home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГОСУДАРИ ВСЕЯ РУСИ


Проследить, откуда на Руси появился титул «царь», - легче легкого. Происходит он от слова «цезарь», которое, думаю, растолковывать нет необходимости. Первоначально «царем» русские именовали хана Золотой Орды - в знак большого уважения. Но потом Орда стала слабеть, раскололась на несколько улусов помельче, и Московский улус, подобно прочим, пустился в самостоятельное плаванье. Его владетелям именоваться просто «князьями» уже было как-то невместно: Москва потихонечку-помаленечку стала выдвигаться на положение «старшего брата» среди прочих княжеств. Главным образом оттого, что именно московские князья чаще всего становились смотрящими от Орды за Россией, и это вошло в постоянную практику. Старательно собирали дань, отвозили ее «старшим пацанам» в Орду - а сколько при этом прилипало к княжеским белым рученькам, покрыто мраком неизвестности. Надо полагать, немало.

История «собирания» земель Москвой, в общем, достаточно известна, и нет нужды подробно пересказывать это многотомное уголовное дело. А вот о заварухе, вспыхнувшей на Руси в первой половине XV в., как раз имеет смысл рассказать подробнее - потому что это была последняя крупная феодальная смута, возвращавшая страну во времена феодальной раздробленности. Если бы увенчалась успехом, конечно. Но, следует сказать заранее, не увенчалась…

На Москве тогда правил великий князь Василий II - еще без всякого прозвища. Зато прозвища имелись у двух его двоюродных братьев: Василия Косого и Дмитрия Шемяки. Так мы их и будем называть, поскольку фамилий у князей не имелось, по номерам их тогда не именовали, а в бесконечных Иванах и Василиях можно с непривычки запутаться…

Популярно объясняя, Косой с Шемякой давно уже задумывались: а они-то чем не великие князья? И осанкой, и родословной оба ничем не хуже Васьки… Обычное дело для тех времен, для всей Европы: какую страну ни возьми, сыщется масса народу, который может претендовать на

престол…

Случай помог сдвинуть дело с мертвой точки. История эта могла бы показаться принадлежащей перу Дюма, но в том-то и смак, что она произошла на самом деле…


Василий как раз женился - и на свадебный пир, естественно, позвали всех родичей, в том числе Косого с Шемякой, ради такого случая разрядившихся в пух и прах. Уставились все на Косого - и ахнули…

Лет шестьдесят назад у Дмитрия Донского прямо на свадьбе самым вульгарным образом увели золотой пояс - большой ценности вещичку, из тяжелых золотых цепей, усыпанный драгоценными камнями и самоцветами. Вроде бы и вор был прекрасно известен - не плутоватый лакей, а важная персона, некий тысяцкий (чин немалый) Василий - но почему-то никто тогда не потребовал краденое назад, и он осел у князя Дмитрия Суздальского. И вот теперь этот самый пояс увидели на Василии Косом…

Мать Василия II Софья, не склонная разводить дипломатию, тут же подбежала к Косому и сорвала пояс с криком:

– Отдавай, ворюга! Знаем мы всю вашу уголовную семейку…

Позор, конечно, был невероятный - тем более что лично Косой был ни в чем не виноват, когда пояс крали, его еще и на свете не было, и эта драгоценная вещичка ему досталась в наследство от отца. Косой с Шемякой незамедлительно покинули празднество, бормоча что-то вроде: у самих револьверы найдутся…

Тут же собрали войско и браво выступили в поход на молодожена (инцидент с поясом, понятно, оказался всего лишь удобным предлогом). Войско возглавил отец Косого и Шемяки, князь Юрий Дмитриевич. Началась гражданская война, ненароком затянувшаяся на двадцать лет…

Интрига была в том, что Юрий Дмитриевич и отец Василия II, Василий Дмитриевич, были братьями и по древним русским обычаям после смерти старшего брата престол должен был занять Юрий. Но Василий желал распоряжаться уже по-новому - своей волей. Вот и назначил наследником престола как раз младшенького. Что было ближе не к патриархальной старине, а к европейской практике: кому король пожелает оставить трон, тому и оставит…

Юрий подступил к Москве, жители которой без всякого сопротивления открыли ему ворота (потом «старая партия» еще дважды будет вышибать Василия из Белокаменной). Василий бежал в Нижний Новгород и от безысходности решил было удалиться на постоянное жительство к татарам, справедливо полагая, что достать его там будет трудновато: татары, как всякие дикари и варвары, о чести имеют самое высокое представление и доверившихся им беглецов не выдают…

Но тут Юрий умер. Как ни удивительно, своей смертью. А воспрянувший Василий собрал рать и пустился восстанавливать справедливость. Взял Василий Косого в плен и, недолго думая, приказал выколоть ему глаза.

