home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Подделка картин – прибыльный бизнес

Савелия всегда удивляла привычка парижан развешивать белье во дворах, причем в самых неожиданных местах. Даже странно, что хозяйки до сих пор не завесили простынями скульптуры Лувра и не перекрыли стираными рубахами и юбками Елисейские поля.

Вот и сейчас – всего восемь часов утра, а двор завешан бельем, словно парижские кумушки вместо занятий любовью всю ночь стирали.

Пробираясь развешенное белье, словно через лабиринт, Савелий Родионов добрался наконец до подвала. Дверь была открыта, и он уверенно, громко постукивая тростью, принялся спускаться вниз.

А вот в подвале его ожидал сюрприз: дверь в мастерскую была закрыта. Он остановился и прислушался. За дверью тишина. Хотя... нет, кто-то ходит, половица скрипнула, словно вздохнула. В комнате кто-то находился. И гостей явно не ожидал.

Постояв немного, Савелий постучал в дверь тростью. Получилось громко. Оно и понятно – арочные своды, а они очень хорошо проводят звук. Никто не отозвался. Савелий решил побеспокоить хозяина еще раз, еще более громким стуком. Размеренные ритмичные удары, не уместившись в тесном пространстве, радостно вылетели наружу.

– Мсье, – громко произнес Родионов. – У меня к вам есть разговор. Я знаю, что вы находитесь в комнате. Откройте, пожалуйста, дверь. Это очень важно для вас.

Раздался скрип, осторожный и продолжительный. Хозяин комнаты топтался у порога и, очевидно, терзался сомнениями, стоит ли открывать дверь незваному гостю.

– Право, мсье, вы такой нерешительный, – удивленно сказал Савелий. – Мне даже слышно ваше дыхание. Я к вам приехал с противоположного конца города.

Негромко щелкнул замок, и через щель Родионов увидел испуганную физиономию. Его глаза никак не желали сконцентрироваться в одном месте и блуждали от одного предмета к другому.

– Чем могу быть полезен?

На мгновение взгляд незнакомца задержался на трости, которую Савелий сжимал в правой руке, а потом вновь куда-то воспарил.

– Мне бы хотелось, чтобы вы написали для меня картину.

Лицо художника, еще минуту назад растерянное, теперь покрылось болезненной бледностью. Это продолжалось всего лишь мгновение, он все-таки сумел совладать с собой и, проглотив горькую слюну, сдержанно поинтересовался:

– Мсье, с чего вы взяли, что я художник?

Теперь его взгляд был нацелен в переносицу Савелия. Он разглядывал его с таким интересом, как будто хотел запечатлеть его в памяти навечно.

Родионов усмехнулся, не спрашивая разрешения, перешагнул порог, как бы случайно потеснив художника, и ответил:

– А вы взгляните на свои руки! На них же остались следы краски.

– Верно, но...

– Никто в округе не знает, что вы художник, и сами вы сюда перебрались совсем недавно. Вы это хотели сказать?

Художник уже полностью овладел собой. Взяв со стола перепачканную ветошь, он старательно, не пропуская ни одного пальца, вытер краску.

– Предположим... Так какую картину вы бы предпочли? У меня в наличии имеются некоторые невостребованные экземпляры. Могу предложить их вам. Прошу вас. – Художник широко взмахнул рукой, как если бы приглашал не в тесную комнату с ободранными обоями, а в знаменитую галерею, стены которой украшены шедеврами.

Подрамник, чистые холсты, тюбики краски, кисти...

Вдоль стен небольшие эскизы, выполненные маслом. И еще устойчивый запах краски, которым, казалось, был пропитан не только воздух мастерской, но даже ее стены.

Савелий долгим взглядом обвел помещение.

– Значит, это и есть ваша мастерская?

При этом в его глазах было столько понимания, что и без слов становилось ясно, что он проникся осознанием того, что находится в святая святых художника. Для постороннего взгляда увиденное выглядело хаосом: нагромождение холстов, обломков каких-то предметов, множество выжатых тюбиков из-под краски, разбросанных по всему полу. Но художнику, с его воображением, все это видится совершенно другими глазами. Постороннему наблюдателю совершенно невдомек, что художник не способен творить без подобного хаоса. Для него это что-то вроде творческой подпитки. Настоящий художник не может творить без продуманного беспорядка, который является дополнением к его картинам.

