home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КАВАЛЕРЫ ЧУГУННОЙ МЕДАЛИ


Даже у Петра I иногда все же мелькали дельные мысли и толковые идеи. После того как украинский гетман Мазепа, «выбрав свободу», переметнулся к шведам, Петр распорядился изготовить особую «иудину медаль»: из чугуна, весом в десять фунтов (четыре килограмма), с изображением повесившегося на осине Иуды и валяющимся тут же кошелем, из которого просыпались полученные за предательство «иудины сребреники». В случае поимки предателя ему предполагалось повесить эту медаль на шею - почествовать, так сказать.

Идея, безусловно, хорошая - и, насколько я знаю, уникальная в мировой истории. К сожалению, Мазепа так и не попал в руки русским, и награда осталась неврученной (что с ней стало далее, мне неизвестно).

Так вот, об изменах и предательстве. Их - вполне реальных, а не вымышленных «злобными следователями» - при Грозном хватало. Понять это нетрудно: своевольная боярская орава, как не трудно догадаться, жила по своей собственной логике. По которой «вельможный пан», согласно принятому у тех же польских соседей правилу, в силу прочих необъятных вольностей имел право и заговор устроить, и в соседнюю державу непринужденно «выехать», и государственные секреты выдавать, и переходить на сторону любого противника… С вульгарным предательством это якобы не имело ничего общего.

Краткая хроника неприглядных деяний, далеко не полная.

1561. Арестован родственник царя по матери князь Василий Глинский. В чем заключалось дело, свидетельств не осталось, но весьма многозначительные выводы можно сделать из обязательства, которое царского родича заставили подписать: он обещал не «отъезжать» за границу и не выдавать посторонним содержание разговоров, которые велись на заседаниях боярской думы. Достаточно, мне думается, чтобы понять, что к чему. Если от человека требуют впредь чего-то не делать, значит, до того он именно это и делал… Глинскому, впрочем, даже пятнадцати суток не дали, отпустили восвояси после заступничества бояр и митрополита Макария.

1562. В Литву бежал князь Дмитрий Вишневецкий, опять-таки родственник Грозного по матери, ставший впоследствии основателем знатного католического рода, один из представителей которого даже был польским королем.

1562. На литовской границе бдительные тогдашние погранцы сцапали очередного титулованного нарушителя - и не кого-нибудь, а главу боярской думы князя Ивана Вельского (это как если бы в наши дни в Китай сбежал спикер Госдумы… да нет, пожалуй, по меркам шестнадцатого столетия Вельский был даже поважнее). При обыске у него нашли подробное описание дороги до границы, а также, что гораздо интереснее, «гарантийное письмо» от польского короля Сигизмунда-Августа, где говорилось, что князю непременно предоставят «политическое убежище». «Спикер» боярской думы опять-таки отделался легким испугом - дума своих в обиду не давала, что бы они ни наворотили…


В тот же год пытался драпануть в Литву смоленский воевода князь Курлятев, бывший член Избранной рады, «брошенный на периферию» после роспуска означенного учреждения. Курлятев после задержания усиленно прикидывался дурачком, уверяя, что никакой он не дезертир и не перебежчик - а попросту «заблудился» по скудоумию своему и плохому знанию географии, поскольку география не боярское дело, на то извозчики есть, везде довезут, куда ни прикажешь. Поехал, одним словом, на ближнюю мельницу со смазливой мельничихой перемигнуться, задумался, на дорогу не смотрел, глядь-поглядь - ух ты, Литва! При нем не обнаружилось, в отличие от Вельского, никаких компрометирующих документов, и потому Курлятев опять-таки отделался пустячком - отправили в монастырь на Ладожское озеро.

Особо следует подчеркнуть: в середине шестнадцатого столетия самочинные «отъезды» магнатов к соседним королям уже считались не обычным при феодализме делом, а преступлением. К тому же даже в те патриархальные времена, когда любой вассал мог в два счета покинуть своего сюзерена и перейти на службу к другому, нормой это считалось, если человек был частным лицом. Ну а если он состоял на военной или гражданской службе, то переход в иное подданство и во времена несказанных дворянских вольностей считался изменой и предательством: в самом деле, если беглец занимал серьезную должность, секретами владел, какие тут могли быть вольности?

1563. Уже не самостийные экскурсии на литовскую границу, а самый настоящий заговор, и серьезный. Измена обнаружилась со стороны двоюродного брата Грозного Владимира Старицкого, того самого инициатора «кремлевского мятежа» во время тяжелой болезни царя. История напоминала шпионский роман. Когда армия Грозного двинулась брать Полоцк, из «штаба» Старицкого, тоже принимавшего участие в походе со своими личными дружинами, бежал его ближний дворянин, некто Хлызнев-Колычев - прямехонько к полякам, которым и выдал все сведения о предстоящем русском наступлении. Сразу же к Грозному поступила информация, что Колычев не сам по себе слинял, а выполнял поручение Старицкого. «Болезненно подозрительный тиран» этому не поверил и ограничился тем, что велел присматривать за двоюродным братом. Однако вскоре поверить пришлось. К царю стал рваться Савлук Иванов, удельный дьяк Старицкого (нечто вроде первого министра в вотчине Старицкого). Старицкий пытался перехватить опасного свидетеля, велел схватить на дороге и бросить в тюрьму. Однако наблюдавшие за Старицким агенты тут же донесли царю о происходящем. Царь распорядился немедленно Иванова освободить и привезти в Москву - где тот сообщил массу интересного про своего господина: действительно, Колычев не «инициативником» был, а выполнял поручение барина…


