home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть первая

ПРИ3ВАНИЕ: АВАНТЮРИСТ

Не сочтите меня неврастеником, но мне не нравится, когда обычная деловая встреча обставляется таким рядом условий, что поневоле начинаешь озираться по сторонам и ждать подлянки от самых обычных на первый взгляд прохожих.

И дело-то у меня было плевое. Требовалось сбыть золотую погремушку, выигранную по случаю у одного человека. Погремушку изготовили не то в семнадцатом, не то в восемнадцатом веке, и цена ее исчисляется немалым количеством баксов. Координаты перекупщика я тоже получил у партнера, который честно предупредил меня, что проигранная вещица имеет свою историю не только в веках прошлых, но и во времени нынешнем, а потому не стоит предлагать ее первому встречному. Конечно, любого нормального человека подобные предостережения наверняка бы озаботили, но в том-то и дело, что я не нормальный. Нет, в смысле умственных способностей со мной все в порядке. Но меня подводит легкомыслие и, безусловно, порочная привычка лезть в дела, меня совершенно не касающиеся. Возможно, во всем виноваты родители, не приучившие меня к усидчивости и чинно-размеренному образу жизни, возможно, причина в более отдаленных предках, которые были весьма беспокойными людьми и по этому случаю попали в историю. Ибо, по слухам и семейным преданиям, среди моих пращуров были те самые Строгановы, которые снарядили экспедицию Ермака покорять Сибирь. Короче говоря, это именно они повесили на шею Федерального правительства регионы, которые ныне стали его головной болью. Разумеется, я никакой ответственности за конкистадорские наклонности своих предков нести не собираюсь, более того, сам иной раз склонен предъявить им счет. К сожалению, счет этот вряд ли будет когда-нибудь оплачен, а потому полагаться в приобретении материальных благ мне остается исключительно на собственные силы.

Перекупщик задерживался. Мне его голос не понравился сразу. Мы разговаривали с ним по телефону добрых полчаса, и хотя я честь по чести представился ему как посланец Виталия Алексеевича Веневитинова, он долго и недоверчиво переспрашивал фамилию, без конца уточнял детали биографии человека, которого я знал шапочно, да и то постольку, поскольку несколько раз сталкивался с ним за карточным столом. Как игрока я мог охарактеризовать Веневитинова исключительно с положительной стороны. Виталий Алексеевич карточные долги всегда платил в полном объеме и в срок. Погремушку мне тоже пришлось описывать во всех подробностях. В том числе и клеймо мастера, которое было настолько мелким, что я с трудом обнаружил его в самом углу изучаемого предмета.

К слову сказать, я называю эту вещицу то погремушкой, то предметом по той простой причине, что понятия не имею, для каких целей она предназначалась. Возможно, это была чернильница, возможно, перечница или солонка. А сделана она в виде экзотического животного, скорее всего из породы кошачьих. Я, как мог, описал предлагаемую вещь перекупщику, но мое описание, кажется, его не удовлетворило. Во всяком случае, он счел запрашиваемую цену завышенной и предложил мне ровно половину. Предложенные десять тысяч долларов меня более-менее устроили, поскольку именно столько лежало денег в банке, когда Веневитинов попытался его сорвать. Честно скажу, в карточной игре я предпочитаю наличные. Хлопот меньше. Но игра штука азартная, и я вошел в положение Виталия Алексеевича, тем более что два других партнера Веневитинова поддержали, заверив, что данная вещица стоит, пожалуй, больше суммы, скопившейся в банке. Я не стал спорить. Ибо в ту ночь мне везло, а Веневитинов крупно проигрался, и было бы неприлично лишать его последнего шанса.

Фамилия перекупщика была Шагинян, поэтому, сидя за столиком уличного кафе, я высматривал лицо кавказской национальности, благо подобных лиц в столице нашей Родины немало, но, увы, ни одно из них не удостоило меня своим вниманием. Зато когда мое терпение готово было лопнуть уже окончательно и бесповоротно, ко мне подошел человек самой что ни на есть рязанской наружности и выше средних лет, довольно упитанный и с сильно облысевшей головой. Но за толстыми линзами очков прятались очень цепкие и жесткие глаза. Я уловил это сразу, хотя мой новый знакомый тут же их отвел, заинтересовавшись окрестностями, которые облагородили две девицы примечательных форм и умопомрачительной окраски. Впрочем, Шагиняна, кажется, интересовали не девочки.

– Я же не урановую руду вам предлагаю.

– Вы Феликс Строганов? – спросил Шагинян, никак не реагируя на мое замечание.

– Да. Ваш номер телефона мне дал Виталий Алексеевич Веневитинов. Вы будете покупать солонку?

– Деньги при мне,– почти беззвучно прошелестел он тонкими бесцветными губами.– Десять тысяч.

Я хотел было поторговаться, но потом передумал. Будь этот человек истинным армянином, мы бы с ним выпили сейчас вина, поговорили бы о женщинах. В общем, хорошо бы провели время. А потом либо я уступил бы ему тысячу долларов, либо он мне из дружеского расположения. И в игре, и в торге главное процесс, а вовсе не результат. Во всяком случае, для меня. Лжеармянин долго обнюхивал предложенного мною тигра, именно обнюхивал, другого слова я не подберу. Потом изучал предмет через лупу, словно перед ним часовой механизм, а не довольно крупная вещь, пусть и золотая. Я, честно говоря, думал, что он будет пробовать золото на зуб, но от последнего Шагинян все-таки воздержался.

– Десять тысяч,– зациклился на уже известной мне цифре перекупщик.– И ни цента больше. Деньги плачу сразу, но после этого, молодой человек, вы должны навсегда забыть и Шагиняна, и номер его телефона.

– Клянусь,– искренне заверил я, поскольку не испытывал к своему визави ни малейшей симпатии, а посему и не рассчитывал на продолжение знакомства.

Шагинян осторожно раскрыл лежащий на коленях чемоданчик. Теперь уже я на всякий случай осмотрелся по сторонам. Деньги мне предстояло получить солидные, а в нашей замечательной стране в последнее время развелось столько хулиганов, что человек с куда меньшей суммой в кармане не может чувствовать себя в безопасности. Впрочем, никто на нас с Шагиняном внимания не обращал. Озабоченный московский люд пылил мимо по своим делам, а несколько ленивых посетителей, прячась от жары под синим тентом, медленно потягивали прохладительные напитки, не замечая сделки века, которая вершилась рядом. Соседние с нами столики и вовсе были пусты. Так что я без всякого стеснения протянул руку за целлофановым пакетом, в котором смирно покоились зеленые. На машину, остановившуюся на обочине, я не обратил никакого внимания и только по перекошенному лицу Шагиняна вдруг осознал, что происходит нечто из ряда вон выходящее. А уж потом услышал треск, очень напоминающий выстрелы из автоматического оружия.

Две дырки, появившиеся на белой рубахе Шагиняна в районе груди, очень наглядно подтвердили мои подозрения. Но прежде чем мои мозги сумели хоть что-то сообразить, ноги сами, без их участия, вытолкнули меня из-за стола и бросили в угол прямо под подол закричавшей в ужасе солидной дамы. Задерживаться на виду у вооруженного автоматом хулиганствующего молодчика я не стал, а тут же перепуганным зайцем метнулся в ближайшие открытые двери. Честно говоря, у меня не было времени выяснять, куда я попал, а моя растревоженная происшествием физиономия настолько испугала попавшегося мне навстречу мужика в белом переднике, что он, не произнеся ни слова, только махнул рукой налево. Я в быстром темпе миновал кухню, успев уловить ноздрями совершенно умопомрачительный запах, а потом через подсобные помещения и черный ход выскочил в узенький дворик, где едва не столкнулся нос к носу с молодым человеком, скорее всего поджидавшим здесь именно меня. Возможно, он не собирался стрелять, а «макарова» в руке носил просто для солидности, но у меня после всего случившегося напрочь отпала охота к выяснению отношений посредством языка, а потому я просто врезал по-молодецки в подвернувшуюся квадратную челюсть и бросился вон с едва не ставшего для меня смертельной ловушкой двора.

Мне показалось, что в меня стреляли, хотя ручаться в этой ситуации я ни за что не могу. Уж слишком быстро я улепетывал с проклятущего места, и у меня не было возможности оглянуться. Да что там оглянуться, когда только через десять минут я обнаружил, что держу в руках пакет с долларами, а немного погодя, обшарив свою небольшую сумку, обнаружил там и золотого тигра, будь он неладен. Разрази меня гром, если я помню, как эта солонка опять оказалась у меня. Буквально за секунду до роковых выстрелов она была в руках несчастного Шагиняна.

Поуспокоив дыхание, я впал в задумчивость. Присесть на лавочку я не рискнул, взять такси тоже, а продолжил свой путь по изнывающей от жары столице пешим порядком, мучительно стараясь понять: какого черта? Зачем этим вооруженным придуркам понадобилось убивать Шагиняна, а уж тем более меня, Феликса Строганова, гостя столицы, ни в чем абсолютно не повинного? Не считать же в самом деле грехом попытку продажи вещицы, имеющей, наверное, определенную антикварную ценность, но все же не настолько значительную, чтобы отправлять из-за нее на тот свет сразу двух человек, да еще среди бела дня, да еще с пальбой из автоматического оружия.

Вряд ли эти люди следили за мной. В этом случае им не составляло никакого труда подкараулить меня в московской подворотне, врезать тяжелым тупым предметом по затылку и без всякой пальбы забрать понравившуюся вещь. Нельзя сказать, что я человек хилый, но не Терминатор же, в конце концов. И двое-трое хорошо подготовленных молодых людей без труда загнули бы мне салазки. Значит, слежка велась за Шагиняном. Недаром же он так осторожничал.

Спускаясь в метро, я на всякий случай огляделся. Все было тихо – и в тылу, и по фронту, и с флангов. Нет, народу вокруг было с избытком, и по большей части это были люди бесцеремонные, не отказывающие себе в удовольствии подтолкнуть локтем зазевавшегося провинциала, но в этой шумной толпе никто меня не пас и не проявлял ко мне криминального интереса.

Подземная прохлада почти вернула мне утерянное равновесие. Ну попал в чужую разборку, ну едва не пристрелили мимоходом. Так ведь не пристрелили, и по нынешним временам это уже счастье. Радуйся жизни, Феликс! Потом расскажешь девушкам, как тепло тебя встречали в столице и как в результате горячего приема ты едва не попал на тот свет.

В гостиницу я не пошел. Во-первых, вещи все были при мне, если не считать кое-какой мелочи, которую я решил пожертвовать заведению, во-вторых, за проживание я уплатил вперед и теперь мог не опасаться, что меня потревожат с этой стороны, ну и, в-третьих, в заднем кармане брюк у меня был билет на самолет, приобретенный заранее. До отлета мне оставалось несколько считаных часов, и я решил просто побродить по городу, не беспокоя никого пустыми вопросами и не привлекая к себе внимания.

Слежки за мной не было, это я могу сказать совершенно точно. Не то чтобы я агент спецслужб, но кое-какой опыт общения с правоохранителями имею. Нельзя сказать, что мне это общение доставило удовольствие, но и особых неприятностей не принесло. Дожив до тридцати годов, я так и остался холостым и несудимым, к великой радости своей мамы. Опровергнув тем самым пророчества цыганки, которая лет двадцать пять назад посулила, что впереди у этого пострела небо в крупную клетку. Я человек несуеверный, но кое-какие меры предосторожности принял. В частности, за всю свою бурную жизнь я никого не убил, не изнасиловал и не изувечил. Что касается прочих заповедей, то с этим не все так уж гладко, но в любом случае в тех кругах, где мне приходится вращаться, я слыву относительно порядочным человеком. Во всяком случае, до сих пор кривая меня вывозила, и я очень надеюсь, что вывезет и впредь.

В аэропорт я приехал за час до вылета и зарегистрировался без проблем. Правда, в какой-то момент мне показалось, что за мной следят. Я даже почувствовал холодок в области желудка, что не помешало мне, однако, установить примечательную особенность: следившие за моей скромной персоной глаза принадлежали симпатичной женщине лет двадцати пяти—тридцати. Да что там симпатичной, писаной красавице. По всем правилам голливудских боевиков, если героя не удалось убить сразу, то его следует соблазнить, подослав к нему умопомрачительное создание, ноги у которого от зубов растут. Конечно, подобный расклад был бы слишком банален в сложившейся ситуации, а потому к заинтересовавшейся мной даме я подошел без душевного трепета, а уж фразу произнес и вовсе не блещущую оригинальностью:

– По-моему, мы с вами где-то встречались?

– Встречались,– мило улыбнулась мне очаровательная блондинка.– Меня Наташей зовут. Я подруга Виктора Чуева.

Недаром же мне ее лицо показалось знакомым. С Витькой я столкнулся в ресторане дня за два до своей поездки в Москву. Чуев кутил в довольно многочисленной компании, так что поговорить нам не удалось. Но эту женщину я запомнил и даже, по-моему, собирался пригласить на танец, но почему-то не пригласил.

– А я ушла почти сразу,– откровенно призналась Наташа.– Когда мужчины сильно напиваются, они начинают вести себя слишком развязно. А мне это не нравится.

Строгая, судя по всему, женщина. Я промычал в ответ что-то вроде того, что имеет место быть, и вообще народ пошел дурно воспитанный. А в столице, между прочим, этот народ еще хуже, чем в нашем славном городе.

– Мне так не показалось,– с некоторой ноткой удивления в голосе сказала Наташа.

– Каждый судит в меру приобретенного опыта,– скромно заметил я.– А вы здесь какими судьбами?

– Командировка,– вздохнула она.– К сожалению, очень короткая. А так хотелось побродить по музеям. Я ведь искусствовед.

– Что вы говорите? – удивился я.– И в живописи разбираетесь?

– Разбираюсь,– засмеялась Наташа.– А в чем, по-вашему, еще должны разбираться искусствоведы?

– Видимо, в скульптуре,– выложил я свои последние познания по этому вопросу.– И, возможно, в музыке.

– А вы, простите, чем занимаетесь?

– Бизнес. В отличие от вас, я никогда не интересовался ни живописью, ни скульптурой.

– А чем вы интересовались, если не секрет?

– Медициной. Но, увы, не добился взаимности. Покинул стены института раньше, чем успел получить диплом.

Мои слова были чистой правдой. Я действительно пять лет учился в медицинском институте, но учеба показалась мне занятием скучным, а медицинская стезя малоперспективной. В общем, я выпорхнул в большую жизнь, не получив достойного образования. За что и поплатился. Сначала меня на два года забрили в армию, а потом вдруг выяснилось, что все хлебные места уже заняты и человеку моего темперамента, воспитания и образования ничего особенного в этой жизни не светит, кроме прозябания на обочине. Прозябать на обочине я не собирался, оттого и пустился во все тяжкие.

– Странный вы человек, Феликс,– задумчиво сказала Наташа, но это было уже в салоне, когда наш лайнер благополучно оторвался от земли.

Сидели мы рядом. Мне удалось довольно быстро убедить одного солидного дядьку, что от перемены мест очень многое в нашей жизни может измениться. Наташа приняла мое неожиданное соседство благосклонно. В конце концов, несколько часов полета лучше провести в обществе молодого остроумного собеседника, чем измученного командировочным бытом храпящего мужчины выше средних лет.

– А почему странный?

– Потому что в ваши годы человек должен уже определиться в жизни.

– Я определился. Меня моя жизнь устраивает. И в плане материальном, и в плане духовном.

– Иными словами: вы счастливый человек?

– Да. Счастливый. Я живу так, как мне нравится, и ни перед кем не отчитываюсь за бесцельно прожитые годы. Разве мы не за это боролись?

– А вы боролись? – засмеялась Наташа.

Смех, между прочим, был ехидным. И это ехидство было оправданным. Ибо я действительно не боролся. Наверное потому, что не успел в силу возрастных причин. На меня, что называется, упало, как, впрочем, упало и на многих других. Кто-то адаптировался к этой внезапно рухнувшей на плечи свободе, кто-то нет. Но в принципе винить особо некого. Человек в общем-то не созидает жизнь, он к ней приспосабливается.

– Убогая у вас философия, однако,– сморщила миленький носик Наташа.– А кто в таком случае жизнь созидает?

– Возможно, Бог, возможно, дьявол, а возможно, оба вместе, оставляя за человеком право хватать на лету их милости и уворачиваться от неприятностей.

– И вы уворачиваетесь?

– Да. Сегодня, например, меня едва не застрелили. Хотя, заметьте, я ни в чем не был виноват. И неприятность эта свалилась мне на голову только потому, что неделю назад мне улыбнулась фортуна в виде карточного выигрыша. Так что в этом мире все уравновешено. И, чтобы получить куш, надо чем-то рискнуть, ну хотя бы покоем.

– Так вы карточный шулер?

– Нет. Я игрок. И в сфере моих интересов не только карты. Карты это скорее хобби, чем профессия. Я не обманываю судьбу, я с ней играю.

Наташа задумалась. Похоже, она впервые столкнулась с подобным экземпляром. Хотя, конечно, она имела все основания заподозрить меня в неискренности и в стремлении пустить пыль в глаза. Мало ли чего не наплетет мужчина, желая понравиться женщине. Каждому хочется в определенные моменты выглядеть роковым и загадочным. По личному опыту знаю, что женщинам романтичным нравятся циники. Но Наташа, судя по всему, к романтичным женщинам не принадлежала. Видимо, ее заинтересовала моя философия, но отнюдь не моя особа. То есть интересовать-то я ее интересовал, но совсем не в том смысле, в каком мне хотелось бы. И вообще я заподозрил, что она знает обо мне больше, чем обнаруживает. Я намекнул ей на это, и она кивнула головой:

– Чуев рассказывал мне о вас.

– Витька соврет, недорого возьмет,– на всякий случай отговорился я.– Что вы можете сказать по поводу этой милой зверушки?

Наташа разглядывала солонку с интересом. Интерес, впрочем, очень скоро пропал, и вернула она мне золотого тигра почти небрежно:

– Это подделка, никакой ценности не представляет. Довольно топорная работа.

Вот черт! Я едва не выругался вслух. Не хватало еще, чтобы доллары оказались фальшивыми. И тогда вырисовывалась вполне однозначная картина обыкновенного мошенничества – столичные аферисты с блеском кинули провинциального лоха. Дело в том, что это был совсем не тот тигр, которого я выиграл у Веневитинова. На этой поделке из желтого металла не было даже клейма. И, как я заподозрил, Шагинян сунул мне его в руку не случайно, а для успокоения нервов. А эта заварушка со стрельбой была не более чем комедией. Расчет был на то, что до смерти напуганный человек не сразу разберется, что золотую вещицу ему подменили, а доллары подсунули фальшивые.

Боюсь, что с этой минуты я стал очень плохим собеседником и невнимательным кавалером. Меня душила ярость, которую в ограниченном и замкнутом пространстве самолета не на кого было пролить. Сами понимаете, никому не хочется ходить в дураках. Была бы у меня возможность развернуть самолет, я, безусловно, сделал бы это. К сожалению, такой возможности у меня не было, а разыгрывать из себя террориста-угонщика по столь незначительному поводу мне не хотелось. Прощался я с Наташей довольно сухо, не взяв у нее ни телефона, ни адреса, чем, кажется, ее удивил. Но в этот момент мне было не до женщин и даже не до красивых женщин. Я человек заводной и жутко злопамятный. А честь игрока требует посчитаться с людьми, которые ведут грязную игру с судьбой.

Стопы свои я решил направить к Веневитинову, он один мог предоставить мне координаты Шагиняна и прояснить кое-какие темные моменты в этой истории.

По пути к Виталию Алексеевичу меня ждал сюрприз. В банке, куда я свернул на всякий случай, мне объяснили, что доллары настоящие. Причем все. Выходит, я зря проклинал Шагиняна, мир его праху. Он честно заплатил мне все, что было оговорено. Тогда тем более непонятно, зачем он вручил мне фальшивого тигра?

Веневитинов был дома, но куда-то собирался и, впустив меня в квартиру, нельзя сказать что демонстративно, но все-таки бросил взгляд на часы. Впрочем, на суховатом его лице при моем появлении не отразилось ни удивления, ни неудовольствия. Виталию Алексеевичу было под пятьдесят, жил он, кажется, один. Во всяком случае, присутствия женщины я не обнаружил. Да и не искал. Мне не было дела до того, как проводит свой досуг убежденный холостяк. Я пришел к нему в квартиру совсем по другому поводу и сразу же взял быка за рога.

– Вам не удалось продать солонку Шагиняну? – удивленно вскинул он на меня глаза.

– Да как вам сказать…– Я с удовольствием устроился в предложенном мне кресле.– Деньги я получил. А что касается солонки, то, как мне сегодня объяснил один очень знающий человек, искусствовед, это всего лишь копия.

Надо вам сказать, что у Веневитинова очень неподвижное лицо. Он невысок ростом, сухощав, даже худосочен, но именно из-за жесткого, почти злого лица не производит впечатления человека слабого. И в картах он может все или почти все. Словом, игрок с большой буквы. Он и проигрывает крайне редко. Просто в ту ночь, когда он проиграл мне золотого тигра, у него был Час Невезения. Этот Час бывает у каждого игрока, даже самого выдающегося. В Час Невезения нельзя останавливаться и сходить с круга. Надо спускать все до последнего гроша, дабы не злить судьбу. А если испугался, заюлил, занялся подсчетами, то лучше тебе потом к игровому столу не садиться. Везения больше не будет. И как игрок ты кончился. Те, кто сделал игру профессией, это знают и никогда не останавливаются в Час Невезения.

– Если я вас правильно понял, Феликс,– серые глаза Веневитинова смотрели на меня в упор,– вы хотите обвинить меня в мошенничестве?

– И в мыслях ничего подобного не держал. За выигранную у вас солонку я получил от Шагиняна десять тысяч долларов.

– Тогда откуда взялась эта копия?

– А вот это я хотел бы у вас узнать.

Веневитинов засмеялся. Во всяком случае, с некоторой натяжкой это можно было считать смехом. Наверное, если мумии когда-нибудь смеются, то делают они это точно как Виталий Алексеевич. Лицо неподвижно, лишь уголки тонких губ слегка подрагивают, а из глубины нутра раздается то ли кудахтанье, то ли дребезжание, а может, и то и другое вместе. В общем, смех был такого рода, который не предполагает совместного веселья, а скорее заставляет насторожиться. Честно скажу, я уважаю Веневитинова, но не люблю. Да и встречаемся мы редко. Хотя иногда он выказывает в мою сторону некоторые признаки симпатии. Или, точнее, то, что при большом желании можно считать признаками симпатии. Тяжелый человек Веневитинов, что там говорить. Тяжелый и непонятный. И мне сейчас вдруг пришло в голову, что в ту счастливую ночь, когда я выиграл кучу долларов и золотого тигра, начался мой Час Невезения. Возможно, виной тому был странный смех Веневитинова.

– Вы меня удивляете, Феликс. Я ведь не присутствовал при вашей сделке с Шагиняном. Как этот тигр очутился у вас?

– Мне его дал Шагинян, во всяком случае, мне так кажется.

– Вы не уверены даже в этом?

– А в чем вообще может быть уверен человек, в которого палят из автомата с расстояния десяти—пятнадцати метров.

– Значит, Шагинян убит? А почему вы живы, Феликс?

– Представьте себе, Виталий Алексеевич, меня этот вопрос тоже интересует. Наверно, виной всему цыганка, которая наворожила мне долгую, хотя и очень беспокойную жизнь.

– А может, кому-то важно было, чтобы вы остались живы и благополучно вернулись домой.

– Зачем?

– Затем, чтобы, проследив за вами, узнать адрес человека, который проиграл вам в карты эту безделушку.

Такая простая мысль мне почему-то не приходила в голову. Что называется, век живи, век учись. На месте Веневитинова я бы запаниковал от такой мысли, но по лицу Виталия Алексеевича не было заметно, что его взволновала создавшаяся ситуация. Блефует, что ли? Или предусмотрел и такой ход событий в ведущейся с кем-то игре?

– Теперь мне кажется, Виталий Алексеевич, что подделка предназначалась для вас. Просто Шагинян не успел мне этого сказать.

Веневитинов чуть заметно пожал плечами. А мне вдруг пришло в голову, что я совершенно напрасно разоткровенничался с этим в сущности незнакомым мне человеком. Иногда много знать просто вредно, а еще более вредно столь легкомысленно и не к месту демонстрировать свои знания и аналитические способности.

– Есть и другой вариант: золотого тигра подменила женщина-искусствовед, с которой я летел в самолете.

– И как зовут эту женщину?

– Ее зовут Наташа, но это почти все, что я о ней знаю.

– А вас не удивило, что рядом в самолете оказался человек, способный провести экспертизу и направить ход ваших мыслей совершенно по иному руслу? Что вы собирались делать с солонкой, которую считали золотой?

– Скорее всего, сохранил бы как память о бурно проведенном дне.

– Ко мне вы, во всяком случае, не пришли бы. Разве не так?

Виталий Алексеевич был прав: я действительно собирался поставить на этой истории жирный крест. Не исключено, что сегодняшним визитом я подставил Веневитинова. О чем, кстати, нисколько не жалею по той простой причине, что перед этим Веневитинов подставил меня.

– Эту изящную вещицу, Феликс, я выиграл у одного человека. Он и дал мне телефон Шагиняна. Очень может быть, что в ту ночь вы выиграли у меня не только безделушку ценой в десять тысяч долларов, но и судьбу. Я ведь предупредил вас, что солонка имеет свою историю.

Что правда, то правда. Предупреждение было. Но я никак не думал, что за такой безделушкой может вестись столь кровавая охота. На мой вопрос, что он знает о человеке, проигравшем ему эту вещь, Веневитинов только развел руками:

– Я не задаю партнерам вопросов, не относящихся к игре.

Самым умным было бы плюнуть на все и, раскланявшись с Веневитиновым, удалиться к родным пенатам отсыпаться после поездки в столицу. Но интуиция мне подсказывала, что выспаться мне не дадут, как не дадут забыть о нечаянно свалившейся на голову в роковую ночь удаче. Веневитинову я верил и не верил. Все, что он говорил, могло быть правдой, а могло ею и не быть. Я не исключал того, что Виталий Алексеевич специально проиграл мне золотую солонку, чтобы проверить канал сбыта, вызывающий у него определенные сомнения.

Витька Чуев, в отличие от Веневитинова, еще спал, хотя время уже приближалось к полудню. Но для человека, который по преимуществу ведет ночной образ жизни, это еще раннее утро. Причем настолько раннее, что мне с трудом удалось после пятнадцати минут непрерывного звона вызвать шевеление в его квартире. Однако дверь открыл не Чуев, а патлатая девица, которая выпучила на меня явно хмельные глаза и с некоторым усилием произнесла только одну букву, хотя и с выражением:

– О!

– Доброе утро, сударыня,– склонился я в изящном поклоне.– Простите, что побеспокоил вас в неурочный час. Я бы хотел видеть мистера Чуева. Вы его секретарша?

– Э…

– Тогда, видимо, экономка. Вам не холодно, сударыня? Вы по рассеянности забыли набросить на плечи пеньюар.

– А,– сказала экономка, разглядывая себя в зеркале и пытаясь найти на своем молодом цветущем теле хотя бы намек на одежду.– Вы кто такой?

– Граф Строганов, с вашего позволения. Это ничего, что я вас побеспокоил?

Видимо, девушке показалось, что у нее с похмелья начались глюки. Ибо ничто так не сбивает с толку представительниц прекрасного пола, ведущих сексуально распущенный образ жизни, как вежливость, присущая только истинным кавалерам.

– Так где Виктор, вы говорите?

Пока сударыня переживала случившееся с ней поутру то ли реальное, то ли виртуальное приключение, я прошел в спальню джентльмена и вылил ему за шиворот стакан холодной воды. По опыту знаю, что иным способом Чуева не добудиться. А вот на стакан воды он отреагировал живенько. То есть птицей Феникс вспорхнул с дивана и издал душераздирающий вопль. В отличие от голой экономки Чуев был в брюках, рубашке и даже при галстуке-бабочке. Правда – без смокинга. На смокинге сейчас сидел я и с интересом смотрел, как мой старинный приятель выделывает балетные па по комнате, которая одновременно была и гостиной, и спальней, и кабинетом – словом, совмещала практически все функции.

– Ну ты… Ох ты…– Чуев был куда красноречивее своей «секретарши», но красноречие было не того ряда, за которое дают Нобелевскую премию.

– Мне нужна фамилия Наташи и ее координаты,– оборвал я его на полуслове.

– Какой еще Наташи? – Чуеву, видимо, надоело разыгрывать из себя обезьяну, находящуюся в последней стадии маниакального возбуждения, и он обессиленно рухнул в кресло.

Я бросил ему непочатую банку пива, сиротливо стоящую на столе в окружении своих опустевших сестер. Если судить по царившему в комнате беспорядку и внешнему виду Чуева, то вернулся он вчера поздно и в сильном подпитии. Да и вообще, по-моему, всю последнюю неделю вел разгульный образ жизни.

– Денег нет, старик,– пожаловался Чуев, жадными глотками опустошая банку.– Перед тобой полный и законченный банкрот.

– Банкроту приличнее держать в доме домработницу, а не секретаршу.

– У,– разродилась еще одним звуком девица.– Приперся тут…

Терпеть не могу матерящихся женщин. И, будь у меня больше времени, я обязательно провел бы с экономкой разъяснительную работу, а может, и втянулся бы в воспитательный процесс, поскольку фигурка того стоила, но сейчас мне было просто не до этого, и я пропустил грубый выпад мимо ушей.

– Какая Наташка, Феликс? Вокруг меня крутятся десятки девочек. Я не помню даже, как эту зовут.

– Козел,– пробурчала в сторону нанимателя голая «секретарша» и была, по-моему, абсолютно права. Во всяком случае, я не стал опровергать даму или делать ей замечание. А Чуев оскорбления, кажется, не расслышал.

– Шикарная блондинка с голубыми глазами,– попробовал я набросать словесный портрет искусствоведа.– Ноги длинные, талия осиная. Пять дней назад вы кутили в ресторане «Белый аист» очень развеселой компанией. Я подошел, ты нас познакомил.

– Ну не помню,– наморщил лоб Чуев.– Слышишь, не помню. И вообще, какого черта ты меня разбудил. Теперь весь день голова будет болеть. При чем тут Наташа? Я вообще никакой Наташи в глаза не видел.

– С Каблуковым она была,– напомнила девица.– Все время зыркала на Фелю глазами, а потом уговорила тебя с ним познакомить.

– К вашему сведению, сударыня, я не Феля, а Феликс, но так и быть, прощаю вашу бестактность в благодарность за ценную информацию.

– Вспомнил,– хлопнул себя по лбу Чуев.– Только она не с Каблуком была, а с Язоном.

– Это что еще за аргонавт появился в наших палестинах?

– А черт его знает,– пожал плечами Чуев.– Но как он меня обул… А точнее, разул, раздел и голым в Африку выпустил.

– Это ты ему все деньги проиграл?

– Ты же знаешь, что я не игрок. А если играю, то в казино по маленькой. А тут как затмение нашло. И ведь везло поначалу. Одно утешает: этот сукин сын тоже продулся. В тот же вечер.

– У кого играли?

– У Каблука. Сколько раз зарекался не садиться за стол с картами в руках, но вот не устоял. Совратили, уговорили, обманули…

– Игра была честной,– вставила свое слово девица.– Сам виноват. Нечего было хвост распускать. Миллионер хренов.

Вообще-то «секретарша» была неправа, в том смысле что Чуев миллионером не был. Богатеньким Буратино был его папенька, числившийся на крупных должностях в областной администрации и ворочавший крупными деньжищами. Так что вопли Чуева по поводу банкротства меня не особенно взволновали. Этот прожигатель жизни отличался одной очень ценной особенностью, а именно: не выходил или почти не выходил за рамки бюджета, очерченного ему отцом.

– Много проиграл?

– Тысяч пятнадцать зелеными,– поморщился Чуев.– Не денег жалко. Вещицу одну проставил. Золотую. Ты же знаешь, мать такие любит. А у нее на днях день рождения.

– Вещицу купил в магазине?

– Нет. Антикварная вещь. Музейная ценность.

– Приблизительно такая? – Я достал из кармана солонку и протянул Чуеву.

Виктор вцепился в нее обеими руками и глянул на меня умоляюще:

– Уступи. Как друга прошу. Я ведь грешным делом уже похвастался матери, какую изящную вещицу собираюсь ей подарить. И вдруг такой облом. Она мне этого не простит. Не говоря уже об отце. А я в долгах как в шелках. Ну Феликс, будь другом.

– Разуй глаза,– посоветовал я ему.– Вещица-то не золотая. Это копия.

Чуев расстроенно вздохнул и бросил мне на колени солонку:

– Если не везет, то не везет. Нет, у меня другая была вещица: у тебя кошка с крыльями, а у меня конь. Сделан не то в семнадцатом, не то в восемнадцатом веке каким-то известнейшим итальянским мастером. Фамилию с похмелья запамятовал.

– Это тебе Наташа сказала?

– Точно,– вскинулся Чуев.– Она ведь искусствовед. Ее Каблуков привел.

– Ты ведь сказал, что она пришла с Язоном.

– Нет, теперь точно помню – с Каблуковым. Я попросил его привести человека, разбирающегося в золотых поделках, вот он и привел эту Наташу.

– А Язон здесь при чем?

– Он этого коня с крыльями продавал. Я его сначала купил у Язона, а потом ему же и проиграл.

– И когда это случилось?

– Говорю же, вчера,– возмутился Чуев.– У тебя что, со слухом проблемы? В час ночи. Может, в два.

Шагинян был убит утром. Даже если брать разницу во времени, то Язон мог это знать и принять необходимые меры. Пока я не очень понимал, в чем тут суть, но Язону зачем-то понадобилось без лишнего шума изъять у покупателя ценную вещь. Ничего определенного я, конечно, не знал, но мог предположить, что именно смерть Шагиняна напугала Язона. Видимо, аргонавт понял, что кто-то начал охоту как за антикварными вещицами, так и за их продавцами. Если честно, то вся эта история с золотыми конями и тиграми нравилась мне все меньше и меньше. И очень может быть, что Витька легко отделался, согласившись против своих правил сесть за карточный стол. Ибо в противном случае ценную вещицу у него могли изъять и куда менее изящным способом, с применением совсем иных средств.

– Ладно, Чуев, собирайся. Едем к Каблукову.

– Ты в своем уме? – завопил Витька.– В такую рань! Нет, я не могу, я разбит, я разрушен, у меня голова раскалывается. Я, наконец, спать хочу. Вот и Верочка не даст соврать.

– Собирайся, дурак. Речь, вполне возможно, идет о твоей жизни.

Видимо, было в моем голосе нечто такое, что заставило Чуева подсуетиться. Суета эта, правда, растянулась минут на двадцать, но для Витьки в его нынешнем состоянии это был почти олимпийский рекорд. Надо сказать, «секретарша» проявила куда большую прыть и уже десять минут спустя была одета и накрашена. Похоже, она готова была нас сопровождать хоть на край света, против чего я не возражал, поскольку толку от нее в предстоящем торге с Каблуковым будет гораздо больше, чем от Чуева с его дырявой памятью и ярко выраженным похмельным синдромом.

В отличие от папиного сынка Чуева, Каблуков был профессиональным игроком невысокого пошиба. Из тех, что сосут казино по мелочи, выигрывая тысяч двадцать за вечер. В рублях, конечно. В казино их не любят, но терпят как неизбежное зло. Обычно такие ребята не зарываются, не играют по-крупному, но кто его знает, совсем уж выдержанных и не впадающих в азарт игроков не бывает.

К Каблукову мы опоздали. В том смысле, что у его подъезда уже толклась милиция, а закрытое простыней тело грузили в желтую машину с красным крестом. Соседи в лице старушек-пенсионерок и шустрых детишек встревоженно наблюдали за работой профессионалов. Истомленные жарой, дворовые тополя уныло шелестели листвой вслед отъезжающему в небытие бывшему жильцу. По городским артериям с шумом и лязгом, обдавая всех удушливым чадом, катилась механическая нечисть, а в этом небольшом и уютном дворике время если и не остановилось, то, во всяком случае, замедлило свой скорбный бег.

Конечно, под простыней мог быть и не Каблуков, но посланная на разведку Верочка вернулась в настроении пессимистическом и в два счета развеяла наши надежды на благополучный исход. По словам девушки, убитого обнаружила приходящая домработница, тетя Клава, у которой были ключи от квартиры. Весьма приличной квартиры, если верить Верочке и Чуеву. Сам я у Каблукова никогда не бывал, да и знаком с ним был шапочно. Проживал игрок-профессионал на почти шестидесяти метрах полезной площади в гордом одиночестве. Квартира, опять же по слухам, досталась ему от родителей. Не исключаю, что эти слухи не совсем верны, но меня сейчас интересовало совсем другое – кому и зачем понадобилось убивать Каблукова? Версия ограбления вроде бы отпадала, во всяком случае, тетя Клава никаких видимых следов беспредела не обнаружила, если, конечно, не считать тех, которые оставила кутившая до поздней ночи в каблуковской квартире компания.

– Язон квартировал у Каблукова?

– А черт его знает,– пожал плечами растерявшийся Чуев, глядя осоловелыми глазами на отъезжающую от подъезда машину с красным крестом.– Я же точно помню, что жал ему перед уходом руку, а уходили мы часу в пятом, если не в шестом.

– Уходил он,– возмутилась Верочка.– Вы на него посмотрите. Ты на ногах не стоял. Меня Язон отправил за тобой присматривать, чтобы ты не захлебнулся в собственной блевотине.

– Верочка, я тебя умоляю,– страдальчески поморщился Чуев.– Давай без натуралистических подробностей. Тем более в роковой для меня час. А меня посадят, это точно. Кому же убивать Кольку Каблукова, как не Витьке Чуеву?

Кажется, Чуев успел подлечить свой похмельный синдром, потому и нес сейчас ахинею. Я приказал Верочке обыскать пропойцу, что та с удовольствием и сделала, вытащив из кармана его замшевого пиджака наполовину опустошенную бутылку водки. Реакция, разумеется, последовала истерическая.

– Аристократ собачий,– орал Чуев и уж, конечно, по моему адресу.– Мочить вас, графьев, надо, как в семнадцатом году. Ты кого обидел? Ты потомственного пролетария обидел! Где справедливость, я вас спрашиваю? Где закон?!

Недаром же говорят умные люди: не буди лихо, пока оно тихо. Не успел Чуев помянуть этот самый закон, как он тут же нарисовался у дверцы моего «форда» в лице одетого в темную рубашку и синие джинсы молодого человека с соответствующим удостоверением и казенной значительностью на лице.

– Вы Виктор Чуев? – строго спросил он меня, цепляясь недобрым взглядом за мою физиономию.

– Никак нет,– доложил я.– Вот мои документы.

– А с Каблуковым вы были знакомы?

– Да. Хотел вот навестить приятеля, но запоздал с визитом.

– А когда вы в последний раз виделись с убитым?

– Пять дней назад. Я только сегодня утром прилетел из Москвы, товарищ старший лейтенант, так что с алиби у меня все в порядке.

– А это кто у вас на заднем сиденье?

– Пьянь,– пожал я плечами.

– Оно и видно,– хмыкнул старший лейтенант и отошел от машины.

– А почему он у меня документы не спросил? – от переживаний Чуев заговорил сиплым голосом.

– Видимо, потому, что он тебя узнал,– сказал я и тронул машину с места.

– Но я же свидетель,– заволновался Чуев, оглядываясь назад.