А возможно, и источником вдохновения!

Савелий прекрасно понимал это, а потому на его лице застыла печать искреннего восхищения перед талантом и деяниями настоящего мастера.

– Да, – продолжил художник, – можно было бы присмотреть что-нибудь получше, но сейчас я испытываю некоторые финансовые затруднения. – Взгляд его снова вильнул. Он рассеянно улыбнулся: – Но в ближайшие дни мое положение значительно поправится. Итак, что вы желаете? – перешел он на официальный тон.

– Для начала позвольте представиться... Савелий Родионов, меценат.

– Жан Дидро. – Художник слегка наклонил голову. – У вас в роду русские корни, мсье?

Савелий Родионов сдержанно улыбнулся:

– Я и сам русский.

– Вот как? – искренне удивился француз. – У вас совершенно нет акцента.

На этот раз его взгляд не блуждал. Савелий готов был поклясться, что в этот момент Дидро внимательно изучает его. Слегка улыбнувшись, Савелий сказал:

– Просто я очень стараюсь. Знаете, мне нужна картина со сценами Страшного суда.

– Это какая же, мсье? – пожал плечами художник. – Их много, назовите мне автора, и я постараюсь скопировать ее для вас.

Разговор предстоял долгий. Жаль, если Жан Дидро этого не почувствовал. Глянув в угол, Савелий увидел стул. Придирчиво осмотрел его на предмет краски и, заметив, что он чист, не считая обыкновенной пыли, что обязательно присутствует в подобных помещениях, отряхнул сиденье и удобно расположился, закинув ногу за ногу.

Взгляд Дидро, и без того шальной, выглядел теперь и вовсе затравленным. Тем не менее художник сделал вид, что ровным счетом ничего не произошло. Устроился на свободном стуле, правда, не таком чистом, – Савелий был уверен, что на штанах Дидро отпечаталась оранжевая масляная краска.

– Желаете чай, кофе? – спросил Дидро несколько рассеянно, не сделав даже малейшей попытки дотянуться до чайника.

Савелий невольно улыбнулся этой формальной любезности.

– Нет, спасибо... Я не помню, кто автор этого полотна, но именно такую вам заказывал господин Барановский. Вы наверняка должны ее помнить.

На лице Дидро застыл самый настоящий ужас.

– Вы ничего не путаете, мсье? – пошевелил он деревянными губами.

Родионов отрицательно покачал головой.

– Совсем нет. Сначала он велел вам написать какую-то картину, на которой была изображена женщина, а когда вы выполнили его заказ, то он заказал картину Страшного суда.

– Откуда вам это известно? – едва пошевелил губами художник.

– Мне много чего известно о вас. Неужели вы думаете, что я пришел бы заказывать картину человеку, о котором совершенно ничего не знаю?

– Что ж, просветите.

– Извольте... Вы учились в художественной академии Парижа. Все преподаватели пророчили вам блестящее будущее. Но на третьем курсе вы завели роман с женой ректора, а именно мадам Папье. Вас можно понять, – Савелий изобразил на лице сочувствие, – она молодая, красивая особа, весьма вольных взглядов, а к тому же ей хотелось всяческих развлечений. Все-таки она моложе своего супруга на целых тридцать лет! Не исключаю, что ректор закрыл бы глаза на некоторые ваши шалости, если бы вы не злоупотребляли его добродушием и не стали бы использовать его супругу в качестве обнаженной натуры для своих картин. Поверьте мне, – приложил Савелий руку к груди, – это слишком для такого милого человека, каким был доктор Папье. Мало того, что вы запечатлели ее на полотне в виде Венеры, держащей оливковую ветвь, так вы еще представили эту картину в качестве курсовой работы! Это уже верх наглости! И так о ваших отношениях с женой ректора по академии ходили самые неприятные слухи!

Дидро приподнялся:

– Да знаете ли вы...

– Я понимаю ваше возмущение, картина была выполнена великолепно. Ее не стыдно было бы выставить даже в Лувре! Но всему же есть предел...

– Что вам нужно?! – вскричал Дидро.