Вина Старицкого была столь неопровержимо доказана, что царь конфисковал его владения и отдал под суд. По своему извечному тиранству он, как лицо заинтересованное, от ведения суда уклонился и поручил это высшему духовенству во главе с митрополитом Макарием. Духовенство судило мягко: ну, нашалил князинька, с кем не бывает? Как-никак Рюрикович, имеет право и пошалить… Короче говоря, Грозный, получив такой приговор, скрепя сердце его утвердил. Старицкого простили и конфискованное вернули. Правда, царь распорядился постричь в монахини его матушку, властную, умную и энергичную княгиню Евфросинью - которая и была всегда «мотором» заговоров с участием недалекого и слабохарактерного сыночка. Правда, старуху-интриганку вовсе не заперли в мрачную келейку: монашествовала она, как и полагалось столь знатной особе, с большим комфортом. В Воскресенской женской обители ей отвели огромное поместье, разрешили взять с собой ближних боярынь и массу прислуги, так что Евфросинья не бедствовала и не нуждалась…

1564. В январе Грозный решил начать новое наступление на Литву. На заседании боярской думы был подробно разработан план кампании, и армия под командованием П. Шуйского двинулась к границе в строжайшей тайне, рассчитывая застать противника врасплох…

Однако неподалеку от речки Улы она попала в засаду. По русским, двигавшимся походным маршем, неожиданно ударили литовцы гетмана Радзивилла. Войска Шуйского были наголову разбиты и понесли огромные потери.

В Москве не сомневались, что провернуть такую операцию литовцы могли при одном-единственном условии: если кто-то из членов боярской думы выдал им русские военные планы. Вскоре были казнены член думы боярин Кашин и его родственник. Материалы следствия до нас не дошли - но основания для такого приговора, надо полагать, были серьезными…

1567. Осенью Грозный задумал новый большой поход в глубь Ливонии, но вынужден был вернуться назад с полпути - в страшной спешке, под прикрытием многочисленной охраны. Историки давным-давно доискались до причин: через некоего Козлова польский король Сигизмунд-Август вступил в контакт с группой московских бояр, которые собирались захватить царя и выдать его полякам. Во главе заговора стоял, как и следовало ожидать, опять-таки Рюрикович, боярин Челяднин-Федоров, примыкали к заговору и близкие к царю люди, пользовавшиеся его полным доверием, например, князь Вяземский, а также высшие власти Новгорода, как духовные, так и светские (к этой истории мы еще вернемся позже).

Самое активное участие во всем этом принимал и Владимир Старицкий - сущая политическая проститутка. Сообразив, что шансов на успех очень мало, он решил извернуться и всех сдать. Отправился к Челяднину-Федорову и взял у него список заговорщиков под тем предлогом, что к заговору хотят примкнуть новые люди и следует вписать туда еще и их клятвы. И с бумагами в руках помчался к царю, похваляясь, какой он преданный и бдительный: всех выследил, всех разоблачил! Вот только, едва началось серьезное следствие, разобиженные заговорщики рассказали много интересного и о роли самого Старицкого. На этот раз Старицкий уже не вывернулся - и то ли был казнен, то ли выпил яд. Существует обстоятельная работа историка Рейжевского, в которой убедительно доказана как реальность заговора, так и участие в нем вышеназванных субъектов. Правда, она отчего-то десятилетия пылилась в архивах, еще в 30-е годы XX в. о ней писали как о «ненапечатанной». Вышла ли она в свет, мне неизвестно. Очень может быть, что и нет: в России с давних пор сплошь и рядом предпочтение отдается не серьезным трудам, а скорее беллетризованным памфлетам, старательно обличающим «безумного тирана»…


Есть и любопытное свидетельство со стороны, опять-таки не вызывающее сомнений в реальности заговора. Принадлежит оно автору «Нового известия о России времен Ивана Грозного» Альберту Шлихтингу. Этот тип, пленный ливонец, семь лет прожил в России в качестве помощника царского врача, а потом бежал в Польшу. Ни малейшей любви к России и Грозному не питал - тем ценнее его сведения.

Итак, Шлихтинг: «И если бы польский король не вернулся из Радошковиц и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана (имеется в виду Грозный. - А. Б.) все было бы покончено, потому что все его подданные были в сильной степени преданы польскому королю».

1571 г. Крайне странно вели себя бояре-военачальники во время набега на Москву крымского хана Девлет-Гирея. Навстречу несметной татарской орде выступила лишь немногочисленная опричная конница, погибшая поголовно. А воеводы, располагавшие более чем стотысячным войском, простояли в непонятном бездействии, так что Девлет-Гирей очень быстро прорвался к Москве и выжег ее практически дочиста…

1579. Воспользовавшись тем, что основные русские силы были задействованы в Ливонии, польский король Стефан Баторий неожиданно осадил Полоцк. Город продержался всего несколько недель, потом гарнизон сдался. Иные ненавистники Грозного не упускают случая вновь лягнуть «безумного тирана», который по извечной своей подозрительности без всяких на то оснований назвал руководивших защитой Полоцка воевод изменниками…

Так вот, после сдачи Полоцка означенные воеводы - Телятевский, Волынский и Раков - практически моментально… перешли на службу к Баторию и получили от него большие суммы денег. Более того, то же самое произошло с частью гарнизона.

И что же, не было никакой измены? Ну да, романтики могут предполагать, что Баторий щедро наградил деньгами трех воевод и часть гарнизона «просто так», за красивые глаза. Велел их выстроить, умиленно оценил их выправку, бравый вид и орденские колодки, воскликнул: «Орлы! Соколы!» и распорядился зачислить к себе на службу, да еще золотом осыпать. А бравые вояки как ни в чем не бывало денежки взяли и на службу пошли без малейшего внутреннего сопротивления, опять-таки восхищенные бравым видом коронованного мадьяра…

Дурная какая-то романтика получается, совершенно нереальная. Гораздо разумнее считать, что все-таки были и измена, и предательство, что воеводы с подчиненными денежки получили как раз за умышленную сдачу крепости. Естественно, после этого на Руси оставаться они опасались, вот и пошли на службу к Баторию…

Я привел только самые звонкие примеры - а более мелких столько, что считать устанешь…


Но все эти субъекты, вместе взятые, даже Владимир Старицкий, по большому счету - мелочь пузатая. Разговор в этой главе пойдет о князе Андрее Михайловиче Курбском, которого смело можно назвать предателем и изменником номер один за всю историю России.