– Ты не свидетель, дурак, а подозреваемый, на что тебе старший лейтенант Скориков деликатно намекнул, дав возможность либо связаться с адвокатом, либо вообще унести ноги.

Дело, судя по всему, было нешуточным. Если верить Верочке, то тетя Клава обнаружила труп Каблукова где-то около десяти утра. Сейчас почти час дня. Следовательно, у правоохранителей было достаточно времени, чтобы по горячим следам установить, кто вчера всю ночь пропьянствовал у Каблукова в квартире. С идентификацией Чуева проблем у сыщиков уж точно не возникло. Его ведь каждая собака в городе знает. Витька у нас не только тунеядец и сибарит, он еще и подрабатывает на телевидении в одной довольно популярной передаче. К тому же сын весьма влиятельного в городе лица, Романа Владимировича Чуева. Вероятно, именно последнее обстоятельство повлияло на, мягко так скажем, странноватое поведение старшего лейтенанта Скорикова и его коллег.

– Кто кроме вас с Витькой был в ту ночь у Каблукова? – спросил я у Верочки через плечо.

Память у девушки была хорошая, соображала она тоже на удивление быстро. Да и выпила она, судя по ее бодрому нынешнему виду, куда меньше пропойцы Чуева. Во всяком случае, сомневаться в достоверности ее показаний не приходилось. Веневитинов, по словам Верочки, ушел еще часов в одиннадцать, когда почтенная, но в пух и прах проигравшаяся публика была еще относительно трезва. После завершения игровой части начался никем не контролируемый загул с взаимными претензиями разгоряченных водкой людей.

– И доругались они до того, что подрались?

– Клевета,– подпрыгнул на заднем сиденье Чуев.– То есть мы действительно поссорились. Не знаю, правда, из-за чего. Но драки не было. Я ему пару раз дал по морде, и все.

– Их Язон с Костенко разнимали. Костенко потом ушел. Каблук еще немного погундел, повякал и отправился спать. А Витька с Язоном еще часа два водку лакали.

– И больше никого в квартире не было?

– Машка Носова была, но она ушла вместе с Костенко.

Даже из рассказа Верочки становилось очевидным, что дела Чуева плохи. Каблуков вполне мог скончаться от удара, полученного в драке с Витькой не сразу, а немного погодя. Но даже если моего приятеля подставили, то сделали это настолько ловко, что так просто ему не отмыться. Не то чтобы Чуев был завзятым хулиганом, но в пьяном виде иногда выходил за рамки дозволенного. И за дебоши раза два даже попадал в милицию. Обдуманно убивать Каблукова он, конечно, не стал бы ни при каких обстоятельствах. Но нанести в пьяном виде удар подвернувшимся под руку тупым предметом смог бы.

– А куда делся Язон?

– Он ушел с нами. У Язона в кармане был билет на поезд, уходящий в пять часов утра. Он помог Ваське погрузить Чуева в машину, помахал нам рукой и был таков.

– Подожди, а откуда взялся Васька?

– Я позвонила Роману Владимировичу, и он прислал машину. Чуев-то был невменяемым. А Язон побоялся, что они с Каблуком очухаются и опять примутся выяснять отношения.

В принципе все вроде бы сходилось. И в поведении Язона не было ничего предосудительного и подозрительного. Наоборот: он проявил редкую прозорливость, позаботившись об эвакуации пьяного знакомого из чужой квартиры, дабы помешать дальнейшему разрастанию конфликта. И, если бы не золотые тигры и кони, инцидент можно было считать самым что ни на есть обычным. Ну перепились, передрались, случайно нанесли человеку удар в височную область, отчего тот вскорости скончался. Вполне заурядная история. Таких историй в милицейских протоколах – вагон и маленькая тележка.

От асфальта перед чуевским подъездом пахнуло свежестью. Его только что заботливо полили водой. Разумеется, такая забота была не случайной. Дом был элитным, и проживали здесь в основном значительные лица.

Роман Владимирович глянул на провинившегося сынка глазами разъяренного тигра. Хорохорившийся Чуев разом сник, похоже, даже травивший мозги алкоголь не помешал ему понять, что он крупно подставил своего родителя, безотносительно к тому, чем закончится это дело. Виновен Витька или не виновен, но скандал в прессе Чуеву-старшему обеспечен. Расторопные оппоненты такой имидж ему нарисуют, что мало точно не покажется. Я Роману Владимировичу сочувствовал. Во-первых, потому что уважал, а во-вторых, мне доводилось оказывать ему кое-какие услуги на политическом и экономическом поприще, и должен признать, что оплачивались они по первому разряду. Конечно, определенную роль здесь играло и то обстоятельство, что Роман Владимирович знает меня чуть не с пеленок, ибо нашей с Витькой дружбе уже почти три десятка лет. В общем, мне Роман Владимирович доверял, и я оправдывал это доверие.

Если бы не наше с Верочкой присутствие, то Витька вполне мог схлопотать по шее. Роман Владимирович был чадолюбив, многое отпрыску прощал, даже, на мой взгляд, слишком многое, но всему есть предел. Я лично считал, что хорошая оплеуха была бы Витьке только на пользу, но его мама Нина Васильевна была иного мнения и сделала все от нее зависящее, чтобы собравшаяся над головой ее ненаглядного чада гроза громыхнула где-нибудь в стороне. Увы, кроме отцовского гнева Чуеву-младшему грозили и еще кое-какие неприятности, и отвести их материнской руке вряд ли удастся.

Пока Нина Васильевна приводила своего окончательно раскисшего сына в божеский вид, мы с Романом Владимировичем обсуждали ситуацию в его кабинете. Новая чуевская квартира была для меня пока еще в диковинку. И, если честно, старая мне нравилась больше. Была она привычнее, поскольку я провел в ней немало времени, и уютнее.

– Что ты об этом думаешь? – Роман Владимирович предложил мне кофе, и я не отказался.

– Доказать, что это Виктор нанес Каблукову смертельный удар, будет практически невозможно.

– На предмете, которым был нанесен удар, остались отпечатки пальцев. Принадлежат они, скорее всего, Витьке. Кроме того, сразу два свидетеля утверждают, что это именно он нанес роковой удар.

– Верочка говорит, что в свалке участвовали четверо. Удар мог нанести любой. После удара Каблуков поднялся, даже какое-то время сидел за столом и лишь потом ушел в спальню. А отпечатки Виктор мог оставить и после драки. Он ведь еще добрых два часа пробыл в той квартире. Есть и еще одно обстоятельство, которое Виктору на пользу,– сбежавший Язон.

– А почему ты решил, что он сбежал?

– Есть кое-какие основания так думать. Вот из-за этой кошечки с крыльями меня едва не застрелили в Москве.

Чуев-старший выслушал мой пересказ московских приключений с большим вниманием.

– Так ты считаешь, что Каблукова убили не случайно?

– Я почти уверен в этом. Язон заметал следы. А Каблуков, видимо, слишком много знал. Язон при свидетелях спровоцировал ссору между пьяненьким Витькой и Каблуковым, потом отвел последнего в спальню и нанес ему смертельный удар. После чего вытер с тяжелого предмета следы своих пальчиков и дал подержаться за него Виктору.

– А поведение этого Веневитинова тебе не показалось подозрительным?

– Более чем. Это очень серьезный игрок, Роман Владимирович. И не Виктору, конечно, с ним тягаться.

Роман Владимирович собрался было высказать по адресу сына несколько ласковых слов, но в последний момент передумал. Вспыхнувшую ярость он погасил другим способом: поднялся с обтянутого кожей кресла и прошелся по обширному кабинету, заложив руки за спину. Чуев-старший и в пятьдесят лет не потерял стройности фигуры, да и вообще смотрелся моложе своих лет. Не при Нине Васильевне будет сказано, но дамы благоволили к Роману Владимировичу до сих пор. И дело было далеко не только в деньгах. Чуева-старшего нельзя назвать писаным красавцем, но подобные жестковато-волевые лица нравятся женщинам. В общем, если говорить о внешности, Витька унаследовал от своего отца очень много хорошего, а вот что касается характера, то увы. По сравнению с глыбой-отцом Чуев-младший был размазня. В детстве я Витькиного отца слегка побаивался и старался улизнуть из гостеприимной квартиры, когда он появлялся на пороге. Тогда он мне казался очень суровым человеком. Мое мнение о нем с тех пор не слишком изменилось, но наши отношения переросли почти что в дружбу.

– Опиши мне, как выглядит этот Веневитинов.

Однако мое описание ничем не помогло Роману Владимировичу, он только с сомнением качал головой да поджимал и без того тонкие губы.

– Вы думаете, что это Виталий Алексеевич организовал суету с распродажей золотых вещичек?

– Все может быть, Феликс. Вряд ли случайно два близких мне человека, Виктор и ты, оказались замешаны в сомнительную историю. Я по своим каналам попробую навести справки и о Веневитинове, и о Язоне, но и тебе, Феликс, следует поднапрячься. Ситуация достаточно острая. Вот тебе тридцать тысяч долларов. У тебя будут расходы. Отчета за потраченные деньги я с тебя спрашивать не буду, но мне нужен результат. И уже по этому результату мы договоримся о конечной оплате.

Тридцать тысяч долларов – это приличная сумма, во всяком случае для меня, но не умопомрачительная. Я достаточно трезво оценивал свое положение и пришел к выводу, что в сложившейся ситуации, скорее всего, придется рисковать головой. Винить в этом Чуева-старшего было бы глупо по той причине, что в игру я оказался вовлечен не его стараниями, а волею случая или судьбы. Скажу более: я и без чуевских денег это дело так просто не оставил бы. Уж слишком я любопытный человек. Другое дело, что материальное стимулирование всегда благотворно действует на мои умственные способности, а перспектива получить достой-ный приз в случае победы мобилизует внутренние резервы.

Деньги я взял и пообещал Роману Владимировичу потратить их с пользой для дела. А степень доверия между нами была настолько высока, что он даже не потребовал от меня расписки.

На лестнице меня догнала Верочка:

– Подвези до дома, граф.

– Всегда рад помочь даме, попавшей в затруднительное положение.

Верочка мне показалась девушкой неглупой, хотя и ведущей разгильдяйский образ жизни. Повадки и прикид выдавали в ней представительницу далеко не элитарного сословия нашего безобразно расколовшегося по имущественному признаку общества. Проще говоря, нищета родителей, не способных обеспечить красавице безбедную жизнь, заставляла ее самостоятельно шевелить как извилинами, так и ножками. До откровенной проституции она пока еще не опустилась, но приживалкой при богатеньких оболтусах ее уже можно было назвать.

– Я хочу с тобой работать, Строганов,– сказала бойкая девица, утвердившись на правах пассажирки в моей машине.

– Смелая претензия,– усмехнулся я.– Но, как вы понимаете, сударыня, одного вашего желания мало, требуется еще и мое согласие. Сколько вам лет?

– Двадцать два года. Образование высшее. Экономист по профессии. Умна, наблюдательна. С хорошей внешностью. Без комплексов.

– Прямо букет достоинств. Если бы вы просились за меня замуж, я бы, пожалуй, не устоял. А недостатки у вас есть?

– Есть. Я нищая. Кстати, можешь говорить мне «ты».

– Тыкаю я только тем женщинам, которым доверяю. А потом, с чего вы взяли, что я могу быть вашим работодателем? И что вы вообще обо мне знаете?

– Знаю, что твои родители врачи. Отец доктор наук. Умер год назад. Есть сестра. Замужняя. Живешь ты один. Женат не был. Хотя на баб падок. А что касается твоей деятельности, то о ней не пишут в газетах, даже в разделе «Криминальная хроника». Зато подобная деятельность очень хорошо оплачивается. Именно это меня и привлекает.

– Сведения, прямо скажу, небогатые. И почерпнуть ты их могла из одного источника. Я имею в виду Витьку Чуева, он, когда выпьет, становится болтливым.

– Иными словами: ты мне отказываешь?

– Иными словами: я пока не знаю, с кем имею дело. Очень может быть, что вас ко мне подослали недруги. Не исключено, что умственные ваши способности не соответствуют заявленным претензиям. И толку от вас не будет никакого. Вы, сударыня, пытаетесь пробраться в те сферы, где не делают скидки на женские слабости. В большой игре не бывает ни мужчин, ни женщин, там бывают только оппоненты, и этих оппонентов, случается, устраняют. Это тоже входит в правила игры.

– Пугаешь?

– Нет, предупреждаю. А что касается сотрудничества, то я готов вам заплатить небольшую сумму за сведения об известной вам Наташе. Причем меня интересует все, что касается этой женщины. Сфера деятельности, круг знакомств, источники существования, привычки, привязанности – словом, все.

– И какая это сумма, если не секрет?

– А какая вам разница, Вера, если вы действительно рассчитываете на долгосрочное сотрудничество?

– Все-таки первый гонорар,– вздохнула Вера.– Мог бы и войти в положение неофитки.

– В игре нет новичков, а есть только выигравшие и проигравшие. У вас есть все шансы оказаться в числе последних, даже не начав игру.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что нас преследуют вот уже целых десять минут какие-то бяки, и намерения у них явно недружественные.

Я сказал Вере правду. «Мерседес» сел мне на хвост буквально в двух шагах от чуевского дома, и все мои попытки от него оторваться ни к чему пока не привели. По-моему, люди, сидевшие в белой забугорной машине, решили поиграть на моих нервах. Если так, то им это удалось. Я был сбит с толку и терялся в догадках. Конечно, все это могло быть просто блефом, но дело в том, что я даже понятия не имел, кто вздумал играть со мной в кошки-мышки.

Никакого смысла в таком демонстративном преследовании не было, если, разумеется, эти люди не собирались меня убивать. Хотя и убивать меня вроде тоже было не за что. Никакой эксклюзивной информацией я пока не располагал. Разве что меня стоило припугнуть, чтобы я знал свое место.

– Пригнись,– успел я крикнуть дебютантке.

«Мерседес» пошел на обгон, и из приоткрывшейся двери дважды выстрелили в лобовое стекло моего «форда». Я пережил несколько весьма неприятных секунд, но руль все-таки удержал и тем самым, возможно, сохранил жизни нескольким потенциальным пассажирам, стоявшим на автобусной остановке. «Мерседес» набрал ход, мигнул габаритными огнями и лихо свернул в ближайший переулок. Разумеется, преследовать я его не стал.

– С боевым крещением вас, сударыня.

– Это в нас стреляли? – ошалело спросила Вера, поднимая голову с моих колен.

– И не только стреляли, но и попали,– показал я ей на отверстие, испохабившее лобовое стекло моего «форда».

– И часто так бывает?

– Каждый день, во всяком случае, в последнее время. Так вы по-прежнему настаиваете на сотрудничестве, сударыня?

Надо отдать должное Вере, она не выглядела слишком испуганной. Возможно, просто не прочувствовала ситуацию. Момент выстрела она не видела, а две дырки в лобовом стекле выглядели слишком уж по-киношному, чтобы вызвать трепет в привыкшей к голливудским разборкам душе. Меня тоже хоть и прошиб пот, но не до дрожи в коленях. Во всяком случае, в Москве переживаний было больше. А сегодня мне показалось, что меня скорее пугают, чем пытаются убить. Хотя, с другой стороны, такие хулиганские действия на улицах города были чреваты большими неприятностями как для случайных прохожих, так и для случайных проезжих, и люди, устраивающие среди бела дня стрельбу в самом центре города на оживленной магистрали, должны же были это понимать. Если уж им приспичило меня попугать, то могли бы выбрать более безлюдное место. К счастью, никто, кажется, не пострадал. Да и большого переполоха на дороге прозвучавшие выстрелы не вызвали. Раздалось несколько удивленных автомобильных гудков по поводу чужого ничем не спровоцированного хамства, и на этом все закончилось.

– Останови машину, мне здесь недалеко.

– Вы передумали, сударыня?

– Нет, не передумала. Дай мне свой номер телефона, я позвоню, как только что-нибудь узнаю о Наташе. Всего хорошего, граф Феля.

Терпеть не могу, когда меня называют Фелей. Это имечко изобрел Витька в пору, когда слово «Феликс» ему никак не давалось по причине нежного возраста. И всю жизнь мне пришлось против этого его дурацкого изобретения бороться. Впрочем, во времена советские меня и прозвище «Граф» жутко возмущало, но за время недоразвитой демократии я к нему притерпелся. Тем более что неожиданно для меня большая буква «Г» в этом слове превратилась в маленькую, а обидное некогда прозвище, придуманное все тем же Чуевым, но уже гораздо позднее, когда он зачитывался романами из отечественной истории, с течением времени превратилось почти что в титул.

Носову я перехватил на выходе из подъезда. С ней был Вадик Костенко, что меня как нельзя более устроило. С Вадиком я учился в институте, который он, в отличие от меня, все-таки закончил. Какое-то время он работал в клинике моего отца, но на избранном поприще не преуспел и сейчас перебивался случайными заработками.

– До казино не подбросишь, Строганов?

– Садитесь. А ты что, на работу?

Костенко тоже играл в казино, но профессионалом вроде Каблука не был. Выдержки ему не хватало, и частенько он спускал больше, чем выигрывал. Ходили слухи, что умерший дядя оставил ему наследство, но насколько они верны, я затрудняюсь ответить. С голоду, однако, он не умер, даже забросив медицину, которой кормился несколько лет.

– Просто развеяться решил,– отозвался Костенко.– Ты уже, конечно, слышал про Каблука?

– Слышал,– сказал я, трогая машину с места.– Одно только не понял, с чего это вы с Марией начали на Витьку стрелки переводить?

Глянул я при этом не на Вадика, а на Носову. Та еще была девушка. А если выражаться всерьез и невысоким стилем, то более прожженной бабенки мне встречать еще не приходилось. Хитра, как лиса, коварна, как интриганка при дворе короля Людовика Четырнадцатого. Между прочим, мы все трое: я, Витька и Машка учились в одном классе. Никаких особо пылких чувств мы с ней друг к другу не питали, но в ее постели я отметился еще в годы отроческие. И даже лишил ее девственности, чего она мне по сию пору не может простить. Припоминает при каждом удобном случае. В шутку, конечно. Ибо наш с ней школьный роман никак не отразился на ее дальнейшей жизненной карьере. Девочка Маша за десять лет трижды успела выскочить замуж и дважды развестись, а одного мужа похоронила так удачно, что осталась не просто вдовой, а вдовой богатой. Не сочтите эти слова намеком на причастность Машки к его смерти, просто так сложились для нее обстоятельства.

– Я тебя умоляю, граф,– всплеснул руками Вадик.– Ничего мы на Витьку не переводили. Но на этом подсвечнике или канделябре, не знаю, как он там называется, действительно остались чуевские пальцы. Он этой бронзовой штуковиной размахивал как сумасшедший. Да еще и орал, что таких, как Каблук, надо убивать непременно этим самым канделябром. Мы его с Язоном еле удержали.

– Так ударил он Каблукова или нет?

– Ударил,– твердо отозвалась с заднего сиденья Носова.– Или, как утверждает следствие, нанес тяжкие телесные повреждения, приведшие к смертельному исходу.

– Я момент удара не видел,– заюлил Костенко.– Так и следователю сказал. Но Каблук репу чесал, это точно. А врачи говорят, что у него отек мозга. А мы ведь ничего не заметили. Ну спит и спит. А он, оказывается, уже умер.

– Значит, канделябром, говоришь? – обернулся я к Марии.

– Канделябром, дорогой мой Феликс, в лучших традициях русского аристократического загула. Тебе бы такая смерть понравилась.

Носова засмеялась. Смех был трескучий и злой, как у Бабы-яги в тюзовском спектакле. До возраста Бабы-яги девочке Маше еще далеко, но морально-нравственными качествами она ей и сейчас не уступит. Непонятно только, с чего это наша красавица взъелась на Витьку. Доходили до меня, правда, смутные слухи о ее слишком тесных отношениях с Романом Владимировичем, но, честно говоря, я в это не слишком верил. И даже не исключал, что слухи эти распускала сама Носова. Веселой вдове все время хотелось быть на виду, и когда не было повода для скандала, она изобретала его сама. Такая уж у нее натура, и я менее всего склонен был ее за это осуждать. С другой стороны, мстительность за поражения на любовном фронте вроде бы не в ее характере. Во всяком случае, я до сих пор ходил неотомщенным, и отношения наши всегда были дружескими. К Витьке Носова тоже вроде бы неплохо относилась, но тогда тем более непонятно, с чего это вдруг она принялась его топить, вместо того чтобы обернуться если не поплавком, то хотя бы соломинкой, за которую мог бы ухватиться терпящий бедствие бывший одноклассник.

– Ты дурак, Феля,– сердито бросила Мария.– До сих пор не догадался, с кем имеешь дело в лице Чуева-старшего.

– Кое-что я знаю. Но ты забываешь, что Витька мой друг.

– При чем здесь Витька? – отмахнулась Машка.– Я уже не говорю о том, что ты слишком большой эгоист для преданного друга.

– Ты не находишь, что наш с тобой спор все более перерастает в семейную сцену? Вадику неловко нас слушать.

На этот раз Машкин смех был на удивление мелодичным – словно колокольчик зазвонил. Намек на наши прежние отношения, видимо, пришелся ей по душе. Будь Машка всегда такой, я бы в нее, пожалуй, влюбился, а то еще, чего доброго, женился бы. Но, увы, эта на редкость красивая и лицом и фигурой женщина обладает характером мегеры, что обещает ее будущему, уже четвертому по счету избраннику неспокойно-сварливую старость.

– Как имя и фамилия этого Язона? – спросил я у Костенко.

– Костей его зовут. Я запомнил, потому что с моей фамилией созвучно. Фамилия, кажется, Кузнецов. Но он предпочитал, чтобы его звали Язоном.

– А что ты знаешь о Веневитинове?

– Я его вообще плохо знаю. Встречались несколько раз у Каблукова. Кажется, он интересовался антиквариатом.

– Веневитинова с Язоном познакомил Каблуков?

– Вероятно. На беду последнего. Виталий Алексеевич всех нас обчистил. Положим, у меня немного и было. Мария вообще за стол не садилась, но Чуев с Язоном погорели крупно.

– А разве Чуев золотого коня не Язону проиграл?

– Язону. Но потом карта повалила Веневитинову. Язон было заартачился, не хотел золотого коня на кон ставить. Каблук его поддержал. Вот тогда у них и вышла ссора с Чуевым. Витька требовал продолжения игры и был по-своему прав. Поскольку эта летающая штуковина была его.

– В этот момент они подрались?

– Нет. Подрались они позже, когда Веневитинов уже ушел и унес золотого коня. Язон жутко расстроился. И Каблук почему-то тоже. Хотя непонятно, с чего этому-то огорчаться. Он и проиграл немного, ну от силы две-три тысячи баксов.

– А ты почему не играла? – спросил я у Носовой.

– Веневитинов мне не по зубам,– мягко улыбнулась она.– Не скажу, что он играет нечисто, но с что-то с ним не так.

– А что не так?

– Считай, что это женская интуиция.

Любопытная складывалась ситуация. А я ведь грешным делом заподозрил, что Язон с Веневитиновым работают вместе. Впрочем, отбрасывать эту версию и сейчас преждевременно. Нельзя исключать, что эти двое просто морочат голову доверчивым лохам, изображая соперничество. Но на основе полученной от Носовой и Костенко информации можно выдвинуть и еще одну версию: Веневитинову зачем-то понадобились золотые изделия, которые сбывал Язон.

– А ты почему не на машине? – спросил я у Носовой.

– Машина моя сломалась. Сплошная невезуха в последнее время. Может, зайдешь с нами в казино? Даром, что ли, ты у нас счастливый. Глядишь, отблеск счастья и на меня упадет.

– Давненько я не держал в руках шашек,– процитировал я известного героя.– В смысле фишек.

– Тогда тем более пойдем,– стояла на своем Мария.– Наверняка выигрыш нам обеспечен.

Я не люблю играть в казино, а уж в рулетку тем более. Однако и ссориться со старой подругой не хотелось. Мне показалось, что у Машки какое-то ко мне дело, даже предложение, но она, по своему обыкновению, не спешит открывать карты.

В казино было довольно многолюдно, что и неудивительно в это время суток. Самые любимые заведением клиенты, то бишь богатые, озабоченные деловыми проблемами дяди, для которых казино всего лишь развлечение, собираются здесь именно в эту пору. Бизнесмену в принципе все равно, выиграть или проиграть, ему важнее снять стресс, отвлечься от повседневности и утопить в азарте свои проблемы. Бывают, конечно, и катастрофы, когда игра затягивает человека до такой степени, что он спускает все, включая и здравый смысл. Но такие неприятности случаются гораздо реже, чем думают многие. В конце концов, бизнес ведь тоже игра, и во многом не менее увлекательная, чем рулетка. Не говоря уже о политике. Вот где присущий человеку азарт может реализоваться в полной мере.

– А почему «девять»? – с интересом посмотрела на меня Носова.

– Волшебное число,– усмехнулся я.

И, как вскоре выяснилось, оказался неправ. Выпало «двадцать пять» под огорченный вздох Машки и ехидное похихикиванье Костенко, который, между прочим, тоже проставился.

– Еще раз девятка? – спросила Носова.

– Семерка,– сказал я, увеличивая ставку сразу в пять раз.– Я потом объясню почему.

Крупье посмотрел на меня с интересом. На лице сдержанного элегантного молодого человека промелькнуло даже нечто похожее на улыбку, хотя обычно служители игры, как жрецы древнего культа, носят маску непроницаемости и полного равнодушия к горестям и радостям малых сих.

Я угадал. Костенко не удержался от завистливого восклицания. Вадик, как я давно заметил, вообще крайне болезненно переживает чужую удачу, может быть, именно поэтому ему редко везет в карты и рулетку.

– Шестнадцать.

Носова взглянула на меня с испугом, но подчинилась. Костенко, твердо уверенный, что дважды подряд угадать правильное число не способен никто, вообще воздержался от ставки и был посрамлен судьбой и случаем. Ибо выпало все-таки шестнадцать.

– Чтоб ты провалился, граф Феля,– расстроенно выругался Вадик.– Недаром же говорят, что тебе черт ворожит. А тут хоть топись.

Сумму нашего с Марией выигрыша я называть не стану. Среди игроков это не принято. Счастье ведь не измеряется в центах и процентах. А что до казино, то подобные редкие события делают имя заведению и привлекают к игровым столам больше народу, чем любые самые хитроумные рекламные ходы. Слух о двойной удаче сразу же распространился по игровым залам, вызвав повышенный интерес именно к рулетке. Я нисколько не сомневался, что этот вечер будет счастливым для казино, ибо чужой пример заразителен, и деньги на кон будут брошены нешуточные.

– Так почему ты начал с девяти? – Мария расположилась у стойки с бокалом в руке, и ее направленные на меня глаза искрились весельем.

Я уже говорил, что женщина она небедная. Так что вряд ли потеря ставки в казино ее очень бы огорчила, точнее, ее не огорчила бы потеря денег, но выигрыш кроме денежного эквивалента несет в себе еще и надежду на то, что загулявшая где-то фортуна повернула наконец к нам свое лицо. Я абсолютно уверен, что в эту минуту Мария меня обожает столь же искренне, как Вадик Костенко ненавидит. Ибо для нее я олицетворение удачи, тогда как для него всего лишь наглый выскочка, перехвативший предназначенную ему улыбку судьбы.

– Девятка вообще удивительное число. К какой бы цифре ты ее ни прибавлял, в результате получаешь то же самое.

– Это как? – не поняла меня Носова.

– Прибавь к семи девять, и в результате ты получишь шестнадцать. А один и шесть в сумме дают все ту же семерку.

Заинтересованная Мария стала проводить в уме несложные подсчеты и, хотя никогда не блистала математическими способностями, усвоенные в школе правила сложения позволили ей убедиться в том, что я все-таки прав.

– А почему «семь»?

– Мне было семь лет, когда мы с тобой познакомились. И шестнадцать, когда я тебя соблазнил.

– Положим, это я тебя соблазнила,– запротестовала Машка.– Ты был тогда скромным и застенчивым до тошноты.

Если честно, то я себя скромным и застенчивым не помню, но спорить с женщиной я не стал – в конце концов, со стороны виднее. Какая разница, кто кого соблазнил, если факт, как пишется в протоколах, имел место. Зато я теперь знаю, кому переадресовывать претензии по поводу собственного поведения, если оно кому-то покажется вызывающим.

– Будешь еще играть? – спросил я ее.

– Нет, хватит испытывать судьбу. Ко мне поедем или к тебе?

– К тебе. Я несколько дней не был дома, и в холодильнике у меня хоть шаром покати.

Нельзя нам было расставаться в этот день, не завершив удачные похождения счастливым аккордом. Не говоря уже о том, что нам обоим этого хотелось. Тлеющая на протяжении десятка лет симпатия вдруг заполыхала жарким костром. Сомнений в том, что этот костер быстро прогорит, у меня практически не было, но это еще не повод, чтобы не погреться у огня хотя бы одну ночь.

У Носовой была очень и очень приличная квартирка. Кажется, она досталась ей от третьего мужа. Чрезвычайно достойный был человек, но умер на взлете деловой карьеры. И, что самое обидное, умер не от пули, а от сердечной недостаточности в возрасте вполне цветущем и пригодном для счастливой жизни. По-моему, ему не было и пятидесяти.

У Марии имелся, надо признать, большой опыт обращения с мужчинами, и не только в постели. Я был обласкан, зацелован и накормлен, что для человека, проведшего чуть ли не целую ночь в полете и успевшего только раз поесть за целые сутки, было обстоятельством немаловажным.

– Так о чем ты хотел от меня узнать?

– А разве я хотел?

– Я тебя слишком хорошо знаю, Строганов, чтобы поверить в твое бескорыстно вдруг вспыхнувшее ко мне чувство.

– Ты не права. Я к тебе очень хорошо отношусь. К тому же всегда приятно хоть ненадолго вернуться в пору своей юности.

Машка лежала на боку, а я на спине, и свет позволял нам смотреть в глаза друг другу. Другое дело, что вопреки мнению романистов в этих самых глазах мало что удается прочесть. Во всяком случае, я не рискнул бы утверждать, что способен по глазам прочесть чьи-то мысли. Настроение можно угадать, да и то не всегда. Смею надеяться, что и Машке мои мысли недоступны. Не то чтобы в них содержалось нечто для нее обидное, а просто мало приятного в том, что кто-то заглядывает в потаенные уголки твоей души. Далеко не всегда, к слову, чистые уголки.

У меня было ощущение, что я занимаюсь любовью в музее. Машкина квартира оказалась под завязку забита антиквариатом. Садиться, а уж тем более ложиться на коллекционную мебель было как-то даже неловко. Все время чудилось, что вот-вот войдет музейный служитель и попросит нас выйти вон. Я сказал об этом Машке, но она в ответ только рассмеялась. Видимо, привыкла жить среди вещей, принадлежащих во времена оны графьям, царям, баронам и прочим того же сорта буржуям, ибо трудно поверить, что деревянное ложе, на котором мы сейчас вольно раскинулись, извлечено из каморки пролетария. Или досталось Машке от ее бабушки, которая, к слову, была крестьянкой. Я это говорю с уверенностью, поскольку очень хорошо знал и бабушку Марии Носовой, и ее родителей, простых рабочих, живших от получки до получки, но добродушных и гостеприимных. Не сочтите меня моралистом, но я никак не могу понять, откуда взялась эта тяга к пошлой роскоши у их единственной дочери, которая возлежала на королевском ложе с видом порфирородной принцессы, принимающей знаки внимания от залетного графа. Смущали меня и картины, развешанные по стенам спальни, с которых неизвестные дамы и джентльмены беззастенчиво пялили на нас глаза, сравнивая свои и наши телесные достоинства, благо недостаток одежды на всех без исключения присутствующих здесь персонажах это позволял.

– А что говорил Язон, предлагая товар покупателям?

– Сказал, что выиграл пегаса в карты. А там иди проверь. Но я точно знаю, что это неправда. Иначе Язон не стал бы устранять Каблукова.

– А ты уверена, что это именно он его устранил?

– Не бил Чуев Каблука канделябром по голове. Я ведь не настолько пьяна была, чтобы этого не заметить.

– А откуда вообще канделябр взялся?

– У Каблукова в квартире подобных медных и бронзовых штучек еще больше, чем у меня. Он же коллекционер. У него были давние приятельские отношения с моим покойным мужем.

– А кто тебя пригласил в этот раз к Каблукову?

– Вадик. Он у нас мальчик на побегушках. Каблуков его услугами часто пользовался.

– А ты?

– Я тебя умоляю, Феликс. У Вадика совсем другая ориентация. Ты же знаешь, он племянник моего третьего мужа. Хотя, надо честно признать, во всех этих вещицах он разбирается лучше меня. И, если возникает необходимость что-то продать, лучшего агента не найти.

– А кто принудил вас дать показания против Витьки Чуева?

Мария ответила не сразу, но все-таки ответила:

– Они раздолбали мою машину.

– Кто они?

– Понятия не имею. Машина стояла на стоянке. Ущерб, конечно, не ахти какой, но тут ведь не в машине дело. Мне они грозили куда более серьезными неприятностями, если вздумаю шутки с ними шутить. В принципе, я ничего против Витьки не имею, но, сам понимаешь, своя рубашка ближе к телу. Можешь передать Роману Владимировичу, что если он гарантирует мне защиту от этих отморозков, то я готова изменить свои показания.

– Ты думаешь, эти люди способны исполнить свою угрозу?

– Не смеши меня, Феликс. Я одинокая женщина, а у нас с легкостью отправляют на тот свет сильных и уверенных в себе мужчин. С тобой ведь тоже не шутки шутили, и две дырки на лобовом стекле твоего «форда» тому подтверждение.

Здесь Мария была права. Конечно, я мог бы дать гарантии Носовой и от своего имени, и от имени Романа Владимировича, но она не настолько наивна, чтобы поверить нам на слово.

Телефонный звонок, разбудивший меня поутру, вроде бы не должен был иметь ко мне отношения, ибо проснулся я в чужой квартире, однако неизвестный абонент настаивал на разговоре именно со мной. Я взял трубку без большой охоты, а грубый голос, завибрировавший в моей ушной раковине, и вовсе привел меня в дурное расположение духа. Вот ведь хамье, прости господи, будят человека ни свет ни заря только для того, чтобы высказать ему ряд абсолютно пошлых пожеланий. Подобного рода угрозы, возможно, и способны вызвать дрожь в коленях у неврастеников, но я, к счастью, к ним не принадлежу. Другое дело, что неожиданный прессинг со стрельбой и угрозами по телефону навел меня на мысль, что во всем этом есть еще и третья, чрезвычайно агрессивно настроенная сторона, не имеющая никакого отношения ни к Язону, ни к Веневитинову.

– Если я вас правильно понял, милостивый государь, вы настаиваете на встрече?

– Я тебе пасть порву, козел.

– Ловлю тебя на слове, милейший. И если ты не сумеешь выполнить свою угрозу, то я тебе задницу надеру. До встречи, ублюдок.

Машка смотрела на меня с сочувствием. Видимо, она слышала расточаемые мне угрозы, поскольку я держал трубку на отлете, дабы не травмировать барабанные перепонки.

– Это не он тебе угрожал случайно?

– Манера разговаривать та же. Ты что, действительно собираешься с ним встретиться?

– Надо же наконец узнать, что этим придуркам от меня требуется.

Встреча была назначена в людном месте, так что убивать меня, скорее всего, не собирались. Другое дело, что я понятия не имел, с кем мне предстоит встречаться. Не исключено, конечно, что подельники Шагиняна прилетели следом за мной из Москвы, чтобы потребовать от меня полученные за золотую солонку деньги. Если это так, то сразу могу сказать – зря они тратились на билеты. Я не принадлежу к тем людям, которые легко расстаются с заработанными с риском для жизни деньгами.

Я остановил свой «форд» в десяти шагах от газетного киоска, как мне и было предложено, и стал ждать. Прямо скажем, небольшое это удовольствие торчать в жаркую безветренную погоду на оживленном перекрестке, вдыхая легкими удушливые газы, щедро расточаемые автоублюдками самых разных моделей. Разумеется, я не враг прогресса, но только до той поры, пока прогресс не становится моим врагом.

Я предполагал увидеть братскую чувырлу с пальцами веером, однако ко мне подсел интеллигентного вида немолодой человек, одетый, несмотря на жару, в пиджачную пару, с благородной сединой на висках и изящной тросточкой в руках.

– Красильников,– назвал он себя.– Гога вас не слишком напугал по телефону?

– Он напугал даму. И при первой же встрече я свою угрозу исполню – надеру ему задницу.

– Сделайте милость. Я пытался привить мальчику хорошие манеры, но мне это не удалось.

– Должен вам сказать, что вы посредственный педагог, господин Красильников. Насколько я понимаю, вы знакомый Шагиняна?

– Браво, господин Строганов, вы очень догадливый человек.

– Кстати, вы собираетесь платить за испорченное вашими олухами лобовое стекло моего «форда»? Это просто безобразие, господин Красильников. Разумные люди сначала ведут переговоры, а потом стреляют, вы же поступаете наоборот. Что, согласитесь, характеризует вас не с лучшей стороны.

– Извините, сорвался. Кроме того, мы полагали, что вы человек царя Мидаса, подсадная утка. И, когда Мидас исчез, у меня сдали нервы. Вы должны меня понять – Шагинян был моим другом.

– А кто он такой, этот царь Мидас?

– Мифический персонаж. Бог Дионис наделил его поразительной способностью: все, к чему бы ни прикасались руки Мидаса, превращалось в золото.

– Но ведь вы, кажется, имели в виду вполне конкретного человека, а не героя мифов?

– Я имел в виду худощавого невысокого человека с малоподвижным и жестким лицом. Вам нарисованный портрет никого не напомнил? Этому негодяю не удалось бы нас так глупо подловить, если бы не ваша фамилия. В общем, нам показалось, граф, что вы продаете вещицу, чудом сохранившуюся в вашей семье, несмотря на бесчинства революционеров и десятилетия советского произвола. К слову, мой прадед был купцом первой гильдии. Кое-что я унаследовал от него, ну, например, страсть к собирательству.

– Но я же сказал Шагиняну, что выиграл солонку в карты. И даже сказал у кого.

– Я знаю. Но нам фамилия «Веневитинов» ничего не говорила.

– А у Шагиняна, насколько я понимаю, был канал сбыта художественных ценностей на Запад.

– Вы проницательны, мой молодой друг. Я Шагиняна не оправдываю, но и не осуждаю. К его чести надо сказать, что если он находил покупателя в нашей стране, то делал для него скидку.

– И вы были одним из таких покупателей?

– Совершенно верно.

– А почему вы так уверены, что Шагиняна устранили люди царя Мидаса?

– Я ни в чем не уверен, граф. Я даже не уверен, что этот ваш Веневитинов и есть царь Мидас. И не задавайте мне лишних вопросов о Мидасе, многого я просто не знаю, а то, что знаю, не скажу, исходя из ваших же интересов. Чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Запомните, граф Феликс, эту расхожую житейскую мудрость и удовлетворитесь ею.

– Спасибо за совет.

– У меня были основания полагать, что солонка осталась у вас?

– Это правда. Только она, к сожалению, не золотая. Я подозреваю, что мне ее подменили.

Красильников взял солонку и с интересом принялся ее изучать. Чем она так ero заинтересовала, я не понял, но он довольно долго не выпускал ее из рук. На меня гость из столицы произвел в общем-то приятное впечатление. Люблю иметь дело с воспитанными людьми. С другой стороны, господин Красильников явно не чурался предосудительных знакомств в погоне за материальными ценностями, и это не могло не настораживать.

