home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Токио. Ноябрь 1933 г

Гурьев вернулся в столицу. Рранкар держался подальше от жилья, там, где было вдоволь живности для охоты. В Токио совершенно точно невозможно было находиться вдвоём. В планы Гурьева отнюдь не входило работать цирковым персонажем, посмотреть на которого сбегается народ со всех концов. Расстояние не мешало ему поддерживать контакт с беркутом. Гурьев не без оснований подозревал, что, окажись Рранкар за тысячу миль, это не сыграет никакой существенной роли.

Гурьев понимал, что перед отъездом в любом случае должен непременно увидеться с Сумихарой. Он снял номер в одной из маленьких гостиниц Канды и наутро направился к дому генерала, расположенному буквально в пяти минутах ходьбы от Ясукуни.[39] И, увидев на столбе у ворот белые траурные ленты, остановился, как вкопанный.

Следующим вечером в гостинице появился майор Такэда. Гурьев не стал уточнять, как офицер нашёл его – в конце концов, майор Генштаба не мальчик, а высоченному белому трудно потеряться даже в Канде. Он ответил на приветственный поклон Такэды и пригласил майора войти. И велел подать сакэ прямо в номер. Такэда тоже был, похоже, совершенно раздавлен смертью генерала. Гурьев знал, что Такэду и Сумихару связывали более тесные отношения, чем просто служебные. Он научился разбираться в хитросплетениях клановых связей, но не так глубоко, чтобы с налёту осознать степень близости обоих. Бедняга, подумал Гурьев. Мне тоже будет не хватать Ясито-сама. Почему, чёрт подери?! Он же обещал мне, что будет драться?!

Только осушив второй кувшинчик – впрочем, Гурьев не отставал, – Такэда произнёс, сосредоточенно глядя в одну точку:

– Ясито-сама умер великолепно. Его кайсяку[40] был безупречен.

– Что произошло? Сабуро-сан, мне очень важно это знать. Пожалуйста, расскажите.

– Конечно, Гуро-сан. Я непременно расскажу всё, во всех подробностях. Именно поэтому я осмелился побеспокоить вас. Гэнро[41] послал Ясито-сама просьбу совершить сэппуку.

– Об этом я догадался, Сабуро-сан. Почему?

– Всегда очень много причин, Гуро-сан. Одной из причин было то, что у Ясито-сама обнаружили рак желудка. Уже было поздно что-либо предпринимать, Ясито-сама оставалось жить несколько месяцев… вы понимаете, Гуро-сан, не так ли?

Гурьев кивнул. Говорить не хотелось. Причина, по которой генерал совершил обряд, была для Гурьева теперь окончательно ясна.

– Моя скорбь безмерна, – проговорил Такэда. Чувствовалось, – ещё немного, и голос его дрогнет. – Теперь, когда ушёл Ясито-сама… Мне не хочется признаваться в этом, Гуро-сан, но меня не покидает тревога. Смерть Ясито-сама означает ещё и то, что партия войны победила. Это плохо для страны и народа. Это очень, очень плохо, – Подавленный вздох заставил Такэду чуть заметно пошевелиться. – И ещё одно, Гуро-сан. Я должен попросить у вас прощения.

– За что?

– Я не смогу, как прежде, помогать вашей армии, Гуро-сан. Прошу меня простить. Я буду делать всё, что в моих силах, но мои силы ничтожны, Гуро-сан. Я всего лишь маленький военный чиновник. Если отзовут Янагита-сама, я вообще останусь без всякой опоры. И здесь, в Токио, и в штабе армии в Дайрене. Мне очень тяжело говорить вам это, но я вынужден. Я могу умереть, но это ничего не изменит.