Сравнивать его попросту не с кем. Даже генерал Власов недотягивает - потому что подобных генералов у Сталина, пожалуй что, можно насчитать не одну сотню. А Курбский во многих отношениях уникален. Еще и оттого, что со временем превратился в фигуру культовую, фигуру знаковую, если пользоваться самой современной терминологией. Еще в девятнадцатом веке ему без всяких на то оснований создали имидж стойкого и последовательного борца с «тиранией Грозного», олицетворявшего своей персоною стремление к свободе, демократии и правопорядку. Позже, уже в советские времена, Курбского подняли на щит всевозможные диссиденты, усмотрев в нем «первого диссидента», «первого правозащитника на Руси», символ, олицетворение, буревестника, сокола свободы…


В кратком изложении сложный, устоявшийся, тщательно разработанный миф выглядит следующим образом: бывший член Избранной рады князь Курбский вынужден был покинуть Россию, чтобы не стать очередной безвинной жертвой безумного тирана. Обосновавшись в Речи Поспо-литой он до самой смерти своей вел неустанную борьбу с российским произволом, своими яркими публицистическими памфлетами бичуя и клеймя тиранический строй, обличая Грозного как душителя свобод всего русского народа и кровавого палача. Началось это, повторяю, не вчера: еще Добролюбов считал Курбского «первым русским либералом»…

Увы, при ближайшем рассмотрении перед нами предстает далеко не столь романтическая и прогрессивная фигура. Точнее говоря, вовсе не романтическая и ничуть не прогрессивная. «Первый диссидент» - на самом деле всего-навсего яростный и страстный (и в том, и в другом ему не откажешь, как и в изрядной начитанности) защитник тех самых отживших феодальных порядков, против которых всю жизнь боролся Грозный. Защитник боярских вольностей, переходящих в беспредел. Все остальное - дешевая демагогия.

Но давайте по порядку. Только факты…


Итак, князь Андрей Михайлович Курбский, очередной Рюрикович, потомок бывших ярославских удельных князей, еще один знатнейший магнат, способный при удачных обстоятельствах претендовать на московский престол (и не без оснований). Почти ровесник царя Ивана Васильевича, друг детства, многолетний соратник, бессменный член Избранной рады…

Он был всего двумя годами старше царя - в год бегства к полякам, 1564-м, князю исполнилось 36 лет. Однако он в то время после роспуска Избранной рады не канул в безвестность, как другие, и уж безусловно не угодил в опалу: царь назначил его главным наместником всей занятой русскими Ливонии и главнокомандующим имевшихся там русских войск. Как видим, ни о каком недоверии не может быть и речи: на подобные посты не определяют тех, кому доверяют мало…

Бегство наместника и главнокомандующего за границу вовсе не связано с какими бы то ни было грозящими ему неприятностями.

Все обстояло гораздо более прозаично и очень грязно: князь вступил в тайную переписку с польским королем Сигизмундом Августом и недвусмысленно выразил намерение «передаться» полякам. Генерал Власов по крайней мере (что, конечно, его не оправдывает) был предварительно взят немцами в плен, а уж потом скурвился. Курбский затеял измену, пребывая на вершине власти, по собственной инициативе. Все равно как если бы к наступающим немецким войскам перебежали из Москвы Молотов, или Жуков, или Берия…

Тайная переписка продолжалась полтора года: князь, как базарная торговка семечками, ожесточенно и старательно торговался над условиями своего перехода. Продешевить он никак не хотел и за пятак продаваться не собирался - Рюриковичи, знаете ли, стоят дороже, товарец первосортный…

Понемногу дело сладилось. В Юрьев-Дерпт князю тайком отправили не простую цидульку, а составленные по всем правилам грамоты с большими королевскими печатями, подписанные королем и скрепленные подписями высших официальных лиц: князю гарантировали и «королевскую ласку», и нешуточные материальные блага (впослед-

ствии все эти документы и многие другие, касавшиеся Курбского, прекрасным образом сохранились в польских архивах и были опубликованы, что подпортило имидж «политэмигранта»).

Курбский драпанул неожиданно и второпях. Оснований для бегства, обставленного в лучших традициях романов Дюма (под покровом ночной тьмы спустился со стены по веревке), у князя, в общем, не было: никто его ни в чем пока что не подозревал, тянувшаяся полтора года тайная переписка осталась незамеченной тогдашней русской контрразведкой. Надо полагать, у Курбского, как у множества других предателей и до, и после него, не выдержали нервы, и он пошел «на рывок»…

Впрочем, никак нельзя сказать, что он бежал в совершеннейшей панике и спешке. С собой он прихватил двенадцать сумок с добром и все деньги, какими располагал. А денег по тем временам было с избытком, сумма по тогдашним понятиям грандиозная: 30 золотых дукатов, еще 300 не уточненных по названию «золотых», 500 серебряных германских талеров и 44 русских рубля. Откуда дровишки? В те времена на Руси обращались только русские же деньги, иностранная валюта хождения не имела совершенно. Оказывается, хитрый князь еще за год до побега взял в Печорском монастыре крупный заем, который, конечно же, не собирался возвращать. Но и монахи могли располагать исключительно русской монетой. Остальное импортное золото и серебро, можно говорить с уверенностью, либо было награблено в Ливонии, либо получено в качестве аванса и путевых расходов от поляков (или и то, и другое).

Упаковав добро и денежки, Курбский с двенадцатью верными людьми темной ночью пустился в путь. Жену с малолетним сыном он, между прочим, оставил в Юрьеве…

К утру он добрался до первой «заграницы» - ливонского замка Гельмет, где «поборника свободы» ждал пренеприятнейший сюрприз: тамошние немцы, заслышав звяканье денежек, отобрали у Курбского все до копеечки (да так никогда и не вернули).

