home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лондон. Май 1934 г

Чай был великолепен – похоже, жена Иосиды действительно заваривала его сама. Вдохнув аромат, смешавшийся с изысканным ароматом высушенных лепестков розы, Гурьев с благодарностью принял чашку из рук хозяйки.

Иосида понимал, что сидящий перед ним человек необычен. Необычен до такой степени, с которой ему, одному из опытнейших дипломатов Ямато и члену императорского Тайного совета, прежде сталкиваться не доводилось. Он сам был воспитан, как настоящий буси, и понимал, что воин, явившийся гостем в его дом, хотя и остаётся европейцем, белым варваром, но ведёт себя безукоризненно абсолютно во всём, как настоящий самурай. Его учитель может им гордиться, подумал Иосида. О Аматэрасу, как у человека, у буси – он буси, истинный буси, ни капли сомнений, даже в этой стране он умудряется не расставаться с мечом – как у живого человека могут быть такие глаза?!

– Не хотите ли познакомиться с моей оружейной коллекцией, дорогой Гуро-сан?

– О, вы так добры ко мне, Сигэру-сама. Просто бесконечно добры. Я даже не смею надеяться, что такая честь может быть оказана мне.

– Позвольте проводить вас, Гуро-сан. Вы мой гость, и я лишь по мере сил пытаюсь сделать так, чтобы пребывание в моём скромном доме не было для вас скучным.

Гурьев любовался клинками целую вечность. В коллекции Иосиды действительно было, на что взглянуть: три меча работы Канэудзи из школы Тэгаи, и два – самого Масамунэ. Пожалуй, вывезти такие мечи из Ямато, пусть и временно, могли позволить лишь Иосиде или равному ему по положению, подумал Гурьев. Ну, когда же наступит подходящий момент?

– Графиня Дэйнборо очень красива, – задумчиво проговорил Иосида. – Очень, очень достойная женщина. Некоторые не способны разглядеть красоту, достоинство и благородство даже тогда, когда, казалось бы, ничто не мешает их взору. Низкие люди, лишённые разума и истинной чести. Мне так радостно, Гуро-сан, что вы совершенно на них не похожи. Это удивительно, Гуро-сан, не правда ли? Такая красота облагораживает душу. Невозможно представить, чтобы красота причиняла какую-либо иную боль, кроме сладкой. Многие думают, что мы, японцы, можем увидеть лишь ту красоту, к которой привыкли. Но это не так. Мы лучше других умеем видеть красоту. Иногда мы видим её там, где остальные не видят.

– Земля Ямато великолепна и красива, – голос Гурьева был ровен и тих. – Иногда великолепие путают с красотой, но ведь это – разные вещи, Сигэру-сама, не так ли? Красота бывает величественной – и бывает приглушённой. Тогда необходимы покой и равновесие, чтобы красота вошла в глаза и сердце воина, сделав его сильнее. Что может быть достойнее, чем защищать красоту?

– Да. Конечно. Вы совершенно правы, Гуро-сан. Совершенно. Не хотите ли ещё немного сакэ?

– С радостью, Сигэру-сама.

Гурьев опустошил чашечку с напитком, протянутую ему дипломатом, и улыбнулся:

– Прелесть женщины, красота клинка: Обе неотразимы. Миг и Вечность.

– Позволено ли мне будет записать это хокку, Гуро-сан?

– Если вам понравилось, я могу сам записать его для вас, Сигэру-сама.

– О, я испытываю такое смущение, когда вы называете меня «сама», Гуро-сан. Вы слишком добры ко мне.

Иосида поднялся и вернулся с письменным прибором. Гурьев, обмакнув кисть в тушь лишь однажды, несколькими плавными, почти неразделимыми движениями нанёс иероглифы на бумагу. Дипломат следил за ним с абсолютно непроницаемым лицом, и только чуть подрагивающая над переносицей, едва заметная складочка-морщинка выдавала его – Гурьеву, и только ему, – с головой. Иосида нравился ему всё больше и больше. Неужели я угадал, подумал Гурьев. Неужели? Конечно. Я угадал.