В нашей популярной исторической литературе есть, я бы так назвал, «благостное» направление - его сторонники о самых подлых и кровавых делах повествуют с удивительной мягкостью. Один такой гуманист историю с ослеплением излагает так: «Василий II, человек незлобивый, однажды не сдержался и повелел ослепить Василия Юрьевича, попавшего в плен».

Очаровательно. Добрейшей души был человек, кошек любил и нищим подавал щедро - но вот не удержался, бывает. Как в анекдоте про забитого мужа, однажды огревшего жену сковородкой. Очень уж обстановка сложилась располагающая: жена стояла спиной, входная дверь распахнута настежь, сковородка под рукой - ну как тут удержаться?


Ослепший Василий Юрьевич от участия в политическом процессе отказался навсегда - но зрячий Шемяка продолжал войну. Его войска взяли Москву (опять-таки при крайне вялом сопротивлении жителей). Попавшему в плен Василию Васильевичу три дня перечисляли его грехи, а потом заставили целовать крест в том, что он навсегда отрекается от великого княжения (торжественней, чем целование креста, клятвы тогда не имелось). Для надежности и ему выкололи глаза, как он давеча Косому, - и сослали в монастырь. Тогда-то Василий и получил прозвище Темный.

Правда, в отличие от Косого, Темный и ослепши продолжал мечтать о реванше. Благо монастырский игумен Трифон, человек в юридическом крючкотворстве изощренный, просветил слепца: не имеет, мол, никакой юридической силы клятва, вырванная силою… Обрадованный Василий возопил:

– А действительно, чего это я?! Силком заставили, ироды!


Тут подоспела группа бояр, которые решили ставить именно на Василия, пусть и слепого. Главным у них был человек с примечательным прозвищем Стрига. «Стрига» в древнеславянской мифологии - это кровососущий упырь. Что должен был наворотить в жизни человек, чтобы заслужить такое прозвище, остается только догадываться…

Теперь уже Шемяку вышибли из Москвы. Он поцеловал крест на то, что драться за престол более не будет.

А отъехав подальше, в духе того времени спохватился: чего это я!? Силком заставили, ироды! И принялся собирать войско…


Тут уж команда Василия решила, что с этим затянувшимся делом пора кончать решительными методами. В Нижний Новгород, где обосновался Шемяка, отправился московский дьяк Степан Бородатый. Он склонил на свою сторону шемякинского боярина Ивана Котова - вероятнее всего, с помощью тех аргументов, что чеканятся из золота и при встряхивании в ладони издают приятный звон. Котов, наверняка с помощью тех же аргументов, убедил повара, оставшегося для Большой Истории безымянным. Повар красиво зажарил курицу, напихал туда яду и подал Шемяке. Шемяка курицу съел - и до десерта уже не дожил. Интересно, что весть об этом событии привез Василию Темному подьячий Василий с символической фамилией Беда (судя по дождем пролившимся на него милостям, он был не просто почтальоном, а активным участником операции).

Повар настолько терзался угрызениями совести, что впоследствии ушел в монастырь замаливать грехи, - один-единственный из всех замешанных. Остальные без особого раскаяния продолжали рулить государством. Оставшись без серьезных конкурентов, Василий Темный принялся методично изничтожать сохранившихся удельных князей и их отпрысков. В общем, он не был ни чудовищем, ни ангелом - как ни жутко это кому-то покажется, шел в чем-то нормальный процесс, научно именуемый «преодолением феодальной раздробленности». Как ни ужасайся, а через этот процесс, поигрывая палаческим топором и втихомолку балуясь ядами, прошли абсолютно все европейские (и не только) властители. Историческая неизбежность, знаете ли. Шемяка, кстати, из всех участников двадцатилетней заварушки был человеком, пожалуй, самым приличным - на нем меньше всего подлостей, а в характере поболее благородства, чем у прочих участников игры. Но если рассуждать объективно, именно он защищал бесповоротно отжившие обычаи, отчего стране как таковой был один вред.