Это гораздо позже немцы стали считаться символом законопослушания и честности, а в те времена, да еще в дурдоме под названием Ливония они особой честности не проявляли. Вдобавок Курбского, словно мелкого воришку, сволокли к местному начальству, которое его тщательно допросило (протокол тоже сохранился в рижских архивах).

Потом, правда, отпустили, и Курбский, бормоча под нос разные нехорошие слова, отправился дальше, в город Вольмар. Там вольмарские немцы исправили ошибку своих гельметских земляков, польстившихся только на деньги: отобрали у князя и его людей, лошадей и барахлишко, а вдобавок сняли с Курбского и богатую лисью шапку, а в ответ на его протесты предложили, надо полагать, жаловаться куда-нибудь, если есть такая охота…

Ну разумеется, в тогдашних условиях жаловаться на ливонцев можно было только Господу Богу…

Вот таким и прибыл Курбский к своим друзьям-полякам: чуть ли не голым и босым. Поляки его утешили, напоили, накормили, а потом, как в таких случаях водится, пришли неприметные люди из столь же неприметной конторы, достали перышки и попросили вспоминать все, что только на ум придет…


Курбского не пришлось понукать. Он сам, с превеликой охотой, вывалил тогдашним польским спецслужбистам всю секретную информацию, какой только располагал, - а знал он немало, в силу и последнего занимаемого поста, и многолетней близости к царю. Между делом он выдал полякам всех ливонских деятелей, ориентировавшихся на Москву (он сам с ними, как наместник и главнокомандующий, вел тайные комбинации), - а потом заложил и всех известных ему русских разведчиков при королевском дворе.

Король Сигизмунд-Август, надо отдать ему должное, перебежчика пожаловал жирно: предоставил Кревскую старостию (нечто вроде русского уезда), десять сел с примерно 4000 гектаров земли, город Ковель с тамошним замком и 28 сел на Волыни. Это была, в общем, не просто плата за предательство: изменникам обычно платят гораздо меньше. Сыграла свою роль самая что ни на есть классовая солидарность, хотя в те времена таких слов и не знали: Курбский был свой. Знатный ясновельможный пан, Рюрикович (то есть дальний родственник короля Сигизмунда Ягеллона, поскольку Ягеллоны тоже происходили от Рюриковичей). По тогдашним неписаным правилам следовало обойтись с таким перебежчиком очень даже душевно…

Впрочем, в щедрости поляков явно просматривались и корыстные мотивы: они связывали с Курбским очень большие надежды - бывшая правая рука царя и все такое прочее!

Однако поляки крупно прокололись, что поняли очень быстро. Курбский, как бывает со всяким предателем, из кожи вон лез: уже в следующем году он участвовал в походе литовского войска на Полоцк, а потом во главе отряда в пятнадцать тысяч человек вторгся в русскую Великолуцкую область, где сжег и разорил не только тамошние деревни, но и несколько монастырей (что выглядит особенно умилительно на фоне писаний иных авторов, которые представляют Курбского «защитником православия»).

По его совету король Сигизмунд стал посылать гонцов к крымскому хану Девлет-Гирею и натравливать его на Русь, после чего хан в 1565 г. устроил набег на Рязань.

Но никаких таких особенных выгод поляки от Курбского и его усилий не дождались. Поход на Полоцк провалился, Великолуцкое разорение осталось обычным разбойничьим рейдом, а Девлет-Гирея перехватили под Рязанью и расколошматили боярин Алексей Басманов с сыном Федором…


Полякам стало окончательно ясно, что овчинка выделки не стоит. Не получилось от Курбского особенной выгоды, хоть ты тресни… А потому поляки к нему охладели и держали лишь в качестве этакого внештатного консультанта по русским делам (без официальной должности, чина и жалованья).

Курбский перед королем бил себя в грудь и кричал, что обязательно всех раскатает. Пусть только ему дадут тридцать тысяч войска, и он непременно возьмет Москву, а Грозного приведет на аркане. Если поляки ему не верят, патетически восклицал князь, пусть они его прикуют цепями к телеге и окружат конвоем, он и при таких стесненных условиях будет командовать армией, и Москву возьмет, и Грозного сцапает! (Все документы, прилежно запечатлевшие этот бред, и сегодня хранятся в архивах.)


Но поляки уже сообразили, что представляет собой «ценное приобретение», и прекрасно понимали, что тридцатитысячная армия Москву не возьмет - да, пожалуй, и все войско королевства не управится. Князя вежливо отправили восвояси, и он, разобиженный на весь белый свет, засел в своих владениях.

Вот тогда-то он и принялся марать бумагу много и старательно. Как впоследствии будут поступать подонки вроде Гордиевского, Калугина и массы других, калибром помельче. По тому же шаблону. Всякому предателю и изменнику, понятное дело, как-то неудобно признаваться, что перебежал он из шкурных мотивов, - гораздо выгоднее себя представить убежденным борцом с «тоталитарной системой», с коммунизмом, с советской властью.


Точно так и Курбский, идейный предшественник всей этой сволочи, стал уверять всех и каждого, что Россию он покинул с самыми благородными целями: его, жертву политических репрессий, едва не казнил по надуманным обвинениям тиран и параноик Грозный - вот и пришлось, скрепя сердце, отправиться в эмиграцию. Князь исписывал кипы бумаги, выставляя себя борцом с произволом и тиранией, певцом свободы - а Грозного, естественно, палачом и сатрапом…

Вот так и возникла знаменитая переписка Грозного с Курбским, с которой читатель может ознакомиться в Приложении. По моему личному убеждению, коротенькие писульки Курбского - дешевая демагогия, с которой Грозный разделался обстоятельно и аргументированно. Однако всякий вправе иметь свое мнение - переписка приведена целиком, флаг в руки…


Как и полагается брехуну и демагогу, Курбский то и дело проговаривался. Рассуждения о том, что он болеет за свободу всего русского народа, стенающего под пятой царя-тирана, появляются от случая к случаю и выглядят притянутыми за уши. Основной упор Курбский делает как раз на защиту той самой «старины», никем и ничем не ограниченных вольностей боярских, с которыми боролся Грозный. Грозный ему ненавистен именно тем, что поломал старые порядки и лишил бояр прежнего всевластия. Те, кто превозносят Курбского как «первого диссидента» и «певца гражданских свобод», такое впечатление, попросту не читали его опусов (как, впрочем, обстоит дело и с защитниками Радищева, фигуры жуткой).

