home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Нью-Йорк. Декабрь 1933 г

Гурьев и теперь не изменил своей привычке всегда находиться в «жёлтой готовности». Хотя он и летел самолётом первый раз в жизни, страха не было. Любопытство – да, сколько угодно… Так что, когда полёт, к его вящему удовольствию, благополучно завершился, он подивился и порадовался одновременно. Хорошее начало – уже полдела, подумал он.

В отеле он долго задерживаться не собирался. Поэтому одним из первых его нью-йоркских мероприятий был визит в контору по аренде недвижимости. В тот же день к вечеру, немало обескуражив настроенного на долгий и придирчивый перебор вариантов солидного маклера, Гурьев переехал из «Челси» в меблированную квартирку на углу Мэдисон-авеню и Тридцатой Ист-стрит. Распаковавшись на скорую руку, он улёгся и уснул с чувством, что жизнь совсем не так уж отвратительна, как могло бы показаться при взгляде на погоду в этом городе. Единственное, что его по-настоящему беспокоило, было то, как беркут доберётся до места. Рранкар осторожен, он много умнее любого из своих собратьев – хотя бы потому, что в своей короткой жизни успел набраться невообразимого для беркута опыта… Но всё-таки, он всего лишь птица. А страшнее человека зверя на земле нет, – это Гурьев понимал превосходно.

Следующие два дня Гурьев потратил, старательно приобретая вид успешного молодого жителя Большого Яблока. Деньги таяли при этом с катастрофической скоростью. Пора было вплотную заняться их заработком. Слава Богу, не забыл, как держать кий в руках.

Это была лёгкая страна, Гурьев понял это, когда взял в руки газету с объявлениями ещё на пароходе до Фриско. Когда-то и Россия была такой, подумал он. Когда-то. Могла бы быть. А сейчас… Я не там сейчас. Сейчас я здесь. Он раскрыл свежую газету. И быстро нашёл нужные ему объявления. И направился по первому из адресов.

Было уже далеко за полночь, когда Гурьев покинул клуб, ощущая приятную тяжесть свёрнутых в тугую толстую трубку купюр во внутреннем кармане. Тысяча четыреста – за вычетом чаевых – долларов. Неплохо, совсем неплохо, для первого раза, подумал он. Пул и снукер оказались несколько легче привычных ему игр, а лузы – такими широкими, что Гурьев даже улыбнулся. Если так пойдёт, к Рождеству у меня наберётся вполне приличная сумма, с которой можно начать, решил он.

Теперь, когда Гурьев чувствовал себя в городе более или менее уверенно, настала пора заняться делами. Интересно, какие сюрпризы приготовил за это время Городецкий, подумал он. У Варяга было пять лет, чтобы подготовиться. Надеюсь, он отнёсся к своим обязанностям серьёзно. Если он ещё жив.

Гурьев несколько дней наблюдал за почтамтом, прежде чем решил, что готов забрать предназначенную ему почту. Мальчишка-газетчик принёс ему два тоненьких пакета, получил свои пять долларов премии и умчался, страшно довольный свалившимся на него сокровищем. Разносчик жил довольно далеко от Манхэттена, его газетный участок находился вообще в Бруклине, так что вероятность выследить гавроша, даже если кто-то поставил «флажок» на адресованную Гурьеву корреспонденцию, представлялось весьма нетривиальной задачей. А если бы даже и удалось кому-то такое непростое дело, – что мог рассказать пострелёнок? Что пожилой, осанистый, с окладистой бородой рабби из Вильямсбурга[63] попросил его сбегать на почту?

В первом пакете оказалась увесистая пачка целлулоидных микроплёнок, во втором – инструкции по их просмотру, записанные хорошо знакомым Гурьеву «библейским» шифром, об использовании которого они с Варягом договорились при расставании. Предусмотрительностью Городецкого нельзя было не восхищаться. Гурьев не сомневался, – раз Сан Саныч не решился доверить информацию открытому носителю, значит, она того стоила.

Варяг оказался не только жив, но и весьма продвинулся вверх по служебной лестнице. По-прежнему ухитряясь держаться в стороне от политического сыска, Городецкий накопил множество интереснейших сведений и наблюдений. Всё, что Гурьев держал на расстоянии от себя все эти годы, разом придвинулось, обрело плоть и кровь… Кровью можно было наполнить реки. Он читал объёмистый доклад Сан Саныча с подробнейшим – насколько это возможно – раскладом политических фигур в советской верхушке, душераздирающие свидетельства об ужасах коллективизации на Украине, Дону, Кубани, в Сибири и Забайкалье. А что, если опубликовать весь этот кошмар, подумал Гурьев. И дальше? Потрясённое человечество рванётся в крестовый поход, спасать нас от самих себя? Как же, держи карман шире. Придётся самим. Самим, чёрт побери, самим. Как там поётся? Не бог, не царь и не герой? Удивительно тонко подмечено.

