А прокол, потому что машина чужая, арендованная, и пилотам все до фонаря. И этот Малышев даже не подумал, что след оставляет. Потому что опыта нет и слишком законопослушный... Но самое главное, прокола никто не заметил. Все, бывай здоров!

И ушел не оглядываясь.

Тут как раз картошечка поспела, весь день голодный Комендант достал из подпола огурцов и только подумал, что неплохо бы сбегать к Почтарю и обмыть возвращение, как дед Лука пришел сам, и не пустой – с тяжелой корзиной. Бывший бандеровец отличался прижимистостью, зимой снега не выпросишь, тут же принес несколько кусков соленого сала, большой шмат мяса без костей, луку, чесноку, банку капусты и две литровых бутыли самогона.

– Це тебе як погорельцу от мени та от жинки.

Выгрузил все на стол, табуретку на бок положил и сел.

– А бабка твоя сказала, ты при смерти лежишь, – ухмыльнулся Комендант.

– Та шо ты жинку опухаешь...

– Значит, и дивчина у вас спряталась?

– Ни, дивчины нема. Кобель приблудился. А плесни трошки.

Кондрат Иванович достал стаканы, налил первача. Дед выпил, утер усы и, порезав мелко огурец, закусил.

– У город завтра не поедешь, Кондрат?

– Хватит, нагостевался я в городе. Ночь на нарах поспал, со всякой швалью и бомжами. Боюсь, вшей не нахватал ли...

– У суд хочу поехать, – не сразу сказал Почтарь. – За собак да за разбой написать.

Комендант пожал его могучую, но заскорузлую, в трещинах, руку.

– Это правильно, езжай. Чем больше будет заявлений, тем крепче прижучим. Я кое&кому из дачников позвонил, так приедут, посмотрят и тоже напишут. Надо, чтоб эти охламоны дорогу сюда забыли! Чтоб от нашей деревни как от огня шарахались!

– Ну, до побачення. – Дед встал. – З першим автобусом и пойду.

– Так давай еще по маленькой?

Почтарь изумил еще раз, уходя от недопитой горилки.

– Та мне не можно, – забормотал в дверях. – Сердце...

Ночь прошла спокойно, если не считать, что Жулик в деннике несколько раз крикнул и пес Вавилы побрехал. Комендант выходил на улицу, слушал, но если даже кто&то был за рекой, то подойти к дому Космача не решился и, может, наблюдал в прибор ночного видения.

Рано утром принаряженный Почтарь покосолапил на первый автобус, а его жинка спустя четверть часа постучалась к Кондрату Ивановичу.

– Твои куры яиц нанесли. – Поставила узелок на стол. – Добры у тебе куры...

– Ты мне скажи, Вавила Иринеевна у вас? – в упор спросил Кондрат Иванович. – Зачем от меня&то скрывать?

– Нема! – Старуха глаза вытаращила. – Пойди та побачь!

И тотчас собралась и убежала, оставив еще больше подозрений.

Ближе к обеду приехали два оповещенных о погроме дачника, оба бывшие прокуроры, на профессионализм которых рассчитывал Комендант. Они печально побродили по своим нарушенным поместьям, поправили выдернутые пробои, новые замки навесили, фанерой выбитые стекла заколотили.

– Гиблое дело, – определили они. – Ущерб маленький, и ответчиков никто искать не станет.

Комендант советовал не спешить с выводами, подождать, и как только выйдет газетная статья, приобщить ее и тогда подать в суд. Однако юристы его и слушать не стали, уехали, оставив посреди дороги.

Сам он особенно не надеялся, что газетчики что&то напечатают, поди, и написать не успеют, поди, всю ночь машину угнанную разыскивали. Однако вечером собрался и пошел на мочевую точку, где в магазине продавали прессу.

Фотографии пожарища и разгрома в Холомницах были аж на первой странице, и бабы в харчевне все уже посмотрели и прочитали, потому встретили Коменданта участливо. Кто&то видел, как вертолет кружил, а кто&то ночью даже стрельбу слышал. А тут еще у журналистов машину украли так, что никто не заметил, а повариха Никитична, женщина пожилая и наблюдательная, даже заподозрила неких проходимцев. Отозвала Коменданта в подсобку, мол, мясо порубить надо, и сообщила, что к ним вот уж второй день перед обедом приходят подхарчиться какие&то мужики бомжеватого вида. Не проезжие и не прохожие, откуда являются, не понять. А спросить нельзя, хозяин настрого запретил, чтоб клиентов не отпугивать. Дело в том, что деньги у них есть, берут дорогущую солянку каждый раз и с собой еще прикупают колбаски, хлебца, минеральной воды и чего&нибудь сладкого. Но главное, глаза у всех красные, похмельные, а водки не пьют!

Комендант откланялся и поспешил из харчевни: нечитанная газета руку жгла. Ушел в сторону деревни, сел в лесу и не спеша изучил, что написали. Надо сказать, мальчишки еще, а крепко всадили, прямым текстом, с указанием фамилий и должностей. И даже разыскали и опубликовали копию списка пассажиров вертолета, где значились Малышев и сам Кондрат Иванович. Но внизу сноску сделали, мол, это лишь начало и будет продолжение расследования, поскольку начальник областного ФСБ заявил, что сотрудника Лебедева Владимира Борисовича в штате нет и никогда не было. Милиция тоже отказалась, и кто же тогда проводил эту бандитскую операцию в Холомницах? Охрана газопровода или вообще какие&то самозванцы?

Словом, пока хвалить журналистов можно было за смелость, оперативность и убийственный сарказм.

