home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



19. Дом на Сюрю-Кая

Бентли: Что там происходит, Драйден?

Драйден: Там идет битва двух темпераментов,

один из которых близок к безумию,

а другой начисто лишен всяких принципов.

Фильм «Лоуренс Аравийский»

Утром первого мая Крым кое-как уяснил ситуацию и слегка охренел.

Как это, господа? Ведь еще позавчера у нас тут была дружба и полное взаимопонимание! Кричали женщины «Ура!» и в воздух разные там предметы гардероба бросали — а теперь что? А теперь банда наемных головорезов, которую мы называли своими вооруженными силами, пустила эту дружбу и взаимопонимание песику под хвостик. Мало того, что в крупнейших городах Крыма произошла дикая резня, повлекшая жертвы и среди мирного населения, мало того, что вероломное, подлое нападение на советские войска уже само по себе привело к конфликту с СССР — так этим утром, уподобившись ублюдку Гитлеру, крымские самолеты нанесли жесточайший бомбовый удар по советской территории! Произошел окончательный, бесповоротный разрыв отношений, который восстановится лишь в случае полной, безоговорочной и позорной капитуляции Крыма. По нескольким городам были нанесены ракетно-бомбовые удары, погибло в общей сложности 15 человек, не уяснивших, что «воздушная тревога» означает именно воздушную тревогу, а ракета, система наведения которой сбита с толку уголковыми отражателями, не разбирает, где военный объект, а где — гражданский.

Спрашивается: кто должен за все это ответить? Правительство? У нас нет правительства, оно куда-то исчезло утром двадцать девятого. Армейская верхушка? Она клянется, что стала жертвой провокации. ОСВАГ? Эта организация хранит гробовое молчание.

Ну так кто, кто же все-таки это сделал? Покажите нам человека, перечеркнувшего достижения нашей северной дипломатии за последние два года! Покажите нам негодяя, втравившего нас в безумную, абсолютно ненужную войну! Покажите нам мерзавца, посягнувшего на самое святое право гражданина демократического общества: право избирать свой политический строй!

Эти голоса пока еще не звучали, общественное мнение было слишком ошарашено, слишком шокировано произошедшим, чтобы выразить это вслух. Но вопрос — «Кто?» уже сформировался, и рано или поздно нужно было на него отвечать.

А ответ на этот вопрос лежал на госпитальной тюремной койке и спал отвратительным, глубоким и тяжелым, как грязь озера Сасык, сном.

Проснулся он в сумерках, которые принял за раннее утро. И, глянув на соседнюю койку, пожелал, чтобы черт забрал Флэннегана со всеми его выдумками.

На тумбочке стоял еще один стакан сока и две капсулы. Верещагин выгреб из кармана всю свою коллекцию. Стоп! Из кармана… Из кармана брюк, куда он их и положил. Когда повалился на койку одетый и в ботинках. Сейчас он был босой, его рубашка висела на спинке кровати. Пока он был в беспамятстве, его раздели. Глупо думать, что не нашли при этом таблеток…

Таиться и играть в Муция Сцеволу больше не имело смысла. Ему мягко дали понять, что его замысел разгадан. Ему почти сказали, что в принципе он волен делать с собой все, что хочет, в полный рост показав врагу свою слабость. Ему намекнули, что он нужен ОСВАГ живым, нормальным и сохранившим способность принимать решения. Мысль о самоубийстве показалась ужасным мальчишеством. Просто дуростью.

Сколько прошло времени? Арт закрыл глаза и прислушался к себе. Избитое и изодранное тело продолжало болеть, но уже не так настырно, как… время назад. Тогда, перед командирами и начальниками штабов, ему стоило больших усилий не меняться в лице. В той половине лица, которая не отекла и сохранила подвижность. Сейчас усилий не требовалось — боль из почти невыносимой превратилась в досадную. Тело не скоро, но верно восстанавливалось, и осознавать это было приятно. Правда, все это — пока лежишь и не встаешь, а вставать придется, и очень скоро: во-первых, настоятельно требовалось отлить, во-вторых, ужасно хотелось пить: рот до того спекся, что щеки присохли к зубам. На третьем месте в списке потребностей стояла еда: невольный и суровый пост продолжался никак не меньше двух суток.