Савелий, будто не замечая гнева художника, продолжал все тем же бесстрастным голосом:

– И с этого времени господин ректор сделался вашим злым гением. Вас изгнали из академии. Где бы вы ни работали, он добивался того, чтобы вас изгоняли. Вы устроились реставратором в Лувр, он добился, чтобы вас уволили без содержания. Вы стали работать по протекции в Национальном музее, и тут же вмешался господин ректор! Там вы проработали, кажется, всего лишь один месяц... Потом вы предприняли попытку восстановиться в академии, но вам сразу сказали, что дорога в это учебное заведение для вас закрыта навсегда. После этого вы пристрастились к выпивке, проводили время с бродягами, ночевали под мостами...

– Хватит!

– ...Потом вы предприняли попытку устроиться реставратором в Версаль. Что поделаешь! В вашу судьбу снова вмешался господин Папье. Вас опять уволили. Потом вы стали писать виды Парижа. Эта тема благодарная во всех отношениях, – слегка раскачивал ногой Савелий. И Жан Дидро внимательно следил за носком его башмака. Нечто подобное можно наблюдать во время представления укротителя змей, когда он плавно, из стороны в сторону, покачивает флейтой, а кобра, вытянувшись, медленно раскачивается в такт. – Ваши картины пользовались небывалым успехом, их покупали иностранцы, приобретали зажиточные парижане. Вы понемногу начали вставать на ноги, сумели даже купить себе квартиру неподалеку от Лувра. Потом вас снова постигла неудача. Вы написали картину и выдали ее за подлинник Рембрандта. У человека, который приобрел эту картину, впоследствии возникли сомнения в ее подлинности, и он обратился к эксперту. И кто же был экспертом? Наш уважаемый господин ректор! Он вынес жесткий и увы! – справедливый вердикт, а вас прилюдно заклеймил, назвав мошенником! С этого момента ваши дела пошли очень плохо. От вас отвернулись постоянные клиенты, вас стали избегать приятели, перед вами закрылись двери многих домов и престижных салонов, где вы когда-то были желанным гостем. Вся ваша жизнь вновь пошла наперекосяк. Но тут вам нежданно повезло. На вас обратил внимание некто господин Барановский. Человек с весьма темным прошлым и сомнительным настоящим. Впрочем, он выдает себя за мецената. Говорят, что приторговывает ворованными картинами. Но главный его бизнес – это изготовление фальшивок. И, насколько я сумел убедиться, вы тоже причастны к изготовлению фальшивок. Это с вашим-то талантом!

Жан Дидро оторвал взгляд от башмака Савелия и процедил сквозь стиснутые челюсти:

– Насколько я понимаю, картину вы заказывать не собираетесь. Тогда что же вам от меня нужно?

Родионов расхохотался:

– А вы, мой друг, проницательны, как я вижу. Ваши картины мне совершенно без надобности. Вы мне интересны как источник информации. Меня интересует все, что вы знаете о Барановском и о тех людях, что стоят за ним. Меня интересует организация, на которую вы работаете. Мне важно знать, какое место занимает в ней Барановский. В общем, меня интересует все! – подытожил Савелий.

Жан Дидро скривился в злой усмешке:

– Откуда у вас такая самонадеянность? Вы уверены, что я расскажу вам все?

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Нам с вами не стоит ссориться. Я же вам сказал, что знаю о вас все... или, скажем, почти все. Мне известно, что вы встречались с господином Папье накануне его смерти. На следующий день его нашли мертвым. Вскрытие установило, что он был отравлен. Как вы поднимались к нему, видела консьержка.

– Я к нему приходил лишь затем, чтобы сказать, чтоб он прекратил свои преследования! – в негодовании выкрикнул художник. – Для того чтобы подсыпать ему яд в бокал вина, нужно хотя бы сесть с ним за один стол! А он просто продержал меня у двери, усмехаясь!

Родионов поднялся, сделав вид, что заинтересовался натюрмортом. Он отступил от картины и с минуту рассматривал иссиня-черный виноград, небрежно свисающий с красной узорчатой вазы, а потом дал оценку:

– Прекрасные краски!.. Твердая рука! Безусловно, такую картину мог нарисовать только человек, наделенный неуемной божьей искрой. Кажется, я видел такой натюрморт в Лувре, похоже, что эта картина кисти Луи Ленена. – Взгляд у Савелия был испытующий, холодный. Он попытался отыскать глаза Жана Дидро. Не получилось. Скользнув по фигуре Савелия, художник пугливо запрятал взгляд куда-то в глубину комнаты. – Возможно, так оно и есть в действительности. Но вам опять придется иметь дело с французской полицией, а сейчас уголовную полицию Парижа возглавляет мсье Лазар. – Савелий неприязненно поморщился. – Весьма скверная личность! А если бы вы знали, какой он въедливый. С ним можно сойти с ума!