В деревню Комендант вернулся затемно, обрядил коня и полез на полати, где у Космача хранились походные вещи в рюкзаке и вьючном ящике. Бинокля он не нашел, хотя однажды видел его у Юрия Николаевича, когда на рыбалку ходили. Зато обнаружил фотоаппарат с телеобъективом, набором светофильтров и раскладным штативом. Открыл шторку, посмотрел в видоискатель и, одевшись потеплее, забрался на чердак.

Слуховое окно выходило на улицу, обзор был достаточно узким. Пришлось выставить раму и сесть верхом на нижнюю подушку окна. Если наблюдатели отслеживают вход в дом и его тыльную сторону, то должны находиться где&нибудь за рекой на склоне лесистой горы, откуда открывалась вся улица и подходы со стороны огородов. Мертвой зоной могла остаться дорога, ведущая к трассе, но она не особенно&то и нужна была: если кто&то захочет войти в деревню скрытно, то уж не станет светиться на проселке.

Комендант установил штатив, прикрутил аппарат и навел его на предполагаемое место. Прибор ночного видения давал характерную зеленую точку, заметную с близкого расстояния или в оптику; если при этом включался инфракрасный излучатель, то вокруг образовывалась сияющая корона, а сквозь красный фильтр можно было увидеть сам луч. Конечно, техника ушла вперед, могли придумать что&нибудь новенькое, но принципы должны бы остаться прежние.

Замеченные поварихой состоятельные бомжи, питающиеся на мочевой точке, вряд ли высматривали и воровали машины, а вот наблюдателями могли быть вполне, коль без водки глаза красные.

Бесконечно смотреть в видоискатель было трудно, глаз скоро уставал, и лес на той стороне начинал мельтешить – какие уж тут пятна! С небольшими перекурами Кондрат Иванович просидел до трех часов и единственное, что увидел, так это Почтаря, который за полночь вернулся с последнего автобуса. И не один пришел – привел с собой двух огромных собак непонятной породы.

Наутро дед Лука почему&то не появился, хотя Комендант прождал его до десяти часов. Идти лишний раз самому – дать зацепку наблюдателям, подтвердить, что есть постоянный контакт с соседями, у которых наверняка скрывается боярышня. Как ни прикидывай, ни гадай, но Почтарь не мог не похвастаться собаками, к тому же появился такой предлог вытребовать у старухи бутылку горилки, чтоб обмыть покупку. Кондрат Иванович прикрыл трубу, и когда стал засовывать в печь чугун с водой, услышал два глухих щелчка, очень похожие на выстрелы. Выскочил на улицу, постоял, послушал, вроде тихо, если бы лед на реке проседал, треск бы повторился...

Окончательно заинтригованный, он придумал причину и отправился к пепелищу, что было естественно для горюющего погорельца, но, проходя мимо Почтарей, услышал гул паяльной лампы и заметил: пар курится над забором. Мимо такого пройти было невозможно: когда дед Лука забивал кабанчика для себя, то непременно смолил хохляцким способом – соломой, но для продажи москалям палил лампой.

Калитка была не заперта. Во дворе у скотника на старых дверях лежали две битые свиноматки, и дед допаливал вторую. Его старуха скоблила и отмачивала щетину.

Кроме горилки у Почтарей был еще один вид дохода – держали маток и продавали трехнедельных поросят.

Комендант обогнул туши, вытряхнул из пенала окурок сигары, отнял у деда лампу и прикурил. Обе свиньи были стреляны в лоб и лишь после того прирезаны, чтоб спустить кровь. Ничего не говоря, он сделал еще один круг по двору и вдруг увидел у забора автоматную гильзу, торчащую юбочкой вверх. Старики делали вид, что заняты работой, и не обратили внимания, поэтому Кондрат Иванович поднял вещественное доказательство и сунул в карман.

Купленные собаки негромко поскуливали в сарае, а лайка Вавилы лежала в будке, положив голову на порожек.

– За что их порешил, живодер? – добродушно спросил старика. – Супоросных маток не пожалел.

– У Малороссию пойдем, – объяснил тот. – Усе, нема терпения...

– Из чего стрелял&то?

– Та ж с отреза...

– В суд ходил?

– Ходив... Не принялы. Пропыски нема, вкладыша у паспорте нема. Тай и гражданства нема!

– У меня теперь тоже паспорта нет, все документы сгорели, так что? И мне уезжать?

– Ты ж москаль, тебе усе дадуть.

– А фамилию мою помнишь?

– Та шо фамилыя – москаль...

– Ох, дед, что&то ты мудришь! – Комендант пальцем погрозил. – На какие шиши поедешь?

Почтарь взял лампу, уткнул в брюхо свинье.

– Свиней продам. Тай корову.

– Кому? На мочевую точку не возьмут.

– У городе нашел мужика... Через час вин приедет...

– Да у тебя опять даже на билеты не хватит! А запасы горилки побили. Не ври, дед, говори, что надумал?

– Та шо ты пристав! – разозлился Почтарь и взял лампу наизготовку. – Вот задницу прыпалю, шоб дорогу к моей хате забыл!

Комендант демонстративно вынул гильзу, понюхал свежий запах пороха, бросил под ноги старику.

– Собак купил, автомат и в Малороссию собрался?.. Может, ты ограбил кого? Или хуже того?..

Ухмыльнулся, притворил за собой калитку и ушел к пожарищу.

Дымок еще курился – оттого, что пол провалился и теперь дотлевал в яме, откуда пахло печеной картошкой. Комендант нашел палку, залез в золу, достав картошину, разломил и стал есть – еще горячая...