И уж безусловно, не знакомы с подробным жизнеописанием Курбского в Польше. А оно заслуживает самого пристального рассмотрения. О человеке в первую очередь свидетельствуют не его словеса, а поступки, которые сплошь и рядом находятся в решительном противоречии со словами…

Так вот, в Польше Курбский вел себя как закоренелый феодал-крепостник, ухитряясь перещеголять тамошних вельможных панов (а это, сразу отмечу, сделать было непросто, поскольку означенные паны-магнаты произвол чинили фантастический и тягаться с ними было трудновато…)

Фокус в том, что предусмотрительный король польский не в «полное и безраздельное владение» дал Курбскому все вышеперечисленные земли, а назначил его не более чем королевским управляющим - разница, согласитесь, такая же, как между понятиями «государь» и «милостивый государь». Но Курбский высокомерно не обращал внимания ни такие юридические тонкости: князь он или нет?!

Для начала он самовольно присвоил сам себе титул «князя Ковельского». Живет в Ковеле? Живет. Значит, князь!

Звание «старосты Кревского» он опять-таки носил совершенно незаконно - тут уж виноват польский король, опять-таки совершивший беззаконие: по тогдашним литовским законам, старостой, главой «староства» (волости) не мог быть иностранец, Рюрикович он там или кто еще…


Но Курбский, как уже говорилось, плевал на законы. Начал вести себя в Ковельской волости, как полновластный хозяин, который захочет - помилует, а захочет - казнит.

Против чего тут же стало выступать местное население. Потому что состояло не только из крестьян (действительно бесправных), но и из городских жителей (мелких шляхтичей, горожан-мещан, еврейских общин), надежно защищенных как Магдебургским правом, так и королевскими привилегиями. По старой русской боярской привычке всех «кормленщиков» Курбский попытался было ввести «чрезвычайные налоги» - но жители платить не стали, а пошли жаловаться и в городской магистрат, и королевским чиновникам, на что по закону имели полное право…

Обломившись, Курбский принялся рэкетировать ковельских евреев. Когда они платить отказались, он захватил нескольких, велел вырыть во дворе замка яму, налить туда воду, вывалить корзину пиявок и посадить туда евреев - пока не выложат денежки, морды жидовские…

Дело опять-таки пошло в суд, а потом стало предметом разбирательства в Люблинском сейме, то есть областном парламенте. Буйная шляхта в Польше была все же не всесильна. Над своими «хлопами», крестьянским «быдлом», она могла издеваться безнаказанно, но вот свободные люди-горожане свои права знали назубок и отстаивать их умели…


Князя позвали на сейм. Самое трагикомическое, что Курбский, похоже, искренне не понимал, почему на него накинулись. Обложил население незаконными поборами? Так он же местный князь, имеет право! Евреев держит в пруду? Так то ж жиды! Какой там борец за свободу и демократию… Одно слово - феодал в худшем смысле этого слова…

Так ему и не втолковали, как ни пытались, что в Речи Посполитой существуют писаные законы, что вольные горожане, поляки они или евреи, находятся под охраной этих законов, и никто не имеет права изгаляться над ними так, как это делает Курбский. Князь смотрел на своих оппонентов, как баран на новые ворота, и твердил одно:

– Я же князь! А они кто!?


В конце концов сейм, ничего от князя не добившись, апеллировал к королю. Тот отправил Курбскому два указа: одним прямо запрещал тиранить евреев и прочих горожан, а другим напоминал: все имения князю даны лишь в пожизненное владение, пока он служит короне, а после смерти Курбского они отойдут в казну. Правда, «классовая солидарность» и тут не пропала: король уточнил, что, если у Курбского будет наследник мужского пола, имения отца он все же получит. Рюрикович не мог не порадеть Рюриковичу…

Курбский унялся, но не особенно. Слова о наследнике мужского пола ему в память засели крепенько, и он решил жениться, дабы этим наследником обзавестись. Вообще-то, как мы помним, у него имелась в России законная супруга… но князь он или кто!?


Присмотревшись к окружающим кандидатурам, он выбрал (скорее всего, даже наверняка, из-за несметных богатств) аппетитную вдовушку, Марию Монтолт-Козинскую, по происхождению княжну, которая до этого похоронила двух предшествующих супругов и состоянием владела огромным.

Неизвестно уж, как наш прощелыга ухитрился обаять, тертую жизнью вдову, но она, вступая с ним в брак, записала на супруга все свое немаленькое имущество.

Вот только, женившись, Курбский влип в нешуточные дрязги с жениными родственниками. А семейка у них была лихая, можно сказать, забубённая, вполне в духе тогдашних шляхетских вольностей развлекавшаяся. Мария и ее родная сестра Анна совместно владели богатым имением, которое по какой-то юридической закавыке нельзя было поделить пополам. А потому сестрички пакостили друг дружке со всей шляхетской непринужденностью: то Анна, верхом на коне и с сабелькой, во главе своих слуг налетит на Машенькины деревни, колошматя и грабя крестьян, то Мария, устроив засаду на большой дороге, перехватит Анечку и ограбит дочиста… Весело жили. По-родственному.


Теперь, когда имения перешли к Курбскому, вся ненависть жениных родичей сосредоточислась на нем: Рюрикович, черт его подери! Захапал все, увел из-под носа… Родичи стали налетать во главе вооруженных ватаг уже на «маентки» Курбского. Сыновья Марии от первых браков тоже развлекались, как могли: то подкупят княжеских слуг, чтобы выкрали у Курбского чистые бумаги с подписями и печатями (на них ведь можно много интересного написать), то пытаются подстеречь князя на дороге и ухайдокать к чертовой матери. Да еще доносы пишут и сплетни распускают. Жизнь у князя стала нервная. Именно тогда он в своих опусах начинает жалиться на приютивших его ляхов, именуя их «людьми тяжелыми и негостелюбивыми».