– Что вы знаете о Язоне? – спросил я у потомка купца первой гильдии.

– Ровным счетом ничего. Кроме того, что ему удалось запустить ручонку в хранилище, возможно, государственное, возможно, частное. Я был знаком с Каблуковым. Он был коллекционером невысокого пошиба, но иногда такие люди натыкаются в своих поисках на довольно примечательные вещи. К сожалению, он мне слишком поздно позвонил по поводу Язона. На два-три часа раньше, и Шагинян остался бы жив.

– А от меня вы что хотите?

– Я готов облегчить участь вашего друга Виктора Чуева, но не даром, конечно.

– Почему бы вам не обратиться непосредственно к его отцу?

– А почему бы вам не выступить в роли посредника? Тем более что вы, по моим сведениям, являетесь его доверенным лицом в самых щекотливых делах.

– А дело предстоит щекотливое?

– Более чем. И смертельно опасное. Зато в случае удачи можно сорвать очень большой куш.

– Роман Владимирович человек не бедный, и вряд ли он станет рисковать репутацией, даже если речь идет о миллионах долларов.

– А кто вам сказал, молодой человек, что речь идет о миллионах – речь идет о миллиардах. А впрочем, сокровища царя Мидаса никакими деньгами не измеришь, они бесценны.

– Послушайте, господин Красильников, я человек трезвомыслящий, и, когда у меня перед носом начинают жонглировать миллиардами, у меня появляется подозрение, что передо мной мошенник очень невысокого пошиба, способный обмануть только легковерных людей.

– Вы очень молоды, господин Строганов,– вздохнул мой собеседник.– Я на вас даже не обижаюсь. От вас требуется всего ничего, Феликс Васильевич: передать господину Чуеву привет от царя Мидаса и от скромного коллекционера Красильникова. Думаю, что у него хватит ума не отвергать мое скромное предложение.

Человек, назвавшийся Красильниковым, покидал мою машину не торопясь, и столь же не торопясь, щегольски поигрывая тонкой тросточкой, он направился к поджидающему его белому «мерседесу». Тому самому, похоже, из которого в меня вчера стреляли.

Царь Мидас! Скажите пожалуйста. Он бы мне еще о золоте партии рассказал. Феликс Строганов не из тех людей, которые гоняются за миражами. Я не отрицаю, что золото было, но оно уже давно прилипло к потным рукам функционеров и превратилось в счета в респектабельных банках. С другой стороны, мне надо было отрабатывать полученный от Чуева-старшего аванс в тридцать тысяч долларов. Как ни крути, а эта немалая сумма указывала на то, что Роман Владимирович кровно заинтересован в том, чтобы выйти на след человека, которого Красильников почему-то называет царем Мидасом. Я имею в виду Веневитинова, впрочем, он мог оказаться вовсе не Веневитиновым.

Я направил стопы к этому дому просто для того, чтобы лично убедиться в правоте Красильникова. Девятиэтажный дом, к слову, был построен совсем недавно и в весьма удобном и престижном месте, чуть ли не в центре города. Я это к тому, что здешние квартиры обошлись их владельцам в очень приличные суммы. Веневитинов, по создавшемуся у меня впечатлению, не испытывал недостатка в средствах. Правда, я ничего не знал об источниках его доходов.

А спросить было не у кого. Несмотря на то что Веневитинов был широко известен в узких кругах и отнюдь не чурался общества. Вот только вряд ли в этом городе найдется человек, которого можно было бы назвать его другом. Мне всегда казалось, что у таких людей, как Виталий Алексеевич, друзей нет, никогда не было и никогда не будет.

Веневитинова дома не было. Мои деликатные, но настойчивые звонки совершенно напрасно пытались разбудить тишину за надежной стальной дверью. Конечно, Виталий Алексеевич мог отлучиться по делам, но внутренний голос мне подсказывал, что столичный коллекционер, скорее всего, прав и мой партнер по карточному столу либо вообще покинул город, либо залег на дно. И случилось это сразу после нашего с ним разговора. У Виталия Алексеевича был вид человека, собирающегося в дальнюю дорогу. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Этот след, я имею в виду Веневитинова, мной потерян, похоже, надолго, если не навсегда. Не то чтобы я очень огорчился по этому поводу, но в любом случае мне следовало поторопиться, чтобы не лишиться и второго следа. Я имею в виду Наташу.

Мой поход по музеям, на который я затратил полдня, ничего хорошего мне не принес. Милые дамы, которые составляют основу когорты обслуживающих нетленные ценности, пожимали плечами и хоть сочувствовали влюбленному мужчине, но ничем помочь не могли. Намаявшись играть влюбленного дебила, я резко изменил тактику и стал опрашивать знакомых, полузнакомых и вовсе не знакомых людей, кто в нашем городе способен изготовить бронзовую солонку под пару имеющейся у меня на руках.

Оказалось, что таких людей не так уж много. Причем двое из них завернули меня с порога, заявив, что никогда подобными делами не занимались и заниматься не будут. Третий оказался куда более любезен. С интересом обследовал предложенную ему вещь и даже хмыкнул презрительно:

– Очень неплохая работа. А что, есть и золотой оригинал?

– Представьте себе. Скажите, не имея на руках оригинала, можно по памяти сделать качественную копию?

– Это вряд ли. Работа достаточно тонкая. Вы к Лабуху обращаться не пробовали?

– Если дадите адрес, то непременно обращусь. А кто он такой, этот Лабух?

– Художник. И даже не бездарный. К сожалению, спился.

– А почему у него фамилия такая странная?

– Это не фамилия,– засмеялся мой доброжелательный информатор.– Прозвище. Лобов он. Александр Лобов. А Лабухом его Чуев прозвал. Знаете такого? Сейчас он на телевидении промышляет. А прежде был актером театра. Бездарным, к слову, актером. Но папина рука в нашем отечестве всегда будет надежнее таланта. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что Чуев, в отличие от многих папенькиных сынков, все-таки не свинья. А вы случаем не из милиции?

– Нет, боже упаси. Какой из меня детектив. Я коллекционер. До меня дошел слух, что где-то в городе кто-то кому-то предлагал золотой оригинал моей бронзовой копии. Вы ничего об этом не слышали?

– Увы. Самым информированным человеком по этой части у нас был Каблуков, но он, как я слышал, недавно умер. Но вы поспрашивайте Лабуха, если он не в запое, то обязательно в курсе.

В принципе я и раньше подозревал, что художники в нашем отечестве живут небогато, но никак не предполагал, что настолько небогато. На панельном пятиэтажном доме, построенном, скорее всего, еще в хрущевские времена, не было номерного знака, так же как и на множестве окружающих его собратьев, и мне пришлось довольно долго выяснять, какой из них двадцать девятый. Что касается подъезда, то он наверняка не ремонтировался со времен царя Гороха. И не похоже было, что нынешние наши цари окажутся расторопнее своих предшественников и станут хлопотать о чужой обветшавшей донельзя жилплощади.

С минуту я шарил глазами по стене в поисках звонка, но обнаружил только оголенные проводки, которые подозрительно торчали над моей головой. Тянуться к ним руками я, однако, не стал, а просто постучал в дверь в надежде быть услышанным. Никто на мой деликатный стук не отозвался. Зато сама дверь неожиданно поддалась моему нажиму и открылась хоть и со скрипом, но достаточно легко. Замка на ней не было. То есть, вероятно, он и был, но им явно не пользовались. И довольно давно. По той причине, что красть в этой квартире было абсолютно нечего. Ну разве что снять с петель двери и извлечь из проемов оконные рамы. Из мебели была одна табуретка, размалеванная до такой степени, что не представлялось возможным определить ее первоначальный цвет. В углу было свалено какое-то хламье. Наверно, использованные холсты. Мольберта не было. Зато стены были исписаны сверху донизу. Причем такими ликами, что при взгляде на них хотелось закричать от ужаса «Спасайся, кто может!» и доблестно ретироваться из этой обители нищеты и скорби. А посреди всего этого тихого ужаса на той самой раскрашенной табуретке сидел человек с огненно-рыжей шевелюрой, в смокинге, ослепительно белой рубашке и даже при бабочке.

– Впечатляет,– сказал я.– Умопомрачительный ко-нтраст.

– Думаете?

– Уверен. Телевидение не пробовали приглашать? Они такие картинки любят. А название для передачи– что-нибудь вроде «Бедность не порок» или еще лучше и в духе времени «Порок и бедность».

– Последнее название мне нравится больше. А ты кто такой?

– Граф. Сиятельное лицо. Из бывших и недобитых. Поклонник истинных талантов. Спонсор. Меценат.

– Где-то я тебя видел,– задумчиво сказал человек в смокинге.

– Я приходил к вам с Наташей. Вы, правда, были тогда не совсем в форме.

– Эта стерва мне не заплатила,– посмурнел лицом художник.

– Не заплатила или вы запамятовали? – уточнил я.– Творческим личностям свойственна рассеянность.

– Не помню,– честно признался бедный художник.– Но то, что она ведьма, это точно. К тому же аферистка.

– Это я знаю. Меня она нагрела очень крупно. Вместо очень изящной золотой вещи подсунула ее бронзовую копию. Вот, взгляните.

– Это не бронза. Сплав. Здесь важно, что по цвету от золота сразу не отличить. Понял, мент?

У Лабуха было очень бледное лицо, что при рыжей шевелюре особенно впечатляло. Хотя я далеко не уверен, что это естественный цвет волос. Мне кажется, что родился он все-таки шатеном, может, даже брюнетом. И на заре туманной юности, скорее всего, пленял девушек красотой. Сейчас ему было где-то под сорок, и разгульная жизнь не прошла для него даром. Кроме всего прочего, он и сейчас был пьян, это особенно было заметно по тяжелому и мутному взгляду. Сидел он напряженно, словно боялся при первом же неосторожном движении рухнуть на откровенно грязный пол, но языком орудовал на удивление легко. Меня смущал пистолет, который он держал в руке, целя при этом мне в лоб.

– Я не мент,– поправил я художника.– По-моему, я даже представился. Могу повторить: граф Строганов. Вы, возможно, слышали мою фамилию либо от Чуева, либо от Наташи. Кстати, зачем вам пистолет?

– Хотел застрелиться, а что?

– Застрелившийся художник – это слишком по-мещански. Ну что это за смерть, в самом деле! Вы были знакомы с Каблуковым?

– Допустим.

– Позавчера ночью он был убит канделябром во время карточной игры. Каково! Вот смерть, достойная истинного игрока и джентльмена.

– Каблук не джентльмен,– чуть скривил бледные губы Лабух.

– Зато как умер! Какие заголовки в газетах!

– Плевать я хотел на газеты.

– Согласен. Искусство ради искусства. А вам не кажется, что смерть художника не может быть обыденной? Лабух застрелился – какая пошлость!

– А если Лабух сначала пристрелил одного сукина сына, а потом застрелился сам?

– Еще пошлее. Подумают, что вы застрелили человека и испугались ответственности, а потому наложили на себя руки.

Самое скверное, что этот пьяный придурок действительно мог выстрелить в любой момент. А с такого расстояния очень трудно не попасть даже в стельку пьяному человеку. Конечно, я мог попытаться выбить у него из рук пистолет, но это был слишком рискованный шаг, поскольку Лабух напряженно следил за каждым моим движением. Мои попытки воззвать к его тщеславию оказались безуспешными. Этот человек был уже так далеко за гранью нормы, что реальная кипящая за стенами его однокомнатной квартиры жизнь потеряла для него всякую ценность.

– Мне наплевать, что обо мне подумают, и тем более наплевать, что о моей смерти напишут в газетах.

– Прискорбно. Однако есть еще самооценка художника. Я, представьте себе, всегда считал, что у истинного таланта и смерть должна быть особенной.

– Ты кто такой? – Пистолет в руке Лабуха опасно дернулся.

– Если вам трудно запомнить мою фамилию, то можете называть меня Мефистофелем. Я не обижусь. Вам нужна моя смерть, Лабух, а мне нужна ваша душа.

– Кто из нас сумасшедший? – задал художник вполне здравый вопрос.

– А для вас это имеет принципиальное значение? Я вам предлагаю сделку. Пять тысяч долларов вас устроит? Или ваша душа стоит дороже?

– Моя душа не продается. Слышишь ты, Мефистофель!

– Если душу нельзя купить, то ее можно выиграть в карты. У вас карты есть, Лабух?

На его опухшем от алкоголя лице медленно проступало удивление. Мне даже показалось, что за время нашего довольно продолжительного разговора он слегка протрезвел. Впрочем, это была относительная трезвость, пока что не сулившая мне отпущения грехов. А карты у Лабуха были. Почти новая колода лежала на подоконнике, и я, осторожно ступая, дабы не навлечь на себя гнев партнера по смертельной игре, прошел к окну. Этаж был четвертый, окно, несмотря на духоту, надежно закрыто. Можно было, конечно, вынести стекло, но по моим расчетам мне не хватило бы на это времени. Я спиной чувствовал ствол Лабухова пистолета. К тому же даже относительно удачное приземление на асфальт не спасло бы меня от переломов. Оставалось играть. Играть в карты мне было не впервой, но, пожалуй, в первый раз ставкой в игре была моя жизнь. Во всяком случае, здоровье, ибо я уже готов был, если ситуация станет критической, попытаться применить против психа физическую силу. Пока что Лабуха мое предложение заинтересовало. Тщеславие художника все-таки взяло верх над алкогольным психозом. Перекинуться в картишки с Мефистофелем, пусть и липовым, на пороге вечности, это как нельзя более льстит самолюбию истинного таланта.

– Сдаешь по три карты,– хрипло сказал Лабух.– Попробуешь передернуть – стреляю без предупреждения. Если у обоих перебор – через секунду будем покойниками. При равенстве очков – банкирское твое. Как видишь, я благороден.

– Странное представление о благородстве: у вас, Лабух, два шанса против моего одного.

– Я поставил на кон бессмертную душу, а ты всего лишь жизнь, все справедливо, граф Феликс, именующий себя Мефистофелем.

Прямо скажем, логика Лабухова заявления хромала на обе хилые кривые ножки, но у моего оппонента в руках был железный аргумент, который в любую секунду мог склонить чашу весов в его пользу.

– Близко не подходи,– предупредил Лабух, заметив мое движение в его сторону.– Мои карты бросай прямо на пол, картинкой вверх. Мне скрывать нечего, я играю в открытую.

Я опустился на одно колено метрах в трех от Лабуха. С такой позиции мне удобнее всего будет совершить свой, возможно, самый последний в жизни прыжок. Лабух тоже напружинился. В доселе мутных его глазах зажегся желтоватый огонек. Ситуация, конечно, потрясала идиотизмом, но мне она почему-то почти что нравилась. Во всяком случае, я почувствовал азарт игрока, бросившего все на последнюю ставку. По-моему, нечто подобное испытывал и Лабух. Первой к его ногам прилетела семерка треф. Впрочем, масть в нашей игре значения не имела. Второй была семерка червей. Лабух перевел на меня наполненные диким весельем глаза:

– Еще одна семерка, граф, и я стреляю без предупреждения. Можешь не сомневаться.

Я и не сомневался. По перекошенному лицу видно было, что он не блефует. Пистолет подрагивал в его руке, но тем не менее упрямо целил мне между глаз. Третью карту я успел прочитать еще на лету, а потому даже не пошевелился в ответ на дикий вопль, вырвавшийся из Лабуховой груди. Вопил он, естественно, от разочарования. Ему выпал король треф.

– Восемнадцать,– быстро сосчитал Лабух.– Но это еще не конец, Мефистофель, ты понял, еще не конец.

Мне очень хотелось, чтобы третьей к нему пришла девятка, но, увы, судьба распорядилась по-иному. Конечно, и выпавший ему перебор еще ничего не решил бы в игре согласно гадским условиям, которые этот подонок навязал мне против всяких правил, но все-таки он уравнивал наши шансы.

Девятка червей выпала мне. В принципе это число для меня счастливое, но только не при игре в очко.

– Сейчас выпадет десятка, граф, а следом – туз.

– Не каркайте, Лабух,– огрызнулся я.– Вы не ворона. Настоящий игрок не кричит под руку партнеру.

Выпала еще одна девятка, на этот раз бубен. В принципе восемнадцать плюс банкирское очко меня вполне бы устроили, к сожалению, мы договорились играть на трех картах.

– Еще одна,– нервно хихикнул Лабух.– Я хорошо считаю, Мефистофель.

– Будет дама,– хрипло сказал я, глядя прямо ему в глаза.

– Врешь,– с ненавистью выдохнул он.

– Дама пик,– повторил я.

– Врешь,– захлебнулся собственной слюной Лабух.– Если выпадет дама пик, значит, ты передернул. Я стреляю на даму пик, Мефистофель, слышишь, стреляю.

– Ну и хрен с тобой,– выдохнул я.– Получи блондинку.

Бубновая дама порхнула в воздухе и легла под ноги Лабуху. И, пока он ошалело ее рассматривал, я успел вырвать из его руки пистолет, который действительно оказался заряжен и даже снят с предохранителя. Я с трудом пересилил желание разукрасить бледную рожу Лабуха сине-желтыми пятнами. Очень может быть, что эти пятна пошли бы к его рыжей шевелюре.

– Ты передернул, Мефистофель? – с надеждой поднял на меня глаза Лабух.

– Поднимайтесь, доктор Фауст. Я не расположен ныне шутить.

– Будь ты проклят! – Художник с остервенением плюнул в пол.– Я пьян в стельку, и мне хочется выпить еще.

– А вот это дудки. Мне нужна бубновая дама, Лабух, и ты мне ее выложишь на блюдечке. И запомни: мы играли всерьез. Ты меня понял – всерьез!

– Проспаться дай,– попросил Лабух.– Я сейчас ничего не соображаю.

– Выспишься позже.

Вообще-то я и сам сейчас выпил бы чего-нибудь. Но не хотелось подавать дурной пример Лабуху, которого мне с большим трудом, но все-таки удалось стащить вниз с четвертого этажа. На скорое его протрезвление я не надеялся. Этот проспиртованный сукин сын пережил два потрясения подряд: в первый раз, когда едва не застрелился перед моим приходом, а второй раз, когда проиграл бессмертную душу заглянувшему на огонек Мефистофелю. Если кто-то скажет, что я сыграл довольно пошлую пародию на бессмертного Гете, я соглашусь, но с одной оговоркой – у меня не было другого выхода. Дама пик лежала последней в колоде, и, разумеется, я мог ее вытащить без труда. Но Лабух выстрелил бы раньше, чем эта карта упала на пол к его ногам. А вот на даму бубен я даже не рассчитывал. Впрочем, у вас есть все основания мне не поверить. Ибо хороший игрок это всегда немного шулер.

Лабуха я отвез к Витьке Чуеву. Художнику нужно было выспаться, а мне некогда было разыгрывать из себя сиделку. Лабух успел задремать в моем автомобиле, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы его растолкать.

– Это кто? – не сразу признал гостя Чуев-младший, у которого от переживаний тоже был весьма бледный вид.

– Конь в пальто,– очень удачно представился Лабух.– Своих не узнаешь.

– Зачем ты мне эту пьянь приволок? – взъярился Витька.– У меня своих проблем выше крыши.

– Это не пьянь,– сказал я.– Это доктор Фауст.

– Я проиграл ему свою бессмертную душу, Витя.– Художник неожиданно и для меня, и для Чуева заплакал.– Он дьявол! Мефистофель! А бубновая дама меня предала. Я так и знал. Стерва!

– Он что, с ума сошел? – удивился Чуев, пропуская тем не менее нас в квартиру.– Какая еще дама?

– Даму зовут Наташей. Это она заказала Лабуху бронзовых зверей.

Лабуха я бросил на диван, и тот уснул почти мгновенно. Витька наблюдал за моими действиями неодобрительно. Судя по всему, на этом диване только что лежал он сам, растравляя нанесенные судьбой раны. А поскольку в квартире не было другого приличного ложа, то ему теперь волей-неволей придется нести свалившуюся на плечи беду в вертикальном положении.

– Тебя отец искал. Но твой мобильник почему-то не отвечает.

– Мобильника у меня с собой нет. Я за два дня так и не успел добраться до собственной квартиры. Весь в делах и заботах.

– Работаешь даже по ночам? – ехидно спросил Чуев.

– Работаю,– подтвердил я.– А теперь и тебе придется подсуетиться. Запомни: Лабух наш единственный свидетель. Твоя задача: не дать этому сукину сыну повеситься и ни в коем случае не давать ему пить.

– У него белая горячка?

– Алкогольный психоз. Если у тебя есть знакомый специалист – пригласи. Но глаз с него не спускай. Этот мерзавец сейчас очень опасен.

– Почему он назвал тебя Мефистофелем?

– А чего ты хочешь от алкоголика? Не удивлюсь, если тебя он назовет Маргаритой.

– Очень остроумно,– обиделся Чуев.– Особенно в тот момент, когда надо мной нависла угроза.

Вообще-то один мой знакомый художник был прав, назвав Витьку посредственным актером. Вот и сейчас он не смог даже толком сыграть подозреваемого в убийстве благородного человека. А ведь казалось бы – чего проще.

– Тебе хаханьки, а с меня уже взяли подписку о невыезде. Можешь себе представить – Чуев под подпиской!

– У нас полстраны под подпиской. Не строй из себя принца датского: вопрос быть или не быть перед тобой еще не стоит.

– Но я ведь не убивал Каблука, понимаешь, не убивал! Как же можно с невиновного человека брать подписку о невыезде.

– Отпечатки пальцев на канделябре твои?

– Ну мои,– упавшим голосом сказал Чуев.– Но он же на столе стоял. Мы ведь при свечах играли.

– Эстеты. А при электрическом свете нельзя было, что ли?

– Это Язон предложил. Веневитинов согласился. И мне показалось, что так элегантнее.

– При свечах передергивать проще, дурак.

– Кто ж знал. Вроде приличные люди собрались.

– Приличные люди крадеными вещами не торгуют. А ты не столь наивен, чтобы не понимать, откуда у Язона взялся золотой Пегас.

– Я тебя умоляю, старик, не хватало еще, чтобы ты мне нотации читал. По сравнению с тобой, козлищем, я ведь агнец.

– Именно поэтому, милостивый государь, я вам рекомендовал настоятельно не садиться за карточный стол. Либо играть только в подкидного дурака.

Беда Витьки Чуева в том, что он российский интеллигент. То есть человек, грезящий идеальным миром, но готовый принять несовершенства, особенно если они совпадают с его собственными пороками. Но, увы, пороки бывают не только у интеллигентов. Есть и другие категории граждан, претендующие на то, чтобы их недостатки стали несовершенствами окружающего мира. И, что особенно обидно, эти обремененные недостатками граждане гораздо активнее интеллигентов, и поэтому именно они перестраивают мир по своему образу и подобию, шокируя чувствительные души похабными поступками и преступлениями. И при виде творимого этими людьми непотребства интеллигентам остается только пускать слюни, осуждающе качать головой или верещать от ужаса.

– Ты циник, Феля,– осуждающе покачал головой Витька.– Я тебе всегда это говорил.

– Ты мне лучше о Язоне расскажи. Что это за человек, как он выглядит, какие у него привычки и какой круг знакомых?

– Да откуда мне знать круг его знакомых,– всплеснул руками Чуев.– Я его видел от силы раз пять. А по внешнему виду – человек приблизительно нашего с тобой роста и возраста, блондин, очень обаятельный, улыбчивый. Зубы прямо на загляденье. Словом, внешность артистичная. Очень хорошо чувствует партнера. Что позволяет ему без труда сходиться с людьми.

– С богемой, ты хочешь сказать.

– Ну пусть будет богема. Я понимаю, ты нас презираешь, но, согласись, без нас нет России. Именно мы придаем ей тот блеск и ту загадочность, которая так нравится иностранцам. Ну что такое Россия без нас? Нищая страна с сильно пьющим народом, с вечно коррумпированной властью, с бандюгами такого калибра, что, глядя на них, ужасается все цивилизованное человечество.

– Ты забыл еще одну категорию наших граждан – российских авантюристов. Дай срок, и мы еще заставим твое цивилизованное человечество рыдать и кашлять.

– Не сомневаюсь,– картинно раскинул руки Чуев, одновременно склоняясь передо мной в демонстративном поклоне.– Из-за таких, как ты, граф Феля, нас никогда не пустят в приличное общество. Мы так и будем прозябать среди нищих недообразованных народов.

– Дурак ты, Витя. И глупость подобных тебе становится чуть ли не главной проблемой российского общества. Богатыми и цивилизованными бывают только те страны, где правят бал авантюристы. А от трудов праведных не наживешь палат каменных. Мы бедны не оттого, что у нас много авантюристов и проходимцев, а потому, что мало. Да и масштаб их не тот.

– Жулики у нас и те не крупные,– ухмыльнулся Чуев.– Хотя воруют вроде бы десятками и сотнями миллионов.

– Миллиардами надо воровать, Витя, а лучше – триллионами. И не у себя дома, а за бугром. Вот тогда у нас будет жизнь светлая, цивилизованная и распрекрасная. А экономическими теориями дорога в ад вымощена.

– Ты чудовище, Феля. Ты потомок конкистадоров, шовинистов и империалистов. Это такие, как ты, виноваты, что все цивилизованное человечество при слове «русский» вздрагивает от испуга.

– Раз боятся, значит, уважают. Так зачем меня искал твой отец?

– Не знаю. К нему приехал партнер из Москвы. Возможно, хочет тебя с ним познакомить. Слушай, Феликс, держался бы ты от них подальше, это я тебе уже как друг говорю.

Предостерегал меня Витька почти искренне. Но именно почти. Поскольку главным было то, что можно будет в критический момент заявить во всеуслышанье: «я же тебя предупреждал». Обычное интеллигентское мошенничество. И вообще складывается впечатление, что отцом российской интеллигенции был Понтий Пилат – предупредил и умыл руки. Каждый в этой жизни передергивает на свой манер. И не надо подозревать наших интеллигентов в бескорыстии. Просто их корысть другого порядка – менее вещественна, зато более полезна для душевного здоровья.

Дверь мне открыла Нина Васильевна. Настолько милая и настолько интеллигентная женщина, что не совсем понятно, почему она выбрала в мужья такого человека, как Роман Чуев. Вот кого трудно заподозрить в интеллигентности. Конечно, в своем нынешнем обличительном раже я мог бы обвинить в неискренности и Нину Васильевну, но в данном случае выбор делала не интеллигентка, а просто женщина. И женское нутро безошибочно подсказало, что в лице Романа Чуева она найдет завидного самца, способного защитить рожденное ею потомство.

– Боже мой, Феликс, ты ведь в курсе, что Витю посадили?

– Для меня это новость, Нина Васильевна, поскольку я разговаривал с ним буквально пятнадцать минут назад.

– Ну не посадили, так посадят. Эти ужасные люди от него не отступятся. Вы не представляете, как это меня угнетает. Витя ведь мухи не обидит. А там – тюрьма. Не представляю, как он это переживет.

– Ваш сын, Нина Васильевна, вполне бодр и свеж. К тому же я точно знаю, что он никого не убивал.

– Даже случайно?

– Даже случайно,– подтвердил я.– И не думаю, что Виктору всерьез что-то угрожает.

Я очень хорошо отношусь к Нине Васильевне, гораздо лучше, чем к Роману Владимировичу, правда, нельзя сказать, что пользуюсь взаимностью. Особенно в последние годы. По-моему, Нина Васильевна считает, что авантюристу вроде меня лучше держаться подальше от ее сына. Во всяком случае, так она считала до минувшего воскресенья. Но после случившегося с ее чадом несчастья она, кажется, изменила свое мнение обо мне. Возможно, ей что-то намекнул Роман Владимирович, но печальные глаза ее смотрели на меня сейчас с надеждой.

– Роман Владимирович вас ждет. У него гость из Москвы.

Почему и Витька, и Нина Васильевна сочли своим долгом предупредить меня о госте, я, честно говоря, не понял. Но мне показалось, что сделали они это совсем не случайно.

Надо сказать, что Михаил Семенович Зеленчук не показался мне поначалу человеком, достойным такой настойчивой рекламы. Но так уж принято в русской провинции, что от гостя из столицы непременно ждут чего-нибудь судьбоносненького. Даже если фамилия этого гостя Хлестаков. Нет, за двести лет наша провинция, бесспорно, поумнела, да и столичные гости к нам едут не из Петербурга, а из Москвы, но тем не менее ощущение второсортности и зависимости от столичных хлыщей выветрится в нашей глубинке еще не скоро.

Внешне Михаил Семенович смотрелся вполне пристойно. Среднего роста, не сказать, что худой, но большого брюха еще не нажил. Возраст где-то между сорока и пятьюдесятью. Вальяжен. Лысоват, но до окончательной плешивости еще далеко. Уверен в себе. И доброжелателен особой московской доброжелательностью, которая для страдающих комплексом неполноценности провинциалов как нож острый, поскольку густо замешана на снобизме и презрении к малым сим.

– Феликс Строганов,– представил меня хозяин.– Я говорил вам о нем, Михаил Семенович.

Чуев-старший в присутствии столичного гостя держался свободно, как и подобает хозяину, и мне это понравилось. Что же до Зеленчука, то он глянул на меня с интересом, не более того. Руки не подал, лишь кивнул небрежно, как младшему секретарю значительного, но все же зависимого от центральной власти лица.

– Михаила Семеновича заинтересовала история с золотыми зверушками, и он готов помочь нам выйти на след Язона.

– К сожалению, я не знаю, какими возможностями обладает господин Зеленчук, но должен вас предупредить, Роман Владимирович, что Язоном заинтересовался еще один человек, тоже приехавший из Москвы, некто Красильников, коллекционер, хороший знакомый убитого Шагиняна и прямой потомок купца первой гильдии.

– Он что, сам вышел с тобой на связь?

– Да. Предварительно испортив мне лобовое стекло двумя выстрелами из пистолета. И еще одна примечательная подробность: Красильников был знаком с Каблуковым, поддерживал с ним деловые отношения. Я думаю, что координаты Шагиняна Язон и Веневитинов получили именно от Каблукова, вот только последний, если верить Красильникову, забыл их предупредить о моем визите.

– А если не забыл? – прищурился в мою сторону Роман Владимирович.

– Тогда это именно Красильников устранил Шагиняна, дабы завладеть золотой солонкой, а главное – выйти на след продавца. Язон, узнав о моем фиаско в Москве, вполне мог прийти к выводу, что его курьера подставил Каблуков. После чего он Каблукова устранил.

– А от кого Язон мог узнать, что сделка завершилась столь печально?

– От Наташи, она наверняка следила за мной. Что было нетрудно сделать. Я ведь не конспирировался. Думаю, именно Наташа подменила золотого тигра на бронзового.

Я не знал, нужно ли выкладывать подробности запутанного дела при Зеленчуке, но поскольку Роман Владимирович меня не придержал ни знаком, ни взглядом, а лишь кивал согласно моим словам седеющей головой, я сделал вывод, что гостю он доверяет и, более того, действительно рассчитывает на его помощь. Что же касается Михаила Семеновича, то он остался недоволен моим рассказом и не постеснялся высказать свои претензии:

– Вы вели себя слишком легкомысленно, господин Строганов. Я, например, не представляю, как можно не заметить такой разительной подмены, сидя рядом с мошенницей.

– Для меня, господин Зеленчук, эта вещица никакой ценности не представляла. Деньги я за нее уже получил. Жалею, что не выбросил ее в мусоропровод еще там, в Москве. Если бы Наташа просто попросила у меня солонку, я бы ей ее подарил. Откуда мне знать, что эта вещь украдена из музея?

Зеленчук с Чуевым переглянулись. Моя последняя фраза была провокационной. Я, конечно, не верил, что поисками пропавших из музеев экспонатов занимаются такие люди, как Роман Владимирович Чуев и Михаил Семенович Зеленчук. А Зеленчук был, судя по всему, птицей довольно высокого полета, близким к правительственным кругам.

Не говоря уже о Веневитинове. За этим человеком чудилась совершенно непонятная сила. Веневитинов сначала выиграл у Язона солонку, хотя мог и не выигрывать. Слишком опытный человек, чтобы не понимать очевидного, а именно: золотой тигр, скорее всего, краденый. А потом Виталий Алексеевич проигрывает этого тигра мне, хотя мог и не проигрывать. До сих пор я полагал, что Веневитинов выбрал меня случайным курьером, но сейчас мне показалось, что он таким образом пытался активизировать Чуева-старшего, поскольку вполне мог знать, что я выполнял кое-какие деликатные поручения Романа Владимировича.

– Скажите, господин Зеленчук, вы знакомы с Веневитиновым?

Нет, Зеленчук не вздрогнул, он просто затянул паузу. И в конце концов сам понял, что затянул. Отрицать очевидное было бы сейчас просто неловко. Михаил Семенович знал Веневитинова, более того, он, похоже, приехал сюда ради него.

– Видите ли, Феликс, фамилия Веневитинов мне ничего не говорит. Однако внешность этого человека вызывает подозрения. Ваш Веневитинов очень похож на одного моего знакомого. Фамилия его – Иванов. Иванов Алексей Иванович. Бывший полковник КГБ СССР. Уволен из органов в 1992 году.

– И это все?

– В общем, да,– не очень уверенно отозвался Зеленчук.– Этого человека несколько раз пытались взять за жабры и криминальные, и правоохранительные структуры. Но увы. Урки, вздумавшие на него наезжать, уничтожались физически. Официальным структурам просто нечего было ему предъявить. А все попытки на него надавить заканчивались ничем.

– Прямо-таки поразительная беспомощность структур, которые, как мне известно, в определенных условиях с людьми не церемонятся.

– Не иронизируйте, Феликс. Все средства, которые только можно применить, официально, полуофициально и неофициально, к этому человеку применялись.

– И в конце концов его отпустили?

– Он сбежал, исчез. О том, что он находится в вашем городе, мы узнали совсем недавно.

– Вы забыли сказать, Михаил Семенович, какие у вас к этому человеку неофициальные претензии?

– Речь идет о ценностях, Феликс, об очень больших ценностях, которые преступная группа скрывает от государства.

– Золото партии? – насмешливо полюбопытствовал я.

– Здесь ирония неуместна, Феликс,– предостерег меня Чуев-старший.– Очень много ценностей попадало в чекистские схроны в ходе Гражданской войны и последующих конфискаций. Немало в них было и трофейного имущества, которое потоком хлынуло в страну после Великой Отечественной.

– А какой смысл был все это прятать, ведь вся собственность до последнего винтика была в их руках?

– Что значит в «их»? – засмеялся Зеленчук.– Конкретные руки всегда принадлежат конкретным людям. А золото – это реальная власть в любой стране и при любых системах. Часть таких источников мы раскрыли, но есть так называемые законсервированные схроны, о которых знает незначительный круг лиц.

– Вы хотите сказать, что Иванов-Веневитинов один из таких людей?

– Я твердо знаю только одно – он к этому причастен. Скорее всего, полковник Иванов не знает, где находятся схроны. И сколько бы мы его ни пытали, какие бы методы воздействия ни применяли, все будет бесполезно.

Бред сивой кобылы, не вслух и не при московском госте будь сказано. Человек ничего не знает, но тем не менее он к чему-то причастен. Веневитинова, пусть даже если он Иванов, мне стало искренне жаль. По-моему, у этих искателей кладов просто крыша поехала. И может наступить такой момент, когда они и меня, чего доброго, заподозрят в причастности с последующим применением ко мне методов воздействия – официальных, полуофициальных и совсем неофициальных.

– В данном случае мы столкнулись с очень сложной системой конспирации, Феликс. Человек не знает, где находится схрон, но он знает, что там хранится.

– Ну а при чем здесь Язон, он-то какое отношение имеет к схронам КГБ?

– Похоже, он запустил туда руку,– мягко улыбнулся Зеленчук.– Как и каким образом, не знаю. И теперь перед Ивановым-Веневитиновым стоит задача: во-первых, не допустить, чтобы золото ушло за границу, во-вторых, вычислить всех проходимцев, причастных к взлому схрона, и ликвидировать их. Для этого ему придется активизировать сеть, охраняющую схрон. Хотя, думаю, она уже и без того пришла в движение.

– Любопытно,– покачал я головой.– Почище любого детектива. Но сильно отдает ненаучной фантастикой.

– Как вы понимаете, Феликс, мы посвятили вас в наши проблемы не случайно. Вас рекомендовал Роман Владимирович, он и несет за вас ответственность. Работать вы будете не даром, и в случае успеха ваш труд будет оплачен наличными. В условных единицах.

– А в случае неудачи мне грозит пуля?

– Зачем же так мрачно шутить, Феликс?– засмеялся Зеленчук.– Неудач в этом деле было так много, что винить вас в неспособности найти ключ от сундука, охраняемого огнедышащим драконом, никто не собирается. Не думайте, что именно вашей миссии мы придаем какое-то исключительное значение. Вы просто один из многих задействованных в этой операции. У вас есть ко мне вопросы, господин Строганов?

– Вопросов нет. Но я жду указаний.

– А вот указаний как раз не будет. Действуйте автономно, руководствуясь только собственными соображениями. В случае крайней нужды мы вас прикроем. Если возникнет необходимость стрелять – стреляйте. Но за каждого покойника вам придется отчитываться перед нами. Помните об этом, Феликс.

Видимо, меня завербовали, хотя никаких документов я не подписывал. И если подходить с формальной стороны, то я мог чувствовать себя вольной птицей. Однако эта воля ограничивалась пусть и длинным, но поводком, на который меня неожиданно посадил господин Зеленчук с подачи Романа Владимировича. Если бы я знал о делах Чуева-старшего меньше, то, наверное, решил бы, что меня разыгрывают. Просто двум зрелым и наделенным властью дядям пришло на ум ради развлечения подшутить над молодым человеком. Слишком уж нелепо выглядит эта история с кладом. Я и сейчас стопроцентно не был уверен, что Зеленчук рассказал мне всю правду. Но одно было для меня очевидно: я попал в весьма серьезную переделку, из которой выбраться будет непросто.

В моей квартире за время моего отсутствия кто-то побывал. Причем этот кто-то даже не стремился скрыть следы своего пребывания. Большого ущерба я не понес, но потерял довольно много времени, приводя в божеский вид подвергнувшуюся наезду квартиру. Хорошо еще, что квартира у меня однокомнатная и вандалам негде было разгуляться. Кажется, они что-то искали и, видимо, небольшое по размеру, поскольку обшарили не только шкафы, но и ящики письменного стола.

Подобное внимание к моей скромной персоне меня скорее удивило, чем испугало. Впрочем, пораскинув умом, я пришел к выводу, что в гостях у меня, скорее всего, побывали ребята коллекционера Красильникова, склонные, вероятно, от природы к бесцеремонности и неуважению частной собственности. Косвенным подтверждением этой версии служила опустошенная бутылка коньяка, о которой я, кстати, забыл, обремененный проблемами.

Сейчас меня волновал только один вопрос: Красильников знает, с кем он имеет дело в лице Чуева-старшего? У меня складывалось впечатление, что не совсем. А может, я преувеличиваю значение Зеленчука, и, следовательно, структуры, которые он представляет, не такие уж и государственные. Трудно поверить, что Красильников настолько сумасшедший, что готов бросить вызов людям, наделенным властными полномочиями. Правда, не исключено, что и Красильников не сирота и за ним тоже стоят очень серьезные люди. Сморенный усталостью и трудно прожитыми днями, я не заметил, как уснул. Спал я часа четыре, а проснулся, когда уже смеркалось. Самое время было наведаться к Чуеву-младшему и узнать, как там чувствует себя мой подопечный Лабух.