И вдруг увидел, что в загнетке стоит целый и невредимый медный чайник, разве что чуть подкоптился с одной стороны, но с другой блестит. По приезде в Холомницы Кондрат Иванович знакомился с местностью и в лесу обнаружил старую, зарастающую мхом свалку, а там кроме чайника – несколько редких и старинных вещей: умывальник, настоящий кавказский кувшин, ендову для пива, ковш красной меди и два почти целых самовара (тогда еще не гонялись за цветными металлами). Все было зеленое от окиси, мятое, но отчистил, выправил, кое&где запаял и пустил в дело. Самоварами пользовался редко, а чай заваривал исключительно в этом чайнике: медь давала приятный привкус и очищала воду.

Сейчас почему&то именно эти вещи было жаль...

Печь стояла посередине избы, как остров, ни с какой стороны не подобраться из&за рухнувшего пола. Комендант отодрал от сарая полуобгоревшую плаху, навел мостик и только добрался до печного хайла, как увидел на проселке уже знакомый черный джип, на котором уезжал Космач. Сохраняя достоинство, Кондрат Иванович взял чайник, не спеша перешел дымящийся подпол в надежде, что Юрий Николаевич обязательно заметит сгоревший дом и остановится, однако машина, не снижая скорости, проехала мимо, напрямую к избе Космача.

Или ученый ослеп, или так торопился к боярышне...

Пока Кондрат Иванович шел от пепелища, приехавшие облазили дом, усадьбу и теперь стояли на крыльце. Водителя Комендант узнал, подал руку, а интеллигентному господину с бородкой и в очках, очень похожему на наркома Чичерина, лишь кивнул, хотя видно было, кто тут начальник.

– Слушаю вас...

– Мы приехали к Юрию Николаевичу, но вот незадача... Не подскажете, где он может быть?

– В Москве, – сдержанно обронил Кондрат Иванович. – А вы по какому делу к нему? Я староста деревни.

– Понимаете, он заказал паспорт, на женское имя. Причем срочно, а сам не едет. Решили заглянуть...

Водитель лишь кивал своему хозяину и озирался.

– Вы что, паспортисты?

– Нет, но Юрий Николаевич попросил оказать услугу. Мы с ним в давних приятельских отношениях.

Вообще&то Комендант не жаловал подобного рода людей: хрен поймешь, что прячется за внешней интеллигентностью. Этот Чичерин тоже особого доверия не внушал, но и не раздражал, а судя по богатой машине, птицей был важной.

– Полюбопытствовать можно? Кому паспорт?

– Пожалуйста. – «Нарком» подал ему документ. – Позавчера еще был готов...

Фотография в паспорте была Вавилы, но имя совсем другое, простецкое – Галина Сергеевна Мельникова.

– Хорошо, пусть паспорт будет у меня, – согласился Комендант. – Космач приедет – передам. Спросит, от кого, что сказать?

– Скажите, Артем Андреевич заезжал. Давно собирался к нему заглянуть.

– Может, вам расписка нужна?

– Верю на слово. – «Нарком» озабоченно огляделся. – Юрий Николаевич поехал к умирающему академику?

– Да, к нему... И должен был вернуться на следующее утро. А сегодня вроде уж шестые сутки как нет. Не знаю, что и думать.

– А у вас в деревне... ничего особенного не произошло? – подозрительно спросил Артем Андреевич.

– Газеты надо читать, господа!

Гости переглянулись.

– Вероятно, что&то упустили...

Комендант принес из дома газету, сунул в руки «наркому». Читали они недолго и со знанием дела, после чего водитель сразу же пошел в машину и, запустив двигатель, стал разворачиваться. Артем Андреевич достал телефон, набрал номер и обронил несколько невнятных слов.

– Я постараюсь выяснить, почему задерживается Юрий Николаевич, – на ходу сказал он. – И сообщу.

– Да уж постарайся, – вслед сказал Кондрат Иванович.

Джип тотчас же помчался, поблескивая затемненными, непроглядными стеклами.

А Комендант глянул на часы, вымыл руки и пошел на мочевую точку: время приближалось к обеду. На автостоянку уже причалило несколько «КамАЗов», груженных досками, и автобус из Северного, поэтому в харчевне было людно. Никитичну он высмотрел на кухне и на правах своего юркнул за стойку. Поболтал с ней, посекретничал, сообщил, что теперь как погорелец и бездомный будет обедать здесь, и мимоходом выяснил: состоятельные бомжи еще не появлялись, да и пока народ, вряд ли появятся, но как только схлынут пассажиры и дальнобойщики, тут и будут. Кондрат Иванович вроде бы тоже не захотел толкаться, да и столы все заняты, вышел на улицу и занял позицию за углом харчевни.

Автобус загрузился и отвалил, потом дальнобойщики расселись по машинам, и тогда из-под моста через Холомницу вылезли трое крепких, откормленных хлопцев, правда, небритых и неряшливо одетых. И шли смело, даже независимо! Комендант завалился в харчевню спустя три минуты, когда «бомжи» уже сидели за столом.

– Как ни придешь, вечно у вас народ! – с порога зашумел он. – И все уже съедено! Супчику мне оставили? Не скормили?

Полушубок скинул, шапку и сел спиной к проходимцам. Трактирщицы работали быстро, сметали со столов грязную посуду, протирали и уже тащили заказанные блюда. Никитична сама принесла Коменданту обед и сто граммов водки, склонилась и шепнула:

– Это не те, это другие...

Кондрат Иванович отобедал скорее них, расплатился, раскланялся с женщинами и направился к себе в деревню. Однако за поворотом, когда харчевня скрылась из глаз, полез в рыхлый от солнца снег, заложил небольшой круг по лесу и затаился на опушке, примыкающей к трассе.