– Не прибедняйтесь, Сабуро-сан, – зло усмехнулся Гурьев. Он намеренно был невежлив по отношению к Такэде, чтобы хорошенько встряхнуть его после всего случившегося. – Просто начальство кажется вам ближе, чем я. Но это заблуждение. И помните: моя армия – это не только и даже не столько ваша собственная жизнь. Я умею наказывать тех, кто не подчиняется. Хорошенько запомните это, – убедившись, что его слова произвели нужное воздействие, Гурьев кивнул и неожиданно мягко добавил: – Ясито-сама любил вас.

– Нет, извините, Гуро-сан, – Такэда опустил веки. – Я был всего-навсего его верным слугой, самураем. Он любил вас, Гуро-сан.

– Тем более, – хрипло сказал Гурьев, чувствуя, как помимо воли слёзы подступают всё ближе. – Тем более. Ему следовало бы меня дождаться. Почему никто не сообщил мне? Ясито-сама прекрасно знал, где я. Почему?

– Я не знаю, Гуро-сан. Вероятно, Ясито-сама не хотел, чтобы вы беспокоились… Возможно, я не знаю, простите. Что могло бы измениться?

– Многое.

– Да, Гуро-сан, – Такэда посмотрел в сияющие серебряным светом глаза Гурьева и согнул спину в низком поклоне. – Я буду помнить ваши суровые слова каждую секунду. Я знаю, что такое гнев Пути. И я молюсь, чтобы гнев Пути не обрушился на мою Родину, Гуро-сан. Генерал предпочёл умереть, доказав свою правоту. Но…

– Это даже не глупость, Сабуро-сан, – Гурьев понимал, какой эффект вызовут его слова. – Это гораздо хуже, чем глупость, предательство или преступление. Это ошибка.

Такэда с ужасом посмотрел на Гурьева:

– Гуро-сан…

– Тех, кто встал на сторону Тьмы, не убедит ничья смерть, кроме их собственной, Сабуро-сан. Неправильный анализ ведёт к неправильным выводам. Слишком трепетное и слишком буквальное следование традициям в невероятно изменившемся мире – ошибка. Провал. Мир сошёл с ума, Сабуро-сан. В нём больше нет места бездумному поклонению традициям и правилам ради них самих. Это больше никого и ни от чего не в состоянии удержать. И тот, кто хочет победить, должен научиться находить решения, которые до него не существовали. То есть стать сумасшедшим. Кто сказал, что смерть спасает от поражения? Это ложь. Гибель твоих воинов и смерть детей – позор и поражение даже в том случае, если ты сам избежал этого зрелища. Вот последняя и единственная правда новой войны, которая уже идёт, Сабуро-сан. Постарайтесь не забыть её никогда. А понимание придёт позже, когда вы как следует поразмыслите над моими словами.

– Вы стали другим, Гуро-сан, извините меня.

– Да. И не только я. Я изменился. Я сам ещё не до конца осознаю, насколько.

– Ваши глаза, Гуро-сан. У вас сделались совсем другие глаза.

– И что же, по-Вашему, с моими глазами?

– Простите меня за несдержанность, Гуро-сан. Я, вероятно, сошёл с ума. Прошу вас, извините меня.

– Говорите, Сабуро-сан, – велел Гурьев. – Говорите. Сейчас же.

– В ваших глазах, Гуро-сан… В них жизнь – и смерть – для многих, очень многих, Гуро-сан. По вашей воле. Простите, пожалуйста.

– Наверное, вы думаете, что я этим доволен, – Гурьев прищурился.

– Не думаю, извините. Не смею утверждать, Гуро-сан. Обычному самураю, такому, как я, нелегко судить о подобных вещах. Это дела богов, которые прокладывают Путь и избирают хранителей мира. Вас избрали боги, Гуро-сан.

– Ну, пускай, – вздохнул Гурьев. – Наверное, если так думать, немного легче.

– Пожалуйста, Гуро-сан, скажите мне, ради всего святого. Я умоляю вас. Ведь вы – хранитель Пути, страж Равновесия, вы должны знать… вы знаете, что происходит, Гуро-сан?