Сейчас они, все трое, покоятся в Архангельском соборе - Василий Темный, Василий Косой и Дмитрий Шемяка…


Сын Темного Иван III, занявший московский престол опять-таки по новому обычаю, как назначенный отцом наследник, окончательно разделался с независимыми княжествами, а заодно и с независимым городом Новгородом, боярской «республикой». Именно при нем, в 1487 г., произошло первое взятие Казани - правда, к Московскому государству ее не присоединили, а попросту назначили новым ханом некоего Мехмет-Аминя, человека надежного. Именно Иван III придумал номенклатуру - особый список служилых людей, откуда только и черпались кадры для государственной службы (и исключались из списка за серьезные прегрешения, что влекло нехорошие последствия для всего рода).

О такой интереснейшей и сложной личности, какой был Иван III Васильевич (кстати, тоже носивший прозвище Грозный), можно написать отдельную книгу, но эта фигура для нашего повествования носит характер второстепенный, поэтому надолго на нем задерживаться мы не будем. Упомяну лишь, что женился Иван на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. Той самой, что якобы привезла на Русь уникальную библиотеку (об этой загадке - последняя глава). Кажется, именно с тех пор гербом Руси стал византийский двуглавый орел. А может быть, Византия тут и ни при чем: поскольку тот же самый двуглавый орел имеется и на печати хана Джанибека, и других ордынских властителей…

При Иване III на Руси впервые появились «иностранные специалисты», в том числе и знаменитый архитектор Аристотель Фиораванти, построивший Успенский собор - точнее, восстановивший, потому что у русских строителей уже построенный было собор взял да и обрушился. Отношениями с Италией (в том числе и устройством брака Ивана) ведал человек, как говорится, интересный: итальянец же Иван Фрязин, покинувший родину, как злословили, из-за каких-то недоразумений по месту основной работы (он был монетных дел мастером, что наталкивает на интересные подозрения).


Так вот, о главном. Именно Иван стал пользоваться в переписке с иностранными монархами титулом «царь» - пока еще неофициально: ну, как если бы английский король в послании к французскому именовал себя «повелителем Британии». Формально так оно и было, но юридически такого титула не существовало. Как бы там ни было, титул был озвучен…

В своем завещании Иван III указал немало принципиально новых положений, которых прежде не знали и которые все до одного были направлены на укрепление единого государства. Прежде все сыновья великого князя «совместно» владели Москвой - теперь Иван возложил это на одного наследника, того, кому предстояло стать великим князем. Прежде свою монету чеканили все удельные князья - теперь это право было оставлено только за великим князем московским. Прежде удельные князья могли распоряжаться своими вотчинами по собственной воле и завещать их кому угодно - теперь, если они умирали бездетными, земли переходили великому князю. Теперь один только великий князь мог вступать в дипломатические отношения с иностранными государствами..

Так что наследник, великий князь Василий, в полном смысле слова стал государем всея Руси, так и звался…

Умирая, он не успел выполнить разве что одного - женить сына на какой-нибудь иностранной принцессе. Став государем, двадцатишестилетний Василий этот отцовский завет преспокойно нарушил и обвенчался с дочерью московского боярина Соломонией Сабуровой - должно быть, красива была…


Пышная свадьба оказалась омрачена плохими новостями из Казани - тамошний хан, вассал великого князя, узнав о смерти грозного сюзерена, решил, что с его наследником можно и не считаться. Перерезал почти всех русских в Казани (оставшихся в живых продал в рабство ногайцам) и пошел войной на Нижний Новгород.

Тамошний воевода князь Хабар-Симский отбился исключительно благодаря тому, что, наверное, впервые в русской истории пустил в ход самые натуральные штрафные батальоны. В тюрьмах у него сидели триста человек пленников, солдат из Великого княжества Литовского, взятых незадолго до того в плен во время очередной войны славян между собою (сначала было пятьсот, но двести к тому времени померли). Князь явился в тюрьму, собрал зэков и торжественно объявил: если они расколошматят татар, он их всех отпустит домой и еще денег даст на дорогу. Натуральный штрафной батальон, если подумать. Тюремные сидельцы, все до одного, эти условия приняли, татар отколотили чувствительно и заставили снять осаду - после чего Хабар-Симский их честно отпустил по домам.

И умер Иван… И на престол взошел Василий, опять-таки именовавший себя в переписке с иностранными государями титулом «царь».

Началась война с Польшей (еще не Речью Посполитой, а просто Польским королевством). К этому времени у молодого русского государя появился крайне интересный сотрудник, которому суждено было сыграть не самую незаметную роль в тогдашней русской истории еще и потому, что впоследствии он стал двоюродным дедом Ивана Грозного…

Итак, перед нами - князь Михаил Глинский. Человек это был крупный, интереснейший, незаурядный, захватывающей - и весьма путаной - судьбы.