Приняв из рук Гурьева лист, Иосида несколько мгновений любовался линиями письма, после чего снова поклонился:

– Не сочтёте ли вы дерзостью с моей стороны, Гуро-сан, если я попрошу вашего милостивого разрешения взглянуть на клинок ширасайя, что почтил присутствием моё жилище вместе с вами?

– Конечно же, нет, Сигэру-сама. Пожалуйста, взгляните. Вы оказываете мне большую честь, проявляя такое внимание к моим скромным способностям.

Гурьев поклонился. Они оба поднялись и вернулись в гостиную. Гурьев снял Близнецов с подставки, и, отщёлкнув предохранитель замка, охватил ладонями рукояти:

– Я покорнейше прошу простить меня, Сигэру-сама. Это немного необычный меч. Позволено ли мне будет продемонстрировать его вам самому – в соответствии с теми правилами, которые свойственны этому мечу и способу обращения с ним?

Иосида кивнул, ничем не выдав своего смятения, нараставшего с каждой секундой. Гурьев, с улыбкой произнеся положенные такому случаю слова, начал выдвигать клинки.

Клинки струились, словно потоки хрустального огня, переливаясь вихрем стального узора, сине-чёрными звёздами и сполохами, будто живые. О, светлая Аматэрасу, подумал Иосида. Его спокойствие улетучилось, как не бывало. О, все боги, о, Будда и ками. Ведь это невозможно. Кто, кто может создать такое?! Только сам Хатиман. Хатиман?!

– Позволено ли мне узнать его имя, Гуро-сан? – глаза дипломата оставались непроницаемыми. Вот только голос звучал необычно тихо, с хрипотцой. – Их имена?

– Да, Сигэру-сама. Их называют Близнецами.

Иосида поклонился, принял мечи и долго любовался невероятным узором на стали. Затем, снова с поклоном, вернул Близнецов Гурьеву:

– Судьба, подарившая мне знакомство с вами, Гуро-сан, вероятно, ожидает от меня ответной услуги. Двери моего дома всегда распахнуты для вас, Гуро-сан. Вы долго будете ещё в Лондоне?

– Вероятнее всего, достаточно долго. Вы ведь примете участие в ближайшем заседании Тайного совета, Сигэру-сама?

Конечно, подумал Иосида. Как я осмеливался сомневаться, пусть даже одно короткое мгновение?! Мне нет прощения. Но я постараюсь, постараюсь искупить вину. О, милосердные боги… Он поклонился с улыбкой:

– Если мой император соизволит повелеть это своему недостойному слуге.

– О, Сигэру-сама. Как вы можете даже думать о себе так. Конечно же, Тэнно выслушает вас. Он всегда выслушивал вас, не так ли?

– Сын Неба слишком добр ко мне, как и вы, Гуро-сан. Я надеюсь, он выслушает меня. Да, да, я очень надеюсь. Я постараюсь, конечно же, как следует подготовиться, чтобы Тэнно меня выслушал.

– Отлично. Я буду счастлив снова увидеться с вами, после вашего возвращения из Токио, Сигэру-сама. Я буду ждать этого дня с нетерпением.

– Простите меня, Гуро-сан, умоляю, извините мою дерзость. Я не могу удержаться, чтобы не спросить вас.

– Я с радостью отвечу, Сигэру-сама.

– Почему?!

– Это гири.[38] Мой учитель отдал жизнь за меня и мою семью. Если я смогу хоть немного помочь его народу и его стране, любовь к которым с детства живёт в моей душе, я ещё на один крошечный шаг приближусь к Равновесию, Сигэру-сама.

Улыбка Гурьева была лучезарной, а последовавший за нею поклон – столь изящным, что Иосида, не выдержав, поклонился значительно ниже, чем требовалось в соответствии с этикетом.