Через несколько минут «бомжи» вышли из харчевни, на ходу закурили и скоро скрылись под мостом.

Увлеченный наблюдением за ними, он не сразу заметил, что поверх следа джипа лег еще один, совсем свежий и с другим протектором. Комендант прибавил шагу, с подступающим беспокойством проскочил лес и когда увидел возле дома Почтарей большой, белый микроавтобус, вздохнул облегченно – из города за свининой приехали!..

Он пересек поле, вошел в деревню, нюхая горьковатый запах пожарища, и внезапно обнаружил на боку автобуса зеленый шар и фирменные буквы «НТВ»...


Чувство близкой опасности не покидало ее теперь ни на минуту.

Она не понимала его природы, как не понимает плотоядный высокоорганизованный зверь, почему обходит ловушки и западни, если только там нет пищи-приманки и он не очень голоден. Или как младенец, от рождения знающий, что такое край, и способный остановиться и удержаться на самой его кромке. Жесткий пост и затворническая жизнь в подземелье обострили многие чувства, однако сколько она ни прислушивалась к себе, сколько ни просеивала сквозь сердечное решето свои страхи и сомнения, не находила даже самого мелкого семени опасности.

Но опасность существовала, висела над головой и давила, как двухметровая толща земли.

Иногда ей начинало казаться, что все это обманчиво, что в подземелье, как в могиле, невозможно сохранить природную чуткость и осторожность. Тогда она уходила по ходу к реке и подолгу стояла, затаив дыхание и закрыв глаза. Молиться в такие минуты было нельзя, ибо молитвы укрощают чувства и страсти, приводят даже самую возмущенную душу к покою и умиротворению. Она слушала в себе древний предвещающий глас, иначе именуемый интуицией или предчувствием, но слышала лишь то, что шло не из глубин – с поверхности: тягучее биение голода, терзания ума, переживающего за близкого человека, и свою горько-сладкую женскую тоску, от которой не тревожатся, а поют песни.

Древний обычай странников – ждать там, откуда проводили в путь, – основывался на той же способности и возможности чувствовать все, что происходит либо может произойти с путешествующим. Оступился он – у тебя подвернулась нога; у него екнуло сердце – твое затрепетало. Стоит только сойти с места, удалиться от росстани, как сразу можно безвозвратно утратить эту тончайшую, едва уловимую и обоюдную связь, поскольку странник, бредущий где&то за тридевять земель, чувствует ту единственную точку, где его ждут и молятся о нем, то место, к которому он обращается ежечасно в мыслях и молитвах.

Она уже знала, что придется уходить отсюда, так и не дождавшись путника, однако оттягивала этот решительный момент, ибо там, на поверхности земли, с каждым часом все ближе и ближе подкатывала весна и вместе с нею – грешная и естественная жажда обновления, которой притуплялось даже чувство опасности. Дни стояли теплые, солнечные, снег сгоняло так быстро, что даже на том берегу, у леса, образовались проталины. Но этого было сейчас мало, и Вавила часами стояла в недрах каменной плотины, будто в храме, молилась о своем путнике, а сама выглядывала, искала приметы необратимости в природе, которые вселяют в сердце надежду, радость близкой весны. Кажется, есть все: неумолкаемое кипение тетеревиного тока, крохотные ручейки, сбегающие со склонов, но еще замерзающие в тени, глухой треск льда, стремящегося оторваться от берегов и всплыть вместе с вмороженной тяжестью камня. Однако нет какой&то малой, но важной детали, без которой это могучее шевеление еще ничего не значит.

И вот увидела! Трясогузки, порхающие по сваям и вытаявшим камням, вдруг слетелись на лед и пошли выписывать хаотичные дорожки крестиков – началось! Однотонный гул потока будто бы стих на некоторое время, затем охнул протяжно и загудел. Вода прибывала на глазах, притопляя камни и ледяные юбчонки на сваях, медленно подступала к ногам и наконец хлынула из полыньи на лед, потекла верхом, отчего вся река ниже мельницы стала небесно-синей. Столь стремительное половодье враз оживило пространство, пахнуло настоящей весной, предощущением скорого тепла, пробуждения; казалось, вся природа встрепенулась от сна, открыла глаза и теперь сладко потягивается, щурясь на утреннее солнце. Стылая земля, сугробы и намороженные по берегам торосы еще сулили холод, снег, зимние метельные дни, однако поворот уже произошел, и ничто не могло остановить весны, ибо Господь уже покрестил лед птичьей лапкой.

На четвертый день работы дед Лука пришел в схорон смущенный и растерянный, поскоблил глину с рук, сгреб в кучу вислые усы.

– Кажу, промазав я... Кажу, не у хату – у конюшню вылез. А хата правее була.

Вавила постаралась убедить его, чтоб не копал больше, мол, из конюшни в избу можно и по огороду незаметно проскочить, но старик и слушать не захотел, сказал, что обязательно исправит, как только люди уедут из деревни. Агриппина Давыдовна в тот день вообще не спускалась вниз, обихаживала и отвлекала непрошеных гостей, а дед попадал в схорон через баню: уйдет туда вроде бы вино курить, сам же под землю и роет.

И вот когда ошибочно прокопал ход в конюшню – то ли с горя, то ли приезжие с толку сбили, но загулял надолго. Вавила никогда в жизни пьяных не видела, рассказывали, будто человек от зелья потешный делается, не зря Ноевы сыновья смеялись над отцом, тут в ужас пришла: старик словно больной стал, на ногах не стоит, кривляется, рожи корчит и бормочет невообразимое.

– Царица! Та ж я тебе дворец вырою! Из земли вылазить не буду!.. Шо кажешь – усе исполню. Тильки смилуйся, не отдавай Малороссию поганым ляхам!