В чуевской квартире меня ждали сразу два сюрприза: во-первых, очухался наконец сам художник, а во-вторых, нашлась пропавшая было Вера, которая, если судить по глазам, горящим, как у рассерженной кошки, готова была обрушить на меня поток информации.

– Слушай, Мефистофель,– строго глянул на меня Чуев.– Лабух рассказывает о тебе страшные вещи. Конечно, человек он впечатлительный, а в тот момент был не совсем трезв, но у меня нет оснований ему не верить.

Лабух сидел на диване и с задумчивым видом пил кофе. На слова Чуева он никак не реагировал, словно и не слышал их. Не отреагировал он и на мое появление в комнате, во всяком случае, даже бровью не повел в мою сторону.

– Всему есть предел, Феликс, нельзя так травмировать творческого человека. Да и какой из тебя к черту Мефистофель.

– Карточный долг – долг чести,– пристально посмотрел я на Лабуха.– Мне выпало очко, а Лобову долгая дорога. В смысле долгий и упорный труд на благо Отечества и человеческой цивилизации. Не будь меня, ты, Витя, сейчас собирал бы деньги на похороны нищего художника. Откуда у вас пистолет, Лобов? Какой мелкий бес вам его подарил?

Чуев опять было собрался завибрировать, но в последний момент передумал. Видимо, его тоже интересовал ответ на заданный мной вопрос. Однако художник с ответом не спешил, создавалось впечатление, что он силился что-то вспомнить. И эти чрезмерные усилия проступали мелкими капельками пота на восковом лбу. Впрочем, не исключено, что дело было не в усилиях, а в похмельном синдроме.

– Так я жду, Лабух, или вы предпочитаете, чтобы вас называли Лобовым?

– Зовите Лабухом, это мой официальный псевдоним,– отозвался художник.– А мелкий бес был. Хромой к тому же.

– Я тебя умоляю, Саша! – взвился Чуев.– Не поддавайся на провокации этого липового Мефистофеля, или ты просто сойдешь с ума. Какие бесы, да еще хромые, могут быть в нашей нынешней российской действительности?

– Был бес,– мрачно стоял на своем Лабух.– Я его хорошо запомнил. Лет, может, под пятьдесят ему. Небольшого роста, плешивенький и весь какой-то кругленький.

– А рожек у него не было? – совершенно неуместно прыснула в кулак Верочка и заслужила грозный взгляд Чуева.

– Рожек не было,– совершенно серьезно отозвался художник.– Цилиндр был. Черный.

– А сам он, конечно, был во фраке,– не удержался от ехидного комментария Чуев, который ни на грош не верил старому знакомому. Что же касается меня, то описываемый Лабухом фантастический персонаж мне кого-то напомнил.

– А фиксы у него во рту не было?

– Была,– с готовностью кивнул Лабух.– Вот здесь, слева. Она сразу бросается в глаза, когда он улыбается.

Сосед Наташи по самолету. Тот самый, с которым я поменялся местами. Вполне вроде бы добродушный на вид дядька. Он мне улыбнулся, проходя мимо в туалет. И даже, кажется, подмигнул. Я ответил ему тем же. И случилось это как раз в тот момент, когда Наташа рассматривала моего тигра. К слову, сидел фиксатый недалеко от нас, так что вполне мог видеть, как я передавал соседке золотую солонку. Мне припомнился и очень похожий дядька, сидевший за дальним столиком уличного московского кафе. Но здесь я не был уверен. В конце концов, в плешивых, кругленьких и невысоких дядьках у нас недостатка нет. И очень может быть, я просто фантазирую на заданную самому себе тему. Хотя, с другой стороны, в том, что этот человек за мной следил, ничего фантастического не было. Правда, я не заметил, что дядька с золотой фиксой из самолета прихрамывает. Впрочем, я особенно и не присматривался.

– Это он принес вам смокинг, Лабух?

– Да. Сказал, что туда лучше идти в смокинге. Там ведь элита собирается как-никак.

– Куда идти?

– На бал Сатаны.

Витька выругался, Верочка засмеялась, и только мы с Лабухом хранили на лицах полную серьезность.

– Мы с ним обсуждали мои иллюстрации к роману Булгакова «Мастер и Маргарита».

– Это те, что на стенах?

– У меня не было ни холста, ни бумаги, ни картона. Но мне удалось. Удалось, Чуев. Вот и Мефистофель не даст соврать.

– Очень сильное впечатление,– искренне подтвердил я.

Лабух, надо признать, был далеко не бездарным художником. Не скажу, что я крупный знаток и ценитель живописи, но, скорее всего, именно его скорбный настенный труд и вдохновил меня на трюк с картами. Другое дело, что дошло это до меня только сейчас. Вообще-то я по природе чужд мистике. А к Булгакову и вовсе отношусь настороженно. По-моему, Михаил Афанасьевич своим бессмертным романом «Мастер и Маргарита» окончательно сдвинул по фазе многих наших гуманитариев, которые и без того не могли похвастаться трезвостью ума.

– Мелкий бес приходил с Наташей?

– Нет. Я его давно знаю. Он часто ко мне приходит. Водки выпить. Об искусстве и жизни поговорить.

– То ли он по новой мне пригрезился, то ли это я ему кажусь,– процитировал Витька слова из песни известного всей стране барда.

– А как зовут мелкого беса, вы случайно не в курсе, Лабух?

– Как это не в курсе? – обиделся гордый художник.– Бегемотом его зовут.

– Он Бегемот, а вы, Лабух, значит, Азазелло, для этого и волосы покрасили в рыжий цвет?

– Ты ни черта не понимаешь в искусстве, граф,– гордо вскинул голову Лабух.– Я должен был войти в материал. Мне нужно было раствориться в нем, и Бегемот мне помогал. Он ведь знаток Булгакова.

– Видимо, в дополнение к искусствоведу мы теперь будем иметь еще и литературоведа.

– Погоди, Феликс,– остановил меня знаком руки Чуев.– Я, кажется, знаю этого человека. Речь идет о Лузгине. Я тогда только начинал, а он действительно играл Бегемота. Потом ударился в астрологию. Чумака из себя по деревням и районным центрам строил. В общем, он и фокусник, и жнец, и на дуде игрец. Пальца ему в рот не клади. Но он, по-моему, не хромает.

– Хромал,– стоял на своем Лабух.– Он на лестнице ногу подвернул. Для достоверности. Актеру тоже надо войти в образ.

– Это Лузгин дал вам пистолет, Лабух?

– Ты ничего не понимаешь, граф,– отмахнулся художник.– На меня накатило. Я пять дней почти не спал. Только пил и писал. И я это сделал. Сделал! У меня водка кончилась, и тут пришел Бегемот. И, естественно, не пустой. Мы добавили. И тут я понял, что все. Достиг вершины. Лучше этого мне уже никогда и ничего не сделать. И Бегемот сказал, что после этого лучше застрелиться. Потом он привез смокинг и еще водки. Мы ее выпили. Потом Бегемот ушел. А я остался в смокинге и с пистолетом в руке. Ты испортил мне праздник, Мефистофель, я тебе этого никогда не прощу.

– Положим,– запротестовал я.– Вы поразительно неблагодарны, доктор Фауст. Я всего лишь предложил вам продолжение банкета. Сатану я вам не обещаю, но царь Мидас будет. И будет масса впечатлений, Лабух. И будет головокружительная игра, где ставкой не миллионы даже, а миллиарды.

– Кто из нас сумасшедший? – задал художник однажды уже звучавший из eгo уст вопрос.

– Он сумасшедший, Саша,– ответил за меня Чуев.– Ты себе не представляешь, насколько он сумасшедший. Это авантюрист. Это исчадье ада. Это игрок, который тебя погубит. Беги от него, и как можно дальше.

– Ты меня убедил,– сказал Лабух почти торжественно.– Я пойду на твой банкет, Мефистофель. Но буду здорово разочарован, если он окажется скучнее, чем бал Сатаны.

– Скучно вам не будет, Лабух. Это я гарантирую. Правда, я не могу вам гарантировать жизнь. Но обещаю, что вместе с посланной в вас пулей к вам вернется и проигранная в карты душа.

– Я ловлю тебя на слове, Мефистофель, и принимаю условия игры.

– Обычно такие договоры скрепляются кровью, но я предпочитаю шампанское. Верочка, распорядись.

Чуев выразительно покрутил пальцем у виска:

– Ты хоть понимаешь, Феликс, что имеешь дело с больным человеком? Сашку надо лечить. Я уже договорился с врачом. И не наливайте ему вина, слышите.

– Заткнись, Витя,– неожиданно твердым и трезвым голосом сказал Лабух.– Я хоть и псих, но не сумасшедший. А врачи мне не помогут. Я уже обращался к ним, и не раз. Напичкают лекарствами, а потом хоть топись. Но это раньше у меня была больная душа, а теперь благодаря твоему Мефистофелю у меня ее вообще нет. Ты можешь это понять, Витя? Не может болеть то, чего нет. Шампанского мне, Вера.

– О, негодяй! – театрально заломил руки Чуев.– Погубитель!

– Хватит причитать, Витя,– сказал я ему негромко, пока Лабух возился с принесенной Верочкой бутылкой шампанского.– Я его последний шанс. Клин вышибают клином. И лучшего лекарства, как избавиться от пагубной страсти, не выдумал еще никто.

– И что это за лекарство?

– Страсть еще более пагубная, в данном случае – игра.

– Чтоб ты провалился, Феля!

Проваливается обычно Дон Жуан. Чуев перепутал либретто, я был персонажем совсем другой оперы. И, вероятно, поэтому не только не провалился, но даже выпил с Лабухом шампанского на брудершафт.

– Итак, сударыня,– обратился я к Верочке.– Ваш выход.

– Я знаю, где она живет. Но эта твоя искусствоведша штучка еще та. В наш город она прибыла два месяца тому назад. Вроде бы искала работу. И еще: она продала Гусю золотой портсигар.

– Откуда у Гуся деньги,– пожал плечами Чуев.– Он ведь беден как церковная крыса.

– Гусев брал не для себя. У его шефа юбилей. Они скидывались всей фирмой. Гусев, не будь дурак, отнес вещицу к ювелиру, и тот подтвердил, что портсигар не только золотой, но изготовлен хорошей фирмой. Фаберже, кажется. А тут еще инициалы совпали.

– «ЮБ»,– сказал вдруг Лабух.– Я видел его.

– Точно,– подтвердила Верочка.– «ЮБ» – Юрий Баринов. Так зовут шефа Гусева, который был в полном восторге от подарка до тех пор, пока вдруг не выяснилось, что портсигар подделка. Гусев в ужасе. Он никак не может понять, как все это получилось. Ювелир очень надежный вроде бы человек. Ну а сослуживцы, конечно, в ярости. У Гуся и без того репутация была не ахти, а тут еще такой облом. Можете себе представить.

– Твоя работа? – обернулся я к Лабуху.

– Если ты портсигар имеешь в виду, то да. Я сделал более десятка подобных вещиц. Халтура, конечно, но ведь и заплатили мне немного.

– А совесть тебя не мучает, художник? – упрекнул Чуев.

– При чем тут совесть?! – возмутился Лабух.– Ведь это же не подделка, а копия. С первого же взгляда любому лоху видно, что к истинному искусству это барахло никакого отношения не имеет.

С точки зрения художника Лабух, конечно, прав. Но, увы, не все у нас художники и искусствоведы. И далеко не все способны с первого взгляда отличить работу фирмы Фаберже от изделия кустарной мастерской господина Лабуха. Не говоря уже о том, что у нас многие способны легко золото с бронзой перепутать. И то желтенькое, и это. Разумеется, есть специалисты, ценители, эксперты, но ведь Лабуховы поделки не на них рассчитаны. А служат только для того, чтобы глаза лохам отвести. Правда в конце концов открывается, но ловких людишек уже и след простыл.

– Итак, леди и джентльмены, мы отправляемся в путь. Сначала ты, Верочка, отвезешь нас к Наташе, а потом Чуев подскажет нам адрес Лузгина. Есть вопросы?

– У меня есть ремарка,– поднял руку Чуев.– Во-первых, я знать не знаю, где живет Лузгин, а во-вторых, я не желаю участвовать в твоих авантюрах, Феля.

– А это не мои авантюры, друг ситный, это ты сидишь у нас под подпиской о невыезде. Это тебя обвиняют в убийстве Каблукова, а не меня. И это тебе нужно найти Язона, а не мне. Задачу уяснили, Виктор Романович?

Чуев надулся. Можно подумать, что это я был виноват во всех свалившихся на его голову неприятностях. Папа папой, друг другом, но иной раз надо самому пошевелить ножками, а не ждать, пока «свобода нас встретит радостно у входа». Может и не встретить. И тогда придется значительную часть времени провести в местах, отдаленных от благ цивилизации и славящихся своими первобытными нравами. Во всяком случае, тюрьма – это не то место, где избалованный папенькин сынок будет чувствовать себя как рыба в воде. Видимо, Чуев это осознал и вторую претензию снял. Оставалась закавыка первая, и я поспешил освежить Витькину память.

– Никогда не поверю, что ты у Бегемота ни разу не был. Ведь коллеги по театру. Оба пьющие. Ты юнец, а он мудрец. Наверняка делился опытом.

– Ну делился, а что дальше,– продолжал хорохориться Чуев.– Раза два я у него был. Но с тех пор минуло лет шесть-семь. Не помню я адреса, слышишь, убей, не помню.

– Вот ведь люди! А еще называют себя интеллектуалами. Номер дома, двузначное число неспособны удержать в памяти.

– Можно подумать, что ты никогда из гостей пьяным не возвращался.

– Но ходил ты к Лузгину трезвым, или ты тогда вообще не просыхал? Ладно, поехали. В дороге разберемся. Поедем на твоей лайбе, Витя.

– А почему на моей?

– Потому что ты единственный из всей компании не пил шампанское. Ты что, хочешь, чтобы я в пьяном виде сел за руль и стал преступником?

Дело, конечно, было не в алкоголе. Просто мой «форд» уже примелькался недоброжелательно настроенным ко мне людям. А дырки в лобовом стекле и вовсе служили неопровержимой уликой, изобличающей хозяина в бурной деятельности на поприще если не криминальном, то около того. Но говорить об этом Чуеву я не стал, дабы не нервировать бывшего артиста понапрасну.

– От кого ты узнала адрес Наташи? – спросил я у Верочки, садясь на переднее сиденье рядом с Чуевым.

– От Гуся. Он случайно видел, как она выходила из этого подъезда, ну и решил, что искусствоведша там квартиру снимает.

– Адрес? – небрежно бросил через плечо Чуев.

– Улица Независимости, дом 11, подъезд третий. Номера квартиры не знаю, но можно уточнить у соседей.

– Уточни на всякий случай, в честь чьей независимости эту улицу назвали,– ехидно заметил Чуев, но Верочка, увлеченная погоней по следу, никак не отреагировала на его юмор.

Какое-то время Чуев покорно следовал указаниям Верочки, сворачивая то влево, то вправо. Потом вдруг вновь ударился в истерику:

– Это же улица Революции, я совершенно точно помню, при чем тут ваша независимость?

– Разуй глаза, Витя,– настоятельно посоветовал я ему.– И вспомни, в какой стране живешь. В России независимость от здравого смысла всегда приобретается в результате революционных преобразований. Так что смирись, гордый человек, и рули туда, куда Верочка скажет. Чего хочет женщина, того хочет Бог.

– Вот козлы,– пригляделся Чуев к табличке на фасаде нужного нам дома.– Когда они успели переименовать? Я же точно помню, что Лузгин жил на улице Революции. Да вот и он.

Из подъезда, в котором, если верить Гусеву, должна была проживать Наташа, вышел кругленький человек невысокого роста. Впрочем, вышел он, кажется, не по доброй воле, поскольку его окружало трое амбалов устрашающей наружности и явно склонных к насилию. Во всяком случае, один из них без всяких церемоний толкнул Лузгина в спину, придавая ему ускорение по направлению к уже виденному мной белому «мерседесу». В «мерседесе» Лузгина поджидал человек, в котором я, кажется, узнал Красильникова. Я говорю «кажется», поскольку довольно трудно опознать человека на таком расстоянии. А ближе подобраться к похитителям мы не рискнули, опасаясь слишком резкой реакции. Чего доброго, решительные ребята вновь открыли бы стрельбу, на этот раз более прицельную.

– Они его увозят,– заелозил Чуев.– Ну что ты сидишь, Феля, действуй.

– Прикажешь стрелять? – вежливо полюбопытствовал я.

К сожалению, ни у меня, ни, судя по всему, у Чуева не было полной уверенности, что Лузгина похищают. В конце концов, Бегемот не кричал «караул» и не пытался иным способом привлечь внимание соседей и прохожих. Может, он вполне добровольно согласился сотрудничать с Красильниковым. Не исключено, что его купили. В любом случае лезть в одиночку на банду хорошо вооруженных молодчиков я не собирался. Героическая смерть пока что не входила в мои планы.

– Рули за ними,– приказал я Чуеву.– И соблюдай дистанцию.

– Это Конь со своими братками,– сказал вдруг Лабух с заднего сиденья.– И машина эта его.

– Какой еще конь? – рассердился Чуев.

– Коняев,– уточнил Лабух.– Та еще сволочь.

С Коняевым я лично знаком не был, но слышать о нем слышал. Народная молва приписывала ему немало криминальных подвигов. Зато правоохранители в его сторону лишь скорбно вздыхали и сетовали на недостаточность улик. Пару раз они, впрочем, пытались его привлечь и оба раза оконфузились. Словом, столь предосудительное знакомство с чуть ли не главным в нашем городе отморозком характеризовало, надо признать, господина Красильникова далеко не с лучшей стороны. А еще потомок купца первой гильдии!

– За город едут, – без труда определил Лабух. – У Коня там домишко за каменным забором.

– А ты что, бывал у него?

– Коняев сейчас вполне респектабельный бизнесмен, вхожий и к мэру, и к губернатору. Я его консультировал по поводу картин. Он мнит себя коллекционером. Хотя, между нами, в сфере искусства он полный дундук.

Значит, убивать Лузгина эти люди не собирались, иначе известный многим в городе Коняев не стал бы так откровенно светиться. Надо сказать, что Лабух очень вовремя опознал коняевских братков и вычислил направление их движения. Дело в том, что из Витьки Чуева водитель, как из собачьего хвоста сито. Несколько раз, несмотря на наши понукания, он самым бездарным образом упускал «мерседес», который, к слову, абсолютно никуда не торопился и катил по городским улицам со скоростью, предписанной чайникам нашим заботливым ГИБДД. К сожалению, Чуева-младшего даже чайником назвать нельзя. В принципе я бы вообще не доверял руль людям, склонным к мечтательной меланхолии. И уж тем более не выпускал их на городские улицы в сумеречную пору. Человек родился в этом городе, прожил на его улицах всю свою жизнь и, кажется, должен бы знать его как свои пять пальцев, но не тут-то было: дважды этот олух царя небесного сворачивал не туда, а один раз едва не бросился под колеса тяжелогруженого КамАЗа. Не перехвати я в самую последнюю минуту у него руль, наше путешествие закончилось бы, едва начавшись.

– Тебя в дом Коняева пустят? – спросил я у Лабуха.

– Должны пустить,– пожал тот плечами.– Конь ко мне хорошо относится.

Не скажу, что Коняев жил в хоромах, но домишко впечатлял неискушенного человека. А каменная ограда и вовсе имела претензию сравняться с крепостной стеной. Будь я Рыцарем печального образа, мне никогда не удалось бы взять сей укрепленный замок с помощью верного копья. К счастью, я не был рыцарем и не собирался вести боевых действий. После того как железные ворота поглотили белый «мерседес», я решил, что настала моя пора подсуетиться.

– Ты что, с ума сошел! – возмутился Чуев.– Нашел с кем связываться. Этот Коняев нас в порошок сотрет.

– Не вибрируй. Тебе в пасть зверя идти не придется. Останешься на стреме. Если через час мы с Лабухом не вернемся, позвонишь Роману Владимировичу и вызовешь подкрепление. Близко к воротам не подъезжай. Варежку не разевай. Следи за тем, чтобы враг не застал вас с Верочкой врасплох.

Чуев бурчал себе что-то под нос, видимо, весьма для меня нелестное, но я его уже не слушал, готовясь к вылазке. Лабуха я на всякий случай прихватил с собой, и уж, разумеется, не в качестве оруженосца или подсобной военной силы. Просто надо же было что-то, а точнее кого-то предъявить на входе бдительной охране.

Нельзя сказать, что у калитки нас встретили как родных. Но Лабуха опознали сразу. Судя по всему, он не врал, когда говорил о своих тесных дружеских контактах с криминальным авторитетом.

– А этот? – кивнул на меня спортивного вида молодой человек в джинсах и светлой рубашке, с довольно симпатичным и почти доброжелательным лицом.

– Художник,– ответил я вместо Лабуха.– Приглашен к господину Коняеву для консультаций.

– Фамилия? – строго спросил меня молодой человек.

– Айвазовский.

Коняевская охрана была оснащена по последнему слову техники, во всяком случае, молодому человеку в джинсах не составило труда связаться с хозяином. Судя по всему, там удивились неожиданным гостям, но, видимо, и заинтересовались. Меня пропустили, даже не обыскав. Честно говоря, меня удивило подобное легкомыслие. Будь я авторитетом, насолившим очень многим людям, то не вел бы себя столь беспечно. И уж, конечно, нанял бы себе куда более добросовестных охранников.

Однако, как вскоре выяснилось, дело было вовсе не в беспечности охраны. Просто Коняев не понял доброжелательного молодого человека и его фразу «Пришел Лабух с Айвазовским» истолковал в том смысле, что художник принес ему на продажу картину известного мастера. Ситуация, что ни говори, забавная. Но чего только в этой жизни не случается даже с очень осторожными и предусмотрительными людьми.

– Какого черта? – удивленно уставился на меня Коняев.– Как вы здесь оказались?

Обращение было не слишком любезным по форме, но, поскольку господин Коняев не получил в свое время достойного воспитания, я решил пропустить его грубый выпад мимо ушей. Зато Красильников, сидевший в кресле в дальнем углу обширного холла, поднялся мне навстречу:

– Здравствуйте, граф Феликс. Рад видеть вас в добром здравии.

– Конкурирующая фирма,– дошло наконец до Коняева.– А при чем здесь Айвазовский?

– Я пошутил. Точнее, ваш охранник меня не так понял.

С губ Коняева вот-вот должно было сорваться ругательство, но в последний момент он передумал. В конце концов, ничего страшного не случилось, и, по мнению хозяина дома, я не представлял для него серьезной опасности. Зато на Лабуха он бросил весьма недобрый и мало чего хорошего обещающий взгляд. Надо признать, что внешность Коняева не во всем соответствовала его дурной славе. Если он в юные годы и имел склонность к блатной романтике, то сейчас об этом напоминала лишь наколка на руке. Годы, проведенные среди элиты, не пропали для него даром. Не скажу, что его без проблем можно являть цивилизованному миру, но для внутреннего потребления он уже созрел. С такими манерами вполне уже можно идти в депутаты, а то и в мэры. Тем более что лицом Коняев вполне удался, а статью догонял номенклатурных работников среднего звена. То есть был полноват, но не настолько, чтобы сидеть сразу на двух стульях.

– А что я мог сделать? – отозвался Лабух на строгий взгляд хозяина.– Он выиграл у меня бессмертную душу. Это не человек, это Мефистофель. Бойся его, Василий, он обведет тебя вокруг пальца.

Выслушав столь лестную характеристику в адрес гостя, Коняев только рукой махнул в сторону художника:

– Свихнешься ты когда-нибудь, Сашка, среди своих картин.

Однако Красильников отнесся к предостережению Лабуха более серьезно, во всяком случае, не удержался от патетики:

– Что я слышу, граф Феликс, неужели вы действительно в родстве с нечистой силой?

– А вас это очень бы огорчило?

Коняев захохотал, Красильников улыбнулся, и только Лузгин, сидевший на стуле в самом центре довольно обширного холла, продолжал хранить на лице маску отчаяния. К слову сказать, выражение его лица очень гармонировало с оформлением помещения, решенного в крайне мрачных тонах. Скорее всего, в качестве дизайнера Коняев использовал Лабуха – окружающие нас декорации были вполне в стиле свихнувшегося художника. Я, правда, не совсем уверен, что все висевшие на стенах жутковатые картины написаны Лабухом, но в любом случае приобретались они не без его участия. Не очень, правда, понятно, какой кайф ловил сам хозяин среди всех этих написанных в абстрактной манере образов и образин, но, в конце концов, чужая душа потемки, и не исключено, что Лабух с Коняевым родственные души, заключившие союз если не на небесах, то в преисподней.

– Послушайте, Бегемот,– обратился я к Лузгину.– Зачем вам понадобилось убивать Азазелло.

– Стоп! – вскинулся Коняев.– Вопросы здесь задаю я. Кто такой Азазелло?

– Скажите, а фамилия Зеленчук вам тоже ничего не говорит?

С этим вопросом я обратился не столько к Коняеву, сколько к Красильникову, и господин Красильников оправдал мои надежды. Он прошелся по холлу, опираясь на свою изящную тросточку и, видимо, что-то обдумывая. И лишь потом, обернувшись к Коняеву, сказал:

– Вот тебе, Василий Васильевич, еще одно подтверждение моей правоты. Зашевелились уже на самом верху. Насколько я понимаю, Роман Владимирович отклонил мое предложение о сотрудничестве?

Последний вопрос предназначался мне, и потомок купца первой гильдии весьма выразительно щурился в мою сторону, словно приценивался к товару. Впрочем, не исключено, что у Красильникова проблемы со зрением, а очки он не носит из старческого тщеславия.

– Чуев уже не свободен в выборе партнеров.

– Этого следовало ожидать. Вы, конечно, в курсе, граф, отчего мы все всполошились и что ищем?

– Разумеется. В случае успеха мне обещан гонорар, и весьма приличный. Впрочем, я не единственный охотник за золотом и бриллиантами.

Похоже, Красильников понимал ситуацию даже лучше, чем я. Трудно сказать, что двигало этим немолодым человеком, но вряд ли примитивная жадность. Этот старик производил впечатление пресыщенного жизнью игрока, которому на финише выпала редкостная удача. Вдруг появилась возможность сорвать совершенно невероятный, просто фантастический банк, и он не устоял.

– Вам нужен Лузгин?

– Да, господин Красильников. И я его получу. Хотелось бы обойтись без стрельбы. Это и в ваших интересах, господа. Если о вашей активности узнают мои боссы, то за ваши жизни я не дам и медного гроша.

– Это за твою жизнь я не дам гроша,– ощерился в мою сторону Коняев.– Уж будь уверен, на этот раз мои ребята не промахнутся. Впрочем, они не промахнулись бы и в прошлый раз, если бы им тебя заказали.

– Вы ведь богатый человек, Коняев,– обернулся я к рассерженному урке.– Зачем же вам так глупо рисковать без всяких шансов на успех? Конечно, на кону миллиарды, но ведь жизнь ни за какие деньги не купишь.

Коняев довольно долго и пристально смотрел мне в глаза, а потом неожиданно успокоился и даже, кажется, повеселел. Его реакция показалась мне странной, и я, честно говоря, ждал подвоха, но, как вскоре выяснилось, мысли хозяина текли сейчас по совершенно иному руслу.

– А я ведь вам с Шагиняном не верил, Лев Константинович. Блажат, думаю, старички. Ну какие в наше время могут быть клады! Справки по вашей просьбе наводил, но все равно сомневался. А вот этот молодой человек меня убедил окончательно. Ах, Чуев, Чуев. Мы копаемся в мелочишке, а он вершит великие дела.

– Так я могу забрать Лузгина без стрельбы, или вы будете настаивать на представлении под названием «Маски-шоу»?

Коняев вопросительно глянул на Красильникова:

– Он не блефует?

– Вряд ли, Василий. Если к делу подключились Зеленчук и Чуев, то в открытой драке с ними у тебя шансов нет. Вполне возможно, что твой дом окружили омоновцы.

– И они вот так, ни за что ни про что готовы убить человека?

– Вас не убьют, вас просто арестуют по обвинению в похищении человека,– возразил я.– А Лузгин подтвердит эту версию в суде.

– Лучше отдай его, Василий, от греха подальше. Все, что нам надо знать, мы уже знаем. В последние годы вокруг этого клада навалено столько трупов, что еще два-три статистики не испортят. А вас, Феликс, я хочу предупредить просто из личной симпатии: чем ближе вы будете к цели, тем больше шансов у вас быть убитым своими же. Послушайте старого человека, господин Строганов, и вовремя остановитесь, иначе вам никогда не тратить своего гонорара.

В принципе ничего нового Красильников мне не сказал. Я и сам понимал, что сильно рискую. Надо быть уж совсем законченным идиотом, чтобы верить в благородство таких людей, как Зеленчук или Чуев. Впрочем, не исключено, что Роман Владимирович выразит сожаление по поводу моей смерти, поскольку знает меня очень давно, но дело есть дело, и оно никогда не обходится без издержек. А списывать или не списывать человека в издержки, решает в конечном счете судьба, хотя и устами вполне конкретных лиц.

Лузгин, который за время нашей беседы не проронил ни слова, так же молча встал и поплелся вслед за Лабухом на шаг впереди меня, тяжело вздыхая и сутуля покатые плечи. Я ожидал эксцессов со стороны обиженной и обманутой мною охраны. Но молодой человек в джинсах всего лишь бросил на меня зверский взгляд и пообещал разобраться попозже. Подобного рода обещания нельзя, конечно, игнорировать, но и придавать им слишком большое значение тоже не стоит. Я все пытался определить, кто из шести встреченных мною в доме Коняева братков годится на роль матершинника Гоги, которому я обещал надрать при встрече задницу, но, увы, подходящего кандидата так и не обнаружил. Уж очень специфической была речь телефонного хулигана, да и надтреснутый баритон надолго западал в память.

– Вы не ответили на мой вопрос, Бегемот,– сказал я Лузгину, когда мы оказались за воротами богатого особняка.– Зачем надо было убивать Лабуха?

– Ваш Лабух жив-здоров,– воровато стрельнул освобожденный пленник в сторону художника.– Да и убийство не моя специальность.

– Вы профессиональный гипнотизер или любитель?

– Я артист,– гордо сказал Лузгин.– И за деньги могу изобразить кого угодно. Но казаться и быть – это абсолютно разные вещи.

Чуев с Верочкой встретили нас как победителей. Судя по всему, они здорово переволновались, дожидаясь нашего возвращения. Верочку я пересадил на первое сиденье со строгим наказом внимательно следить за неумехой водителем, а сам вместе с Лабухом и Лузгиным устроился на заднем. Сделал я это исключительно для более тесного контакта с подследственным, дабы спинка переднего сиденья не мешала психологическому, а возможно, и физическому давлению на проштрафившегося актера. Лузгин, похоже, отошел от пережитого испуга и сейчас косил в мою сторону почти насмешливым глазом. Наверняка я казался ему менее опасным человеком, чем Коняев.

– Вам рано радоваться, Лузгин,– осадил я его.– Вы оказались между жерновов, которые в два счета перемелют вас в муку. И только чистосердечное признание и готовность к сотрудничеству могут облегчить вашу участь.

– Не знаю, чем могу быть вам полезен, граф,– любезно, но сухо отозвался актер.– Мне нечего скрывать. Все началось с того, что я решил сдать внаем комнату. Квартира двухкомнатная, живу я один, почему бы, думаю, не подзаработать бедному человеку. Согласитесь, сдача жилья внаем это еще не криминал.

– Соглашусь. Но ведь вы этим не ограничились.

– Комнату у меня сняла очень милая девушка. И она же предложила мне подзаработать. Я действительно следил за вами в столице, господин Строганов, если вас это интересует. Но никакого отношения ни к покушению на вас, ни к убийству вашего собеседника я не имею. Меня самого едва не убили. Я ведь сидел буквально в двух шагах от вас.

– И много Наташа заплатила вам за труды?

– Свозила за свой счет в Москву. И пятьсот долларов сверху. Согласитесь, это весьма скромная плата за те ужасы, которые я претерпел по ее милости и которые мне, похоже, еще придется претерпеть. Приезжают, хватают, везут неведомо куда, угрожают побоями и смертью! Я вас умоляю, что такого страшного и криминального сделал безобидный и безработный актер? Все порушено в нашем Отечестве, абсолютно все! Так давайте сохраним хотя бы гуманистические принципы в отношениях между интеллигентными людьми. Ты меня удивляешь, Виктор, уж, казалось бы, наше с тобой многолетнее знакомство должно было послужить гарантией человеческого отношения ко мне. И вдруг опять угрозы, обвинения, подозрения. Я расстроен, я разочарован и тобой, Виктор, и всем миром.

– Браво,– поаплодировал я монологу Лузгина.– Теперь я верю, что вы неплохой актер. Но вернемся к делу. Кто вам заказал художника?

– Слушайте, господин Строганов, это возмутительно. Я вам не позволю! Я артист! Я нищ, я убог, но я не убийца!

– Хватит кривляться, Лузгин! Имя заказчика? Вы не выполнили заказ, милейший, а за это спрашивают, и очень жестоко.

Лузгин понимал это и без меня. Но отнюдь не спешил открывать мне свою далеко не безгрешную душу. Скорее всего, очень боялся людей, с которыми свела его нелегкая.

– Это ваш пистолет, Лузгин?

Безработный актер на оружие даже не взглянул. Похоже, его все-таки мучила совесть. Ему вручили это оружие для вполне конкретного дела. Он должен был прийти к Лабуху и застрелить его. Но у Лузгина не хватило духу вот так просто взять и убить художника. Однако артист очень хорошо понимал мятущуюся душу собрата по художественному промыслу, отравленную к тому же лошадиной дозой алкоголя. И решил воспользоваться болезненным состоянием Лабуха, чтобы довести его до самоубийства. Это ему почти удалось. Мое неожиданное появление не было прописано в его сценарии, и в будущем эта маленькая случайность грозила обернуться для Лузгина большой бедой. Я не верил, что его встреча с Наташей была случайной, как не верил и тому, что только деньги подвигли его на паскудные действия против Лабуха.

– За нами следят,– сказал вдруг Чуев.– Эта машинешка уже третий раз попадается мне на глаза.

Я оглянулся, но ничего примечательного, кроме желтого «жигуленка», на хвосте не увидел. Лузгин тоже покосился назад и, как мне показалось, с испугом.

– Может, это коняевские ребята?

– Нет. Я его приметил еще у дома Лузгина. Второй раз я его увидел возле дома Коняева, когда он мимо нас медленно проехал. А теперь он опять здесь.

– Мало ли «жигулей» в городе,– подал голос Лабух.– Ты на номер посмотри – две шестерки в конце. Я подумал тогда – еще одну подрисовать, и будет сатанинское число.

– Любопытно,– согласился я.– Будь я киллером-эстетом, непременно завел бы себе машину с таким номером. А вы что скажете, Лузгин?

– А я тут при чем? – нервно дернулся актер.

– Так ведь он охотится за вами. Выбирает момент, чтобы всадить в вас пулю.

– Глупая шутка,– процедил сквозь зубы Лузгин.– Куда вы меня везете?

– В казино. Потом поедем в ресторан. Потом еще куда-нибудь. Мне важно, чтобы как можно больше людей знали, что Лабух жив-здоров, а вы, Лузгин, работаете на меня.

– А если я не соглашусь? Просто возьму и убегу?

– Если вы и убежите, Лузгин, то недалеко. Вас убьют.

– Вы блефуете, слышите, вы все время блефуете, я вас раскусил, а потому не боюсь.

– Тогда почему бы вам не съездить со мной в казино? Прекрасно проведем время. Вы мне нужны в качестве живца, Лузгин. На вас непременно кто-нибудь клюнет.

Лузгин промолчал. Однако я знал совершенно точно, что ему не хочется возвращаться домой. Ему не хочется вновь оказаться в лапах бесцеремонного и не слишком к нему расположенного Коняева. Правда, и место рядом со мной вряд ли можно считать для него безопасным. Лузгин не настолько глуп, чтобы не понимать очевидного – куда ни кинь, всюду клин.

– У вас начался Час Невезения, Бегемот. Мой вам совет – играйте. Ибо игра, кроме всего прочего, это лекарство против страха. Так мы идем в казино?

Желтые «жигули» подрулили к заведению вслед за нами. Было уже довольно темно, а потому зажглись уличные фонари. День выдался жарким, но к вечеру потянуло прохладой. Так что пиджак на плечах вышедшего из «жигулей» молодого человека был, пожалуй, уместен. Мне, правда, показалось, что надел он его не из соображений приличия, собираясь провести досуг в людном месте, и даже не по случаю прохлады, а просто потому, что за поясом у него был пистолет. В конце концов, я имел право предположить именно это, и никто не мешал мне поделиться своими соображениями с Лузгиным.

– Мне, право, неловко, господин актер, выталкивать вас навстречу смерти. Хотя смерть на ступеньках казино для истинного игрока, пожалуй, если не лестна, то уместна. Я готов вернуть вам пистолет, попробуйте защитить себя сами.

Молодой человек в пиджаке застыл истуканом у дверцы своих «жигулей» и без всякого стеснения косил глазами в нашу сторону. Конечно, для киллера подобное поведение можно было бы счесть вызывающим, но среди них попадаются редкостные наглецы.

– Это случайно не Язон? – спросил я у Чуева.

– Нет,– отозвался Витька.– Может, в милицию позвонить?

– А что мы скажем милиции? – пожал я плечами.– Что некий молодой человек собирается убить господина Лузгина? Но если сам господин Лузгин в это не верит, то почему должны верить сотрудники милиции? Так вы побежите, Бегемот?

– Идите к черту,– процедил сквозь зубы актер.

– Ну что ж, я подчиняюсь. Хотя не уверен, что этот юнец имеет отношение к потусторонним силам.

Молодой человек не то чтобы не ждал моего появления, но, видимо, никак предполагал, что мне придет в голову мысль прикурить именно от его зажигалки. Однако надо отдать ему должное, моя просьба не застала его врасплох, и человеком он был курящим, поскольку немедленно полез правой рукой в карман брюк. Врезал я ему от души и по очень болезненному месту. Несостоявшийся киллер согнулся и получил еще вдобавок ребром ладони по шее. Наверное, он так бы и рухнул на грязный асфальт, если бы я не прислонил его к капоту машины. Пистолет у моего оппонента был, а вот документов не оказалось.

– Что случилось? – окликнули меня от дверей казино. Кажется, это был охранник.

– Приятелю стало плохо,– поделился я своим горем.– Видимо, тепловой удар.

– Может, вызвать «скорую»?

– Не надо. Мы справимся сами.

Я махнул рукой в сторону чуевской «ауди», и оттуда мне на помощь примчались Витька с Лабухом. Втроем мы с трудом запихнули поверженного врага обратно в «жигули». Юноша продолжал пребывать в сладком забытьи, но суета вокруг его обездвиженного тела не привлекла особого внимания. Хотя площадку возле казино никак нельзя было назвать безлюдной. В нашу сторону косились и дамы, и джентльмены, и просто прохожие, но вопросов никто не задавал. Кто-то, видимо, считал, что в машину грузят пьяного, кто-то не исключал, что видит бандитскую разборку, но тогда тем более не следовало задавать озабоченным людям вопросы под горячую руку, дабы не нарваться на неожиданный отпор. Словом, задуманная мною операция по похищению неизвестного, который предположительно был киллером, прошла с блеском, и я поблагодарил соратников за доблестный труд.

– А с Бегемотом что делать? – спросил Лабух.