– Мир вот-вот сойдёт со своего Пути, Сабуро-сан. Только все вместе мы можем помешать этому, остановить падение в пропасть. Да, я многому научился. Но даже хранитель Пути не может в одиночку удерживать мир. Это должны делать и все остальные. Я запрещаю умирать и запрещаю сдаваться. Нам нужна победа, а не смерть. Не «или». Я устанавливаю новые правила, и они теперь таковы. Я жду, Сабуро-сан.

– Да, Гуро-сан.

– Слово самурая, Сабуро-сан.

– Слово самурая, Гуро-сан.

Осушив ещё один стаканчик сакэ, Такэда вынул из кармана мундира свёрнутый вчетверо лист бумаги и протянул его обеими руками Гурьеву:

– Это вам от ваших людей, Гуро-сан.

Гурьев развернул письмо и быстро вобрал в себя текст.

«Здравствуй на многие лета, любезный наш батюшка Яков Кириллович!

Пишут тебе твои Тешковы Степан Акимович и Марфа Титовна, а также все прочие станичники. Решились мы тебе написать, потому что майор Такеда, по доброте своей, согласился письмо это тебе передать лично в руки.

Живём мы, Яков Кириллович, хорошо, грех жаловаться. Тынша наша разрослась, что твой город, потому как казаки шлыковские почти все у нас осели, избы поставили, хозяйством обзавелись, да и сам Иван Ефремович к нам перебрался, с женой и детишками. А на прошлой неделе сын у него родился, решили Яковом в твою честь назвать. Так что станица наша теперь поболе Драгоценки будет. Урожай и в позапрошлом, и в прошлом году очень богатый был, так что живём мы, не тужим. Землица тут у нас сам знаешь, какая, живи – не хочу, так что управляемся. Майор Такеда у нас над всеми русскими Трёхречья командовать поставлен, но живём мы с ним дружно, можно сказать, душа в душу, потому как он тебя, батюшка Яков Кириллович, дюже сильно уважает. Налоги сильно повысили, но наш Такеда в том не виноват, мы к этому с полным пониманием.

Твои наказы, батюшка Яков Кириллович, стараемся исполнять, как можем. Детишек у нас теперь много, так что пришлось новую школу открывать, и в новой и в старой теперь две ступени. Новую школу к осени покроем жестью, будет любо-дорого, не хуже, чем в Харбине. Церковь на взгорке, что за Полюшкиным куренем, поставили, теперь не надо за семь вёрст киселя хлебать. Два раза к нам сам Владыка Мелетий приезжал, службу отправлял самолично, на Пасху и на Светлое Рождество Христово. А на могиле Полюшкиной велел Иван Ефремович вишню посадить. И так она за три лета вытянулась, вишня эта, что мы тут все просто диву даёмся. Войско наше Иван Ефремович с Прохором Петровичем как могут, в порядке и готовности держат, хоть и нелегко это по нынешним-то временам. В этом году четырёх жеребчиков от твоего Серко в строй поставим. Серко без тебя, Яков Кириллович, дюже скучает, хотя табун у него в округе самый что ни на есть лучший. А песни твои теперь казаки по всему Трёхречью поют. Так уж они людям по сердцу пришлись.

Новости наши семейные такие. Фёдор наш, благодарение Богу, женился, этим летом, с Божьей помощью, свой курень ему ставить будем. Мы с Марфой Титовной на здоровье не жалуемся, болеть некогда, хозяйство у нас немаленькое, сам знаешь. А как ты поживаешь, батюшка Яков Кириллович? Всё ли у тебя ладно? Скоро ли свидимся? Часто тебя тут мы все вспоминаем, ждём – не дождёмся. Приезжай ты скорей, любезный наш Яков Кириллович, ради Бога, дюже нам посмотреть на тебя хочется ещё хотя бы разочек. Вся наша семья, Тешковы и все остальные привет тебе передаём. А к сему ещё Иван Ефремович Шлыков…»

Гурьев сложил письмо и посмотрел на сидящего напротив Такэду. Офицер, казалось, застыл в прежней позе – на корточках со сложенными на коленях руками, низко наклонив голову. Гурьев спокойно спросил:

– Это всё?