Резюме: ему было очень далеко до полного порядка, но и на три четверти мертвым, как… время назад, он себя не чувствовал. Без сознания провалялся часов двадцать: вряд ли можно держать при себе продукты метаболизма дольше.

Он сел, шипя сквозь зубы, проглотил обе капсулы — антибиотик и анальгетик, допил сок и поставил стакан на стол. Ждать, пока анальгетик подействует, не было времени, и он поковылял, шатаясь, к угловой кабинке. «Что нужно человеку для счастья?» — вспомнилась советская шутка. — «Увидеть туалет и добежать до него. Там еще было — очень хотеть пить, и получить воду, очень хотеть есть и получить еду. Но нужно очень хотеть, когда не очень хочешь, то и не очень получаешь».

Возле кабинки был умывальник, делать до которого полшага ужасно не хотелось, но он сделал. Вымыл руки, плеснул воды в лицо — не нагибаясь, так что больше попало на грудь. Набрал воды в стаканчик и сполоснул рот. Потом набрал еще и напился. Дождаться смены сочувствующего надзирателя и попросить зубную щетку? В концлагере нужно всегда чистить зубы и съедать все, что дают… Так, хватит думать о жратве!

— Когда жрать принесут? — спросил человек на соседней койке.

— Утром, — Артем тяжело вздохнул. — Наверное.

— А сейчас что?

— Надо думать, вечер. Довольно поздний.

— Ты давно здесь?

— Сутки. Плюс-минус лапоть.

— Где мы — знаешь?

— Симферополь.

Сосед издал короткий и тихий стон отчаяния.

— Это я и так знаю, — процедил он сквозь зубы.

— Военная тюрьма, госпитальное отделение.

— Спасибо. Я — капитан Глеб Асмоловский, ВДВ.

— Глеб, мы знакомы.

— Сережа? Виктор? Карл Августович?… — секунды удивленной немоты. — Врешь! Это не ты. Включи свет.

Верещагин зажег встроенный — как в автобусе — светильник в своем углу.

— Мать твою… — Глеб не верил своим глазам. — Да что ж я… и на том свете… от тебя не отделаюсь?

— Да мы пока что еще на этом.

Глеб прошелся по его повязкам оценивающим взглядом.

— Ты что… Под танк попал?

— Нет, — с долей злорадства ответил Артем. — Под колотуху твоих солдат… Так что можешь считать себя отомщенным.

— Тебя хорошо отделали…

— Я хорошо отделался — можно и так сказать. Кое с кем поступили значительно хуже…

— А бинты?

— Это фиксирующий бинт. Ребра мне попортили.

— А кровь?

— Где?

— На груди справа.

Бурое пятно проступало неправильным косым крестом, повторяя рисунок раны и наложенного на нее шва.

Артем тщательно застегнулся.

— У тебя и на спине заплатка. И руки — сплошной синяк… Я знаю… от чего бывают такие синяки.

— Тебе не вредно говорить?

— Не вредно… Ты мне очень аккуратную дырку сделал. Чистую.

— Старался.

— Я… хочу разозлиться на тебя… И не могу. Это ведь ваша работа… Условный сигнал… Резервисты… Я думаю… Если бы удалось тогда… Остановить тебя…

— Не волнуйся так, Глеб. Ты все равно ничего бы не сделал. Живой, мертвый, пленный — я всяко выполнял задание. На то и был расчет. Поэтому не трави себе душу. Если ты от волнения сыграешь в ящик, меня окончательно совесть замучит.