Жена его забрать не может, боится схорон выказать чужакам, а те будто ходят по деревне, кино снимают, а сами высматривают что&то и со двора никак не уходят. И если даже улучит минутку и достанет старика, то он опять норовит под землю, как только без надзора останется. Чтоб не видеть деда в безобразном состоянии, Вавила начала убегать к реке, так он все равно не отстает, ползает по норам и зовет, пока не свалится и не уснет где&нибудь. Она чувствовала, как мирская жизнь начинает липнуть к ней, будто репей, не зря старики предупреждали, невозможно в воду войти не замочившись. Казалось, можно избавиться от мира, отринуть его, возвести молитвенный обережный круг, дабы защититься от грязи и мерзости, но люди эти жили в таких страданиях и муках, каких давно не ведали на Соляном Пути.

Все это продолжалось, пока приезжие были в деревне, и когда наконец уехали, Агриппина Давыдовна так заголосила, что плач ее донесся до подземелья, хотя никакие другие звуки сюда не проникали. Боярышня знала, что мир говорлив и криклив, но такого она никогда не слышала и потому опять удалилась в свой каменный храм и там простояла до глубокой ночи. Молитвами утешила душу, укрепилась и вернулась в схорон. Но только прилегла с именем Пречистой на устах, как ощутила тихое смятение. Перед взором забурлила полая весенняя вода, несущая с собой ожидание радости, счастья и телесной неги. Освобожденная от вериг плоть, будто вскрывшаяся река, невзирая ни на что, клокотала на камнях и стремилась выплеснуться из берегов.

Не в силах совладать с собой, она встала и без света, на ощупь пошла ходом к старой мельнице. Ночная река казалась мягкой, бархатной, она наплывала тихо и мощно по всей ширине от берега до берега, затем переламывалась, почти безмолвно падала вниз, на сваи и камни, но не разбивалась, не дробилась о них – обнимала, обласкивала и что&то говорила им, бормотала, словно опившаяся зелья, а скатившись вниз, расплывалась от блаженства и покоя. Это бесконечное движение зачаровывало, притягивало воображение и томило душу. Боярышня встала на камень, склонилась, умыла руки и лицо, но вода показалась теплой и не освежала. Тогда она сняла одежду, протиснулась между свай, забрела в ледяной поток и окунулась по горло.

Холод отрезвил; стуча зубами, она оделась и заспешила обратно в схорон. Несколько минут тело оставалось тупым и бесчувственным, в просветленной голове молитвы творились сами собой. Однако выбравшись из норы, она ощутила, как болезненные иголки начинают покалывать грудь, живот и бедра, вызывая приятное жжение и тепло. Вавила легла на топчан, укрылась полушубком и вроде бы задремала, а может, просто на миг потеряла чувство реальности и не ведала, что творила, поскольку очнулась от сладкого жара во всем теле, туго завязанный плат почему&то валялся на полу, а коса – наполовину распущенная. Вовремя ангел крылом опахнул, отогнал бесов!

Боярышня спустилась на колени, взяла четки, но вместо молитвы заплакала. И, будто приговоренная на казнь, с чувством неотвратимости, нашла в тряпье ножницы, открыла потайную дверь и поползла с тихими, неуемными слезами, будто грешница ко кресту.

Дед Лука ход в конюшню пробил низкий, к концу так и вовсе ползком можно было пробраться. Упершись в земляную стену, Вавила ощутила пространство над головой, встала на ноги, дотянулась руками и сдвинула тяжелую доску. Выход был рядом с яслями, в темноте было слышно, как жеребец хрупает сено и переступает копытами. Она выбралась из норы, нащупала его шею, повинилась:

– Прости меня, батюшка.

И начала стричь густую гриву. Конь есть перестал, склонил голову и замер. Боярышня срезала волос, завязала в пучки, чтоб не путался, и приступила к хвосту.

– К зеленой траве отрастет, – успокоила. – Будет чем гнус гонять...

В схороне она разложила волос, прочесала его руками, очистила от мусора и разделила на прядки.

– Будет мне шелкова сорочка...

Каждую прядь свила в тугую, после скрутила вдвое, отчего пряжа получилась суровая, будто проволока. Из самых длинных связала основу, чтоб покрывала от горла до талии, затем по ней начала плести сеть с мелкой клеткой, чтоб даже малая рыбка не выскочила. И когда заканчивала хитрое рукоделье, не удержалась, из остатков пряжи выплела по переду две розы с шипами и лепестками, покрывающими груди. Ножницами концы узелков обстригла коротко, вывернула власяницу на лицевую сторону, полюбовалась работой, пожалела:

– Белую бы нить еще пропустить...

Взяла обмылок и пошла на реку, а там уж заря поднимается, ночь пролетела как един час. Тщательно выстирала власяницу, прополоскала в проточной воде, еще раз протянула мокрые узлы, чтоб не расползались, встряхнула и тут же примерила.

– Так хороша, что и снимать не буду...

Пришла в свою земляную келейку, легла без молитвы и впервые за последние дни уснула, как только закрыла глаза.

Разбудила ее Агриппина Давыдовна, пришла с веничком пол мести, должно быть, заметила сор, оставшийся после работы. Не поднимая век, Вавила полежала несколько минут в надежде, что старушка уйдет, – совестно, убрать за собой надо было, они и так не понимают обычаев, а здесь и напугаться могут. Да вспомнила остриженного коня: ничего не скрыть, лучше уж покаяться в тайных грехах...