– Какое отношение все это может иметь ко мне?!

– А вот послушайте, – терпеливо произнес Савелий. – Насколько мне известно, вы не прекратили своих отношений с мадам Папье. А это очень эксцентричная особа. Дело в том, что она тоже посетила в тот день своего бывшего супруга. И я не исключаю, что именно она его и отравила...

– Вы забываетесь, господин Родионов! – выкрикнул Дидро.

– ...Во всяком случае, у полиции будет возможность выяснить это совершенно точно. Так что вы скажете на это?

Дидро взял тряпку и без всякой надобности вновь стал протирать руки. Темно-синее пятно на тыльной стороне ладони поддавалось плохо. Смочив тряпку слюной, он попытался оттереть его, но не тут-то было – просто растер кожу до красноты.

– Хорошо, – он отшвырнул тряпку, – я расскажу вам все! Мои неприятности начались с того, что я влез в очень большие долги. Действительно, моя жизнь на некоторое время наладилась, я стал получать очень крупные заказы. Деньги тратил бездумно направо и налево. Но однажды я проиграл в карты крупную сумму денег. И тогда мне в голову пришла идея написать «картину Рембрандта». Для меня это было просто, я учился в академии и целые сутки проводил в Лувре, пытаясь перенять его манеру. Его манера письма была мне очень близка. Однажды я даже попытался изобразить нечто похожее. За основу я взял библейский сюжет «Тайная вечеря» и выдал эту картину за кисть Рембрандта. Как это ни странно, но большинство сокурсников мне поверило. А когда я все-таки признался, что картину написал я, то удивлению друзей не было предела. Позже я совершил непростительную глупость: когда мне понадобились деньги, я попытался продать картину одному состоятельному немцу, выдав ее за полотно Рембрандта. Немец оказался недоверчивым, ну, а дальше вы знаете...

– Понятно, – кивнул Савелий. – А что вы делаете у господина Барановского?

– Вы себе представить не можете, насколько все это серьезно, – заволновался Жан Дидро. – Подделка картин – это очень прибыльный бизнес. И во главе него стоит господин Барановский. В этом бизнесе задействовано очень много людей. Это антиквары, искусствоведы, полицейские, художники. Антиквары, как правило, очень тесно связаны с криминалом и являются самыми настоящими наводчиками. Если к ним попадает стоящая картина, они тут же дают знать о ней господину Барановскому, который организует ее похищение или заказывает копию, которую впоследствии обменивают на оригинал. Кроме того, господином Барановским прикормлено несколько видных экспертов, которые дают положительные заключения на фальшивки. Они выписывают сертификат, удостоверяющий ценность картины, а потом она продается за очень большие деньги. С господином Барановским связаны самым тесным образом директора крупных галерей, где выставляются эти картины. И выставляются они, как подлинники, наряду с другими самыми настоящими шедеврами. За эту небольшую услугу каждый из директоров получает свой процент. Как только картина появляется в галереях, к ней начинают относиться очень серьезно коллекционеры – потенциальные покупатели. Если вы не знаете, то у каждого выдающегося произведения искусства имеется сертификат, это что-то вроде паспорта, в котором отмечается, где, когда, в каких музеях и галереях выставлялась, например, данная картина. И чем больше ее «послужной список», тем ценнее считается картина, тем меньше шансов, что со временем она попадет в разряд фальшивок.

Савелий с интересом наблюдал за Жаном Дидро. Лицо его в эту минуту выглядело одухотворенным. В Савелии он отыскал благодарного слушателя. Тайны, что он сдерживал в себе на протяжении последних месяцев, невозможно было уже укрывать, и он разразился бурным потоком откровенности.

– Поэтому фальшивую картину стараются пристроить на некоторое время в самые престижные галереи и лучшие музеи мира. Дальше идет аукцион. Руководители аукционов точно так же теснейшим образом связаны с господином Барановским. Они выставляют фальшивку на торги и тоже получают от этого доход. Дальше идут полицейские, которые закрывают глаза на дела господина Барановского, и всем он щедро платит. У него всюду имеются свои люди, не только здесь, во Франции, но и в Англии, Германии, Италии, Испании, России.