Предки его происходили из татар - якобы (но только якобы!) потомки хана Мамая. Правда, Мамай Чингизидом не был, а потому генеалогия эта не столь уж и впечатляющая, даже если все правда. Происхождение фамилии опять-таки окутано романтическими легендами. Вроде бы великий князь Литовский Витовт, потерпев поражение от татар, блуждал по лесным чащобам, а в качестве проводника при нем оказался предок Глинских. Несколько дней этот «Сусанин» не мог отыскать дороги, а потом Витовта осенило, и он сказал единственному спутнику:

– Если выведешь из леса побыстрее, получишь княжеский титул и урочище Глины…

После этого обещания, пользуясь словами Тургенева, «Гавриле в тот же миг понятственно стало, как ему из лесу-то выйти». Насколько достоверна эта история, сегодня уже установить невозможно. Как бы там ни было, князья Глинские в Литве были в большом авторитете. Литва и Польша в то время еще не объединились юридически в одно государство, но польский и литовский престолы уже пребывали в одних руках. Так вот, Михаил Львович Глинский долго был фаворитом Великого князя Литовского и короля Польского Александра. Но потом Александр умер, а у нового короля (и великого князя Литовского) Сигиз-мунда уже имелись свои фавориты. Глинского живенько отодвинули на второй план - да вдобавок некий магнат пан Забжзинский стал во всеуслышание говорить в сейме, что Глинский глядит на сторону - тайно переписывается с великим князем московским и собирается к нему уйти на службу.

Глинский в суд за клевету подавать не стал - в те времена благородные дворяне, особенно в Польше, такие дела решали иначе. Михаил Львович собрал отряд сабель в семьсот (главным образом польско-литовских татар, у которых из-за своего происхождения он был в большом уважении), темной ночью налетел на имение Забжзинского и подверг всех присутствующих дружеской критике, в результате которой многие лишились голов, и в первую очередь хозяин. После этого Глинскому в Польше стало как-то неуютно, и он вскоре объявился в Москве, у Василия Иоанновича. Приняли его там охотно: князь был опытным военачальником, служил в нескольких странах Европы, был лично знаком с многими тамошними королями, а особенно его любил и жаловал император Священной Римской империи Максимилиан. Именно Глинский и подвигнул Василия к войне с польско-литовским государством, заверяя, что ляхи сейчас в большой слабости и расстройстве, а потому накостылять им будет нетрудно…


Русские войска потянулись на запад и осадили Смоленск. Однако исконно православный, исконно русский город Смоленск, вроде бы стенавший под католическим игом, стал ожесточеннейшим образом сопротивляться русскому православному воинству…

Как ни печально, но именно так все и обстояло. Смоленск в те времена давненько уже жил по «магдебургскому праву» и не хотел менять привычные вольности на нечто неизвестное, непредсказуемое. Вот и пришлось великому князю трижды его осаждать на протяжении двух лет, наняв иностранных пушкарей. Третья осада закончилась взятием города.

Самое интересное, что после сдачи города никаких репрессий против его защитников не последовало. Главной причиной тому стали уговоры Глинского, советовавшего великому князю быть гуманнее. Но Глинский старался не человеколюбия ради, а исключительно ради собственной выгоды: вскоре же он начал упрашивать Василия отдать Смоленск ему во владение.

Василий, человек умный, рассудил, что негоже отдавать «в частные руки» стратегически расположенный пограничный город - тем более даже не своему, исконному москвичу, а «политэмигранту», не особенно и надежному, по слухам. И отказал самым решительным образом: на всех, мол, городов не напасешься, самому мало…


Разобиженный Глинский потихонечку сочинил слезное письмо польскому королю Сигизмунду, где каялся, что поступил неразумно, связавшись с московскими варварами, и просился обратно, обещая служить верой и правдой. Кто-то из приближенных Глинского в это письмецо заглянул краем глаза - и, проявив здоровую бдительность, кинулся сигнализировать в компетентные органы (которые тогда, как и многое другое, олицетворял своей персоною великий князь Василий).