Агриппина Давыдовна уходить не собиралась, вымела схорон, бросила мусор в лохань под умывальником и присела в изголовье. Боярышня голову приподняла, откинула дубленку и села, отвыкшее уже от вериг тело обжигал огонь, прикоснуться к себе и дыхнуть больно, зато голова оставалась ясной.

– Здравствуй, бабушка, – сказала смиренно. – Прости ради Христа...

Она же сползла с лавочки, встала на колени, трясущимися руками взяла ее руку и вдруг поцеловала неумело – ткнулась мокрым носом.

– Матушка царица! Ты вже нас прости, шо не признали! Кажу, видели, святая, кроткая, и повадками панночка, та же ж истину не разглядели! И не розумили, якое щастье к нам у хату прийшло!

– Что ты, что ты, бабушка! – Вавила руку отняла, хотела поднять старушку, но та обхватила ноги, взмолилась:

– Помилуй нас с дидом! Сжалься, матушка! Колы ведали, шо царицу Бог послал, на божничку посадили тай молились!

Боярышня насильно оторвала ее от себя, посадила на топчан.

– Сказывай, что случилось? Почему меня царицей называешь?

– Як же называть, колы царица?

– Кто такое сказал?

– Тай Кондрат говорил – боярышня. А людыны, шо кино снимать приехали, прямо казали – царица!

– Ты что же, бабушка, про меня говорила людям?

– Ни, вины сами говорили! Дивчина, шо к Космачу прийшла, – княгиня велыка и царица! И фамилию назвали – Углицка!

– Плохо дело, бабушка. Видно, уйти мне придется, не дождавшись Юрия Николаевича.

– Та зачем уйти? Мы тебя сховаем, нихто не сшукает! Як мой чоловик проспится, пошлю схорон новый копать. Та шоб окошко на реку було, колы дюже нравится тебе на воду глядеть...

– Ничего не нужно, – оборвала ее боярышня. – Позови мне Кондрата Ивановича.

Старушка опять попыталась в ноги броситься, запричитала:

– Та не треба нам Кондрата! Вин же ж не розумиет, шо це таке – царица, выдаст милыции! А мы юбя, ластивку, от всякого лиха оградим! Як Юрий Николаевич возвертается, обоих сховаем...

– Благодарствую, Агриппина Давыдовна. Уходить мне след. Ежели эти люди молву такую пустили, рано или поздно найдут. Только вот в толк взять не могу, что они затевают.

– Царицею тебя посадить хотят! Кино приехали снимать, та не сшукали.

– Какая же я царица? Ужели не видишь – странница, девка лесная...

– Кажу, я у телевизоре сериал глядела, – зашептала Почтарка. – Там дивчину у город привезли совсем дику, а вина оказалась дочкой самого головы и невестой богатой. Тай и на тебя очи видчинила, гляжу – истинна царица!

– Ложь несусветная, не называй меня так!

– Добре, добре, не хочешь – не буду, – мгновенно согласилась старушка. – Я же ж розумию, тайна...

– И Кондрата Ивановича пусти ко мне.

– Пущу, матушка. – Разволновалась еще больше. – Тильки у нас с дидом просьба велыка. Христом Богом молю, не откажи! – Трясущейся рукой достала из-под фартука узелок. – Прими от нас гроши! Тута монетки стары, но золоты! Берегли у Малороссию поехать, тай как узнали, хто у нас в схороне ховается!..

Всунула в руки и отпрянула. Вавила развязала носовой платочек, а там те самые монеты, что с оплечья срезала и старикам пожертвовала, рассыпав в норе.

Значит, нашел их дед Лука!

– Зачем мне эти денежки? Не возьму! – Попыталась отдать, но старушка руки спрятала и опять запричитала:

– Та послушай меня, матушка! Возьми! От нас с дидом гроши! Як тебя царицею посадят, выкупи Малороссию от ляхов! Шоб едина держава була, шоб одно гражданство! А мы с дидом тута останемся помирать. Тай не гляди, шо мало грошей! Колы усе украинцы дадут по столько, впору будет. Ляхи, вины до золота жадни, поторгуются толику та и согласятся. А ты выкупи! Мабуть, и кончатся наши муки...


Увидев микроавтобус с зеленым шариком, Комендант намеревался вернуть ситуацию под контроль, с ходу ворвался во двор Почтарей и сразу почувствовал недоброжелательное отношение телевизионщиков. Дед Лука уже обработал свиные туши, подвесил их остывать, а сам с приехавшими спрятался в избе, выставив на крыльце охрану. Дело было невиданное: отъявленный самогонщик и бывший бандеровец, всю жизнь нелюдимо просидевший за высоким забором, никогда и никого на порог не пускал.

Запертые в сарае псы скоблились в дверь, скулили и даже пробовали выть, крутился на цепи и лаял кобель боярышни.

– Входить нельзя, – заявил парень в широкополой шляпе. – Идет съемка.

– Я староста, – представился Кондрат Иванович. – Почему без разрешения въехали в деревню? И вообще, кто такие?

– Иди отсюда, – грубо сказал тот. – Понадобишься – пригласят.

Такой наглости Комендант вытерпеть не мог.

– Прошу предъявить документы! – потребовал на вполне законных основаниях, поскольку участковый обязал это делать. – У нас тут особая зона.

– Ты что, мужик, не понял? – Охранник двинулся на него. – Дергай отсюда!

– Позови сюда старшего!

– Ну все, ты меня достал! – Парень распахнул плащ и вытащил самую настоящую плеть.

– Ладно, – согласился Комендант. – Я вызываю милицию.