Ну а года через три супруги расстались - с долгими ссорами, скандалами и тяжбами. Князь письменно жаловался властям, что жена ему изменяет со слугой самого подлого сословия. Та в ответ ухитрилась через суд отобрать записанные на супруга имения обратно… Так и разбежались.


Сохранилась в архивах и жалоба ковельского боярина Порыдубского, печалившегося королю, что Курбский отнял у него имение, все движимое имущество, а самого с женой и детьми шесть лет держал в заключении, - и цел королевский указ, предписывающий князю вернуть награбленное и выплатить компенсацию за все притеснения.

Неподалеку от этих бумаг покоятся аналогичные: жалоба другого ковельского боярина, Осовецкого, на дом которого напали вооруженные слуги Курбского, избили плетьми жену хозяина и выгнали все семейство взашей, объясняя, что их имение теперь вовсе даже не их, а Курбского. И вновь рядом лежит королевская грамота, повелевающая ворюге возвратить хапаное.

Там же - жалобы ковельских крестьян на то, что Курбский отбирает у них земли и раздает своим людям (чтобы оценить в должной степени всю пикантность этого факта, следует учесть, что в то же самое время Курбский письменно порицал Грозного за причиненные крестьянству страдания…) И снова - королевский указ: крестьян впредь не обижать и никаких новых податей из них не выколачивать…

Курбский женился в третий раз - теперь на молоденькой и небогатой (должно быть, учел печальный опыт второго брака), - и жена родила ему сына с дочерью.

Тут Сигизмунд-Август, мягкотелый дальний родственничек Курбского, помер - и Курбский, должно быть, пережил немало жутких минут, пока шли переговоры об избрании на польский трон Ивана Грозного. Но дело, как мы помним, сорвалось, и королем стал французский принц, очень быстро сбежавший из Польши. На его место пришел властный мадьяр Баторий, ни с какого боку Курбскому не родственничек. Очень может быть, о Рюрике никогда и не слышавший. Для него Курбский был какой-то мелкой провинциальной шантрапой, и не более того. А посему, когда началась новая война с Москвой, Курбского самым вульгарным образом мобилизовали, как и прочую мелкоту. Не армию предложили возглавить, а прислали повестку обычного образцы: мол, изволь собран» со своего поместья вооруженный отряд и явиться в такой-то полк…

И потащился наш герой на войну, где никаких лавров не снискал и почестей не добился - так, был на подхвате, и только…

Какое место он занимал в Польше, наглядно доказали последовавшие несколько лет спустя события: в Ковельскую волость нагрянул королевский ротмистр и без позволения хозяина стал набирать из его крестьян солдат. Курбский едва не помер от бешенства: по тогдашним польским реалиям, это означало, что его, князя и магната, приравняли к самой что ни на есть мелкой шляхте…

Был еще порох в пороховницах! По приказу Курбского ротмистра погнали взашей. Но тут пришел вызов на суд, где Курбского по жалобе обиженного ротмистра требовали на расправу, а заодно сообщали, что за «непослушание и сопротивление» королевской воле у него отбирают все чины и земли…

Чем это кончилось, в точности неизвестно. Вроде бы князю опять удалось вывернуться - но тут, как чертик из коробочки, возникла бывшая женушка Мария, обвинившая князя в «незаконном расторжении» брака с нею. Баторий рассудил, в общем, логично: вы все люди православные? Венчали вас по-православному? Вот пусть ваши склоки митрополит Киевский и разбирает, а мне недосуг!


О дальнейших событиях лучше всего свидетельствует новая жалоба королю на Курбского - теперь уже от митрополита Киевского, который сообщал, что князь к нему на суд не идет, а митрополичьих посланников велит слугам бить и гнать со двора взашей… Ну никак не мог «певец свободы» и «борец с тиранией» жить нормально, по закону!

В конце концов князь с Марией как-то помирились. Последние годы его жизни совершенно скучны и неинтересны. Его бросили все те бывшие слуги, что когда-то бежали вместе с ним из России, - причем один из них, заведовавший княжеской казной, прихватил на память все деньги, золото и серебро…


Его наследники так и не получили ничего из земель, которыми князь владел в Польше. В конце восемнадцатого века, еще до разделов Польши, род Курбских (ставших нищей шляхтой) пресекся окончательно, и фамилия исчезла из истории.

Точнее говоря, с ней произошли очень интересные метаморфозы.

В 1656 г. в бою с поляками под Великими Луками русские взяли в плен некоего шляхтича-католика Каспара, который при ближайшем рассмотрении оказался внуком Курбского. В плену он принял православие и имя Кирилл, был на службе у царя Алексея Михайловича, но потом все же вернулся в Польшу, вроде бы без измены - надо полагать, наследственное…

Его младший сын Александр в 1684 г. приехал в Россию, крестился, стал Яковом, опять-таки поступил на царскую службу, но девять лет спустя убил жену (снова гены?) и был сослан в Сибирь, где его следы теряются.

Его старший брат, тоже переехавший в Россию, жил там вполне мирно - но его фамилия «Курбский» со временем видоизменилась в «Крупский» - так и появились на Руси дворяне Крупские. Поскольку папенька супруги Ленина Надежды Константиновны как раз и был потомственным дворянином Крупским, нельзя исключать, что товарищ Ульянова - дальняя родственница князя Курбского. Увы, это не та генеалогия, которой следует гордиться. Во всяком случае, судя по поведению Константина Крупского, он-то точно сродни Курбскому: будучи офицером русской императорской армии, в нарушение присяги путался с польскими подпольными организациями, но сумел отвертеться от военного трибунала. Точно, гены!