Пальцы Савелия сцепились в замок.

– Хорошо. С этим делом немного разобрались. Но какова во всей этой истории ваша роль? Не могли бы рассказать?

Жан Дидро нахмурился:

– Самая скверная... Как вы, наверное, догадались, я и изготавливаю эти фальшивки. Теперь они расходятся по всему миру. Вы ведь говорили, мсье, что я талантлив? – серьезно спросил Дидро.

Савелий слегка улыбнулся. – ну как же, все понятно, любому художнику требуется признание, даже если он копирует чужие картины.

– Я могу повторить это. Вы действительно очень одаренный человек.

– Так вот, я сумел перенять манеру письма не только Рембрандта, но и Дюрера, Леонардо да Винчи, Рафаэля, Ван Дейка и многих других. Правда, на это у меня ушло очень много времени. Ведь манера их письма очень отличается друг от друга. Да и краски они предпочитают разные. Одни отдают предпочтение желтому цвету, другие художники, наоборот, стараются его избегать и предпочитают темные тона. Одни тщательно выписывают лица и передний план, а другие стараются детализировать проекцию. Секретов очень много, обо всех и не расскажешь, и я пытался вникнуть в каждый из них. Одни мастера пытаются тщательно растирать краски, другие, наоборот, только размельчают. Все очень индивидуально.

– Сколько времени у вас уходит на написание картины? – спросил Савелий.

Художник прервал монолог, а потом неожиданно расхохотался:

– Последнего своего «Рембрандта» я писал всего лишь десять дней. А на аукционе в Амстердаме он ушел за пятьсот тысяч марок!

Жан Дидро вытер проступившие слезы.

– И сколько же вы изготовили картин?

– Одних только «Рембрандтов» около двух десятков.

Родионов неприязненно хмыкнул:

– Судя по тому, что рассказали, вы, наверное, самый богатый человек во Франции и с ног до головы ходите в золоте!

Глаза художника сверкнули злобой:

– Если бы так! Что вы мне ответите, если я вам скажу, что у меня иногда даже не хватает на кусок мяса?

Савелий оставался серьезен:

– Наверняка у вас очень большие траты, и вы живете на широкую ногу. Бывает!

Дидро нахмурился:

– На деньги, которые я получаю от господина Барановского, я не могу даже наскрести на маленькую квартирку где-нибудь на Монмартре. Так сложились обстоятельства, что я должен был уехать из Парижа и жить на берегу моря в лачуге. Именно там я и писал свои картины!

– Что-то я не все понимаю. Но для этого нужны холсты той эпохи. Как же вы их умудрились изготовить? – удивился Савелий.

Жан Дидро отрицательно покачал головой.

– Изготовить такие холсты просто невозможно. В каждом веке полотна делали по-разному, во многих случаях технология просто утеряна. Даже состав ткани в них несколько иной, – горячо заверил художник. Глаза его блестели нешуточным азартом, похоже, что он знал, о чем говорил. – Поэтому господин Барановский поступал по-другому, он скупал картины пятнадцатого-шестнадцатого веков, не представляющие художественной ценности. Я смывал с них краску, тщательнейшим образом высушивал холсты и создавал на них новые творения. – Его глаза вспыхнули искрой вдохновения. – Поверьте, мсье Родионов, некоторые из моих картин были так хороши, что сделали бы честь даже художникам, под которых я работал. А когда я появляюсь в Лувре, то всегда останавливаюсь перед картинами, которые я создал и которые теперь считаются полотнами Рембрандта, Ван Дейка, Микеланджело. Если бы эти художники были живы, они с удовольствием поставили бы под ними свою подпись. – В голосе художника послышалась самая настоящая гордость. – Барановский же приезжал только раз в неделю, чтобы привезти мне продукты.

– Но ведь современные полотна значительно отличаются от тех, что были написаны несколько столетий назад. Совершенно другие краски, они покрыты мелкими трещинами, – стал перечислять Родионов. Разговор с Дидро всерьез увлек его.