Гурьев вдруг поймал себя на том, что мысленно называет аналитическую записку Городецкого докладом. Стилистическое чутьё его не обмануло – записка создавалась именно по образцу и в форме отчётного доклада генсека съезду партии. Прилагались к докладу и иллюстрации – для передачи духа времени и места Городецкий практически целиком привёл документ,[64] в другой раз изрядно Гурьева насмешивший бы, – если бы речь в нём не шла о живых людях из плоти и крови.

«Дети священника (попа), гр-на Смирнова, 7 человек, с помощью старых религиозных монархических своих друзей, ныне стоящих в разного рода наших советских учреждениях ответственными руководителями, пролезли в совучреждения и смело говорят, что они там всюду невиданно ведут вредительскую свою работу, как и у себя в бывшем собственном отцовском доме, и подтачивают общее наше, ныне социалистическое строительство, а в особенности пятилетку.

Вот нижеуказанные конкретные факты их уличают.

Вся эта вредительская поповская семья проживает ныне по Верхне-Красносельской улице в доме № 22, в своем собственном бывшем отцовском доме, отец, который и ныне служит попом в приходской церкви, а его дети все служат в нижеуказанных, разного рода советских учреждениях.

Анна Смирнова – педагог в 31 школе, Любовь – счетовод в Правлении Московской Северной железной дороги, Лидия – учится в 58 школе, химические курсы, Николай – счетовод в Правлении Московской Казанской железной дороги, Петр – счетовод в Мосстрое. Сын Николай сумел скрыть свое поповское социальное положение и как сын служащего пролез в комсомольские ряды членом, но я его с помощью прессы оттуда вырвал с корнем в 1926-27 гг.

Вся эта вредительская семейка с помощью тех же, очевидно, лиц при рационализации и разного рода сокращениях не подвергалась сокращению. С момента революции и по сие время, живущие в бывшем своем доме, они все время ведут самую наглую и открытую вредительскую подрывную работу: склоку, травлю, подсиживание, а главное, разрушение своей квартиры, скрытие отца от правильности обложения фин. налогом и квартплаты, а самое важное, что он организованно все время старался тормозить в работе Правления Жилтоварищества.

О чем через прессу разных редакций я и забил тревогу в набат еще с 1919 г. и стал сигнализировать во всю ширь, ввиду чего и было много разного рода расследований по заметкам, но ответов конкретных и до сего момента я ниоткуда не получил.

Дорогие товарищи предупреждаю я вас, что эти люди для того, чтобы прикрыться и завоевать себе авторитет, конечно, могут быть активными, но помните, что это до момента, а срочно необходимо их всюду вычистить.

Рабкор Куликов.

Январь 17, 1930 г.»

Гурьев хмыкнул и снова углубился в доклад: теперь речь шла о вещах более чем конкретных – о результатах розысков следов кольца, предпринятых Сан Санычем за время гурьевских одиссей.

Едва ли не единственным в САСШ человеком, к которому, по мнению Городецкого, могло попасть кольцо, был Оливер Рассел. Один из немногих отчаянных, осмелившихся вступить на тропу, проторенную Гаммером, и потому сумевшего получить самые вкусные куски советского концессионного пирога.[65] Сведений о Расселе досье содержало совсем немного. Мультимиллионер, душа общества, спортсмен и щедрый покровитель искусств, многократно приумноживший своё и без того немалое состояние на торговле с Советским Союзом. Человек, пришедший на смену жулику Хаммеру, имеющий, в отличие от последнего, доступ в американское общество. Лишнее подтверждение старого, как мир, принципа – свято место пусто не бывает. Стоило ли городить весь огород, что привёл Гурьева сначала в Маньчжурию, а теперь – сюда, в Нью-Йорк, – ради того, чтобы вновь доказывать недоказуемое? Неужели всё зря?! Не может быть. Всё-таки Хаммер был законченным уродом, о котором, к счастью, некому по-настоящему пожалеть. Тесное общение с большевистской мразью не проходит бесследно даже для людей с твёрдыми установками и железными нервами, такими, как Вавилов и Городецкий. Что уж говорить обо всех прочих. Но Рассел? И он – тоже?! Нет, нет. Надежда умирает последней. И вообще. Любящий муж красавицы-жены, заботливый отец двух очаровательных малюток четырёх и шести лет. Я потрогаю тебя за жабры, золотой мальчик, подумал Гурьев. Только вот как к тебе подобраться? Мне нужен помощник.