– Вот тебе ключи от моей квартиры, Саша, жди меня там. Лузгина можешь взять с собой, но силой не принуждай. Остальные свободны до утра. Да, чуть не забыл передать Верочке эту тысячу долларов и поблагодарить за службу. У меня все.

Витька, кажется, еще что-то собирался уточнить, но я уже сел за руль «жигулей» и тронул машину с места. Свежий ветерок, задувший в окно, благотворно подействовал на загадочного юношу в пиджаке. Он очнулся, но глаз не открыл, видимо, собирался с мыслями, просчитывал ситуацию и соотношение сил.

– Машина числится в угоне?

Ответа не последовало, зато пленник предпринял попытку пошевелить руками, довольно крепко связанными за спиной. Не то чтобы я его боялся, просто не хотелось во второй раз бить его по печени. В конце концов, у молодого человека могло оказаться слабое здоровье и даже цирроз, результат неумеренного потребления пива в подростковом возрасте.

– Вас подводит пристрастие к дешевым эффектам, милейший. Могли бы угнать машину с менее заметным номером.

У меня создалось впечатление, что он просто не понял мой намек на пресловутые шестерки. Наверно, то, что для начитанного Витьки Чуева почти потустороннее знамение, для этого недоучившегося сосунка всего лишь случайность. По-моему, незадачливый киллер не успел перевалить двадцатилетний рубеж. Во всяком случае, мучающие подростков прыщи еще не оставили его не отмеченного печатью интеллекта лица. Такие сначала стреляют, а потом уже писают в штаны от ужаса. Хотя нередки среди них и психически неполноценные отморозки, которые вообще слабо понимают, что такое жизнь и что такое смерть, витая мыслями или тем, что их заменяет, в виртуальном пространстве. Издержки телевизионного воспитания, формирующего клиповое сознание, неспособное воспринимать мир в причинно-следственных связях. В сущности, это разновидность олигофрении, но, к сожалению, немногим дано это понять.

– Вы будете говорить, молодой человек, или отойдете в мир иной, героически стиснув зубы.

– Я вам ничего плохого не сделал.

– Но вы хотели убить моего дорогого друга, замечательного российского актера Лузгина. Вы покусились на святое, на последнее, что еще осталось у нашего Отечества,– на искусство! Я бы на вашем месте со стыда сгорел.

– Вы сумасшедший?

– Должен сказать, что вы не первый, кто меня об этом спрашивает. Но неужели вам станет легче, если я признаюсь, что – да, маньяк? Итак, кто вам заказал Лузгина?

– Я не знаю никакого Лузгина. Я приехал играть в казино.

– В казино, юноша, не ходят без денег и с пистолетом за поясом. Я бы на вашем месте хотя бы для конспирации прихватил наличные. И документы надо брать на дело. А то обнаружат ваш труп где-нибудь на обочине, и будут десятки занятых людей мотаться по всему городу, выискивая, за чей счет вас похоронить. Вы же знаете, что в областном бюджете денег кот наплакал.

– Я не собираюсь умирать.– Голос моего пленника дрогнул.

– Так ведь и Лузгин не собирался. Он ведь вообще жизнелюб. Милый человек, обаятельный, доброжелательный, любимый друзьями и женщинами. И вдруг появляетесь вы с пистолетом и дурными намерениями. Стыдно, юноша.

– Что вам от меня надо?

Крепкими нервами этот парнишка явно не обладал и уже на десятой минуте нашего дружеского разговора перешел на визг. Глаза смотрели на меня испуганно, но раскаяния в них я не приметил, только ненависть.

– Назовите имя человека, заказавшего вам Лузгина.

– Я его не знаю. Мы в пивной встретились. Нас Хряк познакомил.

– И что сказал этот блондин?

– Назвал фамилию человека, дал адрес и выплатил аванс в две тысячи долларов.

– А когда окончательный расчет?

– Завтра. Место он назначит сам. Позвонит Хряку, как только получит подтверждение о смерти Лузгина.

– Хряк, значит, в доле?

– Десять процентов.

– Ну это по-божески. Точнее, по-сатанински. Так это не первое ваше убийство?

Молчание было мне ответом, молодой человек мучительно обдумывал, как бы половчее мне соврать.

– Значит, не первое,– сделал я вывод и резко повернул руль вправо.

– Это было случайно. Мы хотели ограбить, и все.

– Хорошо. Я помогу вам убить Лузгина и заработать десять тысяч. Но взамен вы сдадите мне Язона. Вашего блондина ведь Язоном зовут?

– Не знаю. Он не представился.

Честно говоря, я не очень понимал этого Язона. К чему такая кровожадность? Допустим, убийство много знающего Каблукова сошло ему с рук. Казалось бы, сматывай удочки и уноси ноги из города, где совершенно очевидно запахло жареным. Однако Язон остается, чтобы устранить Лузгина. Неужели только потому, что Лузгин знал в лицо Наташу и самого Язона? Но ведь Язона знали в лицо многие, так же, как и его подружку, впрочем. Он что, собирается убрать всех, так или иначе причастных к золотым безделушкам? Но это ведь абсурд. Мне известно о трех проданных им предметах, но их, скорее всего, было больше. Причем Язон явно искал оптового покупателя. Наследил этот блондин в городе изрядно, что, между прочим, говорит о его недостаточной профессиональной подготовленности. Судя по всему, Язон и Наташа дилетанты, случайно наткнувшиеся на золотые россыпи и не обладающие нужными связями, чтобы реализовать свалившееся на голову богатство без шума и пыли.

В своей квартире я обнаружил не только Лабуха, но и Лузгина. Моя догадка оказалась верной, актер боялся и, похоже, у него для этого были веские причины. На приведенного мною молодого человека он взглянул без большого дружелюбия и особенного интереса к нему не выказал. Следовательно, несостоявшийся киллер не лгал, и с Лузгиным он действительно знаком не был.

– Послушай, граф, ты живешь как последний босяк,– встретил меня претензией Лабух.– В твоем холодильнике нет даже маргарина. А из спиртного только пустая бутылка из-под коньяка. Я бы с удовольствием пополнил твои продуктовые запасы, но у меня нет денег.

Денег я Лабуху дал, чем привел его в легкую растерянность.

– А ты не боишься, что я сбегу? Тем более что выданной тобой суммы хватит на ночной загул.

– Ты не станешь пить, Лабух. Любопытство художника помешает. Ты побоишься опоздать на банкет царя Мидаса. Мы ждем тебя через полчаса с колбасой, консервами и бутылкой коньяка. Хлеба не забудь.

Пока Лабух проворачивал хозяйственные дела, я вплотную занялся своими гостями. Молодому человеку я наконец развязал руки и усадил его в кресло, стоящее у окна. Окно было открыто по причине духоты, но поскольку я живу на шестом этаже, то можно было не опасаться внезапного прыжка и побега. Лузгин сидел на диване, угрюмо уставившись в телевизор, который, к слову, не был включен.

– Вам будет интересно узнать, Бегемот, что я обещал нашему новому другу Коле помочь заработать на вашей смерти десять тысяч долларов. Десять процентов этой суммы отойдет Хряку за посредничество, но оставшихся денег вполне хватит бедному юноше, чтобы съездить за границу для расширения кругозора.

– Дешево вы меня цените, граф.

– Цену определил не я, ее определил Язон, он и платит.

– Вы опять блефуете, уважаемый. Поверьте, это почти смешно.

– Хотите пари?

– На мою бессмертную душу? – криво усмехнулся актер, которому Лабух, видимо, успел рассказать о своей печали.

– Ваша бессмертная душа уже заложена, Лузгин. Вы ведь, кажется, астролог, чернокнижник, доктор оккультных наук. Так зачем надо было убивать Лабуха?

Лузгин ответил не сразу. Довольно долго он с подчеркнутым интересом разглядывал окружающую обстановку. Хотя любоваться в моих апартаментах, в сущности, нечем: диван, два кресла, телевизор и стенка, доверху набитая книгами, которые достались мне в наследство от отца. Отец был книголюбом. И среди собранных им книг попадались редкие издания. Впрочем, актер в данную минуту вряд ли думал о литературе, мысли его были наверняка поглощены проблемой собственного выживания. Я его не торопил, просто сидел и изучал своего оппонента, пытаясь разгадать загадку чужой души. А именно: что заставило интеллигентного и на вид вполне добродушного человека встать на преступную тропу и дойти по ней едва ли не до убийства?

– Если я вам скажу зачем, то что я буду с этого иметь?

– Вы будете иметь жизнь и паспорт на другую фамилию. Мне почему-то кажется, что фамилия «Лузгин» вам уже надоела.

– Хотите инсценировать мою смерть?

– Да. И волки в лице Коли и Хряка будут сыты, и овца цела. Хотя на овцу вы, господин актер, мало похожи. Мне почему-то кажется, что вы не совсем тот человек, за которого себя выдаете.

Лузгин посмотрел на меня с интересом. Мне подумалось, что он опять хотел обвинить меня в блефе, но в последний момент передумал. Надо сказать, что внешность у Лузгина была располагающей, вызывающей доверие и симпатию. Возможно, это был природный дар, не исключено, что наложила отпечаток профессия, ибо что это за актер, который не может расположить к себе публику. Лишь изредка сквозь образ доброго дядьки и рубахи парня вдруг проступало что-то откровенно злобное, завистливое и порочное.

– Если не ошибаюсь, Феликс, ваш отец был видным психиатром, можно даже сказать, светилом в этой области? Он ведь погиб от рук хулиганов?

– Ну и что? – нахмурился я.

– Только не надо смотреть на меня зверем. Избить немолодого актера – много ума не надо. А вы ведь интеллектуал, Строганов. Аналитик. Знаток человеческих душ. И от отца многого нахватались, и в институте, насколько мне известно, учились просто блестяще. Но потом вы внезапно институт бросили. Рассорились с отцом. Почему вы рассорились с отцом, Феликс?

Если бы он в этот момент улыбнулся, то недосчитался бы многих зубов. Но губы его были крепко сжаты, а в пристально нацеленных на меня глазах не было и капли насмешки.

– Я не ссорился с отцом, господин Лузгин. У вас абсолютно неверные сведения. Просто разочаровался в профессии. Скажу больше, мне страшно не нравятся люди, которые лезут в мои семейные, абсолютно их не касающиеся дела.

– Нет, Феликс, речь идет не о семейных делах. Вы просто узнали, что ваш отец сотрудничал с КГБ, и вообразили, что он угнетал несчастных диссидентов. Кажется, была в газете статейка на эту тему, довольно гнусненькая.

– Ну и зачем вы все это рассказываете, господин Лузгин? Демонстрируете свою осведомленность?

– Нет, хочу, чтобы вы прониклись ситуацией. Я тоже работал на эту организацию. Правда, был самым обычным стукачом. Попался на спекуляции шмотками. Мог схлопотать большой срок. А человек я был молодой, с большим, как мне тогда казалось, театральным будущим. В общем, мне предложили, и я согласился.

– Вы хотите сказать, что Язон…

– Нет, не Язон и не Наташа. Этот человек пришел раньше.

– И вы испугались разоблачения?

Лузгин вдруг рассмеялся и смеялся долго, а мне оставалось только удивляться искренности этого вдруг прорвавшегося из чужих потаенных глубин смеха.

– Нет, Феликс. Я мог бы вам солгать и разыграть из себя жертву режима, но не буду этого делать. Мне действительно стыдно, но только за тогдашние, советских времен, муки совести. Я ведь чуть не спился тогда. Но если сейчас на заборе кто-нибудь аршинными буквами напишет: «Лузгин-стукач», я встану перед забором и буду принимать поздравления. Перед кем мне, скажите на милость, должно быть стыдно? Перед властью? Или перед нашими замечательными интеллигентами? Они ведь сначала мифы создавали, получая за это деньги и звания, а потом сами же эти мифы принялись разоблачать, и тоже не даром. Потрясающий кульбит, оцените, Феликс! Мир еще ничего подобного не знал. Они ведь мошенники! Кидалы! Они кинули народ и остались с барышом. Деньги, Феликс, и только деньги. Мне хорошо заплатили, и я согласился. Это я забрал у Лабуха эскизы, но у меня не поднялась рука, чтобы его убить. Не рожден я киллером. А Лабуха все равно не оставят в покое, он слишком много знает.

– А что он знает?

– У меня нет полной уверенности. Я крупно провинился перед боссом, и в качестве отступного от меня потребовали жизнь Лабуха. Он что-то видел. Какую-то вещь. Давно. Еще до появления Язона в нашем городе. Не знаю, у кого, не знаю при каких обстоятельствах, но видел. К тому же Сашка был в хранилище. Или около него. Словом, лишние знания вредят спокойному сну и здоровью.

– Лабух знает местоположение хранилища?

– Нет, конечно. Его привезли туда смертельно пьяного и с завязанными глазами. Я думаю, что кто-то дорвался до тайного схрона и теперь ведет очень крупную и очень кровавую игру. Там ведь очень большие ценности, Феликс.

Странная история. Причем чем дальше, тем страннее. Разумеется, Лузгин рассказал мне далеко не все из того, что знал. Но по лицу было видно, что больше и не скажет. И пусть в его осторожном рассказе концы не сходились с концами, но ясно было одно: у кого-то сдали нервы. Возможно, у Главного Хранителя сказочных сокровищ. Кругом соблазны, а он сидит, как скупой рыцарь, на сундуках с золотом, не имея возможности потратить хотя бы копейку. Тут, пожалуй, у самого стойкого человека может съехать крыша. Тем более что нет уже ни страны, которая доверила ему эти сокровища, ни организации, которая его заботливо опекала. Видимо, даже ревизоры в последнее время не появлялись. И Главный Хранитель вполне мог предположить, что все, кто знал о схроне, а знали наверняка считаные люди, либо уже умерли, либо отправлены в мир иной с чужой помощью. Конечно, он мог бы сдаться властям, оговорив для себя в качестве комиссионных определенный процент, но, наверно, у него не было уверенности, что выплатят ему эти комиссионные золотом, а не свинцом. Ибо наше замечательное государство уж очень ненадежный партнер, когда дело касается серьезных и тайных сделок. Во всяком случае, доведись мне, я бы от сделки с государством уклонился. И Главный Хранитель решил сыграть по маленькой. Однако, похоже, просчитался.

– Как фамилия человека, поручившего вам убрать Лабуха? – глянул я на актера.

– Я вам назову его, но только после того, как вы обеспечите мне безболезненный уход со сцены.

– Вам ведь приходилось, господин Лузгин, играть покойников?

– На этот счет можете не волноваться. Грим я беру на себя. За вами киллер и тело, которому я с легкой душой могу передать свои документы.

Киллер у меня был. Молодой человек по имени Коля дремал в кресле и, кажется, даже не прислушивался к нашему с Лузгиным разговору. Впрочем, если и прислушивался, то невелика беда. Вряд ли он что-нибудь понял в делах, которые вершили великие мира сего, не считаясь ни с законом, ни с моралью. Информационное освещение прискорбного события я собирался поручить Виктору Чуеву. Но мне нужно было тело. С покойниками в большом городе проблем не бывает, но необходим был безымянный покойник, которого не будут искать безутешные родственники.

В принципе я знал, где его найти, но хорошо понимал, что это мне будет стоить немалых денег.

Вернувшийся Лабух был слегка шокирован тем, что я вновь собираюсь их покинуть, не отведав разносолов, которые он раздобыл в окрестных магазинах.

– Присматривай за Колей. Я не думаю, что он настолько глуп, чтобы бежать от десяти тысяч долларов, но все-таки.

С Чуевым я договорился па телефону. Кажется, он завалился спать и уж, наверное, с Верочкой, хотя стрелки часов едва перевалили одиннадцать ночи.

– У тебя, старик, завышенные претензии к моей скромной персоне. Где я тебе возьму телеоператора среди ночи.

– Это твои проблемы,– отрезал я.– Жду твою телебригаду в морге.

– Где? – ахнул Витька.– Ты что, с ума сошел?

– Вероятно. У меня все.

Труп мне должен был обеспечить Сеня Калягин. Мы учились с ним в институте, но в отличие от меня он его закончил и получил очень завидную и гуманную профессию патологоанатома. Ну а если без дураков и шуточек, то действительно нужную профессию, хотя и не для неврастеников.

– Ты, Феликс, соображаешь, что просишь? Это же верная статья в УК.

По равнодушному и даже немного сонному лицу Калягина не было, однако, заметно, что он этого грозного УК испугался. На мой взгляд, Сеня от природы был бесстрашен, иначе не подался бы на столь ответственную и жутковатую должность. Сам я к покойникам отношусь более трепетно. К счастью, разговор мы вели не среди трупов. В небольшом кабинете, где принимал меня мой давний знакомый, никаких устрашающих атрибутов не было. Свой гадский расчет я делал на стесненные жилищные обстоятельства сокурсника. Калягинская квартира была настолько мала, что с трудом вмещала его многочисленное семейство, включающее в себя кроме супруги и двоих детей еще и тещу с тестем.

– Десять тысяч баксов, Сеня, на дороге не валяются.

Сонное лицо Калягина дрогнуло, даже глаза как будто стали шире:

– Он что, убил кого-то?

– Боже упаси. Стал бы я, по-твоему, помогать убийце. Милейший человек, который в жизни мухи не обидел. Бывший актер, занимался мелкими аферами и наступил кое-кому на больную мозоль. Вот взгляни на паспорт. По-твоему, человек с такой внешностью и данными может быть убийцей? Ты же врач, Сеня. Спасать человеческие жизни, не задавая лишних вопросов, это твой профессиональный долг.

– Не морочь мне голову, Феликс. У меня двое детей. Я не имею права сесть в тюрьму даже за десять тысяч баксов.

– Тогда живи в двухкомнатном курятнике, осторожный ты наш. Я тебе что, злодей, который озабочен тем, как подставлять под карающий меч своих хороших знакомых? Говорю же, крови на этом человеке нет. Но его хотят убить. Вот он и пытается инсценировать смерть врагам назло.

– Когда будут деньги?

– Вот,– сказал я, выкладывая на стол оговоренную сумму.– Десять тысяч как одна копейка. В смысле цент.

Покойник меня устроил. Лицо его представляло собой ужасающее зрелище – сплошной синяк и гематома. С первого взгляда было видно, что из бомжей. Специфический запах давно не мытого тела ни с чем не перепутаешь. Убит он был каких-нибудь два часа назад. Перелом основания черепа. Найден в подворотне, чуть ли не в центре города. Скорее всего, с такими же бродягами что-то не поделил. Выглядел он явно потощее, чем Лузгин, но роста приблизительно такого же. К тому же лысоват. Будем считать, что этому несчастному повезло. Он будет лежать в отдельной могиле под приличным обелиском, погребенный с соблюдением обрядовых правил. Правда, фамилия у него будет другая, но поскольку имя свое он давно уже потерял, то нашей вины в этом нет.

В общем-то я не только Калягина успокаивал, но и себя. Совесть не тетка. Единственное, что меня оправдывало в этой почти кощунственной истории, так это то, что я спасал жизнь человеку, которому грозила вполне реальная опасность.

Это была если не самая суматошная ночь в моей жизни, то, во всяком случае, не самая приятная. Нет, доставленный Лабухом Лузгин смотрелся в морге очень натурально. Проблема приключилась с телеоператором, у которого сдали нервы при виде трупов. Съемку пришлось вести мне. Надо отдать должное бывшему актеру, он чуть ли не целых две минуты сдерживал дыхание, даже, по-моему, посинел от натуги. Соседи по дому, которых пришлось вытаскивать из постели и доплачивать за беспокойство, охотно подтвердили в телекамеру, что человек, лежащий под простыней, действительно Василий Львович Лузгин, которого они знали на протяжении многих лет, проживавший на улице Революции, ныне улица Независимости. Предложенную патологоанатомом бумагу они подмахнули без проблем. Словом, процесс опознания прошел гладко, что и неудивительно, поскольку предъявили им действительно Лузгина.

Сеня Калягин, правда, слегка нервничал, сказывалось отсутствие навыка в проведении подобного рода операций.

– А что скажет следователь?

– А что он, собственно, может сказать? Допустим, он установит, что этот человек не Лузгин. Ты-то тут при чем? Пришли обеспокоенные соседи, опознали труп. Возможно, они ошиблись, оказавшись в непривычной обстановке морга. А ты всего лишь зафиксировал их ошибку на бумаге.

– Но ведь лицо-то другое. Если следователь увидит тело по телевизору, он сразу же поймет, что дело нечисто.

– Не смеши меня, Сеня. У тебя в наличии есть труп. А что там сняли и показали тележурналисты, это их проблемы. Может, они в соседнем морге снимали. Может, они вообще решили над кем-то подшутить. Если прокуратуре интересно в этой истории разбираться, то пусть роет. Ты здесь сбоку припека. Но, скорее всего, никто разбираться не будет. А похороны я оплачу.

Я сам проводил Лузгина на вокзал, купил билет на имя Краюхина Юрия Мефодьевича, вывел на перрон и пожелал счастливого пути. Между прочим, фальшивый паспорт у Лузгина уже был, видимо, он готовился рвать когти, но не был уверен, что ему удастся скрыться без проблем. Моя помощь оказалась для него просто даром небес.

– Так как же с окончательным расчетом, уважаемый Юрий Мефодьевич?

Лузгин глянул на меня сочувственно:

– Вам, Феликс, лучше бы не знать этого имени. Но так и быть: Роман Владимирович Чуев. Это он отдал мне приказ устранить Лабуха. А на моей совести слишком много грехов, чтобы я мог проигнорировать столь недвусмысленно отданное распоряжение.

Видимо, у меня было уж очень ошарашенное лицо, поскольку Лузгин сочувственно похлопал меня по плечу. Разговор этот происходил на перроне, в толпе суетящихся пассажиров. Артист сильно нервничал и озирался по сторонам. До отхода поезда оставалось пять минут, и ему, вероятно, хотелось, чтобы этот отрезок времени пролетел как можно быстрее.

– Вы ведь знаете, Феликс, что Чуев занимал немалый пост в областной партийной иерархии советских времен. Так чему вы удивляетесь?

– Послушайте, Лузгин, вы намекнули, что смерть моего отца не была случайной?

Лицо актера дрогнуло, а в серых глазах плесканул ужас:

– Я ничего не знаю, Феликс, клянусь. Я ведь мелкая сошка. Оставьте вы этих людей, Строганов. Слышите, оставьте. Они подлы, они безжалостны. У них целый ворох преступлений за плечами. Уезжайте. Вы молоды, зачем вам копаться в прошлом? А ценности… Все равно их разворуют. Те или эти, какая разница. В молодости мне тоже казалось, что я умный, талантливый. Что я игрок. Наверное, так оно и было. Но эти люди всегда играют не по правилам. Всегда! И только поэтому выигрывают. Извините, у меня поезд.

Лузгин запрыгнул на подножку вагона, махнул мне рукой и уже под стук колес крикнул на прощание:

– Уезжайте, Строганов, уезжайте.

Наверное, сказалась бессонная ночь, у меня плохо работала голова. Я попытался проанализировать ситуацию в свете открывшихся фактов, но в мозгах царил полный сумбур. Не то чтобы я питал иллюзии по поводу Романа Владимировича Чуева или Лузгин открыл мне новые факты его биографии, но многое не лезло ни в какие ворота. Разумеется, я знал, что Роман Владимирович был человеком системы. Той самой системы, разрушенной далеко не до конца и вошедшей самыми крепкими своими звеньями в систему новую. Откровением явилась степень участия бывшего партийного босса в запутанном деле с золотыми побрякушками. С какой стати ему понадобилось устранять Лабуха? Если художник был в этом хранилище, то Роман Владимирович как никто другой должен быть заинтересован в сохранении ему жизни. Неужели Лузгин соврал? Но зачем? Многое могла прояснить встреча с Язоном, и я твердо решил с этим сукиным сыном не церемониться. В конце концов, уж про этого я точно знаю, что он убийца.

На сон мне осталось часа четыре, и я использовал их с большой пользой для изнывающего от усталости организма. Когда Лабух разбудил меня в девять утра, я был свеж и бодр, как огурец с грядки. Я успел выпить приготовленный заботливым художником кофе, когда телевизионщики перешли наконец к интересующему меня сюжету. Мне была любопытна реакция Коли на живописную картинку в морге, и надо сказать, что начинающий киллер мои надежды оправдал. У него отвалилась челюсть, и смотрел он на меня сейчас с испугом. Похоже, умственные способности моего нового знакомого были ограниченны. Возможно, сказывался недостаток образования, ибо нынешняя наша молодежь, взращенная при демократической власти, значительно уступает всем прочим поколениям, возросшим при тоталитаризме, если не в развитии, то в образованности. Сути интриги Коля так и не уяснил. Он был абсолютно уверен, что я убил Лузгина, и заподозрил меня в том, что я пытаюсь повесить на него это убийство с последующим разбирательством в судебных инстанциях.

– Вы ничего не докажете,– окрысился он в мою сторону.

Все-таки это был странный молодой человек. Перешагнув двадцатилетний рубеж, он так и остался, в сущности, четырнадцатилетним подростком. Как я успел выяснить, в школе он проучился всего пять лет. Рос без отца, с сильно пьющей матерью. Формировала будущего киллера улица. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что у Коли есть перспективы на избранной стезе. Для него будет большой удачей, если он угодит в тюрьму, но, скорее всего, его уберут заказчики, использовав предварительно для своих грязных нужд.

– Ты ведь получил аванс за убийство Лузгина?

– Допустим,– глянул на меня Коля исподлобья.– Но я его не убивал.

– Значит, как человек честный, ты собираешься вернуть аванс заказчику?

Такая перспектива Колю явно не устраивала. Он даже слегка от меня отодвинулся, заподозрив, видимо, в намерении запустить руку в его карман.

– Успокойся, никто не собирается выпытывать у тебя, где хранятся эти полученные от блондина деньги. Наоборот, я помогу тебе получить еще восемь тысяч. Кстати, ты уверен, что тебе их непременно заплатят?

– Хряк сказал, что это только начало. Если справлюсь, то будут еще заказы.

– Работу оплатит блондин?

– А мне без разницы,– пожал плечами Коля.

Странно, конечно, что Язон обратился за помощью к уличной шпане. Хотя, с другой стороны, попытка выйти на организованные преступные структуры могла бы вызвать обоснованные подозрения – что за человек, откуда взялся, с кем сводит счеты и почему так легко сорит деньгами? Мне и раньше казалось, что Язон не профессионал, то есть человек абсолютно случайный в той сфере деятельности, где он сейчас подвизался. Действует он слишком сумбурно и вслепую, не столько заметая следы, сколько привлекая к себе внимание. Но не исключено, что именно это и нужно людям, стоящим за Язоном.

– Это бумажник Лузгина, здесь документы и деньги. Ты отдашь его Язону как доказательство того, что работа проделана именно тобою. И получишь с него восемь тысяч долларов.

– Деньги я должен отдать вам?

– Нет, деньги ты оставишь у себя.

– А если я расскажу о нашем с вами разговоре Хряку или блондину?

– Тебя убьют, Коля. Во-первых, потому, что ты не выполнил заказ, а во-вторых, потому, что сдал своих заказчиков. Понимаешь? У тебя нет другого выхода, как только работать на меня. Ты чем-нибудь обязан этому Хряку?

– А что мне Хряк,– угрюмо бросил Коля.– Я сам по себе.

– Сами по себе у нас только покойники. Либо кандидаты в покойники. Запомни это, Коля. На всякий случай. От тебя мне нужно совсем немного. Пустяк. Зато в случае отказа ты последуешь за Лузгиным. На наших кладбищах свободных мест много.

Язык угроз Коле оказался доступен в гораздо большей степени, чем красноречивые изыски о пользе сотрудничества с сильными мира сего в моем лице и товарищеской взаимопомощи, приносящей осязаемую выгоду. Получив подробные инструкции и номер моего телефона, Коля отправился на задание. Я был почти уверен, что он не сбежит, ну хотя бы потому, что считает меня хищником высокого полета, у которого мелкому уличному шакалу не стыдно состоять на подхвате. К тому же я пригрозил, что за ним будут следить, а Коля уже успел убедиться, хотя бы по сегодняшнему репортажу, что имеет дело с человеком могущественным, которому подвластно если не все, то очень многое. Смущал меня, правда, Хряк. Он вполне мог устранить моего агента, дабы изъять у него полученные за убийство деньги. Но, во-первых, он не станет убивать Колю до встречи с Язоном, а во-вторых, если верить показаниям несостоявшегося киллера, заказчик планировал устранение не только Лузгина. У этого сукина сына, я имею в виду Язона, были далеко идущие планы.

Старший лейтенант Скориков если и удивился моему появлению, то, во всяком случае, виду не подал. Мое предложение прогуляться в ближайшее кафе тоже было воспринято им благосклонно. От спиртного он, однако, отказался, заказав себе чашечку кофе.

– У меня появились кое-какие сведения по делу об убийстве Каблукова, вы ведь, кажется, участвуете в расследовании?

Скориков неопределенно пожал плечами, не подтверждая моего предположения, но и не опровергая его. Судя по всему, он вообще был сдержанным человеком. Об этом говорило и сухое смугловатое лицо, и карие глаза с сильным прищуром, которые смотрели на меня с видимым интересом, но совершенно спокойно.

– Вы, вероятно, слышали об убийстве актера Лузгина? Сегодня в местных новостях был довольно любопытный сюжет из морга.

– А какое это имеет отношение к нашему делу?

– По моим сведениям и Каблукова, и Лузгина устранил человек, известный вам по материалам дела. Я имею в виду Константина Кузнецова по прозвищу Язон.

– Он проходит по делу как свидетель. К сожалению, нам пока не удалось установить его точное местонахождение.

– Уверен, что он в городе. И я, пожалуй, смогу организовать вам с ним встречу.

– Я должен доложить об этом своему непосредственному начальству.

– Разумеется. Но поскольку Кузнецов числится пока что только свидетелем, у меня будет к вам небольшая просьба частного порядка. Я хочу с ним поговорить с глазу на глаз. И еще: вполне вероятно, что в карманах Язона обнаружится бумажник с деньгами и документами убитого вчера Лузгина. Хорошо бы провести изъятие документов при свидетелях, чтобы у обвиняемого не осталось лазейки для протестов.

– Мне потребуется напарник. Причем молчаливый.

– Я понимаю. Пять тысяч долларов вашего напарника устроят?

Полноватые губы старшего лейтенанта искривились в усмешке:

– Вы щедрый человек, господин Строганов.

– Так ведь деньги не мои, господин Скориков. А для человека, чьи интересы я сейчас представляю, это, как вы понимаете, не сумма.

Старший лейтенант кивнул головой. Он, разумеется, был в курсе, откуда дует ветер, принесший с собой пачку зеленых купюр. Я еще у дома Каблукова имел возможность убедиться, что старший лейтенант Скориков весьма лояльно относится к господину Чуеву, но лояльность в рыночном обществе должна, конечно, оплачиваться в соответствии с прейскурантом.

– Хорошо. Будем считать, что договорились. С нашей стороны не будет препятствий вашей с Язоном беседе.

Коля, фамилия которого, к слову, была Крюков, позвонил мне в два часа дня. Встреча с Язоном была назначена на половину третьего в кафе «Бригантина», расположенном не то чтобы на окраине, но, во всяком случае, далековато от центра. Я позвонил по мобильнику Скорикову и получил от него заверения, что он успеет к началу встречи.

– Убедительная просьба, товарищ старший лейтенант, не трогайте парнишку, который придет на встречу с Язоном. Он здесь абсолютно ни при чем. Грубо говоря, это моя подстава.

– Ладно, пусть будет по-вашему. Больше никаких уточнений?

– Нет, действуем по плану.

Я бросил мобильник на сиденье и тронул машину с места. Лабух, дремавший на заднем сиденье, продрал глаза и встрепенулся:

– Слушай, Мефистофель, а зачем ты меня с собой тащишь?

– Хочу, чтобы ты посмотрел на Язона, возможно, ты с ним где-то сталкивался.

– Дела я вел с Наташей,– пожал плечами Лабух.– И приходила она всегда одна.

– А кто тебя отвозил в схрон?

– Какой еще схрон? – дернулся художник, но вопрос прозвучал фальшиво по причине дрогнувшего не вовремя голоса.

– Ладно, доктор Фауст, можешь темнить и дальше. Хочу только, чтобы ты знал: Лузгину было поручено тебя убить именно из-за эскизов.

– Опять блефуешь, Мефистофель?

– Фамилия человека, который приговорил тебя к смерти,– Чуев. Роман Владимирович Чуев. Может, это известие освежит тебе память, Лабух? Между прочим, этот человек знает, что ты остался жив.

Все-таки полезная штука эти летние кафе на свежем воздухе. Натянул тент, расставил столики и стулья, и точка общепита готова к функционированию. Очень удобное место для встреч, деловых и не очень. А главное, не обижены ни правоохранители, ни конкурирующие с ними структуры, я имею в виду частные детективные агентства. Возможности наблюдения за потенциальными клиентами просто идеальные. Об этом я могу говорить со всей ответственностью, поскольку оставил свой «форд» в тридцати метрах от заведения. Правда, мне пришлось воспользоваться оптикой в виде самого обычного армейского бинокля. Между прочим, лобовое стекло я успел сменить сегодня поутру и теперь ничем не выделялся среди ревущего автомобильного стада.

Скориков с напарником прибыли буквально через пять минут после того, как я обосновался у обочины. Оба, естественно, были в гражданском и одеты по погоде, то есть в брюках и рубашках. Не знаю, где эти ребята прятали оружие, но я бы очень удивился, если бы они приехали на рандеву с пустыми руками. Тем более что я предупредил старшего лейтенанта о возможном инциденте в момент задержания. Язон вполне мог быть вооружен и очень опасен.

Еще через семь минут, аккурат в половине третьего, буквально через столик от Скорикова расположились два молодых человека, в одном из которых я без труда опознал Колю. Его сосед никак не мог быть Язоном. Во-первых, он не был блондином, а во-вторых, его фигура оставляла желать много лучшего по части спортивности и подтянутости. При среднем росте весил он никак не меньше ста килограммов. Так что свое прозвище «Хряк» он носил вполне заслуженно. Нельзя сказать, что лицо Хряка несло на себе печать высокого интеллекта, но все-таки было очевидно, что он похитрее Коли, да и годами явно постарше. Несмотря на избыточный вес, Хряк не производил впечатления рыхлого человека. Такой, пожалуй, может оказать нешуточное сопротивление при задержании. Тем более что напарник Скорикова показался мне слишком субтильным для предстоящей работы.

Язон задержался минут на пять, скорее всего, проверял, не привели ли нанятые по случаю киллеры за собой хвоста. Видимо, осмотр его удовлетворил, иначе он вряд ли подсел бы третьим за столик к Хряку и Коле. Я опознал этого человека сразу, поскольку мне его подробно описал Чуев-младший. Хорошо сложенный блондин с прямо-таки ослепительной улыбкой. И очень обходительный, если судить по жестам. Кажется, он что-то говорил, смешно шевеля губами, но, увы, я по губам читать не умею, так что мне оставалось только строить догадки на сей счет. Не исключено, что Язон похвалил начинающих киллеров за блистательно проведенную ликвидацию заказанного лица. Ведь, по сообщениям СМИ, Лузгин пал жертвой обычных хулиганов, о чем говорил и характер нанесенных ему травм. Во всяком случае, версия о заказном убийстве даже не поднималась, что, конечно, не могло не устраивать блондина. Видимо, поэтому Язон вел себя довольно свободно, и никаких следов беспокойства я на его лице не заметил. Он, конечно, осмотрел окрестности, проконтролировал прибывших партнеров по переговорам, что на его месте сделал бы каждый мало-мальски сообразительный человек, но этим и ограничился. Он явно никуда не торопился. Похоже, Коля не врал, когда говорил, что в случае ликвидации Лузгина удачно начатое сотрудничество будет иметь продолжение. Мне показалось, что речь за столиком сейчас идет именно об этом. Во всяком случае, Язон передал Хряку фотографию, не исключено, что там была изображена потенциальная жертва.

Я ждал другого: для меня важно было уловить момент передачи Колей блондину бумажника Лузгина в обмен на пачку купюр. Язону этот бумажник не был нужен, он его компрометировал, но в данном случае Коля этим бумажником подтверждал, что устранил Лузгина именно он, а посему на вполне законных основаниях требует оплаты. Блондин бумажник взял и даже сунул в задний карман брюк, что было с его стороны грубейшей ошибкой. Он успел передать Коле пачку купюр, но не успел откинуться на спинку стула. Скориков с напарником сработали профессионально. Язону и Хряку они заломили руки назад раньше, чем те успели уяснить, что же происходит. Надо отдать должное Коле, он единственный из троицы сумел быстро сориентироваться в ситуации и, одним прыжком вылетев из опасной ловушки, метнулся за угол и был таков. В летнем кафе происшествие вызвало легкий переполох. Однако предъявленное Скориковым удостоверение успокаивающе подействовало на посетителей. Напарник старшего лейтенанта раскрыл зеленую папочку и начал что-то записывать, по-моему, опрашивал свидетелей. Из заднего кармана брюк гражданина Кузнецова был извлечен бумажник и предъявлен свидетелям. Словом, все развивалось по заранее оговоренному плану, и я вздохнул с облегчением. Будем надеяться, что опытные профессионалы ничего не напортачат с бумагами и задержание Язона будет оформлено соответствующим образом.

– Взяли? – спросил Лабух, наклоняясь ко мне с заднего сиденья.

– Можешь полюбоваться,– сказал я, передавая ему бинокль.

– Блондина вижу впервые, а вот второй мне знаком, его Харитошей зовут в близких к Коняеву кругах.

– Мне его рекомендовали как Хряка.

– Харитоша, точно. Страшно любит пожрать. По непроверенным слухам – способен умять до полусотни сосисок за раз и запить их ведром пива.

– Гигант, однако, если не мысли, то желудка наверняка. Ладно, давай познакомимся с господином Кузнецовым поближе.

Скориков с напарником приехали на самом обычном «жигуленке» без всяких милицейских причиндалов. В эту машину сейчас грузили Харитошу-Хряка. Рассерженный и сбитый с толку, Язон покорно ждал своей очереди.

– Поздравляю, сработали как часы,– сказал я Скорикову.– Так я могу побеседовать с гражданином?

– Договор дороже денег,– кивнул головой старший лейтенант.

Отфыркивающегося Язона Скориков в два счета, проявив профессиональную сноровку, впихнул в мой «форд».

– Здравствуйте, Константин,– мягко приветствовал я его.

– Не имею чести,– буркнул арестованный.

– Бросьте. Наверняка вам Наташа обо мне рассказывала. Я Феликс Строганов, для хороших знакомых просто граф.

Язон промолчал. Человеком он, судя по всему, был неглупым и сейчас лихорадочно пытался проанализировать ситуацию и освоиться в предложенных грубыми дядями обстоятельствах.

– Вам предъявят обвинение в убийстве сразу двух человек: Каблукова и Лузгина. К стенке вас, конечно, не поставят, но срок вы заработаете изрядный.

– Это еще нужно будет доказать,– процедил сквозь зубы Язон.

– Документы убитого артиста изъяли у вас при задержании в тот самый момент, когда вы расплачивались за сделанную работу с наемными убийцами. Свидетелей сделки более чем достаточно. Ну а потом, есть очень влиятельные люди, которые кровно заинтересованы, чтобы вы оказались на скамье подсудимых. Вы, конечно, понимаете, о ком я говорю? С чего это вы вообще вздумали подставлять Виктора Чуева – получили заказ?

– Тебе какое дело, граф липовый? – окрысился блондин.

– Не грубите, Константин, это не в ваших интересах. Я единственный человек, который способен если не вытащить вас из тюрьмы, то, во всяком случае, скостить срок вашего там пребывания.