— Совесть? — Асмоловский оскалился не то от боли, не то от ярости. — А за других… тебя совесть не мучит? Других… тебе не жалко?

— Жалко. Особенно того парнишку, подпоручика из Партенита, того, кто тебя перевязывал. Его застрелили у меня на глазах. Лейтенант Палишко. Просто так, от злости. И еще у меня был друг… Когда я выстрелил в тебя, я шел к нему… Он был ранен. Оказалось — смертельно. И еще один друг, ты его даже не видел, он был убит еще утром, в перестрелке с настоящим спецназом. И один спецназовец, которого Георгий хотел оставить в живых, а я убил… Так что злись на меня, Глеб. Я это честно заработал.

— Тебя пытали.

Вопросительной интонации не было. Глеб высказал не догадку — утверждение. Верещагин не нашел сил возражать.

— И что с того? — устало спросил он. — На войне как на войне. В каждой егерской роте состоит на вооружении огнемет, и все знают, зачем он нужен. Не вижу, почему сжечь противника заживо вроде как честней и гуманней, чем рвать его… подручным инструментом. В конечном счете, со мной обошлись лучше, чем я с тобой. Я сейчас способен стоять на своих ногах, а ты прикован к постели.

— Все равно… это другое. Я ведь тоже… стрелял в тебя. Но я не смог бы…

— Если бы пошла речь о спасении батальона, и для этого нужно было развязать мне язык, ты быстро сообразил бы, как это сделать.

— При чем тут… Подожди… Я думал — это в разведке…

— Да нет… Это работа любителя. Большого, надо сказать, любителя…

— Палишко, — Глеб скривился. — Не повезло тебе.

— Нет, товарищ капитан. Мне фантастически повезло. Потому что если бы за дело взялся кто-то умней и хладнокровней, к примеру, ты или тот же товарищ майор, меня бы раскололи в два счета, доставили в Симфи часом раньше, и не в бессознательном виде, там быстренько бы допросили и тут же отправили в Москву. А оттуда мне была уже одна дорога: показательный процесс и — в петле ногами дрыгать.

— У нас не вешают, Штирлиц… хренов.

Асмоловский закрыл глаза и отвернулся к стене. Вернее, повернул голову. Но ненадолго.

— Эй!

— Да?

— Мне нужно встать. Поможешь?

Десяток возражений пришел в голову моментально. Почему я? Тебе нельзя. Позвать санитара?

— Запросто, — сказал он.

Это оказалось далеко не запросто. Но осуществимо. Боевое братство. Уссаться можно от смеха.

О да, Флэннеган, поистине то была светлая мысль — поместить нас в одну камеру-палату.

— Спасибо, — сказал Глеб, когда снова оказался в постели. — А можно воды?

— Запросто.

…Глеб выдернул у него из рук пластиковый стакан и напился сам.

— Ф-фу, — он еле совладал с дыханием. — Можно сказать… На две трети счастлив…

Они молчали десять минут. За окном стемнело. Опустились автоматические ставни.

— К-2 в прошлом году… вы?

— Да.

— Ты… и твой татарин. Пулеметчик.

— Шэм Сандыбеков.

— Знать бы, что там делается, — Асмоловский показал глазами на зашоренное окно.

Верещагин полностью разделял его желание. Знать бы, что происходит за этой решеткой. До чего договорились вчера господа командующие. Что им готовит СССР…

— Как ты здесь оказался? — вдруг спросил Глеб.

— Как и ты. На носилках.

— Не крути. Я думаю… Здесь — ты сам сказал — военная тюрьма… По всем раскладам — самое неподходящее… для тебя место… Ты же должен быть герой… За что ж тебя сюда…

Арт не собирался отвечать. По правде говоря, он не знал, что отвечать.

— И меня тоже… — продолжил Глеб, отдышавшись. — Я не верю, что случайно. Меня допрашивал кто-то из ГРУ. Еще тогда… Насчет тебя… А потом — из общей палаты госпиталя… перевезли сюда. Зачем?