Рассел. Как настоящий ценитель, он мог клюнуть на такую оригинальную вещь, как мамино кольцо. Где же мне помощника взять, подумал Гурьев. Изготовить разве? Он понимал, что обращаться в детективное агентство глупо. В серьёзном агентстве его просто сдадут в полицию, как подозрительного субъекта. Подумать только, – следить за Расселом! Какое ещё кольцо?! Да вы спятили, молодой человек. Оливер Рассел – скупщик краденого?! Ха-ха. Очень смешно. Обхохочешься. В конце концов, подумал Гурьев, Рассел, или кто-либо ещё, – мне, возможно, предстоит в результате иметь дело с покупателем, не имеющим ни малейшего представления о том, каким именно образом добыта вожделенная драгоценность. Не уподоблюсь же я сам? Или уподоблюсь? В действительности, ведь это моё. И я возьму это, потому что это моё.

Несмотря на предпринятые усилия, он продвигался не слишком успешно. Гурьев резонно полагал, что всё дело в отсутствии чёткой концепции. Он даже сам толком не знал, чего, собственно, хочет. То есть цель ему, конечно же, была понятна. Но вот средства?

Бильярдные и карточные связи, которые Гурьеву удалось без особого труда за весьма короткое время наладить, никак не приближали его к Расселу. Миллионер слыл – и, похоже, в действительности дело обстояло именно так – примерным мужем и отцом, вовсе никак не интересующимся цветами зла. И как такого херувимчика угораздило вляпаться в гешефт с большевиками, усмехнулся про себя Гурьев. Ещё один Савва Морозов, ещё один мечтатель с туго набитым кошельком и «идеями» в голове? Всё может быть. Сколько их таких промелькнуло уже – и ещё появится? Гурьев повертелся на нескольких приёмах, где понаблюдал за четой Расселов. Открытое знакомство со взломом никак не входило в планы Гурьева, и никакого компромата ни на самого Рассела, ни на его супругу, судя по всему, не существовало в природе. Но ведь так не бывает, подумал Гурьев. Что-то всегда есть. Не может быть, чтобы ничего не было.

В ожидании «штучной мысли», в которой ощущалась чрезвычайная и срочная необходимость, – он не собирался проводить в Нью-Йорке годы – Гурьев наладил наблюдение за «объектом». Он быстро разобрался, что охраны, настоящей охраны, ни у самого Рассела, ни у его семьи, нет. Похоже, миллионер просто не догадывался, что это такое и зачем это нужно, надеясь, вероятно, на полицию, которая для того и служит, чтобы защищать граждан от всевозможных криминальных эксцессов. Святая простота, подумал Гурьев с усмешкой. Дивная страна. Никто ни о чём не беспокоится. И Великая Депрессия их, кажется, ничему не научила. Просто поразительная наивность. У Гурьева даже возникла мысль предложить Расселу свои услуги в качестве телохранителя: если Рассел в чём-нибудь и нуждался, то именно в охране. Причём – немедленно.

Буквально на третий день своей охоты Гурьев увидел: Рассела самым наглым образом «пасут». При этом он мог бы поклясться: «пастухи» появились только что, и ещё позавчера всё было буколически спокойно. А это что ещё за чертовщина, подумал Гурьев. Кто и зачем?

Разорваться Гурьев не мог. Ему был нужен помощник. И одним лишь помощником не обойтись, это Гурьев понимал прекрасно. Он уже практически не испытывал трудностей с языком, но… Это не Москва, подумал Гурьев, и я здесь ещё не свой. Это никуда не годится. Времени у меня мало, а в спешке можно загреметь под фанфары, наступить на то, на что местный никогда не наступит… Он прекрасно понимал: над Расселом, – или над его семьёй, или над всеми вместе – нависла нешуточная угроза. Такие вещи он научился чувствовать великолепно. Но откуда исходит эта угроза и почему?!

За первой помощью Гурьев вновь обратился к газетным объявлениям. После некоторого предварительного отбора – ни чересчур крупные фирмы, вроде пресловутого «Пинкертона», ни старые неудачники его не интересовали – Гурьев остановился на четырёх агентствах, относительно недавно стартовавших на этом поприще, и начал по очереди к ним присматриваться. Времени было в обрез. Вот и сегодня… Сидя в своём «Бьюике» наискосок-напротив очередного офиса, – сыщик, он же владелец и директор, и девушка, не то ассистентка, не то секретарь, в общем, именно то, что нужно, никакого тебе раздутого штатного расписания – Гурьев наблюдал.


Пассажирский терминал, порт Сан-Франциско. Декабрь 1933 г | Предначертание | Нью-Йорк. Январь 1934 г