Князь, как любой на его месте, осерчал не на шутку: мы его, шантрапу приблудную, приютили, как человека, а он…

Глинский ударился в бега. Его поймали и определили на нары. Собирались отрубить голову, но тут Михайла Львович выкинул оригинальный номер: обратился с покаянным письмом к митрополиту всея Руси, в коем слезно и прочувствованно излагал, что все его выходки - результат злонамеренного влияния католичества. Он, мол, хотя и называл себя много лет православным, на самом деле еще во времена студенческой юности, в Италии, спьяну перешел в католичество. Так что сам он ни при чем, это его «латинская вера» так испортила - а теперь он раскаялся и просит торжественно перекрестить его обратно в православие…


Я же говорю, светлая была головушка! Европейски образованная… Митрополит если и не умилился, то, во всяком случае, живо этим делом заинтересовался, завязалась обширная переписка с великим князем, и в результате всей этой сумятицы казнить Глинского как-то забыли, и он в тюрьме прижился. Понятно, тюремная жизнь - не сахар, но оказаться без головы было бы еще хуже. В общем, Русь воевала то с Польшей, то с татарами, все были заняты до предела, и полузабытый Глинский задержался на зоне на двенадцать лет…

А потом в его жизни, способной послужить сюжетом для дюжины авантюрных романов, снова произошел резкий поворот…

В жизни государя Василия присутствовала, говорю без всякой насмешки, великая кручина. С супругой Соломонией он прожил чуть ли не четверть века, а детей все не было. Это и для обычного человека нешуточная трагедия, а уж для государя, оставшегося без наследника… Кому оставить все? Некому… Целая орава Рюриковичей и Гедиминовичей, видя такое дело, начинает в открытую поглядывать на престол с нехорошим хозяйским прищуром, а наследника нет, нет, нет!

Что творилось на душе у Василия, остается только догадываться. Ничего приятного, конечно…

Кончилось все тем, что царицу Соломонию постригли в монахини, - другой формы развода тогдашняя юридическая практика (не только русская, но и общеевропейская) как-то даже и не предусматривала. Если один из супругов уходил в монахи, отрешаясь таким образом от всего мирского, другой (другая) имел полное право вступить в новый брак.

Сохранились сведения, что Соломония постригаться категорически не хотела, не чувствовала ни малейшей тяги к монашескому «подвигу». Доверенный боярин Иван Шигона, видя такое дело, от всей души приложил строптивую царицу нагаечкой и, как деликатно пишут летописи, «увещевал словесно». Характер «увещеваний» представить нетрудно. Соломония сдалась и пострижение приняла. Государь Василий, таким образом, в одночасье стал холостяком - и честно вам скажу, лично я ему не судья…

Невеста появилась очень скоро - православная, знатного рода, юная княжна Елена Глинская, родная племянница все еще прозябавшего в тюрьме Михаила. О побудительных мотивах Василия не стоит долго ломать голову: портрет Елены давным-давно реконстурирован по черепу в строгом соответствии с методом профессора Герасимова. Штучная была красавица… Свадьбу играли торжественно, со всем размахом. Пожилой государь, без сомнения, к юной жене воспылал не на шутку, поскольку (за отсутствием в те времена пластических хирургов), дабы выглядеть моложе, совершил беспрецедентный по тем временам поступок: сбрил бороду.

Дело даже не в том, что это противоречило исконным русским обычаям. Исторической точности ради разрешите доложить: в те времена со «скоблеными рылами» щеголяли исключительно гомосексуалисты - да простят меня ревнители тезиса о Святой Руси, но этой публики и тогда имелось изрядное количество (нет, понятно, конечно, что эту заразу к нам занесли с богопротивного Запада, кто бы сомневался!).


Михайлу Глинского держать в тюрьме и далее было теперь как-то неудобно - царский родственник как-никак. Его выпустили, пожаловали кое-какое движимое и недвижимое имущество, душевно попросили более не изменять и даже пригласили ко двору. Неизвестно, что там думал Глинский, но более он и в самом деле не изменял - видимо, на старости лет решил остепениться. Двенадцатилетний срок на нарах - это, знаете ли, способствует устранению излишней шустрости в таких делах.

А наследника все не было - хотя Василий наверняка прилагал к этому все усилия. Год, два три… Наследник не рождается. Венценосная супружеская пара принялась ездить по монастырям, усердно молиться о даровании дитяти…

Тем временем по Руси поползли слухи, что Соломония, попав под монашеский плат уже беременной, в монастыре родила-таки ребенка мужского пола - и отдала его кому-то верному на воспитание. Легенда эта окажется удивительно долгой и живучей. Уже в двадцатом веке ее вновь пустят в широкий оборот - когда, вскрыв предполагаемую могилу ребеночка, найдут там богато одетую деревянную куклу. Возникнет даже красивая легенда о том, что ребенок не умер во младенчестве, а вырос, возмужал - и будто бы все зверства, все репрессии Ивана Грозного исключительно на том и основаны, что он много лет охотился за опаснейшим для себя конкурентом…