Он вышел со двора и стал за высоким забором. Звонить было неоткуда, а идти пешком к участковому за девять километров особой охоты не чувствовал. К тому же после репортажа в газете, по слухам, тому здорово накрутили хвоста, и не исключено, что участковый обиделся и вряд ли пойдет в деревню проверять документы у телевизионщиков. Надо было обходиться своими силами.

Скулящие в сарае собаки подсказали выход. Комендант обошел усадьбу Почтарей, под прикрытием сарая перемахнул забор и, прокравшись к двери, вынул чеку из замочной петли, а сам вернулся за изгородь. Псов он видел ночью, издалека и плохо представлял размеры, тут же на улицу выскочили два рыжих с белыми пятнами, брыластых телка с удивленными мордами, повертелись на месте и побежали к кобелю на цепи. Тот на мгновение замолк, и что происходило дальше, Кондрат Иванович не увидел, однако псы в мгновение ока заскочили на крыльцо, и охранника будто ветром сдуло, только его шляпа почему&то оказалась под собачьими лапами. Псы тут же схватили ее, разорвали, словно бумажную, потрепали и бросили. Один прыгнул на дверь и гулко залаял, а второй ринулся под навес, встал на задние лапы и вцепился в свиную ляжку.

Видимо, Почтарь сам еще опасался собак, поскольку, увидев их во дворе, сразу не вышел, надел тулуп, рукавицы и лишь тогда появился на улице с веревкой. Первого взял сразу и отвел в сарай, а тот, что трепал подвешенную свинью, начал огрызаться. Выскочивший на крыльцо оператор снимал, как дед Лука укрощает сенбернара. Рассвирепевший пес рычал, опустив голову и чуть присев на задних лапах, однако старик смело подошел вплотную, дал в пасть пустой рукав тулупа, неожиданно ловко схватил за шиворот, потащил чуть ли не волоком.

Как только Почтарь запер своих псов, Комендант снова перескочил забор и оказался перед ним. Оператор все снимал, и чтобы не попадать в объектив, пришлось оттащить деда за угол.

– Ты зачем чужих в хату пустил? – спросил тихо. – Выставляй немедленно, я ими займусь.

– Я ж тебе казав, не ходи до мене! – У старика от негодования аж вислые усы поднялись. – Геть с моего двора!

К нему на выручку с крыльца сбежали сразу четверо, в том числе охранник без шляпы и даже какая&то девица на тоненьких, обтянутых ножках, которая и запела сладенько:

– Лука Михайлович, мы вас потеряли! Пожалуйста, продолжим!.. А кто этот гражданин?

– Ну смотри, хохол, – в ухо ему сказал Комендант. – В сорок седьмом тебя наши не дожарили – я дожарю, если что.

И демонстративно прошел через спешащую шеренгу телевизионщиков, растолкав плечами.

В тот же день ему стало ясно, что вся эта компания к НТВ никакого отношения не имеет, поскольку снимает кино специфическое, на оперативном языке называемое видеоинформацией разведочного характера. Два оператора с камерами предусмотрительно переобулись в сапоги и три дня подряд лазали по всей деревне, снимая все подряд, от пожарища и сорванных замков до подходов к Холомницам и таких деталей, как бани и сараи. Больше всего их интересовала хата Почтарей, где каждый вечер долго горел свет и, похоже, было застолье. Однако ночами вели себя тихо, даже из дома никто не выходил, может, потому, что собаки до утра находились во дворе.

На четвертый день они обследовали окрестности, прошли вдоль реки и к обеду подвалили к дому Космача. Комендант запретил съемку, отказался давать интервью, и оператор настаивать не стал, отошел, снял усадьбу издалека, и то вроде для порядка. Вечером они шумно погрузились в автобус, и едва он тронулся, как Почтарь опять выпустил своих псов.

С сумерками Кондрат Иванович оставил свет в доме и залез на чердак. Часов в десять дед Лука вышел на улицу в просторном дождевике, постоял возле столба и направился в сторону тракта. Темнело быстро, поэтому его фигура пропала сразу же за пепелищем. Это насторожило: Почтарь никуда ночью не ходил, запирался еще засветло, и к нему потом хоть застучись.

Прошел час, второй, Комендант начал подмерзать на сквозняке, но дед не возвращался. Если поехал куда на вечернем автобусе или попутках, то почему в дождевике? Обычно на выезд он наряжался...

Кондрат Иванович спустился в избу, переоделся в полушубок и снова залез на чердак. Отсутствовал пять минут, не больше, но обстановка уже поменялась. Теперь даже оптики уже не требовалось: один человек болтался на реке у старой мельницы, второй пришел от леса и устроился на взломанной даче напротив усадьбы Почтарей. Они почти не прятались, иногда выходили на открытое место и прогуливались, должно быть, согреваясь, чем будоражили собак и жеребца в стойле.

Ближе к утру появился третий, то ли проверяющий, то ли пришел на усиление, болтался по всей деревне, побывал у пепелища и даже сделал попытку зайти от реки во двор Космача, однако несколько минут простоял за баней и удалился огородами, выбирая путь по проталинам.

На рассвете все они затаились на своих постах и в седьмом часу по команде разошлись разом, всяк в свою сторону. Комендант спустился в избу, затопил печь, прилег на диван и, помня, что надо напоить и накормить коня, несколько минут поборолся со сном и все&таки уснул.

А проснулся от торопливых, гулких шагов и хлопка двери.

– Кондрат! – с порога заголосила старуха. – Лука як с вичора ушов, тай не вернулся. Ой, лыхо! Та шо же ж спишь, Кондрат! Луки нема! Ой-ой-ой!

– Куда он пошел на ночь глядя? – Комендант сел и стал натягивать кирзачи.

– Казав, у лис пойду!

– Чего ему в лесу, ночью&то?