Было уже далеко за полночь, когда дипломат с женой вышли проводить высоких гостей. Иосида долго инструктировал шофёра посольского «Паккарда», после чего сам посланник и Мидори-сан тщательно и церемонно раскланивались с Гурьевым и Рэйчел. Наконец, формальности остались позади. Ну, вот, подумал Гурьев, перехватывая распахнутую дверь автомобиля у шофёра и помогая Рэйчел усаживаться. Пару недель обмена шифровками, потом – недели три, пока Иосида съездит в Токио и вернётся назад. Им кажется, что у них есть время. Но ведь на самом деле это не так. Вот совершенно.

– А где Вадим Викентьевич?

– У него сейчас много работы. И он не мальчик, чтобы ждать меня по пять часов под забором.

– Разве вы не наняли его?

– Он не лакей, а сотрудник. Кроме того, Иосида получил лишнюю возможность засвидетельствовать своё почтение и оказать услугу. Это очень непростая система взаимных обязанностей, крупных и мелких, разобраться в которой постороннему просто невозможно. Не заботьтесь о таких пустяках, Рэйчел, – Гурьев откинулся на спинку сиденья и, улыбнувшись, переменил тему: – Вам понравилось в гостях?

– Да. Чудесно, – кивнула она. – Никогда не видела ничего подобного. Миссис Иосида просто потрясающе выглядит, не правда ли?

– Она настоящий самурай, Рэйчел. Вы правы.

– Самурай? – Рэйчел опять забыла, что леди не должна реагировать так живо. Этот негодяй всё время вытряхивает меня из себя, сердито подумала она. Это, наконец, невежливо. – Разве женщина может быть самураем?

– Самурай – это судьба, Рэйчел. Карма, как говорят японцы. Женщина или мужчина – никакой разницы. Жизнь или смерть – безразлично. Жёны самураев, а настоящей женой самурая может быть только женщина из семьи самураев, ведут все хозяйственные дела, и мужья весьма дорожат их мнением. Отнюдь не только в делах семейных или воспитании детей, но также в вопросах войны и мира. Помимо всего остального, женщине-самураю дарована привилегия легко оборвать жизнь – простым ударом меча или кинжала, в горло.

– О, Господи Боже, – Рэйчел содрогнулась. – Я слышу в вашем тоне восхищение. Это же немыслимо.

– Смерть – такая же неотъемлемая часть жизни японцев, как цветение вишни или божественное величие и ясность Фудзи. Жизнь коротка, и каждый миг её должен быть гармоничен. И каждый миг нужно быть готовым встретить смерть с достоинством и спокойствием. Тогда в следующей жизни судьба будет благосклоннее к человеку, чем в предыдущей. Природа страны восходящего солнца сурова и переменчива. Ураганы и землетрясения воспитывают характер. Японцы называют свою землю Страной Богов. Её красота действительно потрясает воображение. Но это – очень трудная земля. Безжалостная. Японцы – великая нация ещё и поэтому, Рэйчел.

– Вы жили в Японии, – после довольно долгой паузы Рэйчел посмотрела на Гурьева очень внимательно. И это был не вопрос, а утверждение. – Долго?

– Довольно долго. Несколько лет.

– Я бы хотела там побывать. Но жить… Мне трудно это себе представить.

– Да. Это нелегко. Их мир закрыт для европейцев. Очень немногим позволяют войти. Японцам очень приятно, когда иностранец знает несколько слов по-японски. Они расценивают это как символ глубокого к себе уважения. С другой стороны, они предпочитают обычно, чтобы иностранцы не говорили по-японски, поскольку уверены, что правильно выдержать интонации во время беседы чужаки не в состоянии.

– Это на самом деле так?

– Во всяком случае, по отношению к англичанам – это истинная правда.

– Почему?

– Нет на свете нации, менее приспособленной к изучению чужих наречий, нежели британцы и американцы, Рэйчел. У них множество других всевозможных талантов и достоинств, но этого – нет и в помине. Как правило, разумеется.

– Вы несносны. Просто несносны, немыслимо, – Рэйчел засмеялась, и Гурьев обрадовался, что сумел её развеселить.