– А почему я должен вам верить?

– Потому что именно я вас подставил с бумажником Лузгина, и только я могу доказать суду, что к смерти актера вы не причастны.

– Вы же отлично знаете, что причастен,– скосил в мою сторону заинтересованные глаза блондин.

– Это вы не все знаете, Язон. От кого вы получили музейные ценности?

– Бог послал.

– Вы, видимо, не в курсе, Константин, что на этот раз над вами подшутил дьявол. Золотые побрякушки нельзя было реализовывать по определению, и все, кто к ним прикасался, изначально обречены.

– Вы намекаете на Веневитинова?

– Не только. Вокруг схрона идет игра, но вы, Константин, среди игроков не значитесь. Вы непроходная пешка, битый валет. И тюрьма для вас не худшая участь, можете мне поверить. Другое дело, что вас могут убить и в тюрьме. Я настоятельно советую вам сознаться в убийстве Каблукова и ни под каким видом не сознаваться в убийстве Лузгина. Вы меня понимаете, Язон? Только в этом случае у вас появится шанс дожить до суда.

– Я знаю, что вы работаете на Чуева-старшего и что в ваших интересах выгородить его сынка.

– Я рад за вас, Константин. Подобная осведомленность делает вам честь. Но тогда вы тем более должны понимать, что я не шучу и не блефую. Я могу вас убить, Язон, но я могу вас и спасти. Ваша жизнь в этих вот руках. Мне нужна Наташа. Я хочу с ней встретиться. В ваших интересах, Константин, чтобы эта встреча состоялась.

– Я не могу решать за нее.

– Я дам вам свой мобильник. Поговорите с ней, а заодно предупредите, что крупно погорели и на вашу помощь ей больше не придется рассчитывать.

Думал Язон недолго. В любом случае в его положении выгоднее было рискнуть. Если Наташа в городе, то рано или поздно мы ее найдем. А после звонка Язона у нее появляется выбор: либо скрыться, либо встретиться со мной. Я был уверен, что она предпочтет встречу. Ибо возможностей скрыться у нее было более чем достаточно. И если уж она осталась в городе, пребывание в котором для нее небезопасно, то, вероятно, для этого были очень серьезные причины.

Я сам набрал номер, который назвал мне Язон, поскольку у моего собеседника руки были скованы за спиной, и я же держал у его уха мобильник. Попавший в лапы недоброжелателей блондин говорил быстро и самую суть. Видимо, Наташа была в курсе истории с Лузгиным, а потому сообразила, как и при каких обстоятельствах погорел ее напарник.

– Она хочет сказать вам пару ласковых.– Язон повел бровью на мобильник.

– Здравствуйте, Феликс,– услышал я знакомый голос.

– Здравствуйте, загадочная блондинка. Не сочтите это признанием в любви, но я до сих пор не могу забыть наш с вами совместный полет.

– Он мне тоже памятен,– сухо сказала моя собеседница.

– Вечером поболтайтесь в районе ГУМа. Там есть несколько забегаловок и игровых залов, в одном из них я вас найду.

На этом мы распрощались не только с Язоном, но и с Наташей. Строгий старший лейтенант Скориков подхватил под руки арестанта и проводил его к «жигулям», где изнывал в духоте и миноре незадачливый посредник Хряк, которому светили все шансы быть осужденным за убийство Лузгина, поскольку предполагаемый исполнитель Коля скрылся с места ареста.

Коля оказался легким на помине. Не успел мой «форд» расплеваться с «жигуленком» бензиновыми выхлопами, как мобильник напомнил о себе. Коля был здорово напуган, но, как исполнительный сотрудник, счел долгом предупредить шефа о провале задания. Я же считал, что свое задание он выполнил с блеском, но опровергать молодого человека не стал. Не тот был человек, которому следует выносить благодарность в приказе.

Убежал Коля недалеко, так что через пять минут он запрыгнул в салон моей машины.

– Деньги получил?

– Да.– Коля похлопал по карману.– Я должен вам отстегнуть?

– Ничего ты мне не должен, во всяком случае, в денежном эквиваленте. А фотография у тебя?

– У меня.

Нельзя сказать, что я вздрогнул или неуместным восклицанием выразил удивление. Но на фотографии был Красильников, потомок купца первой гильдии, страстный коллекционер и неутомимый охотник за золотыми пегасами.

– И сколько тебе предложили баксов за его скальп? – присвистнул с заднего сиденья Лабух.

Коля, видимо, был не в курсе, что означает слово «скальп», поэтому и откликнулся не сразу:

– Двадцать тысяч долларов. Правда, он предупредил, что у старика приличная охрана.

– Старца охраняют люди Коня, разве Харитоша не в курсе?

– Хряк поссорился с Коняевым. Тот ему недоплатил. Это их дела, меня они не касаются. Сейчас я не знаю, кто оплатит заказ, раз блондина посадили.

– Серьезная проблема,– согласился я.– На твоем месте я бы сейчас залег на дно. Хряк тебя может выдать.

– Понял. А как старик?

– Старик подождет. Всего хорошего, Коля. И не вздумай заняться самодеятельностью.

Коля покинул машину, а Лабух покачал ему вслед головой:

– Вот молодежь пошла: и умом скорбна, и сердцем.

С таким вердиктом можно было согласиться, оговорив предварительно, что далеко не все у нас пока еще рвутся в наемные убийцы. Но я не стал поддакивать художнику по той простой причине, что и сам еще далеко не пожилой, да и среди зрелого поколения попадаются отморозки, рядом с которыми этот Коля просто ягненок, обреченный к тому же на заклание.

– Тебе его жаль? – удивился Лабух.

– Да. Как и всякого другого несмышленыша.

– Мефистофель гуманист – явление противоестественное. Я не верю в твою доброту, граф Феля. Я наблюдаю за тобой уже два дня: ты цепок, как бульдог– трехлетка. Кроме того, ты хорошо читаешь слабости людей и без зазрения совести оборачиваешь их себе на пользу. Ты блестяще вывел Витьку Чуева из-под удара, и тебя, похоже, не смущает, что убийцей может быть именно он.

– У тебя есть на этот счет какие-то сведения?

– Я знаю, что Каблук заподозрил Чуева-старшего в чем-то и даже организовал за ним слежку.

– Ты не ответил на мой вопрос – как ты оказался в схроне?

– Меня напоили. Проснулся среди сокровищ. На столе кроме жратвы была записка с просьбой сделать эскизы. Ну и стопка чистой бумаги.

– Там действительно было много ценностей?

– Я бы не сказал, что там их было много. Да и комната была небольшой. Скорее всего, это был подвал. Но вещицы были подобраны со вкусом.

– Лузгин говорил о какой-то золотой безделушке, которую ты видел еще до появления в нашем городе Язона.

Лабух почесал затылок, пытаясь, видимо, этим древним способом простимулировать работу мозга.

– Не помню. Я увлекался одно время художественным литьем, и в моих руках перебывало много ювелирных изделий. У Каблукова была очень неплохая коллекция бронзы. Вадик Костенко мне показал как-то совершенно изумительную вещь, доставшуюся от умершего дяди.

– И что она из себя представляла?

– Волчица, кажется, та самая, что вскормила Ромула и Рема.

– А она не могла быть из той же коллекции, что и пегас с тигром?

– Пожалуй. Я даже звонил по этому поводу Вадику. Точно звонил. Но, видимо, до того был пьян, что сейчас не помню, о чем разговор был.

– А как ты из подвала домой вернулся?

– Подсыпали мне, наверно, что-то в еду или воду. Проснулся я уже дома. Рядом лежали сделанные мной эскизы. А потом мне позвонили. Не скажу, что угрожали, но дали понять о грядущих неприятностях, если стану распускать язык. В общем, я выполнил заказ. Потом пришла Наташа, забрала поделки и заплатила деньги. Деньги были небольшими, но меня замучила совесть. Нетрудно было понять, что я стал участником крупной аферы.

Из всего услышанного я сделал вывод, пусть и сугубо предварительный, что причиной попытки устранения художника была именно золотая волчица, которую показал ему Костенко. Настораживало, что это произошло задолго до появления Язона. Это означало, что Язон не был единственным человеком, перед которым открылись двери сокровищницы. Очень может быть, что кто-то запускал туда руку и раньше. И этим человеком вполне мог быть Роман Владимирович Чуев. Конечно, это всего лишь версия. В конце концов, Лузгин мог мне и солгать. Но так или иначе я должен был проверить эту версию и лично убедиться в том, что Чуев-старший не водит меня за нос.

В квартире Чуева-старшего нас ждал очень жаркий прием. Истерику закатил Витька, примчавшийся к отцу с обвинениями ни больше ни меньше как в убийстве. Мы с Лабухом попали в самый эпицентр скандала, а я сразу же стал главным объектом нападения. Таким бешеным я Чуева-младшего еще не видел. Конечно, случалось, он буянил в пьяном виде, но сейчас он, кажется, был трезв, а если и выпил, то самую малость. Нина Васильевна испуганной наседкой металась от отца к сыну, а на меня и вовсе смотрела с ужасом. Роман Владимирович, в отличие от сына, сохранял спокойствие. Во всяком случае, не брызгал слюной и не топал ногами. Хотя в глазах его посверкивали такие молнии, что хорошо знавшая мужа Нина Васильевна обмирала от страха.

Суть обвинений Витьки Чуева сводилась к тому, что Лузгина устранил именно я, и сделал это по заданию Романа Владимировича. Видимо, Чуев пришел к такому выводу на основании моего ночного звонка и сюжета, снятого с моей помощью в морге, прошедшего в утренних и дневных новостях. Утренние новости Витька проспал, а вот дневные захватил и потому примчался к отцу, прихватив с собой в качестве свидетельницы Верочку. Впрочем, Верочка сидела тихо на стуле в самом углу кабинета, так что я ее не сразу заметил, и в свидетельницы не рвалась. Слушала она тем не менее внимательно. Не знаю, то ли я становлюсь с возрастом излишне подозрительным, то ли по какой-то другой причине, но мне в эту минуту показалось, что лицо у моей новой знакомой и сотрудницы излишне напряжено, словно она находится на пороге открытия очень важной тайны.

– Все сказал? – спросил я у Витьки, когда он наконец заткнулся или просто взял паузу, чтобы перевести дыхание.

– Я жду объяснений,– надменно вскинул нечесаную спросонья голову Витька.

Чуев-младший всегда следит за своей внешностью. Это у него, видимо, профессиональное, и если он сегодня приперся к отцу в виде огородного пугала, не побрившись и не умывшись, значит, искренне был возмущен и взволнован.

– Ты много спишь, Витя,– сказал я расходившемуся приятелю.– И это отражается на твоих умственных способностях. Я ведь в твоем присутствии предупредил Лузгина о грозящей опасности. Более того, перехватил киллера, который на него охотился.

– Ты его отпустил,– вновь подхватился с места Витька.– Ты его натравил на Лузгина.

– Не ори. Я его действительно отпустил, но только сегодня утром, с восьми вечера он находился безвылазно в моей квартире. Вот и Лабух может подтвердить.

– Ты звонил мне в одиннадцать ночи, и ты уже знал, что Лузгин убит. Знал, Феля!

– Конечно, знал. А все потому, что не отправился спать с девочкой, как это сделал ты, а попытался еще раз поговорить с Лузгиным, поскольку получил подтверждение от захваченного у казино олуха, что за актером идет охота.

– Я высадил их у твоего дома, Лабуха и Лузгина.

– Лузгин к Феликсу не пошел,– подал голос Лабух.– Сказал, что у него важная встреча. Я не стал его удерживать, мне-то какое дело, в конце концов.

– Скорее всего, эта встреча и стала для Лузгина роковой,– продолжил я свой вдохновенный рассказ не столько для Витьки, сколько для Романа Владимировича, слушавшего меня с большим вниманием.– Естественно, не застав Лузгина дома и прождав его до двенадцати ночи, я стал обзванивать морги. И в одном из них мне сообщили, что человек соответствующей внешности доставлен к ним буквально час назад. Я прихватил для опознания соседей Лузгина, позвонил тебе и поехал в морг. Вот так было дело, придурок. А ты тут нафантазировал целый короб. Разорался, как баба на перелазе.

Витька побурел от обиды. Похоже, он мне не верил, во всяком случае, продолжал хорохориться, пытаясь подловить меня на противоречиях:

– А зачем ты отпустил парнишку-киллера, если он знал именно заказчиков?

– Затем и отпустил, чтобы он меня на заказчиков вывел. И, представь себе, этим заказчиком оказался небезызвестный тебе Константин Кузнецов по прозвищу Язон. Сейчас Кузнецов находится в милиции и уже сознался, что случайно убил своего приятеля Каблукова. Так что с тебя, друг ситный, обвинения уже сняли. Живи и радуйся. И не поминай лихом друзей и родных, которые хлопочут за тебя, пока ты дрыхнешь.

Обрадовалась известию о невиновности сына только Нина Васильевна, которая, конечно, и прежде была в этом уверена, но кое-какие сомнения у нее все же оставались. И в отличие от сыночка, она действительно, скорее всего, ночь не спала, переживая свалившееся на семью горе.

– Опять ты что-то нахимичил, Феля,– подозрительно покосился в мою сторону Витька.– Не верю я в чистосердечную сознанку Язона.

– Это твои проблемы, Витя, верить или не верить в чистосердечное раскаяние случайно оступившегося человека. Я же Язону верю, думаю, что ему поверит и суд. Роман Владимирович, я могу поговорить с вами наедине?

– Да, конечно,– кивнул головой Чуев-старший и обвел присутствующих строгим взглядом.

Никто не осмелился спорить с хозяином дома, и все, включая недовольного Витьку, покинули кабинет. Чуев вежливо указал мне на стул у письменного стола, а сам раскурил трубку. Судя по всему, Витька своей неуместной истерикой прервал его послеобеденный отдых. Ибо Чуев-старший столовых и ресторанов не признавал и обедать всегда приезжал домой, где давно уже оставившая работу Нина Васильевна потчевала его разносолами. Готовить супруга Романа Владимировича умела, это я могу свидетельствовать со всей ответственностью, ибо не единожды вкушал приготовленную ею пищу.

– И все-таки, почему Язона потянуло на раскаяние?– с легкой усмешкой на тонких губах спросил хозяин.

– В заднем кармане его джинсов старший лейтенант Скориков обнаружил бумажник с документами актера. Только не спрашивайте меня, как он туда попал. Тем не менее изъят он был при свидетелях, что и зафиксировано в протоколе. Я намекнул Язону, что если он сознается в убийстве Каблукова, то правоохранительные органы не будут особенно настаивать на его причастности к делу Лузгина.

– Браво, Феликс! – Чуев-старший отсалютовал мне дымящейся трубкой.– Ты в очередной раз доказал, что на тебя можно положиться в трудную минуту, и снял с моих плеч немалый груз. Однако мы пока очень далеки от главной цели.

– Это не совсем так, Роман Владимирович. Сегодня вечером мне предстоит встреча с Наташей, а она в этом деле если не главное, то весьма много значащее звено. В связи с этим мне хотелось бы уточнить свои полномочия. Могу ли я действовать от вашего имени, или мне найти другое прикрытие? Сам-то я вряд ли представляю для озабоченных проблемой сбыта товара людей сколь-нибудь серьезный интерес.

– А у тебя есть кандидаты для прикрытия?

– Я мог бы использовать для этой цели Коняева и Красильникова. Вам удалось что-нибудь узнать о последнем?

– Ничего примечательного. Он действительно очень известный коллекционер. В советские времена привлекался один раз за спекуляцию. Довольно богат. А почему ты решил, что он владеет интересной информацией об этом деле?

– Если не владеет, то зачем его убивать? Эту фотографию Язон вручил завербованному мною Коле с совершенно недвусмысленным предложением. Голову Красильникова он оценил в два раза выше, чем голову Лузгина, сдается мне, что далеко не случайно.

Чуев-старший задумался, трубка его потухла, но он не обратил на это никакого внимания. Видимо, ему сейчас было не до отдыха. Роман Владимирович просчитывал ситуацию, и я дорого бы дал, чтобы проникнуть сейчас в его мозги. Если Чуев искал схрон, то сотрудничество с Красильниковым, безусловно, было для него полезным, но если клад находился уже у него в руках, а я не мог сбрасывать со счетов и этой версии, то подпускать близко к сокровищнице Красильникова с Коняевым было бы большой глупостью. Скорее уж наоборот, их надо было устранить, и устранить как можно скорее. Слишком много знают эти двое и слишком близко подобрались если не к кладу, то, во всяком случае, к людям, которые им завладели. Отчасти мое предложение привлечь Красильникова было провокационным, но Чуев этого не знал и, будем надеяться, об этом не догадывался, в противном случае он должен устранить и меня.

– А каким образом ты собираешься использовать Красильникова?

– Для начала я хочу свести его с Наташей. Мне кажется, что за этой женщиной следят. Я имею в виду Веневитинова и его людей. Они должны среагировать на московского коллекционера, у которого есть связи со скупщиками – и нашими, и западными.

– А если Красильников выйдет из-под нашего контроля?

– У меня есть знакомый, которому коллекционера заказали, и этот молодой человек готов заказ выполнить. Его беспокоит только материальное стимулирование. Но ведь Язон может заплатить исполнителю и из тюрьмы.

Чуев наконец заметил, что трубка погасла, и потянулся за спичками. Зажигалок, насколько я знаю, он не признавал. Да и выкуривал Чуев не более двух трубок за день, видимо, берег здоровье. Сосредоточенное лицо Романа Владимировича вновь окуталось дымом, так что мне трудно сейчас было определить по глазам, как он отнесся к моему предложению. А мне очень важно было знать, насколько далеко готов зайти Чуев-старший в погоне за миллиардами.

– Есть еще Коняев,– сухо напомнил он.

– Коняев показался мне очень упрямым и очень неглупым человеком. А возможности у него немалые. И в средствах он стесняться не будет. К сожалению, мне в одиночку с ним не справиться. В этой связи мне хотелось бы знать, Роман Владимирович, какой реальной силой обладаете вы и ваш коллега из Москвы господин Зеленчук.

– На Коняева наших сил хватит.

– Значит, решено – я вхожу в контакт с Красильниковым и от его имени веду переговоры с Наташей?

– Действуйте, Феликс,– кивнул головой Чуев.– А Коняева мы попытаемся нейтрализовать.

Не скажу, что разговор с Романом Владимировичем дал мне обильную пищу для размышлений, но кое-что я все-таки выяснить сумел. Чуева не испугать смертью и кровью. И чужая жизнь вовсе не является для него непреодолимым препятствием на пути к цели. То, что он откровенно мне это продемонстрировал, впервые, пожалуй, за время нашего знакомства и делового сотрудничества, объяснялось одним примечательным обстоятельством: Чуев не поверил моему рассказу о смерти Лузгина, он был, похоже, абсолютно уверен, что актера устранил именно я, и отнюдь не был огорчен этим открытием.

Что же касается Виктора Чуева, то он продолжал пылать благородным негодованием, хотя градус его эмоций значительно понизился. Я не собирался вступать с ним в дискуссию по поводу собственного морального облика, а всего лишь перебросился с Верочкой парой слов. Верочка задание схватила на лету, так же как и тысячу долларов, которые я выделил ей на мелкие расходы.

– Встреча предполагается в районе ГУМа. Но близко к бубновой даме не подходи, не исключено, что она тебя запомнила и может опознать. Мне важно одно: придет она на встречу в гордом одиночестве или у нее будет прикрытие.

Верочка спрятала доллары в сумочку. Люблю деловых людей, которые не нуждаются в долгих и нудных пояснениях и не задают вечных и глупых вопросов вроде «кто виноват?» и «что делать?».

– Не надейся, что смерть Лузгина сойдет тебе с рук! – крикнул мне в спину Витька, но я его заявление проигнорировал. Эмоции Чуева-младшего волновали меня гораздо меньше, чем темные дела Чуева-старшего. Весьма заботило и то, что я играю вслепую, не всегда понимая намерения партнеров и оппонентов. К тому же партнеры были того сорта, которые в любую минуту готовы вывести меня из игры.

Красильников моему звонку не удивился. Мне даже показалось, что он его ждал. И на встречу он согласился сразу же. Дабы не затруднять приезжего человека, я назвал уже знакомое ему место в центре города, напротив все того же киоска, где мы познакомились два дня назад. На этот раз Красильников приехал в сопровождении всего лишь одного молодого человека, который выполнял при нем обязанности не только охранника, но и шофера. Если судить по внешнему виду этого человека, то он вполне мог быть тем самым Гогой, коему я пообещал надрать задницу в ответ на проявленное откровенное хамство. Очень может быть, что я тогда погорячился и взял на себя повышенные обязательства. Гога был здоровенным детиной под метр девяносто ростом и соответствующего телосложения. Я со своими метр восемьдесят три смотрелся пожиже.

Прибыл Красильников все на том же белом «мерседесе», который он, скорее всего, взял у Коняева. На этот раз я подсел к нему в машину, а Гогу хозяин отправил в газетный киоск повышать интеллектуальный уровень.

– Зачем вы устранили Лузгина? – в лоб спросил меня Красильников.

– А почему вы решили, что Лузгина устранили именно мы?

– По моим сведениям, актер работал на Романа Чуева.

– И что с того?

– Ровным счетом ничего. Просто жаль человека. А что вам сказал Язон?

– Браво, господин Красильников, вы на редкость осведомленный человек.

– К сожалению, менее разворотливый, чем вы. Видимо, старею. С Язоном вы нас опередили буквально на шаг. Ребята Коняева уже шли по его следу.

– Вы ждете от меня извинений?

– Извинений я от вас не жду, просто выказал досаду на чужую расторопность.

– Знаете, Лев Константинович, я ведь не поверил в вашу байку по поводу моих предков. Вам с Шагиняном моя фамилия была знакома. Хотелось бы знать откуда.

Красильников нахмурился. Мне показалось, что в годы молодые это ныне морщинистое лицо выглядело плутоватым, а возможно, и нагловатым. Как человек, принадлежащий к совершенно другому поколению, о фарцовщиках и спекулянтах советской поры я знал в основном понаслышке. По-моему, надо было обладать завидным природным оптимизмом, чтобы в стране всеобщего и принудительного равенства претендовать на кусок, отличающийся от пайки сограждан.

– Я ведь уроженец этого города. Между прочим, здесь и срок заработал. А на нары меня отправил не кто иной, как лейтенант Зеленчук. Да, да, тот самый Михаил Семенович, который тогда чаще звался просто Мишей. Это было почти тридцать лет тому назад. Отбыв срок, я обосновался в Москве, но друзья-приятели на родине остались. Одного из них вы, возможно, знали, Феликс. Коротич Николай Матвеевич.

– Это, кажется, третий муж Марии Носовой?

– Он был коллекционером, вдова вам об этом не говорила?

– О ее муже я не знаю практически ничего, кроме разве того, что смерть его была неожиданной, но вроде бы вполне естественной. У вас, кажется, на этот счет иное мнение?

– У меня есть основания полагать, что моему старому приятелю помогли умереть. Дело в том, что за несколько недель до кончины к нему пришел человек с одним весьма интересным предложением. Настолько интересным, что Коротич сообщил мне о нем.

– Вы имеете в виду золотую волчицу?

– Откуда вы знаете? – удивленно глянул на меня Красильников.

– Неважно. Продолжайте.

– Коротич не располагал необходимой суммой, да и сам продавец не внушал доверия. Николай Матвеевич даже усомнился в его психическом здоровье. Видимо, эти сомнения имели под собой почву, поскольку буквально за день до моего приезда этот человек угодил в клинику, которой руководил ваш отец. Там он и умер. А буквально через день убили вашего отца. Коротич посчитал это простым совпадением и поплатился за свое легкомыслие.

– Иными словами: вы решили, что именно мой отец перехватил ценности умершего чудака?

– А что бы вы на моем месте подумали, Феликс, услышав, что некий Строганов предлагает на продажу золотую вещицу, подобную той, о которой у меня был разговор с Коротичем?

– Выходит, Веневитинов специально проиграл мне этого тигра?

– Вне всякого сомнения. Он вас проверял. Знай вы хоть что-то от отца, вы бы, конечно, не поехали, как последний дурак, в Москву продавать засвеченную со всех сторон вещицу.

– Вы точно знаете, что Коротич не купил золотую волчицу?

– Абсолютно уверен. Ему незачем было меня обманывать.

И тем не менее эта волчица оказалась в руках у его племянника и наследника Вадика Костенко. Но об этом я Красильникову говорить не стал. Костенко работал в клинике моего отца как раз в то время. Логично было предположить, что волчицу он получил не от дяди, а от пациента. Не исключено, конечно, что в благодарность за труды, но у меня была и более правдоподобная версия.

– А с машиной Машка меня, выходит, обманула?

– Насколько мне известно, машина у нее действительно сломалась, но без всякого моего участия. У нас с Марией прекрасные отношения. Просто через нее мне удобнее всего было организовать встречу с вами. Так зачем вы убили Лузгина?

– Я его не убивал, Лев Константинович. Но история с Лузгиным помогла мне выйти сначала на Язона, а потом на Наташу. Мы договорились о встрече, и я предлагаю вам пойти на рандеву вместе со мной.

– Так вы инсценировали смерть актера? – Красильников смотрел на меня с нескрываемым восхищением.– Ну Феликс, я вас поздравляю! Но как вы нас провели. Коняев ведь на стенку полезет. Харитоша клялся, что Лузгин убит. Еще пять минут, и мы бы взяли Язона за жабры. И тут, как черти из табакерки, выскакивают два мента. Коняев едва не завыл от бешенства. А на рандеву я пойду, хотя это не тот случай, когда говорят – с удовольствием.

– В таком случае жду вас в бильярдной возле ГУМа, там мы и продолжим нашу беседу.

Встреча с Наташей могла многое прояснить, но могла и все окончательно запутать. У меня было несколько версий по поводу загадочной блондинки: она могла работать на Чуева, она могла работать на Веневитинова и, наконец, она могла работать и на того, и на другого, даже не подозревая, кто и с какой целью ее использует. В этом смысле мое положение сильно осложнялось. Осложнялось тем, что мне нечего было предъявить нанимателю. Что, как мне кажется, вполне устраивало Чуева-старшего, но, видимо, абсолютно не устраивало его столичного партнера. Кстати, я не исключал и того, что Красильников работает на Зеленчука.

К моему удивлению, в бильярдной было не очень много народу. Не более десятка человек лениво перекатывали шары по зеленым полям, да человек пять сосали пиво у стойки. Мы с Лабухом присоединились к сосущим и сделали это по причине жары, которая и не думала спадать даже с наступлением сумерек.

Знакомых лиц среди посетителей бильярдной я не обнаружил. Не было среди них и женщин. Вероятно, стоящая в последние дни в городе жара и духота не располагали к активному отдыху. Нам с Лабухом играть тоже не хотелось, но и торчать столбами у стойки было бы глупо. Бильярдист из Лабуха, надо признать, оказался никакой. Я сильно подозреваю, что он если и держал когда-то кий в руках, то не более трех раз, да и то на заре туманной юности. Хотя сам художник утверждал обратное и сетовал на жару, похмельный синдром, плохое освещение и прочие мелочи, которые всегда мешают плохим игрокам в гораздо большей степени, чем хорошим. Словом, если бы мы с Лабухом играли на деньги, то я его разорил бы без труда. Но во-первых, у Лабуха не было денег, а во-вторых, я принципиально не обыгрываю дилетантов.

Красильников был куда более сильным игроком. Это стало понятно уже после первых ударов. Наверное, я мог бы получить большое удовольствие от игры с ним, если бы мои мысли не были заняты другим. Я все время косил глазами на двери, дабы не пропустить появления загадочной блондинки. Красильников, похоже, тоже пребывал не в своей тарелке. По-настоящему заинтересованным в игре выглядел только Лабух, который, как все дилетанты, считал себя большим знатоком бильярда, а потому без конца давал советы и мне, и Красильникову.

Играли мы уже минут пятнадцать, но пока никто не спешил присоединяться к нашей компании, хотя не могу исключить, что за нами наблюдали чьи-то заинтересованные глаза. Среди посетителей бильярдной вполне мог оказаться казачок, засланный сюда с разведывательными целями бубновой дамой. Возможно, я напрасно пригласил на встречу Красильникова, и его присутствие смущало Наташу и ее агента. Возможно, никаких агентов в бильярдной вообще не было, а моя знакомая просто опаздывала по свойственной всем женщинам привычке тянуть лысого за хвост перед ответственным свиданием, доводя тем самым мужчину до нужного эмоционального состояния. Коварство в той или иной форме свойственно всем дочерям Евы.

Веневитинов возник у стола словно бы ниоткуда, чем чрезвычайно нас с Красильниковым удивил. Вроде бы мы внимательно следили за дверью, но ни я, ни Лев Константинович не уследили, как и когда он вошел.

– Вы торопитесь, Феликс,– спокойно сказал Виталий Алексеевич.– А потому не всегда выбираете правильное решение. Азарт не должен мешать игроку думать.

Трудно сказать, к чему относилась эта реплика Веневитинова, но мне показалось, что речь идет не только об игре в бильярд.

– Бильярд, чай, не шахматы.– Лабух недружелюбно покосился на незваного советчика.– Бери кий да бей.

– Вот здесь вы ошибаетесь, Александр Вячеславович,– мягко запротестовал Веневитинов.– Бильярд не просто игра, это магическое действо. Вы знакомы с основными принципами магии?

– Допустим,– нехотя отозвался Лабух, которому не понравилось, что совершенно незнакомый человек называет его по имени-отчеству.– Подобное вызывается подобным.

– Именно,– кивнул Веневитинов.– Зеленое игровое поле – это земля, кий, а точнее куй – это божественная сила, белый шар – это семя, а луза – это биста земли.

– А что такое «биста»? – удивился Лабух.

– «Би» – это бытие, вы, вероятно, знаете английский. «Ста» – это основа, начало. Отсюда слова «стоять», «стан». Таким образом, «биста» означает исток бытия, то есть начало жизни. Вот вам и объяснение магического действа, которым сейчас занимаются господа Красильников и Строганов. Игра – это попытка воздействовать на судьбу средствами иррациональными, когда рациональные средства либо исчерпаны, либо вам лень к ним прибегать.

– Забавно,– сказал Лабух.– Но я не верю в магию.

– А это неважно, господин Лобов, во что верит и во что не верит ваше сознание. На магию сориентировано ваше подсознание и генетическая память. Именно поэтому поражение в игре, даже если это подкидной дурак, негативно действует на ваше настроение. А поражение любимой команды вызывает взрыв бешеных и неконтролируемых эмоций толпы. Все мы родом из язычества, а в те времена магическое воздействие на богов было в большом ходу. А магия, или, выражаясь современным языком, игра, была единственной возможностью изменить неудачно складывающиеся обстоятельства.

– Все это чрезвычайно любопытно, господин Веневитинов,– сказал я.– Но какое отношение магия имеет к золотым зверушкам, которые оставляют кровавый след в наш с вами сугубо рациональный и до отвращения прагматичный век?

Услышав фамилию «Веневитинов», иронически улыбавшийся до сих пор Красильников сразу же посмурнел лицом. Видимо, до Льва Константиновича дошло, что предложенная незнакомцем тема для светской беседы не носит такой уж отвлеченный характер. Лабух же простодушно выпучил глаза. О Веневитинове он много слышал в последнее время и вот теперь мог, что называется, зрить его воочию. Что касается меня, то затеянный Виталием Алексеевичем разговор я воспринял спокойно. Может, потому, что знал Веневитинова лучше других. Не раз слышал его рассуждения по самым разным вопросам бытия и небытия, даже восхищался их парадоксальностью, но в данный момент я был не склонен вступать с ним в философскую дискуссию и рассуждать по поводу рационального и иррационального в нашей жизни. Нет слов, теория игры не менее увлекательна, чем сама игра, но мне хотелось услышать от Виталия Алексеевича ответы на вполне конкретные вопросы.

– Быть может, мой ответ прозвучит для вас неожиданно, Феликс. Магия или игра не способна разорвать причинно-следственные связи, существующие в объективной реальности, но зато она способна воздействовать на эмоциональное состояние человека и сформировать в нем либо дух победителя, либо комплекс пораженца.

– Любопытно,– задумчиво проговорил Красильников.– Так вы считаете, что люди, которые ныне претендуют на банк,– пораженцы, и поэтому не позволяете им его сорвать?

– Вы уловили самую суть, Лев Константинович,– сказал с усмешкой Веневитинов.– О Чуеве и Зеленчуке я даже и не говорю, они не игроки, они стяжатели, а стяжательство великий грех, разрушающий человека. Но и за их спинами я не вижу пока людей с духом победителей. Людей, способных загнать шар в лузу и тем самым повернуть лик судьбы в нашу сторону. И когда такие люди появятся, они получат все. Пока же я вижу не солдат империи, не смелых авантюристов, не боящихся бросить вызов року, а испуганных филистеров, гнущих шею даже не перед богами, а перед обстоятельствами, созданными всего лишь людьми.

Очень может быть, что Веневитинов был сумасшедшим, трудно не сойти с ума, пережив то, что выпало на его долю. Если, конечно, Зеленчук правдиво передал мне факты биографии этого человека. Но в любом случае в безумных на первый взгляд рассуждениях Виталия Алексеевича было слишком много правды.

– Должен сказать, что я связываю свои надежды в том числе и с вами, Феликс.– У вас явные задатки игрока. Правда, до сих пор вы играли только по маленькой. Теперь с моей помощью вы вошли в большую игру. Так постарайтесь не проиграть. Всего хорошего, господа.

Если бы Веневитинов растворился в воздухе, лично я не был бы особенно шокирован этим обстоятельством, но Виталий Алексеевич ушел через двери, как самый обычный и ничем не примечательный посетитель, оставив нас, мягко так скажем, в недоумении.

– Он сумасшедший! – высказал свое мнение Лабух, но в голосе его явно слышалось восхищение. Веневитинов, похоже, поразил воображение художника, не могли его оставить равнодушным и странные рассуждения Виталия Алексеевича о магии и игре. Лабух даже взял кий и прицелился в ближайший шар. Удар получился корявым, но каким-то чудом шар все-таки угодил в лузу, и удовлетворенный художник брызнул эмоциями в нашу сторону.– Гениальный сумасшедший.

Красильников был более сдержан, хотя и на него Веневитинов произвел сильное впечатление.

– Может, его следовало задержать? – спросил он негромко.

– Вы думаете, что ваш Гога с ним справился бы? – отозвался я с усмешкой.

– Вы, кажется, ему симпатизируете, Феликс? Неужели не понимаете, что этот человек опасен? Опасен сам по себе, безотносительно к этому кладу. Ведь ставки в его игре в конечном счете не золото, а человеческие жизни. Он не настолько глупый и не настолько сумасшедший, чтобы этого не понимать.

– Любовь и та требует жертв,– хмыкнул Лабух.– Так почему же игра должна обходиться без них?

– Я не уверен, Лев Константинович, что эту игру затеял Веневитинов, я не уверен, что это вообще под силу человеку, я вообще ни в чем не уверен сейчас, и в этом моя главная проблема. Но я должен выйти победителем в этой игре, тут Веневитинов прав, ибо в противном случае доживать нам придется среди стяжателей и пораженцев.

– Вас захватила магия игры, Феликс, и вы не первый, кто оказался в ее власти. И боюсь, что в игре, какой бы она ни была, победителей не бывает вовсе. Все в конце концов оказываются побеждены богами, роком и обстоятельствами.

Я хотел ответить Красильникову, что он как раз подтверждает рассуждения Веневитинова, сформулировав тут же на наших глазах кодекс пораженца, но не успел, поскольку наш горячий и заинтересованный спор прервал мягкий и, я бы даже сказал, волнующий женский голос:

– Вы, кажется, заждались меня, господа?

– Дама бубен,– прокомментировал появление блондинки вздрогнувший от неожиданности Лабух.– Именно благодаря этой женщине, Лев Константинович, я проиграл душу Мефистофелю. И после этого вы будете утверждать, что перед нами не ведьма и что иррациональное не играет никакой роли в нашей рациональной жизни?

Блондинка Наташа была эффектной женщиной. По-моему, в зависимости от настроения и потребности эта женщина была способна предстать перед людьми и в качестве ангела, и в качестве ведьмы. А что является ее истинной сутью, мне еще предстояло выяснить. Во всяком случае, в данную минуту она не выглядела ни ангелом, ни даже искусствоведом, и причиной тому были глаза, смотревшие на меня без всякого дружелюбия. Возможно, виной тому был конфуз, приключившийся с Язоном, отчасти, конечно, по моей вине.

– Мы же договорились, что вы будете один.

– Лев Константинович мой наниматель, крайне заинтересованный в товаре, который вы предлагаете потенциальным покупателям. Кстати, украденный вами у меня золотой тигр предназначался для его коллекции.

– Разве вы не получили за солонку деньги? По моим сведениям, вам заплатили десять тысяч долларов, ровно столько, сколько вы, Строганов, запрашивали. Так кому и за что вы предъявляете претензии?

Слова Наташи поставили меня в тупик. Формально мне действительно нечего было ей предъявить. Если она и обворовала кого-то в самолете, то, во всяком случае, не меня. Мне действительно было заплачено. Претензии мог предъявить убитый Шагинян, ибо именно он был теперь законным владельцем украденной вещицы, в крайнем случае иск могли предъявить его наследники, но я не был уверен, что таковым можно считать господина Красильникова.

– Почему вы вообще ввязываетесь в чужие дела, Строганов? По вашей милости арестовали человека. И если вы надеетесь, что вам это сойдет с рук, то очень крупно ошибаетесь.

Вообще-то я многое могу простить даме, тем более красивой, но разговаривать со мной таким тоном я не позволяю никому. Я уже не говорю, что претензии блондинки Наташи по поводу вмешательства в ее дела показались мне не просто абсурдными, но откровенно смешными. Человек приторговывает крадеными вещами, отправляет на тот свет людей не то чтобы безвинных, но все-таки не настолько виноватых, чтобы какая-нибудь Наташа или какой-нибудь Язон ставили крест на их жизни, не испросив разрешения высших небесных инстанций, и при этом рассчитывает на лояльность окружающих к своим поступкам.

– У вас, сударыня, мания величия. Как бывший студент медицинского вуза я заявляю вам это с полной ответственностью. Настоятельно рекомендую вам обратиться к знающему психиатру. Что же касается угроз, то я их не боюсь. Зато у нас есть к вам деловое предложение, которое мы можем обсудить вдали от чужих ушей. Ну хотя бы в машине.

– В моей машине,– уточнила Наташа и круто развернулась на каблуках.

Нам ничего другого не оставалось, как последовать за ней на свет божий. Света, впрочем, было немного, а божьего так вообще недоставало. Я намекаю на то, что наступила ночь и улицы освещались всего лишь электрическими фонарями. Меня ситуация забавляла. Красильников не находил в ней ничего юмористического, озабоченно хмурил брови и озирался по сторонам. Очень может быть, он искал своего двухметрового громилу-телохранителя Гогу, но тот куда-то запропастился вместе с белым «мерседесом». Мой «форд» был на месте, никем не потревоженный. А возле «форда» стояла Верочка и о чем-то мне сигнализировала, стараясь при этом не слишком привлекать к себе внимание окружающих. По-моему, она предупреждала меня об опасности, возможно исходящей от Наташи, а возможно, и от других заинтересованных лиц. Все говорило о том, что наша беседа не будет протекать мирно, а финал у нее и вовсе может оказаться неожиданным. Я на всякий случай нащупал рукоять Лабухова пистолета, спрятанного под пиджаком. Вообще-то у меня в последнее время собрался чуть ли не арсенал оружия, не при сотрудниках правоохранительных органов будет сказано. В «форде» лежал пистолет Коли Крюкова, но до него, пожалуй, уже не добраться.