Так и остался бы этот незадачливый подонок в Большой Истории исключительно как автор писем к Ивану Грозному и адресат ответов. Но он вдобавок оставил обширное, претендующее на правду сочинение - «Историю о великом князе Московском», в котором, потешая свою мстительную и злобную натуру, обрушил на недруга Ивана целую Ниагару грязи, приписал ему все мыслимые и немыслимые злодейства. И все бы ничего, но уже в начале девятнадцатого века эту писанину стали использовать как «ценнейший исторический источник». Очень уж она пришлась ко двору тем самым сентиментальным либералам карамзинской школы. А потом - либеральной интеллигенции второй половины столетия. А потом - большевикам. А потом - кое-каким ремесленникам от истории уже нынешней России…

Нет числа людям, которые совершенно некритически переписывали наиболее смачные эпизоды из «Истории» Курбского - без малейших попыток подойти к ней с позиций строгого анализа. Никто как-то не задумывался, что заурядный предатель и изменник, прозябавший на чужбине, в глуши, стремился попросту свести счеты с Грозным. Предатель люто ненавидит как раз тех, кого предал, - старая истина, о которой на сей раз как-то не думали. И не принимали во внимание, что всякий подобный Курбскому подонок стремится прикрыть свое предательство мнимыми «благородными целями». Курбский, в данном конкретном случае, старательно слепил себе образ «борца с тиранией», а Грозного, соответственно, изобразил кровавым сатрапом, патологическим убийцей…

Следы некритического подхода к творениям Курбского ощущаются до сих пор. К примеру, «все знают», что Иван Грозный, будучи еще подростком, любил бросать с крыши царева терема кошек и собак, наслаждаясь страданиями бедных животных, а чуть позже, носясь верхом по Москве с компанией таких же юных негодяев, бил, увечил и грабил москвичей…

Единственный источник этих кровавых сенсаций, демонстрирующих якобы присущий Грозному с малолетства вкус к садизму и крови, - «История» Курбского. Никто больше ни словечком не заикнулся ни о чем подобном - даже те русские и иностранные авторы, что были к Грозному враждебны…

(Вообще-то дыма без огня не бывает. Не исключено, что юный царь и в самом деле носился со сверстниками на лихих скакунах по московским улочкам, как сейчас подростки носятся на мопедах. Вполне вероятно, кого-то озорники и потоптали конями по нечаянности. Но вот в остальное, зная Курбского, не верится нисколечко.)


Помните боярина Репнина, казненного за выдачу полякам военных тайн? Не кто иной, как Курбский сочинил о его смерти сказочку прямо-таки в голливудском стиле. Якобы в застолье Репнин отказался надеть на себя скоморошью личину и плясать перед царем вместе с другими - за что «кровавый тиран» и велел его тут же убить. Впоследствии автор «Князя Серебряного» А. К. Толстой эту басню, изменив только фамилии, включил в свой роман уже как сцену, основанную на «исторических источниках»…

Кстати, Грозный, отвечая на обвинения Курбского по поводу смерти Репнина и Кашина, написал просто: «Таких собак везде казнят». И был совершенно прав: ни в одной стране мира высших государственных чиновников, во время войны выдающих врагу военные тайны, пряниками не кормят и медалями не награждают, вовсе даже наоборот…

Иногда случаются курьезы и похлеще. Вот как, если строго следовать за писаниями Курбского, предстает судьба князя Михаила Воротынского, известного военачальника и одного из создателей пограничной службы.

Сначала Михаила, сосланного по прихоти «тирана» на Белоозеро, привозят в Москву и подвергают лютой казни -жгут на медленном огне, причем садист Грозный сам подгребает посохом к бокам пытаемого угольки пожарче. От такого обращения Воротынский умирает. Потом покойник получает в управление и владение город Стародуб-Ряполовский, причем одновременно сидит в заточении в монастыре, откуда шлет жалобы царю. Интересный мертвец, не правда ли? Но и это еще не конец ужастика: прыткий покойник составляет устав пограничной службы и воюет с крымцами, причем окружающие ничем не выказывают своего ужаса, видя рядом с собой оживший труп, то с серпом в руке, то с сабелькой.

И это еще не финал! Совершенно обезумевший Грозный, очевидно, забыв, что однажды уже запытал Михаила Воротынского до смерти, начинает истязать его вторично. Снова кидает в костер и лично подгребает угольки посохом. Воротынский умирает вторично…

Но крепок наш князь, ох, и крепок! Дважды изжарившись до смерти, он воскресает и вновь, в стиле голливудских триллеров, объявляется при дворе, занимаясь государственными делами, в том числе и пограничными. И снова окружающие воспринимают дважды мертвеца, как живехонького, без страха и недоумения…


В чем тут дело? Да в том, что газет, телевидения и радио тогда не существовало и Курбский, оторванный от родины, довольствовался долетавшими из-за рубежа слухами и сплетнями. К тому же память стала подводить. И он сотворил - а вслед за ним и некоторые историки - одну «жертву деспотизма» из трех братьев Воротынских. Один из них и в самом деле побывал в опале, второй сидел в монастыре, а третий воевал. Причем ни одного из них ни когда на костре не жгли…

Историки вслед за Курбским печалились о тяжкой участи Ивана Шишкина, которого «тиран» безжалостно казнил вместе с женой и детьми. Вот только снова случилось воскрешение мертвецов средь бела дня - согласно официальным документам эпохи Грозного, через два года после своей казни Шишкин как ни в чем не бывало служит воеводой в городе Стародубе. И снова никто от него не шарахается с воплем: «Мертвые с косами стоят!»


Вот Грозный, по Курбскому, бросил в темницу очередную безвинную жертву, Ивана Шереметева, а выйдя из заключения, Шереметев спасся только тем, что постригся в монахи, но и там Грозный его в покое не оставил, выговаривая игумену за «послабления» бедолаге…

Теперь - реальность. Шереметев, пытавшийся бежать за границу, был схвачен и… прощен.