Художник печально улыбнулся:

– Сразу видно, что я разговариваю с дилетантом. После того как картина написана, ее просушивают при температуре более ста градусов. После этого она покрывается мелкими трещинами. Так старят картину. Потом все эти трещины затирают тушью. Еще я использую крепко заваренный чай. Им я смачиваю картину, от чего на ней образуется темный налет древности. Мне остается только смеяться, когда моя картина попадает на реставрацию и художники пинцетом и ватой оттирают чай, который я использовал. И после всего этого считается, что картина прошла реставрацию. – Смеха не получилось, на его губах обозначилась всего лишь жалкая улыбка. – Заварку смывают, а картину выставляют в музее. Поверьте, мне всегда жаль расставаться со своими картинами, они для меня словно дети. Ведь я их создал!

– Как же так получилось, что вы оказались в Париже?

– Наконец мне все это надоело, и я сказал господину Барановскому, что устал от моря, что мне осточертел постоянный насморк! Что мне надоело мое безденежье, и я хочу в Париж! Вы можете представить француза, который хотя бы раз в неделю не сходил в ресторан? – серьезно спросил Жан Дидро.

Подумав, Савелий отвечал с должной откровенностью:

– Нет.

– Вот видите! Однако я был тем самым несчастным французом! – в голосе Дидро прозвучала нешуточная боль. – А потом, в Париже на каждом шагу есть масса всяких других развлечений. В конце концов, есть просто красивые женщины! – В голосе художника послышался вызов.

– И вы оказались в Париже?

– Не сразу, конечно, – признался Жан Дидро, – а после многих препирательств с господином Барановским. Но все-таки я здесь и поэтому шикую!

– Он вам прибавил вознаграждение?

Жан Дидро подозрительно посмотрел на Савелия.

– Вас тоже интересует, сколько я сейчас получаю?

– Разве кто-то еще интересовался?

– Не важно! У меня появилась своя клиентура. Это очень состоятельные люди... Сейчас, во всяком случае, я могу позволить себе сходить куда-нибудь в ресторан и пригласить в номер понравившуюся мне девушку. Я человек не жадный, это тот самый минимум, без которого не может обойтись настоящий мужчина. Не хочу сказать, что я безумно счастлив от того, что я делаю, но нынешнее положение меня вполне устраивает. Я рисую картины, а господин Барановский их пристраивает. Я живу не богато, но иногда мне удается отложить что-нибудь на старость.

– А у меня создается впечатление, что господин Барановский крепко держит вас за горло.

На лице Жана Дидро отразилась горечь:

– Вы драматизируете. Если бы я хотел от него убежать, то меня бы ничего не остановило.

– Не уверен. А что случилось с полотном «Страшный суд»?

Дидро усмехнулся:

– Вот мы добрались и до главного. Но сначала была другая картина.

– Какая именно?

– Однажды он мне принес картину пятнадцатого века. И сказал, чтобы я смыл с нее краску и написал на холсте Яна Вермеера Делфтского. В тот период я как раз осваивал манеру его письма и могу с уверенностью сказать, что у меня это получилось. Во всяком случае, две картины, что я написал, были проданы на аукционе в Париже за пятьсот тысяч франков. – В голосе Жана Дидро прозвучала самая настоящая гордость. – Его живопись очень близка мне по духу. Картины Вермеера какие-то очень светлые, наполненные лиризмом. Иногда мне даже кажется, что в прошлой жизни я был именно Яном Вермеером Делфтским...

– Мы отвлеклись, – ненавязчиво напомнил Савелий. – Что было потом?

Жан Дидро неприязненно скривился:

– Что интересно, на картине, которую принес мне Барановский, был изображен какой-то восточный паша. Необыкновенно надменного вида. Барановский рассказал, что купил эту картину у разорившейся графини, которая утверждала, что на полотне запечатлен ее предок и будто бы несколько столетий назад он был очень известным пиратом. В общем, всего лишь красивая авантюрная история, которыми переполнен каждый аристократический дом. Она будто бы даже хотела продать Барановскому записи, которые подтверждают эту легенду, но он только отмахнулся от этого... Так вот, когда я начал смывать первый слой краски, то вдруг неожиданно обнаружил, что под ним скрывается другая картина. Даже по небольшому открывшемуся кусочку было видно, что писал ее настоящий мастер. Мне стало интересно, что же на ней изображено. Когда я удалил первую картину, то увидел женщину. Три дня я не мог работать, картина поразила меня! Так писать мог только гениальный художник. Я впервые осознал, что мне никогда не удастся сотворить нечто подобное. Через неделю приехал Барановский и, когда узнал, что я не смыл холст, был страшно взбешен. Но когда я показал ему полотно и объяснил, что эта картина, скорее всего, была создана в конце двенадцатого века или в начале тринадцатого, он согласился со мной, что это величайшее творение, которое ему когда-либо приходилось видеть.