Увы, версия эта аргументирована весьма слабо, поэтому всерьез и подробно я ее рассматривать не буду при всей ее романтической красивости. Лично мне представляется крайне маловероятным, что более двадцати лет царица не беременела, а потом вдруг - нате вам… Или «виновником торжества» был вовсе не законный муж Василий Иоаннович? Тоже плохо верится, чтобы пожилая уже женщина, угодив в монастырь, практически тут же стала крутить романы… Гораздо более вероятно другое объяснение: видя бездетность государя, кто-то из хитроумных бояр готовил «чудесным образом родившегося» наследника, распускал слухи о его рождении, быть может, и приготовил какого-то левого младенчика, чтобы потом объявить его законным, а себя - борцом за права «государева сына». Не столь уж необычный поворот сюжета, сдается мне… Но истину уже не установить.

Итак, молодая царица никак не могла забеременеть: богомолья, щедрые пожертвования монастырям… Государю Василию Иоанновичу остается только посочувствовать: нелегко ему было…

И вот 25 августа 1530 г. - радость превеликая на Руси! Сын у государя родился!!!

По всей земле - колокола, колокола, колокола -

Царица сына родила!

Царица сына родила - какое счастье!

Царица сына родила - и в одночасье

Царь людям выкатил вино и выдал платья,

И всем бросали серебро царевы братья…

Я не помню автора этих строк, но они, наверное, удивительно точно передают воцарившуюся тогда радость. Наверняка именно так и было: и колокола всех церквей остервенело молотили, и палили пушки, и в толпу летело серебро…

Младенца окрестили, не особенно и мудрствуя - Иваном.

Рождение будущего тирана и кровопивца было отмечено всевозможными жуткими предзнаменованиями. В ночь с 24 на 25 августа, когда молодая царица корчилась в родовых схватках, небо над Москвой заволокли черные тучи.

Молнии небывалой яркости засверкали над столицей, гром небывалой силы катился по небу, там и сям вспыхнули пожары, в Спасском соборе сами собой набатным гулом гремели колокола - а колокол одной из московских церквей сорвался с колокольни, тяжко грянувшись оземь. Ветер ломал деревья и сносил хлипкие крыши, все до единого москвичи до утра тряслись от ужаса, и только сидевшие по закоулкам умные люди понимали, что к чему: кровопивец величайший рождается на свет!

Успокойтесь. На самом деле все это чушь. Все эти страшные сказочки о жутких знамениях появились гораздо позже - спустя даже не годы, а долгие десятилетия. Именно так в девяноста девяти случаях из ста со всевозможными пророчествами (как «черными», так и вполне благостными) дело и обстоит - когда начинаешь искать концы, выясняется, что эти якобы безошибочные, поразительные предсказания появились на свет черт-те сколько лет спустя после событий, которые якобы предвещали. Можно привести массу примеров, да что там, толстенную книгу написать в доказательство - но мне сейчас не до того…

Когда Ивану было три года, государь Василий отправился как-то на охоту, но вскоре пришлось вернуться - на бедре у него вскочила болячка, невеликая, с булавочную головку, но она росла, пухла, болела. Кто-то - вроде бы Михаил Глинский с двумя приглашенными им заграничными врачами - посоветовал лечить чирей вернейшим средством: прикладывать пшеничную муку с печеным луком и медом. Стали прикладывать. Нарыв еще более увеличился, потом прорвался, гной вытекал тазами. Когда царя повезли обратно в Москву, стоять он уже не мог. Дело обстояло настолько плохо, что Василий принялся писать завещание и готовиться к пострижению в монахи.

Постричься он успел. И успел составить завещание, по которому до совершеннолетия малолетнего Ивана «правительницей», лишенной, однако, всех и всяческих полномочий, должна была стать царица Елена - а вот реальная власть переходила к «опекунскому совету», в который вошли трое: тот самый боярин Шигона, что «увещевал» Соломонию, Михаила Глинский и некий Михаил Юрьев (человек, несомненно, родовитый, которому умирающий вполне доверял).


Царь умер… собственно говоря, уже не царь Василий Иоаннович, а смиренный инок Варлаам.

Очень быстро молодая вдова, царица Елена, завещание супруга, в той его части, что касалась опекунского совета, решительно похерила…


НЕ ПОСПЕШАТЬ! | Иван Грозный: Кровавый поэт | ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