home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

Из дневника Владимира Гавриловича Авилова.

Судно «Святая Елизавета», 7 марта 1885 года.


Не знаю, девочка моя, дойдут ли до тебя эти строки, но буду писать, потому что, пока я жив, остается надежда увидеть тебя, вдохнуть аромат твоих волос и вновь удивиться своему счастью! Когда я пишу, то представляю тебя рядом: ты со мною, в тесной каюте или в тростниковой хижине, в которой я провел последние месяцы. Хотя я и не считаю убогую туземную лачужку подходящим местом для такой царственной дамы.

Я возвращаюсь из Кейптауна, где провел около трех недель в ожидании этого корабля. Судно «Святая Елизавета» идет с грузом вина и табака в Киль. Оттуда я надеюсь добраться до России. Пока же я выхожу из каюты лишь для того, чтобы немного подышать свежим морским воздухом, а все остальное время посвящаю составлению отчетов в географическое общество, да и вот этому дневнику.

С первых страниц я заклинаю тебя: никому не показывай его. Все, что я пишу, предназначено только тебе и никому другому. Только так я смогу правдиво описать все то, что произошло со мной за последние месяцы, иначе перо мое будет сковано людскими предрассудками и осуждением моих действий.

Отчет о путешествии я вышлю с оказией в Санкт-Петербург — в нем я подробно описываю места, в которых побывал, виды растительности и животных, а также новые сведения по минералогии и погодным условиям. Все образцы, сохраненные мною, я тщательно препарирую и снабжаю бирками — это тоже позволяет мне скрашивать однообразие поездки. А для тебя, моя Полина, я собственноручно нанизываю бусы из семян чудесного дерева — о нем подробнее позже. Я уверен, что эти семена приносят здоровье и долголетие, а бусы из них будут великолепно смотреться на твоей нежной шее. Я разделил семена строго пополам — половина тебе, а половина будет передана в географическое общество.

В моих письмах был большой перерыв, я не хотел тебя пугать недобрыми известиями, но так как пока этот дневник со мной и я еще не скоро увижу тебя, то скажу — наше судно потерпело крушение у берегов Африки. Бравому голландцу, нашему капитану Ван Гастену, не удалось обогнуть мыс Доброй Надежды. Вот как далеко меня занесло…

Не помню, сколько дней меня носило по волнам. Я уцепился за бревно, выкорчеванное бурей из палубы, и держался за него даже тогда, когда терял сознание. Хуже всего была жажда — вокруг столько воды, а пить нельзя. Я не страшился ни морских хищников, ни палящего солнца, ни отсутствия воды — во мне жила надежда обнять тебя вновь.

Я не помнил, сколько я плыл — день, ночь или годы, светлое и темное время суток мелькали перед глазами, как полоски на волчке. Иногда ко мне приближались странные существа — рыбы, медузы или просто планктон — я не различал, так как был в забытьи. Они разговаривали со мной, манили русалочьими голосами вглубь океана, обещали усладу и успокоение, но я не верил им и продолжал плыть неизвестно в каком направлении.

Пытаясь вглядываться вдаль, я воображал себе острова с хрустальными водопадами, сочными фруктами, и мне казалось, что вот он, остров, рядом, только протяни руку. И я протягивал, и рука безвольно падала на водную гладь.

Мне повезло, акулы не нашли меня, иначе я не писал бы сейчас эти строки. Только юркие рыбы шныряли и, наверное, удивлялись, как это я до сих пор жив.

Когда я совсем отчаялся и безвольно лежал на водной глади, передо мной возник красочный в своем великолепии мираж. Гористый остров со склонами, обросшими лианами и папоротниками, шум волн, бьющих о берег — все это так ярко предстало перед моими глазами, что я подумал: «Это последнее, что я вижу. С этой красотою умру».

Но мираж не исчезал, и я мог уже различить облака, зацепившиеся за верхушку утеса, проплешины, незатянутые травой, изрезанную линию лагуны.

Мысли с трудом ворочались в моей голове, но я заставил себя посмотреть против солнца — передо мной, действительно, был остров.

И тогда я отдался на милость волн. Я лежал на поверхности океана, и только ждал, когда волны выкинут меня на пологий песчаный берег.

Наконец, мои ноги нащупали каменистое дно. Несколько шагов — и я упал лицом в ракушки, которыми был усыпан берег.

Сколько я так пролежал на коралловом берегу — минуту, час или сутки — не знаю. Я просто лежал и наслаждался тем, что я на твердой земле, а не на водной зыби.

Проснулся я от еле слышного шороха. Открыв глаза, я увидел, что меня обступили туземцы. Вид у них был самый воинственный: они держали в руках копья, а их лица покрывали полоски охры.