Наталья села за руль «ауди», очень приличной во всех отношениях машины, я скромно пристроился рядом с автовладелицей, а Красильников с Лабухом расположились на заднем сиденье.

– А куда мы, собственно, едем,– забеспокоился Красильников после того, как Наташа тронула машину с места.

– Трое мужиков испугались слабой женщины,– криво усмехнулась наша похитительница.– Мы просто проветримся, господин Красильников, ибо стоять на одном месте в пекле невыносимо.

– Хочется надеяться, что в пекло мы еще не попали,– высказал свое мнение Лабух.– По слухам, там еще жарче.

– Очень остроумно,– сухо отозвалась Наташа.– Так какие у вас предложения?

Деловая женщина, ничего не скажешь. А ведь в аэропорту смотрелась беспомощной интеллигенткой. Теперь я уже не сомневался, что именно эта мегера отдала приказ устранить несчастного актера Лузгина, вздумавшего, на свою беду, поучаствовать в ее темных делах.

– Нам показалось, что вы ищете каналы сбыта,– прокашлялся Лев Константинович.– Очень может быть, я могу вам помочь. Каблуков, ныне покойный, звонил мне от вашего имени. Кто знает, позвони он мне чуть раньше, многое сейчас было бы по-другому.

– Значит, это не вы убили Шагиняна? – оглянулась на пассажира Наташа.

– Боже упаси! – Красильников всплеснул руками.– Шагинян мой старый знакомый. Его внезапная смерть потрясла меня до глубины души. А куда мы все-таки едем?

– За город, проветриться.

– А мы не простудимся? – забеспокоился Лабух.– Из окна дует, а я, между прочим, в одной рубашке.

– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

– Типун вам на язык,– обиделся Лабух на Наташу.– Мне суждено умереть от пули, только так я смогу выиграть пари и вернуть назад утраченную душу.

– По-моему, нас преследуют,– сказал я, скосив глаза в зеркало заднего вида.

За городом было потемнее, чем на залитых электричеством улицах, но и лунный свет позволял разглядеть силуэт машины, повисшей на хвосте. Фары то приближались, то удалялись, но, несмотря на все старания Наташи, нам так и не удавалось оторваться на сколь-нибудь приличное расстояние от настырных преследователей. Кто это мог быть, я понятия не имел, но, судя по тому, как Наташа все увеличивала и увеличивала скорость, вряд ли в той машине сидели ее друзья.

– Вы не боитесь, что вас оштрафует ГИБДД за превышение скорости? – обеспокоенно спросил Лабух.– К тому же смерть в автокатастрофе не входит в мои планы.

В принципе я опасения художника разделял, скорость «ауди» зашкаливала далеко за сотню, и чувствовалось, что для роскошной иномарки это не предел. А что касается Наташи, то эта женщина, похоже, ни в чем не знала удержу. Конечно, машин на загородной трассе поменьше, чем на городских магистралях, но ведь достаточно только одного неверного движения, чтобы на ураганной скорости либо вылететь на обочину, либо красиво вписаться в лоб встречному КамА3у. А трасса в этом месте была извилистой, поворот следовал за поворотом, и несколько раз мне казалось, что жизнь моя вот-вот оборвется под испуганный визг тормозов.

– Она сумасшедшая! – крикнул Красильников.– Сделайте же что-нибудь, Феликс!

Легко сказать «сделайте». Любое мое вмешательство в процесс управления автомобилем, да и просто неосторожное движение на такой скорости могло окончиться для всех нас катастрофически. Поэтому я сидел паинькой на переднем сиденье, стараясь дышать через раз, дабы не испугать явно сбрендившую красавицу.

– Кажется, это Коняев,– сказал Лабух, который хоть и был слегка возбужден гонкой, но головы не потерял.– Я видел БМВ возле бильярдной, но не 6ыл до конца уверен, что это коняевская машина.

Скорее всего, художник был прав. Я тут же припомнил манипуляции, которыми Верочка, стоявшая у передней дверцы «форда», пыталась привлечь мое внимание. Тогда я никак не мог понять, почему она трясет своей прической, а теперь догадался: волосами она пыталась изобразить конскую гриву.

– Я же предупреждал вас, Лев Константинович,– обернулся я к коллекционеру.

– Но вы же видите, что она сумасшедшая, как же можно такой доверять свои жизни,– возмущенно отозвался Красильников.– Я попросил Василия всего лишь подстраховать нас.

Не знаю, что уж там вообразил Коняев и чего хотел добиться, бросившись за нами в безумную погоню. Возможно, он решил захватить Наташу и выпытать у нее местонахождение схрона. В любом случае он был не менее сумасшедшим, чем вздорная бабенка, сидевшая за рулем «ауди».

Добром эта безумная гонка закончиться не могла. И поэтому когда я услышал испуганный крик в исполнении дуэта Красильников – Лабух, то нисколько не удивился. БМВ не вписался в поворот, вылетел на встречную полосу и нашел-таки свою смерть в объятиях могучего КрАЗа, который медленно пылил ему навстречу. Наташа сразу же сбросила скорость, но не остановилась и уж тем более не развернула машину.

– Надо бы помочь пострадавшим,– забеспокоился Лабух, тогда как Красильников со стоном откинулся на спинку сиденья, кажется, Льву Константиновичу стало плохо.

– Там, пожалуй, некому уже помогать,– хмуро бросил я, достал мобильник и попытался связаться с милицией. Пусть и не сразу, но мне это удалось. Я сообщил дежурному о происшествии на загородной трассе и быстренько отключился, дабы не нервировать нашего эмоционального водителя или водительницу, которая, удерживая руль только левой рукой, правой, вооруженной пистолетом, неосторожно тыкала мне в бок. Хорошо еще, что скорость была сейчас небольшой и наши шансы отправиться в мир иной существенно снизились.

– Уберите пистолет, сударыня, в конце концов, у меня ребра не железные.

– Я уберу его не раньше, чем вы отдадите мне свой пистолет. Вам нельзя верить, Строганов. Вы гарантировали мне безопасность и не сдержали слова.

Я вынужден был признать, что претензии Наташи к моей скромной персоне обоснованны. Мне и в голову не могло прийти, что Красильников пригласит с собой на рандеву целый эскорт в лице Коняева со товарищи. Впрочем, Лев Константинович был до того расстроен всем происшедшим, что было бы бесчеловечно предъявлять ему какие-то претензии. Пистолет я вытащил двумя пальчиками за рукоять и аккуратно положил на сиденье.

– Вы напрасно взволновались, сударыня, в любом случае я не собирался в вас стрелять.

– Береженого Бог бережет,– сказала Наташа и убрала сначала свой пистолет, а потом и мой.

– Может, нам наконец скажут, куда мы едем,– возмутился Лабух.– У меня, между прочим, от всех этих перипетий расстроился желудок. И вообще мне хочется к маме.

Красильников слегка отошел от шока и теперь пытался прикурить от прыгающей в дрожащей руке зажигалки. Видимо, он никак не ожидал такого поворота событий и теперь казнил себя за опрометчивость. Я же чем дальше, тем больше сомневался, что виной всему чрезмерная осторожность пожилого коллекционера и вздорность Наташи, вздумавшей устроить гонки на ночной трассе. В какой-то момент мне показалось, что у БМВ начались проблемы, и эти проблемы появились как раз в тот момент, когда возникла настоятельная потребность в торможении. Конечно, тормоза, случается, отказывают сами по себе, но существует и масса способов помочь им в этом.

– На вашей совести, девушка, четыре человеческие жизни,– торжественно произнес Красильников.

– Не смешите меня, дедушка,– огрызнулась красавица.– Каждый сам выбирает как дорогу, так и скорость передвижения по ней.

Спорить с таким выводом было чрезвычайно трудно. Никто не принуждал Коняева так бездумно рисковать жизнью. Я не исключаю, что авторитета спровоцировали на гонки, предварительно поколдовав над его машиной. И даже знал фамилию человека, который вполне мог отдать такой приказ. Я имею в виду Чуева Романа Владимировича. Но, конечно, в дело мог вмешаться и просто его величество случай. И боюсь, что даже сотрудники ГИБДД не смогут установить, был ли здесь злой умысел, или виной всему роковое стечение обстоятельств.

– Вы знаете, Строганов, что Красильников работает на Зеленчука?

– Я об этом догадываюсь,– вежливо отозвался я на поставленный в лоб вопрос Наташи.

– И о том, что это именно Зеленчук устранил Шагиняна, вы тоже догадываетесь?

– Протестую,– взвизгнул Красильников.– Это черт знает что. Я, разумеется, знаком с Зеленчуком, но это ровным счетом ни о чем не говорит.

– Успокойтесь, Лев Константинович,– настоятельно порекомендовал я коллекционеру.– В конце концов, прекрасная Натали не прокурор, а я не судья.

– Если ты будешь называть меня Натали, я буду называть тебя Фелей,– пригрозила красавица и так резко ударила по тормозам, что я едва не въехал головой в лобовое стекло.

Возможно, Красильников и хотел что-то мне возразить, но внезапная остановка лишила его дара речи. Остановились мы, надо сказать, не в чистом поле, а в пригородном поселке. Отсюда до города было, по моим прикидкам, километров сорок пять, не больше, однако современная цивилизация сюда если и заглядывала, то украдкой. Электричество здесь было, но о прочем, как я заподозрил, разглядывая большой скворечник, предназначенный для размышлений на свежем воздухе, можно было только мечтать. Впрочем, дом, возле которого остановилась наша машина, был рублен на века. И я вовсе не исключаю, что он простоял уже добрую полусотню лет. Однако пролетевшие десятилетия не оставили на его изукрашенном причудливой резьбой фасаде никаких разрушительных следов.

– Выходите,– скомандовала Наташа, и нам не осталось ничего другого, как подчиниться.

– Воздух-то, воздух! – задохнулся от восхищения Лабух.

– А звезды? – указал я ему на изукрашенные блеклыми светящимися точками небеса.

Кроме звезд нам помогал еще и фонарь, установленный метрах в трех от дома, куда нас привезла Наташа. Далее вдоль улицы царила если не полная тьма, то нечто очень на нее похожее, поскольку ни луна, ни звезды не способны были удовлетворить потребности в свете приученных к комфорту горожан.

– Не споткнитесь,– придержал я за локоть Красильникова.– Здесь крыльцо и ступеньки.

Я родился в городе, среди многоэтажных кирпичных и панельных домов, однако в деревенских домах мне несколько раз бывать доводилось. Поэтому я достаточно уверенно сориентировался в сенях, в отличие от Лабуха, который неосторожно задел коромысло. По-моему, именно так называется приспособление, с помощью которого деревенские жители переносят в ведрах воду.

– Да включите же свет! – заорал пострадавший художник, и случилось чудо – свет действительно зажегся, что, впрочем, не избавило Лабуха от шишки, которая непременно появится у него на лбу после соприкосновения с косяком.

Мебель, украшавшая деревенский дом, была в стиле советского ампира, очень популярного лет двадцать тому назад в нашей стране, но сейчас выглядевшего довольно экзотично. Чтобы не раздражать недовольную хозяйку, мы паиньками присели к столу, где стояла пустая бутылка из-под пепси-колы и лежало яблоко, которое проголодавшийся Лабух тут же сунул в карман.

– Я все-таки не понимаю, зачем мы сюда приехали? – продолжал возмущаться Красильников.

– Видимо, нас взяли в заложники,– предположил я.– Сейчас это модно.

– Перестаньте кривляться, Феля,– резко бросила Наташа, подсаживаясь к столу.

– Мы уже договорились, что я не зову вас Натали,– вежливо напомнил я.

– Хорошо, Феликс, выкладывайте на стол свои козыри.

Красильников откашлялся, что он, как я заметил, всегда делал, когда готовился произнести что-то важное:

– Я все-таки не понимаю, с чего вы вздумали обвинять меня в смерти Шагиняна?

– У вас неважно со слухом, Красильников. Я сказал всего лишь, что Шагиняна убили люди Зеленчука по вашей наводке.

– Бред,– неуверенно возразил Красильников.– То есть я, конечно, сообщил Михаилу Семеновичу, что в столице появился некий Строганов с золотым предметом из находящейся в розыске коллекции.

– А контакт с Чуевым через меня вы тоже пытались установить по заданию Зеленчука? – спросил я у коллекционера.

– Ваш Чуев вор,– неожиданно брызнул слюной в мою сторону Красильников.– Мы его давно подозревали. И были уверены, что рано или поздно он не выдержит.

– А я здесь, кажется, был,– сказал вдруг Лабух, обводя глазами комнату.– У меня такое ощущение. В этом доме есть подвал?

– При чем здесь подвал? – вскинулся Красильников.– Что вы мне голову морочите? Предупреждаю вас, Строганов, что похоронить меня здесь у вас не получится. Гога знает, что я ушел с вами.

– Успокойтесь, Лев Константинович, если нас с вами похоронят, то в братской могиле. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

– У вас чай есть? – обратился Красильников к Наташе.– Уважьте пожилого человека, у меня от волнения пересохло во рту.

Надо отдать должное хозяйке дома, она откликнулась на просьбу гостя. И, пока Наташа гремела на кухне посудой, Красильников прошептал мне чуть ли не в самое ухо:

– Если вы с ней не заодно, то какого черта мы здесь сидим? Она ведь перестреляет нас, чего доброго. Попробуйте ее обезоружить.

– Я не уверен, что она в доме одна,– столь же тихо ответил я коллекционеру.

Я сказал Красильникову правду, поскольку действительно ни в чем не был уверен. Однако отнюдь не это удерживало меня от побега, я просто пока еще не потерял надежды договориться с бубновой дамой.

– Вон там, за занавеской, люк,– сказал Лабух.– И вход в подвал.

Художник не поленился подняться со стула и отдернуть занавеску, после чего торжественно указал пальцем в пол. Люк там действительно был. Открыть его Лабух не решился, а на цыпочках вернулся на место.

– Думаете – схрон? – бросил на меня пристальный взгляд Красильников.

– Кто его знает,– пожал я плечами.– Но не исключаю, что Лабуха привозили именно сюда. И место тихое, и от города недалеко.

Возможно, мы бы еще поговорили на эту тему, но вернулась Наташа с чаем. По тому, как быстро она обернулась, я заключил, что в этом доме не пренебрегают услугами цивилизации. Так быстро вскипятить воду можно только в забугорном электрочайнике.

– Вам этот дом достался по наследству? – невинно спросил я хозяйку.– Вероятно, от дяди?

– Вам-то какое до этого дело? 3ачем вы хотели со мной встретиться?

– Решил помочь вашему брату.

Я не ошибся в своем предположении, во всяком случае, Наташа не стала меня опровергать. Да и трудно, наверное, отрицать очевидное – слишком уж они были похожи. Либо погодки, либо двойняшки. И, вероятно, очень привязаны друг к другу. Надо полагать, Наташа будет огорчена, если ее брат получит большой срок.

– Вы негодяй и шантажист, Феликс,– зло выдохнула Наташа, причем настолько зло, что я едва не захлебнулся горячим чаем.

– А ваш брат убийца, сударыня,– сказал я, откашлявшись.– Так что совесть у меня чиста. Я действительно собираюсь вас шантажировать, Наташа. У меня есть доказательства, что ваш брат не убивал Лузгина, более того, что он не имеет к его смерти никакого отношения.

– Вы блефуете, Феликс. Мне говорили, что вы очень ловкий игрок и даже шулер. Видимо, эти люди были правы.

– Допустим, я шулер, допустим, я передернул, но если я представлю суду убедительные доказательства непричастности вашего брата к убийству Лузгина, то его, скорее всего, освободят. Ибо доказать его причастность к убийству Каблукова будет весьма сложно. Опытный адвокат вполне способен свести все к несчастному случаю. Поскользнулся, упал, ударился головой, и в результате отек мозга. Такое тоже бывает. Но если прокуратуре удастся доказать, что ваш брат заказал Лузгина – а они это сделают без труда,– то предумышленное убийство Каблукова на Язона повесят автоматически. Вам понятен расклад, сударыня?

– Понятен,– сухо ответила Наташа.– Что вы хотите взамен?

– Откровенности. Кто и когда сообщил вам о наследстве?

– Мне позвонили из юридической конторы. Сказали, что брат нашей мамы оставил завещание.

– Прямо скажем, Наташа, вы очень скупо выдаете информацию. И в такой завуалированной форме, что поневоле начинаешь сомневаться в вашей искренности.

– Пока что вы не представили мне доказательства искренности вашей. Каким образом вы собираетесь доказать непричастность моего брата к убийству?

– Я предъявлю в лучшем виде изумленной публике и суду убитого Лузгина.

– Он может,– подтвердил мои слова Лабух.– Он истинный Мефистофель. Выигрывает в карты чужие души, воскрешает покойников. Словом, мастер на все руки.

– Не морочьте мне в голову, Лабух,– отмахнулась Наташа.– Я сама видела по телевизору Лузгина в морге.

– Я тоже был в морге,– сказал я своей собеседнице.– Но это еще не означает, что Феликс Строганов умер. А уж верить телевидению в наше время может только уж очень наивный человек. Лузгин артист, и умирать на подмостках ему не привыкать. А то, что в данном случае подмостки оказались в морге, большой роли не играет.

– Вы даже больший проходимец, Феликс, чем я от вас ожидала.

– Из ваших уст, сударыня, эти слова звучат как комплимент. Но вернемся к нашим баранам. Итак: вы получили этот дом в наследство на вполне законных основаниях, что дальше?

– Дальше мы решили его продать. Место здесь довольно удобное, рядом река. От города полчаса езды. Словом, мы рассчитывали получить хорошие деньги.

– И тут на вашем горизонте возник Лузгин.

– Он подсел к нам в кафе. Сказал, что хорошо знал нашего дядю. От него мы узнали, что дядя был коллекционером и очень богатым человеком. Мы, естественно, не поверили. Вы сами можете оценить и дядины хоромы, и обстановку. Трудно предположить, что здесь проживал миллионер. Лузгин рассмеялся и сказал, что мы просто люди другой эпохи. Что мы не знаем, каково было коллекционеру, обладающему сколь-нибудь ценными вещами, в прежние времена.

– Да уж,– неожиданно поддакнул Красильников.– Я мог бы многое вам порассказать.

– В подтверждение своих слов Лузгин сослался на Вадика Костенко, племянника известного в городе коллекционера, к которому наш дядя обращался незадолго до смерти с предложением купить ценную вещицу. В общем, мы с Костей заинтересовались. Лузгин посоветовал нам обыскать дом и подвал, сказав, что наш дядя перед смертью повредился умом и вполне мог где-то спрятать свою коллекцию. И тогда мы с Костей начали искать. У дяди тут не подвал, а целые катакомбы. И мы нашли клад. Сундук был замурован в стену. Там было много разного бронзового хлама, который Костя потом спихнул Каблукову и другим здешним коллекционерам. Причем получил он за это немалые деньги, что нас с ним слегка удивило.

– А вы с братом, насколько я понимаю, все-таки не искусствоведы?

– Не ехидничайте, Феликс. Мы с братом сумели определить, что гвоздем дядиной коллекции являются два десятка золотых изделий. Мы обратились за консультацией к Лузгину, поскольку тогда он внушал нам доверие. Ведь и этот сундук мы нашли с его помощью. Согласитесь, он ведь мог купить у нас этот дом, а потом спокойно здесь порыться.

Лабух засмеялся, я тоже улыбнулся, чем, кажется, рассердил Наташу. Впрочем, я их с Костей понимал, похоже, они тогда и не догадывались, что стали жертвами очень изощренной игры. Оставалось установить, кто бросил на кон эту ставку в два десятка золотых вещиц руками людей хоть и далеко не безгрешных, но все же не понимающих, в какую игру они сели играть.

– Бронзовые копии были изготовлены по совету Лузгина?

– Лузгин предложил нам очень интересную комбинацию, и мы согласились.

– Суть комбинации состояла в том, что вы сначала продавали людям золотую вещицу, а потом обменивали ее на бронзовую копию?

– В общем да. Лузгин и Вадик Костенко были в этом смысле незаменимыми людьми. Ведь покупатели не могли потом предъявить нам счет. Ценность вещи подтверждали знающие эксперты. А кто ее подменял и при каких обстоятельствах, нас это не касалось, поскольку в поле зрения покупателей мы после сделки не появлялись. Что интересно: подмену обнаружили только в двух случаях, но шума поднимать не стали.

Последнее как раз неудивительно. Покупатели наверняка догадывались, что приобретают не семейные реликвии, а ворованные вещи, и приобретают по дешевке. Большинство разумных людей подобные покупки не афишируют, а держат под замком в надежном месте. Ну а если вдруг обнаруживается, что на руках подделка, то обращаться в таких случаях в милицию и глупо и бесполезно. Лузгину никак не откажешь в знании человеческой породы и ловкости рук.

– А адрес Шагиняна вы от кого получили?

– От Каблукова. Все складывалось слишком хорошо. Но пора было уже сбывать золотые вещи и сматываться из города. Лузгин посоветовал нам поискать богатого скупщика в столице, поскольку опасно сбывать крупную партию золотых изделий в месте, где и без того уже изрядно наследили. А тут еще Вадик Костенко крупно нас подвел: взял да и проиграл одному человеку золотую солонку. Костя, конечно, начистил ему физиономию, но отыграть ситуацию назад было уже невозможно, тем более что тот человек в свою очередь проиграл золотого тигра Феликсу Строганову. Лузгин сказал, что ничего страшного не случилось и промах Вадика пойдет нам на пользу. Мы сможем проверить надежность канала сбыта, и если Строганову удастся продать вещицу скупщику, то мы предложим Шагиняну весь наш товар. А если сделка сорвется, то мы попытаемся провести очередную операцию по замене оригинала на копию. Я не могла следить за вами, Феликс, поскольку вы меня уже однажды видели в обществе Чуева, но Лузгин проводил вас до места встречи с Шагиняном, и он видел, что после убийства скупщика у вас в руках остались не только деньги, но и золотая солонка. В аэропорту я хотела к вам подойти, но вы меня опередили.

– На всякого мудреца довольно простоты,– ехидно заметил Лабух.– И на Мефистофелей бывает проруха.

– А зачем вы Чуеву-младшему продали золотого пегаса?

– Здесь Костя виноват. Виктор Чуев от кого-то узнал, что мы продаем золотые вещицы, и пристал с ножом к горлу. Деньги он предлагал приличные, и Костя не устоял.

– А потом, когда Шагинян был убит, а посланный вами человек, то бишь я, чудом спасся, вы решили, что Каблуков вас подставил и пора рвать когти. Подменить чуевского пегаса вам было нечем, поскольку его бронзовую копию вы уже сплавили с прибылью для себя, и Язону ничего другого не оставалось, как попытаться выиграть золотую вещицу у Чуева в карты.

– И он пегаса выиграл, но тут вмешался еще один человек, которого мы в расчет не принимали. Веневитинов. Он оказался Косте не по зубам. И Костя решил, что это происки Каблукова. Я всегда говорила брату, что пить ему нельзя.

– А почему Язон решил устранить Лузгина?

– Это я так решила, а вовсе не Костя. Просто я поняла, что этот сукин сын ведет свою игру вместе с Вадиком Костенко. И что нам с Костей будет плохо, если мы не сумеем вовремя избавиться от этих людей.

– Ну а зачем нужно было устранять Красильникова? – скосил я глаза на московского коллекционера.

– Да потому, что он был у летнего кафе, когда убивали Шагиняна,– с возмущением воскликнула Наташа.– Я находилась метрах в двадцати от кафе, а он стоял рядом со мной и смотрел в ту же сторону.

– Бывают же такие нелепые случайности,– посочувствовал я Льву Константиновичу.

– Он ведь летел с нами в одном самолете. И с ним был еще один человек, как я потом узнала, по фамилии Зеленчук. Их обоих опознал Вадик Костенко, который встречал нас с Лузгиным в аэропорту.

– Нехорошо, Лев Константинович, а еще потомок купца первой гильдии. Откуда у вас такая страсть к обману?

– Этот Шагинян был изрядной сволочью, можете мне поверить, Феликс,– горячо откликнулся Красильников.– И, когда Каблуков мне позвонил и сказал, что дал вам его адрес, я связался с Зеленчуком.

– А с Коняевым вы давно знакомы?

– Нет, недавно. Зато Коняев давно связан с Шагиняном. И они тоже кое-что знали о схроне и копали вокруг Чуева.

– Это Зеленчук вас направил к Коняеву? Коняев должен был наехать на Чуева и тем самым сделать Романа Владимировича покладистым?

– Это все ваши фантазии, Феликс.

– Меня смущает, Лев Константинович, что Коняева убили. Если тормоза на его машине подрегулировал Роман Владимирович Чуев, это еще полбеды, а вот если это сделал Михаил Семенович Зеленчук, то, значит, нам с вами конец. В люк, все в люк!

Никто не понял, почему я вдруг заорал диким голосом. Но тем не менее Лабух с Наташей подчинились беспрекословно. Что значит молодость и быстрота ног. Красильников то ли испугался, то ли сказался возраст, но к люку мне его пришлось тащить чуть ли не силой. Только-только мы успели с ним ссыпаться вниз вслед за художником и красавицей, как над нашей головой рвануло сначала один раз, потом другой.

– Из гранатомета саданули,– неожиданно продемонстрировал Лабух знание военного дела.

– Какой гранатомет? – возмутился Красильников.– Вы в своем уме, молодые люди?

– Ум дело наживное,– откликнулся Лабух.– А вот до смерти нам оставалось секунды три-четыре. Как ты думаешь, Мефистофель, можно ли зачесть два выстрела из гранатомета за один пистолетный? Плюс пролитие крови. При падении я разбил нос.

Кровь на лице Лабуха действительно была, так что мне ничего не оставалось, как торжественно признать, что пари им выиграно честно, душа его отныне принадлежит владельцу, и поздравить с боевым крещением.

В доме, по-моему, начался пожар, во всяком случае, у меня от дыма запершило в горле. На всякий случай мы отошли от люка подальше, в глубь подвала, но дым настиг нас и здесь. А Наташа, между прочим, была права: подвал действительно изумлял своими габаритами. С первого взгляда становилось очевидно, что строили его не для хранения картошки. Более всего он напоминал бомбоубежище или бункер, способный выдержать воздушную и наземную атаку. Такой подвал для мирного бухгалтера, каковым числился по документам Наташин дядюшка, был явным излишеством.

– Схрон был здесь, уверяю вас, Феликс,– прошипел мне на ухо Красильников.

Я сомневался. Хотя все вроде бы говорило в пользу утверждения Льва Константиновича. Во всяком случае, подвал мог вместить в себя немало ценностей. И сырости здесь не наблюдалось. Не было даже намека на плесень. Пожалуй, в таком месте можно было без особых усилий поддерживать постоянный температурный режим, что, говорят, очень важно при хранении картин. Другое дело, что объект этот нельзя было назвать секретным. То есть мои представления о секретном объекте, где хранятся огромные ценности, были совсем иными. А где вооруженная охрана, где колючая проволока, где, наконец, таблички «Посторонним вход и въезд запрещен»?

– Чудак вы, Феликс,– не то закашлялся, не то засмеялся Красильников.– В советские времена даже намека, что здесь находится нечто курируемое КГБ, было достаточно, чтобы у любого нечистого на руку человека пропала охота косить хитрым глазом в сторону этого дома. Да и сбыть такие ценности было в те времена невозможно и некому. Любой тогдашний скупщик сразу бы сдал вас органам во избежание крупных неприятностей, если бы узнал, что вы предлагаете ему вещицу из схрона, принадлежащего самой могущественной в мире Конторе.

Надо полагать, Красильников знал, что говорил. Во всяком случае, у меня не было серьезных оснований ему в данном случае не верить. У этого человека, судя по всему, был огромный опыт взаимодействия с различными правоохранительными структурами. Грубо говоря, я не исключал, что во времена советские Красильников был стукачом.

– Так все мало-мальски заметные коллекционеры были в те времена стукачами,– не стал отнекиваться Красильников.– Это входило в тогдашние правила игры. Перемещения ценностей как внутри страны, так и за ее пределы происходили с ведома Конторы и под ее недремлющим оком. Меня другой вопрос интересует, Феликс: с чего это вы заорали, словно вас шилом в задницу кольнули?

– У меня очень хороший слух,– усмехнулся я.– Машина подъехала к дому, Лев Константинович, и я услышал звук работающего мотора.

– Ну и что?

– Это был наверняка белый «мерседес», за рулем которого сидел ваш разлюбезный двухметровый Гога. Я, правда, полагал, что он будет поливать нас из автомата, а на гранатомет, честно говоря, не рассчитывал.

– Быть того не может,– неуверенно возразил Красильников.– Я давно знаю Гогу.

– Его к вам приставил Зеленчук?

– Допустим. Но ведь приставил для охраны.

– Хорош охранник,– коротко хохотнул Лабух.– По его милости мы все-таки попали в пекло. Слушай, Мефистофель, мы так не договаривались, сделай же что-нибудь.

Художник был прав: в подвале становилось жарковато, судя по всему, наверху бушевал пожар. Другое дело, что я понятия не имел, как выбраться из подземной западни. От дыма, заполнившего подвал, кружилась голова и першило в горле. Становилось все более очевидным, что у нас есть все шансы если и не расплавиться от жары, то отравиться угарным газом.

– На вас вся надежда, сударыня,– сказал я, обращаясь к Наташе.– Быть того не может, чтобы такой предусмотрительный человек, как ваш дядюшка, не соорудил на всякий случай запасной выход из каменного мешка.

– По-моему, выход есть,– задумчиво сказала нынешняя владелица горевшего синим пламенем особняка.– Только мы с Костей туда не пошли. В той стороне находится хлев, и там здорово пованивало.

– Я тебя умоляю, красавица! – в отчаянии возопил Лабух.– Когда дело идет о моей жизни, для меня не существует понятие вонь, я ощущаю только аромат.

Надо признать, что эта самая вонь или, как изящно выразился художник, аромат здорово нам помог. Ибо слезившиеся от дыма глаза уже с трудом различали дорогу. Зато, ориентируясь по запаху, мы довольно быстро нашли выход из задымленного ада. Трудно сказать, зачем одинокий и, вероятно, хорошо обеспеченный старик держал еще и живность в немалом количестве. Не исключено, что глаза соседям отводил или конспирировался по заданию Центра. Но так или иначе даже через год после его смерти и раздачи по соседям осиротевших животных в помещении, именуемом хлевом, сохранялся устойчивый запах. К счастью, хлев не горел, и мы выбрались на воздух без помех. Здесь тоже было много дыма и отчетливо несло гарью, но зато было светло как днем. Сруб, сложенный из солидных бревен, горел жарко, и было удивительно, что языки пламени не добрались еще до сиротливо стоящей посреди обширного двора «ауди». Ветра, к счастью, не было, да и соседние дома располагались достаточно далеко от очага возгорания, чтобы красный петух сумел перебраться на их крыши. В общем, сохранялись шансы на то, что возгорание отдельно взятого строения, произошедшее, к слову сказать, не по нашей вине, не обернется трагедией для всего поселка.

– Будем тушить? – спросил Лабух, оборачиваясь к хозяйке.

– Бежать надо,– осуждающе глянул на художника Красильников.– Благо машина цела.

Наташа молча направилась к машине, Лабух побежал открывать ворота. Красильников же обеспокоенно зашипел мне на ухо:

– Не пускайте ее за руль, Феликс, она же сумасшедшая. Я еще одной гонки просто не выдержу.

Наташа вняла увещеваниям коллекционера и уступила мне место за рулем. Лабух почти на ходу запрыгнул в машину, и мы вылетели со двора под неодобрительные и угрожающие выкрики сбежавшихся на пожар жителей поселка. Судя по всему, нас заподозрили в поджоге, а потому и грозили вслед кулаками. Кажется, в нас запустили камень, но, к счастью, стекло не пострадало.

Я, конечно, более аккуратный водитель, чем Наташа, но тем не менее скорость развил приличную, ибо считал, что, чем быстрее мы уберемся из этого проклятого места, тем лучше. Меня беспокоил Гога, который вполне мог оказаться добросовестным работником и остаться в поселке для того, чтобы лично убедиться в нашем уходе в мир иной. А эта довольно скверная дорога от поселка до трассы, по сторонам которой образовались густые заросли, была идеальным местом для засады.

– Легче, Феликс, легче,– причитал недовольный Красильников.– Мы все-таки с пожара едем, а не на пожар.

Ответом столичному коллекционеру явилась автоматная очередь, изрядно попортившая Наташину машину, но вроде бы никого из нас не зацепившая.

– Это я называю из огня да в полымя,– охнул, пригибаясь, Лабух.

– Гоните, Феликс, гоните,– мгновенно изменил свою точку зрения на скорость передвижения Красильников.

Можно подумать, что я нуждался в понукании. Проблема была в том, что поселковая дорога не ремонтировалась еще с советских времен и представляла собой сплошные выбоины, лишь кое-где облагороженные асфальтом. Машину трясло и кидало из стороны в сторону, а руль вибрировал в моих руках, как отбойный молоток. Гога больше не стрелял. Вряд ли у него кончились патроны, просто, видимо, выжидал более удобного случая и пытался сократить расстояние. Мне даже показалось, что тусклые фары его «мерседеса» приблизились.

– Вы не потеряли свой пистолет? – спросил я у Наташи.

Амазонка молча достала из-за пояса джинсов два пистолета, свой и мой, и изготовилась к стрельбе. Попасть на такой скорости и при такой тряске в идущую следом машину, наверное, можно, но хотелось бы, чтобы при этом и водитель слегка пострадал. Наташа высунулась из салона чуть ли не по пояс и выстрелила.

«Мерседес» чуть приотстал. Нам повезло, что у Гоги не было напарника, а вести по такой дороге машину и одновременно палить из автомата довольно затруднительно.

– Держите меня за ноги, Лабух,– крикнула Наташа и добавила к вышесказанному смачное ругательство.

От трассы до поселка было не более пяти километров ухабистого пути, но это была, пожалуй, самая трудная дорога в моей жизни. У меня теплилась надежда, что на трассе нам все-таки удастся оторваться, но увы. Этой надежде не суждено было сбыться. Ровная дорога сослужила хорошую службу не только нам, но и Гоге. В этот раз треск автоматной очереди обернулся хрустом разлетевшегося стекла. К счастью, это было стекло заднее, а лобовое оставалось почти целым. В ответ Наталья выстрелила из пистолета. И, по-моему, удачно. «Мерседес» дернулся и едва не вылетел на обочину. В довершение он, кажется, еще и ослеп на один глаз. Ночная трасса была практически пустынной, за десять минут бешеной гонки мы обогнали только одного тихохода да навстречу нам попались три-четыре машины. Зрелище, надо полагать, им в эти секунды открылось захватывающее: две машины, черными призраками вылетающие из ночи, плюющие огнем и свинцом. А из окна одной из них чуть ли не по пояс высунулась ведьма с развевающимися на ветру волосами и пистолетом в руке. Конечно, надеяться на чью-то помощь в нашей ситуации было бы глупо, но будь трасса более оживленной, вряд ли Гога стал бы вести себя столь нагло.

– Вот сволочь, вот сволочь! – причитал Красильников.

– Это вы о Гоге? – полюбопытствовал побуревший от натуги Лабух, который так крепко держал Наташу за ноги, словно собирался провести в этом положении остаток жизни.

– Это я о Зеленчуке,– отозвался потомок купца первой гильдии.– Ведь мы же с ним деловые партнеры! Так вы считаете, Феликс, что Зеленчук с Чуевым договорились?

Ответить я не успел, «мерседес» стал стремительно приближаться. Раздался новый треск автоматной очереди, а потом одиночный выстрел Наташи. Выстрел оказался на редкость удачным: «мерседес» слетел-таки с полотна дороги и по очень странной дугообразной траектории спикировал в черноту. Раздался страшный грохот, а следом что-то полыхнуло в ночи. Однако торжествующего вопля я издать не успел.

– Лабух,– сказала Наташа упавшим голосом.

Белая рубашка художника на глазах становилась красной. Лабух был еще жив и в сознании. Во всяком случае, глаза его смотрели на меня вполне осмысленно и даже почти насмешливо.

– Судьбу не обманешь, Мефистофель. А нос я тогда расковырял.

– Сделайте же что-нибудь, Феликс, вы же врач! – в отчаянии крикнула Наташа.

Теперь она обнимала Лабуха, который неловко повис на спинке сиденья. Убегать вроде бы было уже не от кого. До города оставалось еще километров двадцать, а художнику было, похоже, отмерено злым роком гораздо меньше. Я остановил машину и сделал Лабуху перевязку, использовав Наташину аптечку.

– Он будет жить? – испуганно спросил Красильников.

Я утвердительно кивнул головой, хотя был уверен в обратном. Теперь за руль вновь села Наташа. Красильников перебрался к ней на переднее сиденье, а я остался на заднем, держа художника в объятиях. Наташа, по-моему, превзошла саму себя: машина летела по трассе со скоростью болида, но это уже никого не волновало: ни меня, ни Красильникова, ни тем более художника.

– Сбросьте скорость,– сказал я Наташе, когда мы ворвались в город.– Лабуху уже все равно, он умер.

Мы остановились почти на том же месте у ГУМа, с которого стартовали в ночь. Теперь эта ночь была уже на исходе. Было по-прежнему душно, горели тускло фонари, но до рассвета оставалось не более получаса.

– Отвези его в больницу,– кивнул я на Лабуха.– Спросишь там Калягина, он все оформит как надо.

– А ты? – посмотрела на меня в упор Наташа.

– Мне еще надо кое с кем посчитаться.

– А как же мой брат?

– Я его вытащу, даю слово. Ну а если со мной что-то случится, Калягин поможет тебе опровергнуть слухи о смерти Лузгина.

Мой «форд» стоял на том самом месте, где я его бросил. В целости и сохранности. И даже не подозревал, что потерял одного пассажира и едва не потерял хозяина. Доктор Фауст умер, а Мефистофелю еще предстояло отыграться. Пьяный бред обернулся кошмаром. А на совести графа Фели осталась одна загубленная по его вине жизнь. Я, конечно, не ангел, но и не настольно подл, чтобы не чувствовать своей вины за смерть Лабуха. Но были еще более виноватые, чем я. И этим виноватым я должен был предъявить счет к оплате. Говорят, что в цивилизованном обществе кровная месть не в ходу, но это смотря что считать цивилизованностью.

Я проверил возвращенный Наташей пистолет Лабуха и сунул его за пояс брюк. Я был уверен, что сегодняшним утром он мне понадобится. А вот в чем я абсолютно не был уверен, так это в том, что доживу до полудня.

Вадима Костенко дома не было, я довольно долго сначала звонил, а потом барабанил в его дверь. К этому сукину сыну у меня были вопросы. Дело в том, что он работал в клинике моего отца. Работал в то самое время, когда туда угодил обезумевший хранитель, а потом вдруг все бросил и ушел. Пустился во все тяжкие. Вадика я как-то не очень принимал всерьез. Да, по-моему, его никто всерьез не принимал, а теперь выходит, что зря.

Машка Носова оказалась более отзывчивой. Хотя мой ранний визит, похоже, застал даму врасплох. Дверь она мне все-таки открыла и очень удивилась моему мрачному виду.

– Где Вадик?

– У меня.– Она растерянно отступила в глубь квартиры.– Но это совсем не то, что ты думаешь. Просто на него наехали отморозки, и я дала ему приют.