– Значит, вы его убедили?

– Тут совсем другое. Барановский уже давно занимается картинами и научился в них разбираться. По большому счету он сам уже эксперт. А эта картина выглядит практически совершенством. Очень точно подобраны краски, превосходно передана проекция, изящно выполнены тона и полутона. Да и женщина на полотне была прекрасна!

– Кто же автор этой картины?

– Не знаю, – отрицательно покачал головой Жан Дидро. – Прежде мне не доводилось встречать картин этого художника. Какой-то неизвестный... И Барановский осознал, что это нечто большее, чем было до этого. Ведь картин двенадцатого-тринадцатого веков во Франции практически нет. А те немногие, что имеются, значительно уступают в мастерстве этому художнику.

– Что было потом?

– Барановский настоял, чтобы я сделал копию. Я сделал... Хотя копировать ее было очень непросто. Его техника рисования совсем не походила на те, с которыми я сталкивался раньше. Копию и подлинник он унес, и больше я их уже никогда не встречал.

– Где же может быть эта картина?

– Скорее всего, он ее где-то прячет и хочет продать за очень большие деньги. Не исключено, что хранит в банке, там у него есть ячейка. Во всяком случае, он ни разу не выставлял ее на аукционе.

– Кто может приобрести эту картину?

Художник задумался.

– Я и сам не однажды думал над этим вопросом, – честно ответил он. – Но даже в Париже не у многих найдутся такие сумасшедшие деньги, чтобы купить картину. Впрочем, есть один человек, – неожиданно твердо произнес он. – Это граф д'Артуа. Вот кто не жалеет денег на произведения искусства.

– Понятно. И что, больше вы ни разу не встречали полотен этого художника?

Савелий заметно напрягся. В лице Дидро что-то дрогнуло, а это уже неспроста.

– Здесь как раз и выплыла картина «Страшный суд»! Она тоже была написана тем же автором. Это я понял сразу, как только смыл первый слой краски...

– Ее тоже принес Барановский?

– Да, – не сразу ответил художник. – И, как он сказал, взял он ее у той же самой старухи.

– Что же на ней было изображено?

– Молодая женщина, очень красивая.

– Может быть, ее не стоило смывать? Кто знает, что там под слоем краски? – высказал свое сомнение Савелий.

– Я тоже мучился этим вопросом, – признался художник, но когда все же убрал первый слой, то не пожалел. Передо мной была сцена Страшного суда. Ужасы были нарисованы настолько реалистично, что я на минуту засомневался: а может быть, автор лично спускался в ад, чтобы посмотреть на мучения грешников?

– Вы с нее тоже сделали копию?

– Да, – сдержанно кивнул Дидро, вновь спрятав взгляд. – Так распорядился господин Барановский. Я сделал одну копию. Картины он забрал с собой. Мсье, вы на меня не заявите в полицию? Я сразу понял, что с этими картинами что-то неладно. Что они принесут мне неприятности. И я не ошибся!

Родионов поднялся:

– Надеюсь, что это не последняя наша встреча.

– Мсье, вы не заявите на меня в полицию? – взмолился Жан Дидро. – Вы же видите, что я просто попал в безвыходное положение. Во всем виноват господин Барановский!

– Не переживайте, мсье, я вам верю, – кивнул Савельев Дидро, устремившемуся следом. – Этот разговор останется между нами.

Савелий, помахивая тросточкой, стал подниматься по лестнице. Где-то наверху, за поворотом, скрипнула ступенька. Остановившись, Савелий прислушался. Нет, показалось. И уверенно стал подниматься дальше. В следующую минуту шорох раздался более отчетливо, но уже у выхода. Савелий, перепрыгивая сразу через две ступеньки, устремился к выходу.

Не успел! В глубине двора колыхнулось потревоженное белье, а потом раздался стук закрываемой калитки.


* * * | Король медвежатников | Глава 12 На поле брани я не умру