Не в силах встать на ноги, я повернулся с живота на спину, раскинул руки в стороны и разжал ладони, дабы показать, что в них нет оружия. Туземцы молчали.

Мне удалось сесть, и я принялся тыкать пальцем в сторону океана. Потом я сделал в воздухе несколько гребков руками.

Они начали переговариваться, а один из них подошел ко мне и дотронулся до моего плеча.

— Пить, — сказал я ему, словно туземец мог меня понять. — Я хочу пить, воды!

Эти движения меня совершенно утомили, и я снова впал в забытье.

Я очнулся в хижине от того, что мне в рот лилось терпкое молоко кокосового ореха. Надо мною склонилась туземка с костяной иглой, продетой в ухо, и что-то приговаривала, пока я все пил и пил невероятно вкусную жидкость.

А потом меня подкосила лихорадка. И опять я потерял счет дням. Меня то знобило, то бросало в жар, я покрывался ледяным потом и бился в судорогах. Не помню, в какой из дней моей болезни, в хижину, согнувшись, вошли двое туземцев. Один из них держал в руках большую плетеную корзину. Открыв корзину, туземец вытащил оттуда птицу с ярким оперением и, бормоча заклинания, отсек ей голову прямо надо мной. Горячая свежая кровь залила мне лицо, я принялся отфыркиваться, но туземцы еще не прекратили своих действий. Они начали заунывно петь, раскачиваясь из стороны в сторону.

Вдруг один из них заверещал тоненьким голоском, и на его крик в хижину вползла девушка. Кроме набедренной повязки, ее одежду дополняло лишь ожерелье из розовых раковин. Пушистыми листьями она отерла мне лицо, измазанное кровью принесенной в жертву птицы, и легла рядом со мной.

Болезнь терзала меня, Полина, но ты далеко, а я привык честно смотреть тебе в глаза. Эта девушка возбудила во мне огонь! Но не лихорадочный, иссушающий душу и тело, а сильное мощное пламя, горевшее ровно и неугасимо. Запах ее тела сводил меня с ума, руки сами тянулись к ее упругой груди, а лоно сверкало каплями влаги. Где я, что со мной? Мне не было дела до всего света, только бы она была рядом со мной.

Понимаю: читая эти строки, ты испытываешь боль. Но я не хочу ничего от тебя скрывать. Да, это было, и было прекрасно. И после той ночи я пошел на поправку. На следующий день смог уже сидеть и есть протертую кашу из бататов, а потом даже вылез из хижины и сидел, прислонившись к стволу пальмы.

Тоа была все время рядом со мной. Она кормила меня с рук, вытирала мне лицо и вливала в меня силу своего молодого тела. На вид ей было около пятнадцати лет, этот возраст у туземцев считается вполне совершеннолетним. Тоа оказалась девственницей, и, как я потом понял из объяснений шамана и его помощника, приславших ее ко мне, именно это меня и вылечило. Скрывая сомнения в душе, я все же, как мог, выразил им свою признательность.

Постепенно я стал выходить из хижины и знакомиться с жизнью туземцев, спасших меня. Эти люди маленького роста, коренастые, из одежды носят только набедренные повязки. Украшают себя татуировкой и серьгами, ручными и ножными браслетами. У многих кольца в носу. Женщины плетут циновки, выделывают шкуры, собирают злаки. Мужчины рыбачат, так как охотиться на острове практически не на кого. Я не заметил у них каких-либо металлических предметов.

Еда скудная, преимущественно растительная. На окраине деревни, в загончике, я увидел несколько коз и жестами показал, что хочу молока. Как ни странно, меня поняли и принесли пахучее молоко в глиняной плошке. Я выпил его с наслаждением! Туземцы смотрели на меня во все глаза и смеялись. Прибежали женщины и дети, все окружили меня и дивились на то, как я пью молоко. Оказалось, что молоком у них поят только детей, отлученных от груди. Взрослые его не употребляют. Также ни сыры, ни простокваша им неизвестны.

С тех пор ежедневно мне приносили молоко, но больше не глазели на меня и не смеялись. Они назвали меня Амрта, что на их языке обозначало «взрослый человек, который пьет молоко, как ребенок».

У них много различных табу. Например, они едят птиц, коз, рыбу, в изобилии водящуюся в реке неподалеку. Туземцы ловко бьют ее острогой. Но нельзя есть крокодила и гиппопотама, которые хоть и не водятся на этом небольшом острове, но туземцы о них знают, так как изображениями этих животных они украшают свои щиты. Вероятно, эти тотемы они привезли с собой с «Большой земли» — из Африки. Странное табу, так как за все время моего пребывания там я не видел ни одного зверя, крупнее козы.