Они остановились у самого крыльца. Гурьев бросил несколько слов шофёру по-японски и тотчас перевёл сказанное для Рэйчел:

– Я велел ему ждать в машине, потому что хочу лично проводить вас, поскольку для меня это очень-очень важно. Иосида приказал шофёру убедиться, что гости прибыли домой – существенный элемент процедуры настоящего гостеприимства. Принято ещё известить хозяина запиской с благодарностью за внимание и пожеланиями процветания. Такие записки продаются в Японии в виде открыточек, но я, конечно же, напишу её сам. Позвольте вашу руку, миледи.

– От этих церемоний можно положительно сойти с ума, – потрясённо покачала головой Рэйчел.

– И это говорит графиня Дэйнборо, – укоризненно нахмурился Гурьев.

Она снова засмеялась, уже опираясь на его руку, и, оступившись на подножке автомобиля, очутилась в объятиях Гурьева. Несколько мгновений они смотрели, не отрываясь, в глаза друг другу. Потом ресницы Рэйчел дрогнули, опускаясь, и губы их встретились. Это продолжалось совсем недолго – но более чем достаточно для того, чтобы Гурьев почувствовал, с каким нетерпением и жадностью отвечает Рэйчел на его поцелуй.

– Рэйчел… – в голове гудели колокола, и Гурьеву показалось, что он сейчас просто рухнет, как подкошенный. – Рэйчел.

– Простите меня, Джейк, – тихо проговорила Рэйчел, чуть отворачиваясь, но не делая попытки освободиться. И всё-таки, несмотря на это, он понял – чудо закончилось.

– Почему?! – Гурьеву хотелось встряхнуть её так, чтобы… – Почему, Рэйчел?

– Вам известно, что вы неотразимы и что женщины без ума от вас, не правда ли? – возможно, Рэйчел не хотела, чтобы он слышал, какая тоска звучит в её голосе – но он слышал. Хоровод серебряных молний в его глазах неопровержимо свидетельствовал об этом. И всё-таки она нашла в себе силы продолжить: – Нет никакой необходимости проверять на мне ваше оружие, Джейк. Вы же видите, – оно действует, вовсе безо всяких усилий с вашей стороны и несмотря на все усилия с моей. Прошу вас, оставьте мне немного сил, ведь мне надо как-то жить, – и сейчас, и когда вы, наконец, уедете. Смотрите, – победа надо мной досталась вам необычайно легко. И я надеюсь, именно поэтому в ней нет для вас совершенно никакого смысла.

– Вы всегда ведёте себя именно так, – глухо проговорил Гурьев, запрокидывая лицо к чёрному, бездонному майскому небу. – Всегда гнётесь – ровно настолько, насколько необходимо, – и никогда, никогда не ломаетесь. Леди Рэйчел. Благодарю вас, я отлично усвоил и этот урок.

– Вы ведь не сердитесь на меня, Джейк? – на лице Рэйчел сияла привычная лёгкая улыбка, и он мог поклясться, что не заметил, когда она высвободилась и отстранилась. – Скажите, что не сердитесь. Пожалуйста. Ну?

– Сержусь, – покачал головой Гурьев. И, как всегда в таких случаях поступал, – улыбнулся. – Сержусь, Рэйчел. Но обещаю вам – к утру это пройдёт. Спокойной ночи, Рэйчел.

Распахнув перед нею дверь парадного, Гурьев отступил и молча отвесил Рэйчел такой поклон, что лицо её мгновенно пошло красными пятнами. Впрочем, этого Гурьев уже не видел. Секунду спустя хлопнула дверца автомобиля, и чудесный вечер, превратившийся в кошмар, закончился.

Дождавшись, пока шум мотора стихнет, Рэйчел прислонилась к закрытой створке двери, и сумочка выскользнула из её безвольно разжавшихся пальцев.


Предначертание


Лондон. Май 1934 г | Предначертание | Токио, императорский дворец. Май 1934 г