– Тай казав, воздухом подышать! Каже, весна, у лисе любо!.. Ой, божежки, Кондрат! Пойди поищи!

– В чем пошел? Сапоги какие?

– Резиновы сапоги! Дюже холодни!..

Он надел куртку, повесил на пояс топорик в чехле и вышел из дома. Старуха вприпрыжку бежала сбоку и голосила чуть не в ухо. Комендант отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и прибавил шагу.

След Почтаря нашелся скоро, старик свернул с дороги в лес на краю поля, долго шел опушкой, после чего взял вправо, будто решил обойти деревню. Полкилометра он двигался от дерева к дереву, видно, останавливался, таился и слушал, потом резко пошел влево, к газотрассе. Снег подмерзал, образовывался наст, и следы становились слабее. В какой&то момент Комендант и вовсе их потерял, однако сделал круг и снова подсек отпечатки стареньких резиновых сапог. Дед Лука вплотную приблизился к газопроводу, но на просеку не вышел, долго стоял и топтался на одном месте, будто караулил кого. От этого места он снова повернул налево, в сторону лесовозной дороги, и тут к его следу присоединился еще один, рубчатый, от солдатских ботинок. Через полсотни метров они оба сорвались в бег, причем Почтарь скоро упал, но встал и пробежал еще немного, пока сбоку не появился третий след. Похоже, боролись недолго, снег примяли в двух местах, хорошо заметны были следы коленей. Дальше старика повели.

Солнце поднялось, и снег стремительно раскисал вместе с отпечатками обуви. Комендант шел рядом со следами, проваливаясь чуть ли не по колено, смог определить, что все трое вышли на лесовозную обледеневшую дорогу. Дальше искать было бесполезно, не понять даже, в какую сторону ушли...

Бывшего «лесного брата» захватили ночные гости, больше ночью тут никто не ходил.

Возвращаться в Холомницы напрямую он не рискнул, и так в сапогах хлюпало, двинулся по волоку к трассе, через временный лесосклад, где работал погрузчик, оттуда вышел к мочевой точке и явился в деревню по проселку, когда уже звенели ручьи.

Агриппина Давыдовна дежурила у своих ворот и побежала ему навстречу.

– Если к обеду сам не придет, шуруй в милицию, – приказал Комендант. – И подавай заявление.

Старуха прикрыла рот, чтоб задавить крик.

– А нечего приваживать всяких телевизионщиков! – вместо нее закричал он. – И по лесу ночью нечего шастать!

– Ой... – простонала она. – Та шо же ж творится...

– Он с автоматом ушел? – Ему стало жалко старуху: если она не голосила, значит, настоящее горе было, настоящее...

– С яким автоматом?..

– Который в городе купил! Ну что ты мне, и сейчас темнишь?

– Та взяв вин автомат, – не сразу призналась она. – Казав, глухарей постреляты...

– Понятно, каких глухарей... Где обрез у деда лежит, знаешь?

– Який обрез?..

– Ну хватит, бабка, хватит! – взревел он. – С автоматом уже доигрался! Давай сюда обрез!

– Пошукаю. – Затрусила к калитке. – Мабуть, и е...

Через минуту она вынесла обрез и сумочку с патронами.

– Чи обрез, чи ни... А шо ж с чоловиком моим буде?

– Подожди, может, еще придет. – Комендант не стал объяснять детали. – Никого в хату не пускай, поняла?

У него было ружье, но патроны остались в избе и сгорели, да и что толку от двадцатого калибра и дроби? Винтовочный обрез оружием был солидным, за сто метров можно быков валить. Кондрат Иванович вынул затвор, проверил исправность, нарезы посмотрел, после чего зарядил пять патронов в магазин, шестой в ствол, нашел подходящее место – за косяком у сеночной двери, вбил гвоздик и повесил за предохранительную скобу.

– Война так война...

И только вернулся в избу, как услышал на улице гул машины. Схватил обрез, приоткрыл дверь – знакомый черный джип!

Артем Андреевич вышел из кабины, невзирая на лужи, зашлепал лаковыми туфлями напрямую.

Комендант распахнул перед ним дверь.

– Ну, наконец&то! Я уж думал, не приедешь...

– Дело оказалось не простым, – замямлил тот. – Пришлось послать людей в Москву. Поэтому задержался...

– Да ладно, говори, что с Космачом?

– Разрешите пройти?

– Давай...

Гость сел на диван, снял очки и помассировал глаза, похоже, и он не спал прошлую ночь.

– Я попытался выяснить, где он... По своим каналам. У меня остались хорошие связи... И должен сообщить, Юрий Николаевич попал в весьма неприятную историю.

– Ты мне скажи прямо, что с ним?

– Сейчас он находится в руках людей... Принадлежащих к одной транснациональной компании. Все очень серьезно... Эти люди практически неприступны, находятся под покровительством международных организаций...

– Ничего себе неприятная история! Он хоть в России?

– Пока да, но в любой момент его могут вывезти. – Артем Андреевич то ли слова подбирал, чтоб не пугать, то ли засыпал на ходу. – Действовать следует активно и быстро. Я вышел на них через своего человека, мне сразу выдвинули условия...

– Как действовать, знаешь? – перебил Комендант. – Что нужно сделать? Конкретно?

– Есть единственный вариант, но потребуются деньги, значительная сумма наличными и очень срочно. К сожалению, я неплатежеспособный, кроме старых связей почти ничего. Все заложено, даже ссуду в банке не взять... А речь идет о выкупе в сто тысяч долларов...

Кондрат Иванович выматерился и обхватил голову руками.


7 Предводитель | Покаяние пророков | 9 Фаворит