Свет погас. Раздался отдаленный скулеж сирены. Прогрохотали по коридору башмаки.

— Воздушная тревога, — сказал Арт.

— Значит, вас уже бомбят. С чем и поздравляю…

— Это не бомбардировка… Думаю, что это — ракетный обстрел.

— Да ну?

— Элементарно, Ватсон… Если бы им было чем нас бомбить, мы бы проснулись от взрывов еще днем.

— Так вы что… Вы что, бомбили нас?

— Скорее всего. Тихо!

О-очень далекий взрыв…

— Гады, — сказал Глеб в потолок.

— Кто? — Артем вцепился пальцами в спинку кровати.

— Да вы, кто ж еще…

— Неужто? Глеб, на минутку: кто из нас к кому вперся? Вы к нам или мы к вам?

— Вы нас позвали…

— А вы так торопились откликнуться, сердечные, что не стали дожидаться подписания Союзного Договора…

— Скотина… Как подумаю, что мог… одним выстрелом…

— Мог… Но уже поздно было… — Арт вернулся к постели, сел. — Не пили себя.

— А все-таки… — Глеб делал осторожные вдохи и говорил короткие фразы. — Зачем… тебя ко мне?

— Это тебя ко мне. Чтоб я не вздумал тут в ящик играть.

— А ты собирался?

— Была такая мысль, — он вытащил из кармана капсулы и положил их на тумбочку. Глеб оценил коллекцию и вынес вердикт:

— Дурак.

— Есть немножко.

— Так за каким хреном…? Страну, можно сказать, спас… жизнью рисковал… Герой! Нет, он в тюряге и думает, как бы… того… башкою в лебеду.

— Глеб, ты мне все равно не поверишь.

— А ты… соври поскладней.

— Хорошо… — Артема внезапно охватило неуместное веселье. А хрен ли, в самом деле? Почему бы и не сказать Глебу ту часть правды, которую ему можно сказать?

— Видишь ли, товарищ капитан… Мы захватили эту вышку… как бы точнее выразиться… По собственной инициативе. Без приказа непосредственного командования. И посредственного — тоже. Вообще без приказа.

— Врешь.

— Хорошо. Тогда придумай другую теорию, которая поможет свести все факты воедино. Я не буду мешать.

Сирена. Отбой воздушной тревоги.

— Значит, это все ты сам… придумал и сделал?

— Допустим.

— А твои ребята?

— Это были мои друзья. Они мне поверили, что так надо.

— А если бы… майор послушался меня? И тебя скрутили бы?

— Пулемет на вышке. Два поста, откуда простреливалась вся рабочая площадка. И совершенно глухая дверь в аппаратную. Мы просто передали бы этот сигнал раньше — вот и все.

— Я не верю, что ты сделал все сам. У тебя были очень классные документы…

— Документы сделал осваговец Алеша Кашук, он тоже был с нами, ты его помнишь, такой здоровенный, в очках.

— Ты все равно врешь…

— Ты волен не верить. Это пожалуйста. Я даже не буду тыкать тебя носом в то, что я альпинист, и что в нашей большой деревне меня знает если не каждая собака, то каждая вторая. Если бы я был профессиональным разведчиком — кто бы позволил мне так торговать рожей? Если бы я был профи, неужели я пошел бы на это дело под своей фамилией, которую ты вспомнил на «раз»?

— Я все равно не могу поверить.

— Ну и хрен с тобой. Все равно ничего уже не изменишь. Мы это сделали.

— Что вы сделали?… Войну начали?… Ракет дождались на свою голову?… Дур-рак…

— Ну, теперь ты на меня злишься?

— Пошел ты!

Артем лег на спину, задрав ноги на спинку кровати. В полной темноте и тишине легко было поверить, что они одни в целом мире.

— Глеб, а ты знаешь, кто может считаться гражданином Непала?



* * * | Ваше Благородие | * * *