Как вскоре оказалось, меня прибило к острову, на котором жило только одно это племя. Они себя называли Веуи. У туземцев были выдолбленные лодки, на которых они огибали остров и даже могли путешествовать на другие острова. Когда же я просил их перевезти меня на материк, в Африку, они то ли не понимали, то ли делали вид, что не понимают, и укоризненно качали головой. А вечером приводили еще одну девицу, столь же искусную, как и первая Тоа. И вновь я забывался.

Может быть, меня поили чем-нибудь возбуждающим, вроде отвара женьшеня? Но нет, я сам набирал себе воду в ручье и никому не давал к ней прикоснуться. В еду тоже ничего не подмешивали, но каждый раз, когда очередная новая девушка проскальзывала ко мне в хижину, я терял голову. Наверное, что-то витало в самом воздухе этого острова.

А природа и в самом деле была необыкновенной. Мягкий климат, густые леса, полные разной съедобной живности, ручьи пресной воды, в изобилии бьющих из благодатной почвы. Мирный нрав туземцев, не имеющих врагов и живущих всем племенем, как одна большая семья. И если бы не тоска по родине и по тебе, Полина, я бы чувствовал себя там совершенно счастливым человеком.

Понемногу я осваивался на острове. Окреп, загорел, и цветом кожи почти не отличался от туземцев. Мои прогулки становились все длиннее, иногда я даже ухитрялся ловить и приносить разную живность, чтобы не быть нахлебником у добрых островитян.

Однажды я нашел растущий возле тропинки подорожник. Эта находка так заинтересовала меня, что я осторожно, чтобы не повредить корешки, сорвал несколько листиков и принес в хижину, чтобы рассмотреть на досуге. Я ничуть не сомневался, что это самый настоящий подорожник с продольными волокнами на каждом листе. И откуда он в тропиках?

Около костра сидел и скулил парнишка, баюкая раненную руку. Его мать хлопотала вокруг него, собираясь посыпать рану на предплечье золой из костра. Осмотрев ранку, она, к счастью, была небольшой и не успела воспалиться, я помыл ее и наложил листья подорожника. Мальчик не сопротивлялся, его мать смотрела на мои действия с интересом и только смешно цокала языком. Жестами я показал, чтобы он три дня не снимал листья, которые я сверху обмотал куском тонкой циновки, поданной мне удивленной женщиной.

Через два дня ко мне в хижину после наступления темноты, проскользнул тот самый мальчишка. Я уже знал, что его зовут Лон. Повязки на руке не было, и я спросил его, зачем он ее снял. Из его объяснений я понял, что повязку сорвал один из старейшин. При этом старый туземец ругался, топал ногами и изрыгал проклятия. Суть проклятий сводилась к следующему: «Инли — табу!» Рядом с ним стоял рослый туземец, заросший густыми волосами, и смотрел на меня ненавидящим взглядом. Он смотрел на меня так с того момента, как Тоа отдала мне невинность.

Что такое «инли» Лон не знал. Расспрашивать старейшин мне тоже не хотелось, чтобы не навлечь на себя их гнев. Здесь была какая-то загадка, и ее раскрытие стало для меня смыслом существования на этом тихом острове. Я даже загадал себе, что если я найду это неизвестное «инли», то смогу выбраться отсюда и вновь сжать тебя в своих объятьях, моя Полинушка.

Больше за границы деревни меня не выпускали. Только я собрался пойти на прогулку, как два туземца (один из них был тот, заросший) остановили меня и угрожающими жестами приказали вернуться. Стало ясно, что я нахожусь под домашним арестом, и неизвестно, как долго он продлится.

Самые близкие отношения у меня сложились с Тоа. Именно с ней я намеревался поговорить и выяснить, что же за таинственное «инли» запрещает мне лечить раны подорожником? Да и откуда он взялся здесь, на этом острове?

Однажды Тоа пришла ко мне и сказала, что в полнолуние будет праздник. Всю ночь племя будет плясать, бить в тамтамы и пить местный слабонаркотический напиток, сброженный на соке агавы. А утром пойдут провожать самых сильных парней, отплывающих на пирогах на соседние острова. Какова цель поездки, мне было неведомо, Тоа сказала, что так делают каждый год, и мне показалось, что этот день будет самым подходящим для того, чтобы пойти вглубь леса и поискать «инли». Наверняка оно было рядом с тем местом, где вырос подорожник.

— Тоа, ты пойдешь со мной? — спросил я ее.

— Нельзя! Там табу! Духи не велят.

Она смотрела на меня так жалобно, и столько страха плескалось на дне ее глаз, что мне захотелось оставить эту затею. Но мысль о тебе заставила меня стоять на своем.

— Тогда я пойду один. Завтра меня никто не остановит. Только не мешай мне. А сейчас иди ко мне.

И опять я не спал всю ночь.


Глава шестая Тебе я мысли поверяю | Первое дело Аполлинарии Авиловой | * * *