– Это я на него наехал, Маша. Как бульдозер. И я буду очень удивлен, если твой дорогой племянник поднимется с асфальта.

Видимо, Вадим услышал мой голос, поскольку попытался спрятаться в шкаф. Не исключено, что прятаться он не собирался, а просто искал там одежду, напрочь забыв, что не снимал джинсы на ночь.

– Я ничего не знаю, Феликс,– заверещал он, бледнея от ужаса.– Но почему ты жив? Ты же должен был…

– Я с того света, Вадик, меня сначала взорвали, а потом расстреляли. Но тем не менее я пришел, чтобы убить тебя.

– Феликс! – закричала в ужасе Машка.

И было от чего кричать, поскольку врезал я ее племяннику от всей души. После чего он легкокрылой бабочкой порхнул от шкафа к дивану и там приземлился. К слову, диван был антикварной ценностью, как и вся мебель в этом доме. Костенко упал, как сбитый щелчком таракан, лапками кверху. Я приставил дуло пистолета к его виску.

– Извини, Машуня, но мне, кажется, придется запачкать твой диван. Сама виновата, впредь будешь более разборчивой в отношении гостей.

– Феликс, прекрати! – вновь завопила Машка.

– У тебя есть только один шанс остаться в живых, Вадик. Понимаешь, только один. Надо рассказать всю правду без утайки. Но если хоть одно твое слово будет лживым, эта ложь станет последней в твоей жизни.

– Я понимаю,– подтвердил Костенко заплетающимся языком.

Глаза у него были круглыми от страха, и, по-моему, от него уже пованивало. Все-таки я оказался прав: он испортил коллекционную мебель своего дядюшки, хотя и не кровью. Однако я не собирался скорбеть о чужой загубленной собственности.

– Я ведь понимаю, что ты в этом деле не главный. Так как же все-таки умер мой отец?

– Это случайно, Феликс. Я же не хотел. Он просто упал и ударился затылком. Мы спорили. В общем, меня заставили. Я же говорил Василию Сергеевичу, что лучше не надо. А он собрался идти в ФСБ.

– Твой дядя тоже умер случайно, Вадик?

– Это не я, это Чуев. Он мне приказал. Я ведь ему все рассказал про психа, который приносил моему дяде на продажу золотую волчицу. У психа был рак, ему нужны были деньги на операцию. А он сидел на золоте, понимаешь, и дотянул, когда стало уже поздно. Чуев приказал поместить его в клинику. Но твой отец меня заподозрил. У меня не было выбора. А дядя действительно болел, ему жить оставалось недолго. Очень, очень серьезное заболевание. У него не было шансов выкарабкаться. Но он мог кому-нибудь рассказать про психа. Тому же Красильникову, например. А меня бы убили, если бы я этого не сделал. Чуев бы убил. Такие деньги. Да за них бы город спалили и не поморщились. А тут какой-то Вадик Костенко…

– Машка знала, что ты помог своему дяде умереть?

– Нет! – крикнула с порога Носова.– Я ничего не знала.

– Догадывалась,– неожиданно ухмыльнулся Костенко.– И намекнула мне, что надо делиться. По дядькиному завещанию вот это все отходило мне. Но я не стал спорить. Я ведь не сволочь, Феликс, меня просто принудили. У меня не было другого выхода.

– Наташу с Язоном привлек Чуев?

– Ну да. Схрон мы тогда уже распотрошили. Я, Лузгин, Чуев и его шофер Василий. Там барахла на три фургона. Перевезли все в подвал на чуевскую дачу. Там же ценности, Феликс, несусветные. У меня руки тряслись, когда мы все это паковали. А Лузгин тогда сказал, что даром нам это не отдадут и что, как только мы с этими ценностями высунемся, тут нам и капут. Чуев знал, что похищенное ищут, но не знал кто. Вот он и придумал этот трюк с наследниками. Тут-то Веневитинов и всплыл. А я говорил Роману Владимировичу, чтобы он с тобой не связывался, но он не внял. Уж больно комбинация ему показалась интересной.

– Зеленчук с Чуевым сговорились?

– Сговорились. Большими деньгами, Феликс. Сегодня на рассвете ценности должны вывозить. Пришли три рефрижератора. Под видом мяса, так сказать.

– А Каблукова кто убил?

– Язон. Когда Каблук в спальню ушел, он его там и пристукнул.

– Так было дело, Мария?

– Да пошел ты к черту, Феля,– огрызнулась Носова.– Я тебе не справочное бюро.

– Вот видишь, Вадик, свидетельница отказалась подтвердить твои показания. И она права. Ибо Каблукова убил не Язон, а ты. Из ревности, скажем. На почве сексуальных отношений. И тебя все эти дни мучила совесть. Мучила и замучила. Поэтому ты решил пойти с повинной, дабы спасти от тюрьмы совершенно непричастного к убийству человека. Я имею в виду Язона. Ты меня понял, Вадик? Вот прямо с утра и пойдешь в прокуратуру.

– Но я же не убивал, Каблукова, слышишь, Феликс, не убивал! – заорал в ужасе Костенко.– Я не хочу в тюрьму, я невиновен, в конце концов!

– Ты виновен, Вадик, ты убил двух человек. И я даю тебе шанс. В противном случае мне придется раздавить тебя, как клопа. Ты убил моего отца, сволочь, ты хоть понимаешь, что я должен с тобой сделать? И что я хочу с тобой сделать. Но я держусь, Вадик, потому что даже в этой гадской ситуации стараюсь остаться человеком. Но ты не буди во мне зверя, ладно? И тоже постарайся вести себя по-человечески. Ну не могу я оставить зло безнаказанным. Ты меня должен понять, Вадик. И не дай тебе бог попытаться меня обмануть.

По-моему, я говорил убедительно. Хотя меня буквально трясло от ненависти. Я был очень привязан к своему отцу. Он был самым уважаемым мною человеком. И он был достоин этого уважения. И одна только мысль, что такого человека убил какой-то мозгляк, сводила меня с ума. Ну почему так несправедливо устроен этот мир? Почему?

– Он согласен, Феликс.– Машка попыталась оттащить меня от дивана.– Слышишь, согласен. Я сама отведу его в прокуратуру. Я тебе обещаю.

Мне все-таки хватило сил, чтобы сдержать себя. Наверное, и вмешательство Машки помогло. Я его не убил.

– У тебя есть что-нибудь выпить?

На Костенко я старался не смотреть, просто во избежание. В голове было мутновато, и сто грамм коньяка, налитые Машкой, пришлись как нельзя кстати. Я скорее протрезвел, чем опьянел. Дел у меня было полно, и потому я не стал задерживаться в этой квартире.

Я ушел не прощаясь, и мне показалось, что Машка перекрестила меня с порога. В самый раз. Слишком много на меня свалилось за последнее время, и я вдруг остро почувствовал ту грань, которая отделяет человека от бешеного пса. Такое со мной было впервые. И я отчетливо понимал, что мне уже никогда не стать прежним Фелей, рубахой-парнем, хвастуном и задирой, но, в общем, доброжелательно настроенным к окружающему миру. Даже смерть отца не смогла поколебать моего уважения к человеческой жизни и доверия к людям. Правда, тогда я не знал, как и почему он погиб. Теперь знаю. И мир закачался перед моими глазами.

Мне приходилось бывать на чуевской даче. Надо сказать, что Роман Владимирович построил ее слегка на отшибе, в месте укромном и далеком от докучливых и раздражающих глаз простого народа. Немалых размеров особнячок был обнесен кирпичным забором. Нельзя сказать, что это был слепок с коняевского особняка, но что-то общее между двумя этими строениями было. Я не стал светиться возле ворот, отлично понимая, что меня через них, скорее всего, не пропустят. К тому же я хотел сделать Роману Владимировичу сюрприз. Ценный груз, кажется, уже успели вывезти. Во всяком случае, я видел след протектора на обочине. Похоже, большегрузный автомобиль не вписался на крутом повороте в узковатое, предназначенное только для легковых автомобилей полотно дороги, ведущее от трассы к чуевской даче. Было раннее утро. Но рассвет уже наступил, и ничто не мешало мне заниматься следопытской деятельностью. Правда, я так и не смог определить, куда повернули рефрижераторы, на север или на запад. Однако я надеялся узнать ответ на интересующий меня вопрос у Романа Владимировича.

Каменный барьер я перемахнул без труда, ибо нахожусь еще не в том возрасте, когда двухметровое ограждение может служить препятствием. Я был уверен, что Чуев не спит. Роман Владимирович хоть и сдержанный человек, но наверняка не железный. Только что он провернул потрясающую сделку, заработал кучу денег и одновременно увернулся от висевшего над ним дамоклова меча. Нет, в таком состоянии человек не может отправиться на боковую. Прежде ему надо снять стресс, проще говоря, напиться до свинского состояния.

Не спал, между прочим, и шофер Василий, который тоже был в доле и переживал не меньше хозяина. Я заметил его долговязую фигуру издалека и принял меры, чтобы он не обнаружил меня раньше времени. Василий избавлялся от излишнего эмоционального напряжения работой. Похвальное качество в человеке еще молодом и склонном к авантюрным поступкам. Надо полагать, Роман Владимирович не поскупился на оплату его трудов, а главное молчания. И теперь Василий, вероятно, грезил о Канарских островах и покладистых девочках. Очень может быть, что именно эти грезы и помешали ему вовремя меня обнаружить. А более никакой охраны на даче не наблюдалось. Чуеву не нужны лишние глаза. Конечно, был риск, что Зеленчук его просто застрелит. Но Роман Владимирович наверняка подстраховался. Причем страховка, скорее всего, простая и эффективная.

В случае его смерти были бы опубликованы данные о кладе и о людях, которые за ним охотились. О господине Зеленчуке, например. И клад пришлось бы отдать государству. Просто так, за спасибо. Господин Зеленчук был, видимо, слишком умен, чтобы пойти на такую глупость. В общем, все в конце концов завершилось к обоюдному удовлетворению сторон.

– Ты здесь откуда? – дернулся Василий.– Как ты сюда попал?

Я было хотел попросить у него прикурить, но вовремя вспомнил, что Василий не курит. После чего мне оставалось только врезать ему в челюсть и тем самым выключить на короткое время из реальности, дабы он своими малокультурными действиями не помешал развитию событий в выгодную для меня сторону. Василий был при оружии, но отбирать у него пистолет я не стал. Этот пистолет должен был мне пригодиться, но именно в его руках. Я просто перешагнул через обездвиженное тело и направился к крыльцу.

Дверь была незаперта, что, впрочем, и неудивительно. Чуев, видимо, не ждал незваных гостей и был стопроцентно уверен в своей безопасности. К сожалению, а в данном случае скорее уж к счастью, даже самые предусмотрительные люди совершают промахи. Эйфория очень опасное состояние. В таком состоянии человек не думает о возможных проблемах, целиком отдавшись во власть эмоций. И когда он вдруг обнаруживает в пяти шагах от себя субъекта, который по всем приметам должен быть давно покойным, то это повергает его в шок. Не скажу, что Роман Владимирович был в стельку пьян, но выпил он немало, и это еще более усугубило ситуацию.

– Это ты, Феликс?

– Разумеется, я, а вы что, еще кого-то ждете?

Роман Владимирович полулежал в кресле, положив ноги на журнальный столик, в правой руке у него была рюмка с коньяком, а рядом стояла бутылка, на две трети опорожненная. Выходящее во двор окно было открыто, и я, встав около него, мог видеть, как обиженный мною Василий приходит в себя и пытается подняться с земли.

– Никого не жду,– отозвался Чуев.– А тебе я рад.

– Вы, кажется, завершили сделку, и завершили очень удачно?

– А ты уже все знаешь?

– Вадик Костенко оказался несдержан на язык. Его надо было устранить, вы допустили роковую ошибку, Роман Владимирович.

– Теперь это уже неважно,– ухмыльнулся Чуев.– Ты же знаешь, я не люблю крови. И проливаю ее только в том случае, когда нет другого выхода.

У Чуева был под рукой пистолет. Скорее всего, он не успел положить его в сейф и теперь чувствовал себя довольно уверенно. Нет, он пока еще не целился мне в спину, но ведь и у меня в руках не было оружия.

– Я готов заплатить, Феликс, ты заслужил свой миллион баксов.

– Я ведь граф, Роман Владимирович, а не босяк. И за кровь отца виру не беру.

Василий наконец обрел себя и вытащил пистолет, я тоже извлек свой и выстрелил, не целясь.

– Ты с ума сошел, Феликс! – воскликнул Чуев, когда перепуганный Василий ответил любезностью на мою любезность и пальнул в открытое окно, разнеся вдребезги вазочку, стоящую в углу.

– У Василия оружие зарегистрировано?

– Какого черта! – ошарашенно глянул на меня Чуев.– Конечно, зарегистрировано. Он ведь вполне официально выполняет при мне обязанности охранника. Если он тебя застрелит, Феликс, то ему за это ничего не будет. Я засвидетельствую на суде, что ты сошел с ума и пытался меня убить.

Роман Владимирович не изменил позы, но пистолет он теперь держал в правой руке. Глаза его смотрели на меня почти насмешливо. Возможно, испугаться по-настоящему ему помешал алкоголь. А что касается совести, то ее у Чуева никогда не было. И он очень бы удивился, если бы кто-то вдруг начал к ней взывать.

– Это вы отдали приказ нас устранить.

– Нет, это сделал Зеленчук. Ему будут мешать свидетели. Товар ведь надо еще сбыть. А ты молодец, Феликс. Насколько я знаю, этот его Гога профессионал очень высокого класса. Как тебе удалось уцелеть?

– Везение. А вы не боитесь мести Веневитинова?

Чуев вдруг захохотал, смех был пьяным, но вполне искренним. Я смотрел на Романа Владимировича с удивлением, и ему моя реакция, видимо, польстила.

– Да, Феликс, этот психованный кагэбэшник может попортить много крови, но теперь уже не мне.

– Вы хотите сказать, что продали ему Зеленчука?

– Не продал, а просто сдал,– зло ощерился Чуев.– В обмен на свою жизнь. Пусть теперь два этих шакала грызутся между собой, а я свой куш уже получил. Я сильно рисковал, Феликс, но деньги того стоили. Ты зря на меня зло держишь. Я ведь не убивал твоего отца. Это сделал Костенко. Бери свой миллион, и забудем. Забудем обо всем. Деньги не даются без риска. И ты знал, на что шел. Ты ведь игрок, а игра часто бывает смертельно опасной.

– А куда ушел караван, на запад или на север?

– На 3апад,– вновь усмехнулся Чуев.– Сейчас все ценности плывут на Запад. Но я не уверен, что эти доплывут. Не советую тебе вмешиваться, Феликс, там сейчас будет мясорубка. А мне наплевать. Мне надоел Зеленчук, мне надоел Веневитинов. И я доволен собой, Феликс. Я разыграл красивую комбинацию. Оцени ее, мальчик.

– Я оценил ее и восхищен, Роман Владимирович. Вы не могли бы проводить меня до двери? Не хочу, чтобы ваш охранник продырявил меня на выходе.

– Так ты возьмешь деньги? – Чуев приподнялся в кресле.

– Мы еще обсудим с вами этот вопрос, Роман Владимирович. А сейчас я просто хочу досмотреть представление до конца.

– Ты рискуешь, Феликс, вмешиваясь в чужую разборку. Хотя решать, конечно, тебе.

Чуев первым спустился по лестнице, без всякой опаски подставив мне свою спину, наверно, был абсолютно уверен, что я не стану его убивать. И он был прав в своей уверенности, стрелять в него я действительно не собирался. Я подождал, пока он откроет входную дверь, а потом просто толкнул его в спину, одновременно выстрелив из пистолета в сторону кустов, где, по моим расчетам, сидел в засаде Василий.

– О, черт! – успел крикнуть Чуев, сбегая с крыльца после приданного мною ускорения.

Я так и не понял, прощался он с кем-то или, наоборот, кого-то приветствовал. Ибо расторопный Василий, как я и ожидал, успел ответить на мой выстрел. Видимо, он прошел в свое время неплохую школу и по праву носил звание охранника, но в данном случае его подвела хорошая реакция. Он среагировал раньше, чем сознание успело оценить ситуацию во всей полноте. С тренированными людьми это бывает. А вот для Чуева Васина расторопность оказалась фатальной. Пуля, выпущенная из зарегистрированного пистолета, угодила Роману Владимировичу в голову, и для него все было кончено раньше, чем он сумел оценить красоту разыгранной мною комбинации.

Я ждал от Василия продолжения подвигов, но потрясенный охранник, кажется, решил, что для него на сегодня достаточно впечатлений. Я услышал мягкий рокот мотора и осторожно приоткрыл дверь. Чуевский «мерседес» был уже у ворот, и водитель торопливо распахивал створки.

Я не пошел к воротам, которые Василий оставил распахнутыми настежь, а вернулся к своему «форду» той же дорогой. Путь мой лежал на запад, и я надеялся если не поспеть к развязке устроенного Чуевым представления, то хотя бы увидеть поверженных актеров, прежде чем те, кому это положено по долгу службы, очистят сцену, где волею преступных режиссеров была сыграна жизненная драма с трагическим концом.

Неожиданно очнувшийся от дремы мобильник заставил меня вздрогнуть. Слышимость была отвратительной, и я далеко не сразу узнал голос, да и сказано было совсем немного:

– Они здесь, Феликс, на заброшенной воинской базе, я за ними…

Разговор оборвался внезапно, настолько внезапно, что я с досады даже встряхнул телефоном, словно от этой пластмассовой коробочки можно было добиться более вразумительных объяснений создавшейся не по моей воле ситуации. Я ни черта не понимал. Как Верочка могла оказаться на военной базе, если я в ее присутствии ни разу не обмолвился о Зеленчуке и уж тем более не поручал ей за ним следить? Зачем я вообще связался с этой дурехой? Мало мне смерти Лабуха, так вот вам еще и патлатая девица, которая вляпалась в скверную историю, как муха в мед. А то, что она вляпалась, у меня не было никаких сомнений. Я был почти стопроцентно уверен, что разговор наш прервался не по техническим причинам, да и в голосе Верочки отчетливо слышались панические нотки.

Ситуация поменялась кардинальным образом. Из стороннего наблюдателя жизненной драмы я вновь превращался чуть ли не в главное действующее лицо. Мне это не нравилось. Я зверски устал за последние дни. Мне жутко хотелось спать. Азарт, с которым я бросился в погоню за Зеленчуком, иссяк очень быстро. В лучшем случае я проехал бы еще километров пятьдесят для очистки совести и, не обнаружив никого на трассе, вернулся бы домой. Однако после Верочкиного звонка я знал, где искать Зеленчука, хотя и не понимал: зачем Михаил Семенович туда свернул? Действует ли он по заранее составленному плану или его кто-то спугнул? Заброшенная база была расположена километрах в семидесяти от города. Я был там когда-то давно, еще мальчишкой, вместе с отцом. Что, однако, не помешало мне найти туда дорогу, которая петляла по залитому солнечным светом сосновому бору. Воздух здесь просто изумительный. Если бы не сложившиеся обстоятельства, то я бы, пожалуй, остановил машину и прогулялся по припорошенным сухими хвойными иголками тропинкам, вдыхая терпкий густой аромат.

Бор оборвался проплешиной. Символ былой военной мощи ныне находился в плачевном состоянии. Проржавевшие ворота больше напоминали гармошку. И было не совсем понятно, кому понадобилось демонстрировать на ни в чем не повинном железе свою мощь. Впрочем, вандалы не менее активно и столь же бессмысленно прошлись по всей базе, ломая и разрушая все, что попадалось под руку. Печальное зрелище, что там ни говори. Десятка полтора еще довольно крепких панельных и кирпичных домов зияли пустыми проемами. Расторопные людишки выдрали с мясом двери и оконные рамы. Словом, все было точно по пословице: поле битвы остается мародерам. Самое интересное, что никто не знал имя полководца, проигравшего эту битву, а сам он был настолько скромен, что не стал записывать свое имя в анналы истории.

Я остановил «форд» возле полуразрушенной трансформаторной будки, вылез из машины и огляделся по сторонам. Возможно, я слишком опрометчиво сунулся в пасть волка, но, во-первых, я не был уверен, что правильно разобрал слова Верочки, и речь могла идти совсем о другой базе, во-вторых, у меня не было сил разыгрывать из себя следопыта и ползать по-пластунски по битому кирпичу и торчавшему во все стороны ржавому железу – главным достопримечательностям открывшегося моему взору пейзажа.

Меня окликнули, хотя нельзя сказать, что это было сделано предельно вежливо. Однако я не стал корчить из себя обиженного, поскольку люди, потревожившие мой покой, вели себя так, словно имели на это полное право. Будь я мистиком, непременно бы подумал, что это тени прежних хозяев базы восстали из небытия, чтобы наказать наглого пришельца, вздумавшего вторгнуться в запретную зону. Грубый тычок под ребра убедил меня, что дело я имею не с призраками, а с очень даже живыми людьми из плоти и крови, хотя и дурно воспитанными. Захвативший меня на отечественной базе неприятельский дозор состоял из трех человек в камуфлированных штанах и светлых рубашках, вооруженных автоматами Калашникова. Однако недостаток униформы еще ни о чем не говорил: если судить по ухваткам, обращаться с оружием эти люди умели.

Сопротивляться в моем положении было бы глупо, поэтому я не стал возражать, когда у меня из-за пояса извлекли пистолет.

– А в чем дело? – вежливо полюбопытствовал я.– Мне сказали, что охрана с базы снята и вообще весь этот хлам будто бы выставлен на продажу. Я бизнесмен, ищу место под пансионат. Ландшафт мне приглянулся.

– Потом доскажешь,– коротко стриженный амбал толкнул стволом автомата мне в спину, принуждая вернуться в салон «форда», но теперь уже в качестве пассажира. За руль сел мрачноватый тип средних лет, ничем не примечательной наружности, то есть без усов, очков и бороды, но зато с глубоко посаженными острыми и неожиданно синими глазами, которыми он недружелюбно царапнул по моему лицу. Если судить по жестам, то именно он был главным в захватившей меня компании. Мне показалось, что мои похитители сильно нервничают, и уж конечно не я, скромно сидящий со связанными за спиной руками на заднем сиденье своего автомобиля, был причиной их взвинченного состояния.

«Форд», проехав не более сотни метров по асфальтированной дороге, свернул во двор сильно пострадавшего от рук вандалов кирпичного дома, пропылил мимо проржавелого остова, бывшего в далекой молодости армейским тягачом, нырнул под арку, не предусмотренную архитектором при проектировании, а возникшую, судя по всему, из-за обрушения опоры, предназначенной для прожекторов, и покатил по бетонированной площадке то ли к складу, то ли к ангару, во всяком случае, солидному сооружению, наименее пострадавшему от пролетевшей над базой рукотворной бури. Ворот в ангаре, впрочем, не было. Были только стены и крыша, скрывающие от нескромных взоров три рефрижератора, о которых мне уже рассказывал Костенко. Я по-прежнему не понимал, за каким чертом Зеленчук их сюда загнал. Ну пылил бы себе и пылил по дороге, не гаишников же он, в конце концов, испугался.

Мне показалось, что я узнал «ауди», которая скромной мышкой притулилась у заднего колеса огромной фуры. Это была машина Чуева-младшего, и оставалось только узнать, как она здесь очутилась.

Меня ввели в небольшое помещение, довольно пристойно для этих заброшенных мест обставленное. Стол, хотя и сильно обшарпанный, и несколько кресел, тоже отнюдь не новых, в которых сидели очень хорошо известные мне люди. А именно: Михаил Семенович Зеленчук, экипированный по-походному, то есть в американской джинсе, Верочка в платье, которое, по-моему, одинаково годилось для званого раута и для повседневной носки, и Витька Чуев, которого я никак не чаял здесь встретить. Этот был почему-то в смокинге, хотя и с опухшей с жуткого похмелья физиономией.

– Я удивлен, Михаил Семенович. Мне позвонила сотрудница. Я, естественно, как рыцарь и джентльмен откликнулся на ее зов. И вдруг такой конфуз. Вы не могли бы развязать мне руки?

– Развяжите,– коротко бросил синеглазому мужчине средних лет Зеленчук.

Силы Зеленчука, кстати, были не столь уж велики, во всяком случае, я насчитал шестерых бойцов. Этого было бы вполне достаточно, чтобы перегнать рефрижераторы, груженные, скажем, мясом, из одного конца страны в другой. Проблема Михаила Семеновича была в том, что перевозил он не мясо.

– В чем дело, господин Зеленчук? Почему такое недружественное отношение к союзнику? Я прибыл сюда, чтобы получить причитающуюся мне долю.

Столичный гость криво улыбнулся. Вид у него был предельно усталый. Сказывались бессонная ночь и нервное напряжение. Да и трудно остаться невозмутимым, сидючи на миллиардах, которые бяки в любую минуту готовы вырвать из-под вашей задницы. Холеное лицо Зеленчука смотрелось сейчас просто обрюзгшим, мешки под глазами указывали на то, что Михаил Семенович переоценил свои силы. В его годы подобные операции, требующие большой психологической устойчивости, чреваты сердечными проблемами и острыми гипертоническими кризами. Как врач, хоть и недипломированный, я бы прописал этому человеку покой и только покой.

– Вы меня считаете идиотом или хотите, чтобы идиотом я считал вас?

– А как вам удобнее, Михаил Семенович? – вежливо полюбопытствовал я.– Разумеется, мы в курсе, что Гога, пытавшийся нас убить, действовал по вашему указанию. Мир его праху, верный, судя по всему, был человек, хотя и недостаточно квалифицированный специалист в своей области. Однако мы готовы все списать на издержки большой игры. Но это, конечно, только в том случае, если проигравший нам заплатит.

Лицо Зеленчука побагровело. По-моему, он расценил мое поведение как наглое и, надо признать, у него были основания для такого суждения. Расположившиеся за моей спиной три богатыря в камуфлированных штанах и с автоматами Калашникова глухо заворчали. Я истолковал их утробный рык как выражение скорби по безвременно ушедшему в мир иной киллеру Гоге. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять всю рискованность избранной мною линии поведения.

К сожалению, в создавшейся ситуации наглость была моим единственным оружием. Я бессовестно блефовал, но что мне оставалось делать, если на руках у меня не было ни единой стоящей карты, а на кону были жизни трех человек, в том числе и моя собственная. Правда, я мог рассчитывать на джокера, если он, конечно, не запоздает с приходом.

– Вы меня шантажируете, Феликс?

– Вы проницательный человек, Михаил Семенович. Кстати, ваш хороший знакомый господин Красильников чрезвычайно на вас обижен. Он ведь считал вас партнером. И теперь Лев Константинович горит жаждой мести. Мне с трудом удалось уговорить его подождать. Запросы наши скромные, господин Зеленчук: десять миллионов долларов нас вполне бы устроили.

– А пуля бы тебя устроила, гаденыш? – зло прошипел за моей спиной синеглазый.

Вопрос был чисто риторическим, и отвечать на него я не стал. Зато 3еленчук отнесся к моей претензии совершенно спокойно. Это, разумеется, не означало, что он согласен платить. Просто и мой приезд на заброшенную базу, и мое поведение подтверждали вполне устраивающую Михаила Семеновича версию, что Верочка работает на меня, а не на Веневитинова. Ни меня, ни Красильникова Зеленчук всерьез не опасался. Мы, конечно, могли распустить языки, но под рукой у Михаила Семеновича было масса способов, чтобы сделать наше поведение управляемым, а запросы более скромными.

– Как вы узнали, что мы находимся на базе?

– Мне позвонила Верочка. Я действительно поручил ей присматривать за Чуевым-старшим и за вами, Михаил Семенович. У меня были кое-какие подозрения на ваш счет. Но Роману Владимировичу удалось в какой-то момент сбить меня со следа.

– А Чуев-младший?

– Его привезли сюда в качестве багажа. Вы же видите, в каком он виде.

Зеленчук брезгливо покосился на Витьку и пожал плечами: судя по всему, осуждал непутевого отпрыска даровитого отца. Вид страдающего похмельным синдромом Чуева-младшего как нельзя более подтверждал мою версию о негодности подобного субъекта к серьезной оперативной работе. Похоже, Витька действительно допился до невменяемого состояния, а у Верочки, видимо, не было ни времени, ни сил, чтобы доставить пропойцу на квартиру. Каких-либо сомнений в непричастности Витьки к разворачивающимся событиям не было ни у меня, ни у Зеленчука. Конечно, талантливый агент может сыграть роль в стельку пьяного мужика, но никакого таланта, ни врожденного, ни приобретенного, не хватит, чтобы изобразить похмельное состояние очнувшегося после страшного ночного загула человека. Здесь музы молчат, и слово берет физиология.

Иное дело Верочка. На ее счет у меня возникли очень серьезные сомнения, которыми я, разумеется, не стал делиться с Зеленчуком. Мне вдруг пришло в голову, что появление вчера в бильярдной Веневитинова не носило такого уж мистического характера, как это мне показалось. И что Верочка как нельзя более подходит на роль засланного в чуевский стан казачка. Вот ведь дочери Евы, прости господи. Но кто мог поверить, глядя в эти пусть и слегка порочные, но абсолютно наивные и почти детские глаза, что за ними столько коварства и изворотливости. Я ведь привлек девочку к сотрудничеству вовсе не потому, что нуждался в ней, а просто из присущего мне чувства социальной справедливости. Хотелось поддержать представительницу рабочего сословия в трудный час. И вот она, благодарность. Это невинное в кавычках дитя, не моргнув глазом, бросает меня в топку своего честолюбия и корыстолюбия. Справедливости ради надо заметить, что я был для Верочки единственным шансом. Не появись я здесь после ее звонка, орлы Зеленчука пристрелили бы и ее, и Витьку Чуева как агентов Веневитинова. Верочке, похоже, просто нужно было выиграть время, именно поэтому она и позвонила мне.

– Я бы не стал рисковать, Михаил. Борт уже на подходе. Красильников это мелочь. Сивый мерин, которому мы в любой момент сумеем заткнуть рот. А этот гаденыш опасен.

Синеглазый мне не понравился с первого взгляда. Он из породы оловянных солдатиков. С устойчивой нервной системой и куцей памятью. Таких никогда не мучают кошмары. А люди для них как фишки в игре. Странная разновидность людей, не наделенных ни воображением, ни совестью. У Зеленчука воображение было, и он мучительно просчитывал в уме все возможные варианты развития событий. На лице его отчетливо читалось сомнение.

– Там не одобрят,– привел свой самый весомый аргумент синеглазый.

Скорее всего, они ждали транспортный вертолет. Оборудованная худо-бедно площадка на базе была. С точки зрения безопасности и здравого смысла подобные предосторожности не кажутся лишними. Воздушный путь куда комфортнее наземного. К сожалению, я допустил ошибку. Я упустил из виду, что Зеленчук может оказаться неглавным в разыгрываемой комбинации. А зависимость от вышестоящего и не склонного к всепрощению лица очень давит на психику в критической ситуации.

– Делай как знаешь,– процедил Зеленчук сквозь зубы и отвернулся.

Просить пощады, судя по всему, было бессмысленно. Стойкий оловянный солдатик уже принял решение. Он довольно грубо тряхнул меня за плечо и махнул левой, свободной от оружия рукой на дверь. Открытый бунт был обречен на провал. В комнате было шестеро вооруженных до зубов мужчин, которые изрешетили бы нас в несколько секунд. Правда, и за дверью нам ничего не светило, ну разве что еще несколько минут существования в состоянии страха и ожидания неминуемой смерти. Прежде мне приходилось читать в книгах, как уводили на расстрел героев. Всегда почему-то утром. И обстановка была приподнятой и пафосной. Нас же собирались пристрелить без зачитывания приговора и барабанной дроби. В сущности, мы и героями не были, а всего лишь оказались малозначимой, но докучливой помехой в проводимой кем-то стратегической операции по изъятию больших ценностей. И люди, готовые нас пристрелить, не испытывали к нам ненависти. Они просто собирались пустить нас в расход. Другое дело, что мне в расход идти не хотелось.

– Дайте хоть опохмелиться,– прохрипел Чуев, и я невольно вздрогнул от этого севшего от страха голоса.

Надо сказать, что Витька, несмотря на похмельное состояние, сумел сообразить, что дело швах. К его чести, следует признать, что он не раскис, не потек гнилым помидором, а лишь косил в сторону расстрельной команды красным после перепоя страшным глазом. Верочка была смертельно бледной, а в ее направленных на меня карих глазах ужас мешался с надеждой. Кажется, она рассчитывала на меня. Прямо скажем, у девочки были завышенные претензии к моей скромной персоне. Расстреливать нас повели двое: синеглазый оловянный солдатик и длиннорукий амбал. Я уже не говорю, что они были вооружены, но, даже будь они безоружны, я бы с ними вряд ли справился. Эти люди знали свое дело и через многое прошли в своей жизни. Мне оставалось только пожалеть, что я не волшебник и теперь уже вряд ли когда-нибудь выучусь этой профессии. Будь он проклят, этот Веневитинов, знал же ведь, куда толкает девчонку, и уж, конечно, догадывался, чем для нее все может обернуться.

– Кажется, у меня в машине есть бутылка.– Голос мой прозвучал не менее сипло, чем у Витьки, хотя я и блистал трезвостью.– Может, разопьем ее на дальнюю дорожку?

– А пусть,– хмыкнул амбал, поворачиваясь к оловянному солдатику.– Больно смотреть, как человек мается с похмелья.

Это чисто русский гуманизм: у нас скорее пьяного пожалеют, чем невиновного. Ну и мужская солидарность кое-что значит. Состояние ведь знакомое многим, если не всем. Мне показалось, что ни амбал, ни синеглазый не были исключением в плотном мужском ряду.

Шансов у меня не было практически никаких. Мало было извлечь из багажника пистолет киллера Коли, так надо было еще снять его с предохранителя. И это под дулами автоматов готовых на все людей. Не знаю, наверное, в моем поведении было что-то, показавшееся Верочке обнадеживающим, но она вдруг бросилась на синеглазого, когда моя рука потянулась к пистолету. Амбал впал в секундное замешательство, не сразу сообразив, стрелять ему в меня или помогать товарищу. Я оказался расторопнее. Сердобольный амбал дернул простреленной головой и мешком свалился на пол. Зато со вторым выстрелом я запоздал. Оловянный солдатик успел разрядить в Верочку свой автомат. Истинный профессионал и редкостная сволочь. Я видел, как вздрагивает повисшее на сильном мужчине хрупкое Верочкино тело, но ни мой крик, ни выстрел моего пистолета ничего уже не смогли изменить в этом мире. Верочка умерла раньше, чем я успел разрядить пистолет в ее убийцу.

– Бежим! – заполошно крикнул Витька, хватая с земли автомат амбала.

Стрелять сын почтенного родителя не умел. Пущенная им очередь ушла в белый свет, как в копеечку. Вот что значит косить от армии. Но в любом случае ему удалось напугать выскочивших на звуки выстрелов людей Зеленчука. Стоять на месте было глупо, заводить машину – некогда. Оставалось положиться на собственные ноги, которые и понесли нас с Витькой к выходу из ангара. И опять нас спасло чудо. Во всяком случае, у наших преследователей были все шансы нас застрелить, но пули почему-то пролетели мимо. Профессионалы тоже, случается, промахиваются с недосыпу. Впрочем, у них еще есть время поправить положение. В моем пистолете остался только один патрон. Я это обнаружил, как только упал за кучей битого кирпича, непонятно зачем сваленного шагах в тридцати от ангара. А в автомате, одолженном Чуевым у амбала, патронов вообще не было. Витька умудрился разрядить магазин за один присест. Мне осталось только посетовать на беспечного Колю, который, отправляясь на дело, не снарядил свое семизарядное оружие надлежащим количеством патронов. Положение наше было хуже некуда. Нас окружало голое и хорошо простреливаемое пространство. При первой же попытке высунуть нос из ненадежного убежища нас мгновенно бы пристрелили.

– Вот гадство,– сказал Витька, рассматривая свою продырявленную чуть ниже колена и залитую кровью ногу.– До свадьбы теперь точно не заживет.

Рана была неопасной. Прямо скажем, несмертельной была рана, но это обстоятельство ничего не меняло ни в Витькиной, ни в моей судьбе. Нас собирались расстрелять из гранатомета. Видимо, наши преследователи считали, что мы еще способны оказать сопротивление, а потому решили не рисковать. У меня не было шансов убить гранатометчика, но я все-таки послал в него свою последнюю пулю. К моему удивлению, фокус удался. В том смысле, что выстрела из гранатомета так и не последовало. А сам гранатометчик куда-то исчез.

– Стреляют,– сделал открытие Витька.

Стреляли, похоже, в ангаре, но у меня не было ни малейшего желания выяснять подробности. Мне удалось перетянуть ногу Чуева ремнем и остановить кровь, это пока все, что я мог для него сделать. Витька, кажется, впал в забытье, во всяком случае, откинулся на битые кирпичи и закрыл глаза. А еще через две минуты утробно завыли моторы, и три КамА3а, волоча за собой тяжелые фуры, один за другим выехали из ангара. Я не знал, кто сейчас управлял машинами, да мне это было и неинтересно. Мне было наплевать на золото, ценности и миллиарды. Единственное, что меня сейчас волновало, это простреленное тело Верочки, которое так и осталось лежать на затоптанном полу ангара, страшное в своей безнадежной неподвижности. Я не мог оставить ее там. А потому и пошел в жутковатый зев, не прячась и не пригибаясь.

На полу ангара в причудливых позах раскинулись шесть человек. Гранатометчик – у самого входа, остальные – у стены, аккуратно уложенные в ряд. Михаила Семеновича Зеленчука я опознал по золотому перстню на указательном пальце. А вместо лица у него было кровавое месиво.

– Добро пожаловать на пир царя Мидаса, граф Феликс,– услышал я за спиной знакомый голос.

Не знаю, откуда он появился, этот человек, возможно, прошел сквозь стену, а может, он действительно дьявол, способный прорастать сквозь землю.

– Где Верочка?

– Ее похоронят. С воинскими почестями. Она это заслужила.

Будь ты проклят, Веневитинов, или как там тебя! У меня в руке был пистолет, в котором, однако, не было патронов, но ведь говорят же, что даже незаряженное ружье хоть один раз да стреляет. Почему бы чуду не случиться именно сейчас. Я думаю, что этот человек вполне заслужил смерти. Пистолет в моей руке сухо щелкнул, но Виталий Алексеевич даже глазом не моргнул.

– Вы сумасшедший, Веневитинов, вы кровавый маньяк.

– Наверное, Феликс. Но это ничего не меняет. Скорее облегчает дело. Ибо против меня за игральным столом такие же сумасшедшие и маньяки. По вашей классификации.

– А что, есть и другая?

– Надеюсь, что есть. Попробуйте сыграть чище, Феликс. Вы ведь игрок. Вам и карты в руки.

Веневитинов сделал несколько шагов в мою сторону и вложил в руку, словно черную метку, зеленую купюру.

– Там название банка и номер счета. Играйте, Строганов. Но помните: за вами Россия, и права на проигрыш у вас нет. И еще помните: с вас спросится, если не на этом свете, так на том. Прощайте.

Он ушел. Наверное, где-то там, за стенами ангара, его ждала машина. А мне захотелось выбросить подальше этот чертов доллар с написанным на нем семизначным числом, сплошь состоящим из моих любимых девяток. Но я этого не сделал. Не сочтите мое поведение слабостью. Просто у игры свои правила: нельзя отходить от стола в Час Невезения.


Сергей ШВЕДОВ АВАНТЮРИСТ | Авантюрист | Игорь Веселов по прозвищу Фотограф