– Нет, – ещё раз поклонился Такэда и протянул Гурьеву другую бумагу, на этот раз свёрнутую в трубку. – Это завещание Ясито-сама. Как только вы согласитесь выполнить волю Ясито-сама и принять его, оно вступит в силу. Достаточно вашего слова, Гуро-сан.

Такэда умолк. Гурьев читал много дольше, чем обычно – обороты речи, уснащённые традиционными конструкциями, потребовали от него некоторого времени, чтобы полностью осознать смысл написанного. А когда Гурьев осознал…

Я, Сумихара-но Тагэясу Ясито, даймё Таэси-но Ками из Сацумы, старший из живущих семьи Сацумото, называю своим сыном… Объявляя исполнителем своей воли, прошу моего сына, Сумихара-но Тагэясу-но Мишима Якугуро, быть моим преемником и даймё Таэси Сацума, с титулом Таэси-но Ками Сацумото, вручая его попечению мою супругу Конори, моих дочерей Марико и Юмико… Я прошу моего сына…

Господи, подумал Гурьев. И что мне теперь со всем этим делать? Гэнро, да? Ладно. Посмотрим, кто настоящий гэнро.[42] В этом мире, который теперь мой, я больше не собираюсь терять лучших, на которых могу опереться. Ни мужчин, ни женщин. Хватит. Я сказал.

– Я согласен, – проговорил он, наконец, снова сворачивая документ. – При условии, что семья Ясито-сама ни в чём не будет нуждаться. И вы, Сабуро-сан, пожалуйста, позаботитесь об этом. Я назначаю вас опекуном семьи… моего отца.

– Хорошо, Гуро-сан, – Такэда вынул из-за пазухи конверт. – Вы теперь старший в семье, и ваше слово – абсолютный закон. Здесь номера счетов и кодовые слова для управления. Наличные тоже. Что ещё я должен сделать для вас, Гуро-сан?

– Американский паспорт на имя Джейкоба Гура.

– Я исполню, Гуро-сан. На это потребуется некоторое время… За неделю я постараюсь это уладить.

– Три дня, извините мою настойчивость, Сабуро-сан. Я спешу.

– Я всё исполню, Гуро-сан.

– Спасибо, благодарю вас, – поклонился Гурьев. – Навестите вдову и… Я не могу пользоваться этими деньгами. Я возьму немного наличных, остальным пусть, как обычно, распоряжается Конори-сама. Вы сможете это уладить или требуется моё присутствие?

– Письма, написанного вашей рукой, будет достаточно, Гуро-сан.

Гурьев поднялся, подошёл к невысокому комоду, достал письменные принадлежности и бумагу. Через несколько минут письмо было готово. Когда окончательно высохла тушь, он свернул письмо в трубку, как традиционный документ, и протянул Такэде:

– Похороны завтра?

– Да, Гуро-сан. Вы ведь придёте, конечно?

– Приду. И сумею сделаться незаметным для всех, кроме тех, кто должен будет меня увидеть. Об этом не беспокойтесь, Сабуро-сан.

– Благодарю вас, Гуро-сан. Мой долг перед Ясито-сама исполнен. Дозволено ли мне будет покинуть вас?

– Оставайтесь, пожалуйста, оставайтесь, Сабуро-сан, – вздохнул Гурьев, снова усаживаясь рядом с майором на татами. – Куда вам сейчас в таком виде? Давайте-ка, пожалуйста, ещё выпьем.

Такэда поклонился. Когда он выпрямился, лицо его было красным и мокрым от слёз. Гурьев кивнул и налил майору полный – до краёв – стаканчик сакэ.


Токио, императорский дворец. Май 1934 г | Предначертание | Токио, императорский дворец. Ноябрь 1933 г