Заседал несколько лет в боярской думе, командовал войсками, потом, на склоне лет, и в самом деле ушел в монастырь, но исключительно по собственному желанию, ни дня не сидевши в тюрьме. Письмо Грозного игумену того монастыря действительно существует - но гнев царя вызван исключительно тем, что новоявленный инок устроился в монастыре очень даже комфортабельно, ведет разгульную жизнь, совершенно не считаясь со строгим монашеским уставом и подавая дурной пример остальной братии…


Некоторые историки полагают, кстати, что все писания Курбского и его «борьба против тирании» была не чем иным, как примитивным предвыборным пиаром. Они не исключают, что Курбский с помощью каких-то неизвестных нам интриг пытался устроить очередной заговор или пристроиться к уже имевшимся с целью захвата трона. Не столь уж фантастическое предположение, особенно если вспомнить о диком честолюбии Курбского, который к тому же, как ни крути, был старше Грозного (он происходил по прямой линии от Рюрика и Владимира Крестителя по старшей линии, а вот Грозный - по младшей…). В активе Курбского числятся и какие-то так и оставшиеся непроясненными шашни со шведами и много чего еще…


Забыть бы предателя и наплевать, но беда в том, что, как я уже говорил, и в наши дни находятся, мягко говоря, своеобразные «исследователи», которые относятся к творениям изменника, как к Священному Писанию (прости, Господи!) Вот вам самый свежий пример рецидива «Карамзинщины».

Завелся в отечественной исторической науке прыткий молодой человек по фамилии Володихин, личность мятущаяся и сложная. Сначала он пытался прогреметь и качестве писателя-фантаста. Романов наваял с десяток, но все они успеха у широкого читателя не имели и тиражами издавались мизерными. Тогда разочарованный беллетрист вспомнил, что когда-то заканчивал истфак, сдул пыль с диплома, где стояло «историк», и занялся уже «серьезной наукой». В частности, издал недавно книгу с претенциозным названием: «Иван Грозный: бич божий».

Идейная направленность явствует из названия: хотя книга местами и недурственна, частенько на ее страницах один за другим мелькают те самые ужастики, что были сочинены либо Курбским, либо многочисленными иностранными Мюнхгаузенами, которых уже давным-давно разоблачили как бессовестных вралей настоящие, именитые историки…


По «косвенным» источникам, видите ли, «возможно» сделать вывод, что царь Иван Васильевич «склонялся к содомии», то бишь к педерастии. «Косвенные источники» -это очередное откровение Курбского, согласно которому Грозный велел казнить Овчинина-Оболенского за то, что тот-де обвинил царя в блуде с Федором Басмановым. Вообще-то причины казни Оболенского остаются до сих пор загадочными. Курбский - а за ним и последователи - полагал, будто Оболенский принял смерть за то, что, как в том анекдоте, выдал государственную тайну про царя и Басманова. А если все наоборот? И Оболенский действительно за эти слова и поплатился, но исключительно потому, что они были клеветническим оскорблением?


Вряд ли сам Володихин, если ему принародно бросят в лицо известное русское словечко, свидетельствующее о принадлежности к той самой, не вполне традиционной сексуальной ориентации, снесет это с христианским смирением… Если Иван Грозный в чем и замечен, так это в повышенном интересе как раз к женскому полу.

Но это, в итоге, мелкие придирки. Гораздо более важен «творческий метод» Володихина, позволяющий понять, как именно работают мозги у тех, кто с детской наивностью принимает сочинения Курбского за чистую монету.

Вот Курбский в числе «безвинных», садистски уничтоженных ни за что ни про что «безумным тираном» поминает неких «воевод Дмитрия Ряполовского и Федора Львова».

Загвоздка в том, что таких воевод в русской истории нет. Ни малейших их следов в сохранившихся документах не обнаружено. Сам Володихин вынужден меланхолично признать: «Ни летописи, ни разрядные книги, ни синодики, ни боярские списки, ни «Тысячная книга», ни «Дворовая тетрадь», ни иные источники посередине XVI столетия не упоминают этих служилых аристократов так, как они поименованы в реестре». (Под «реестром» понимается то ли из пальца, то ли еще откуда высосанный Курбским «скорбный список» умученных «безумным тираном».)

Итак, никаких «воевод» нет. Что делает Володихин? Да с наивностью школьника, подгоняющего задачу под подсмотренный в конце учебника ответ, начинает фокусничать, с помощью хитроумных вывертов подбирая кандидатов на роль загадочных «воевод». В итоге «доискивается», что Ряполовский - это то ли (!) боярин Хилков, то ли боярин Палецкий, а Львов - Федор Троекуров. Почему? А по кочану! Аргумент один, представляющийся пытливому изыскателю железным: «сам» Курбский свидетельствовал! А коли так, ошибки быть не может. Юноше и в голову не приходит, что Курбский (ничуть не отягощенный ни честностью, ни праведностью) мог в попытках повесить на Грозного всех собак глядеть на закопченный потолок в своей ковельской резиденции и именно там высматривать мифических «жертв». Как будто тогда существовали научные журналы и аттестационные комиссии, придирчиво проверяющие подлинность всех приведенных фактов. Как будто полякам, преследовавшим свои узкополитические цели, было невероятно важно иметь чистую истину и они непременно указали бы Курбскому на ложь и подтасовки…

В общем, Курбский давным-давно умер, но дело его живет - трудами таких вот володихиных. К Володихинской книге мы еще вернемся как к собранию заскорузлых штампов и страшных сказок, почерпнутых из самых сомнительных источников, а в следующей главе поговорим о вещах посерьезнее.

В 1564 г., сытый по горло беспрестанными заговорами и изменами, окончательно обозлившийся на чванливую и ненадежную толпу бояр, Иван Грозный решает перейти к самым радикальным мерам.

Родилась опричнина!


СВЕРКАЯ БЛЕСКОМ СТАЛИ | Иван Грозный: Кровавый поэт | ИЗМЕНУ ВЫГРЫЗАЮТ, АКИ ПСЫ…