home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



– 21 —

Пятница, 7 апреля 1989 года,

Тбилиси, Грузинская ССР

Серго ехал из Тбилисского аэропорта домой. Слушая мать, он как бы снова становился маленьким мальчиком – голос ее ничуть не изменился. Но, взглянув на нее, он с удивлением подумал: а куда же ушло оно, то безмятежное детство? Хотя глаза матери по-прежнему хранили памятное ему с юных лет тепло, а руки – приятную мягкость, лицо уже было в заметных морщинках. Ему так хотелось, чтобы мама не старела и годы не сказывались на ее родном лице!

Мария Яшвили родилась в некогда состоятельной грузинской семье. Отец ее был архитектором, создателем самых красивых зданий в Тбилиси, построенных в тридцатых годах. Он умер во время Великой Отечественной войны. Дочка тогда была столь мала, что едва помнила отца. Когда Марии исполнилось 12 лет, умерла от воспаления легких ее мать, поэтому девочку взяла к себе тетка – мамина сестра.

Все, что она смогла унаследовать от отца, – это его талант и его друзей, которые от души порадовались, когда она тоже стала архитектором (хотя, как женщина, не могла рассчитывать, что повторит блестящую карьеру отца) и возмутились, когда Мария в возрасте двадцати четырех лет вышла замуж за Виссариона Чантурия, поразительно красивого, но, по их мнению, ни на что не годного двадцатишестилетнего шалопая. Никому не стало легче, когда выяснилось, что они оказались на все сто процентов правы. Виссарион женился, исходя из традиционных грузинских представлений о семье, согласно которым обязанности мужа заключаются в том, чтобы пить вино, развлекаться с друзьями, волочиться за женщинами и быть главой семьи. Тетка Марии и ее муж тоже придерживались старинных грузинских традиций – раз уж девушка вышла замуж, то навсегда. Они не позволили племяннице вернуться назад, и она осталась с Виссарионом. Через несколько лет родился Серго, у матери возникли надежды на то, что жизнь переменится к лучшему, но все было по-прежнему.

Мария учила сына любить литературу и историю, вместе они читали, музицировали за пианино. Время от времени, когда отец приходил домой под хмельком, маленький Серго слышал, как ссорятся родители. Отец ругался, что мать делает из ребенка слабака, ему нужно, говорил он, играть на улице со сверстниками, а не цепляться за материну юбку.

Однажды ночью, когда Серго шел восьмой год, он проснулся от громких голосов в соседней комнате. Затем голоса затихли и послышался глухой стук. Серго кинулся из спальни в комнату и увидел мать, лежащую у стены. Изо рта ее тонкой струйкой сочилась кровь. Он встал между ней и отцом, а тот засмеялся, пытаясь обнять сына. Серго, защищая свою мать, поступал как настоящий мужчина, и отец оценил этот поступок, но потом, видя решительность. Серго, упрямо продолжавшего стоять рядом с матерью, он снова впал в буйство и ударил сына.

Мария Яшвили поступила не по традиции. Она сняла комнату и ушла от мужа, а когда тот пришел за ней, спустила его с лестницы и, используя такие слова, которые никогда прежде не произносила, заставила его обещать больше никогда не беспокоить ее и сына. Она воспитывала сына одна. Никто из родственников ее не понимал, все были недовольны тем, что она ушла от мужа, и долгие месяцы пытались уговорить ее вернуться. Серго целиком был на стороне матери и, когда никто не видел, молился, чтобы она не вернулась к отцу. Как он выучился молиться? Он и сам не знал.

Виссарион Чантурия не относился к числу волевых мужчин, которые держат свое слово. Его выводила из себя одна мысль, что его жена живет в Тбилиси, и живет без него совсем неплохо. На него временами накатывали приступы самоутверждения, и он не раз пытался силой вернуть Марию. Доходило даже до нелепых обвинений, будто она украла у него деньги. Иногда Серго слышал, как мать рыдает в подушку. Он знал, что она живет в страхе. Но к мужу она так и не вернулась.

Когда Серго исполнилось пятнадцать лет, мать тяжело заболела. В Тбилиси не сумели поставить точный диагноз, и ее, с помощью влиятельных друзей, отправили в Москву, в одну из центральных клиник, которую возглавлял сам министр здравоохранения Чазов. Эта клиника находится в деловом центре города, в узком и коротком Петроверигском переулке, в старом здании, где до революции размещалось военное училище. Мать поместили в одной из палат вместе с пятью другими женщинами. Серго остался в Тбилиси на попечении подруги матери, знаменитой грузинской певицы Нино Гукушвили.

За годы после развода с мужем мать Серго значительно расширила круг своих друзей, унаследованных от отца. По четвергам Нино устраивала вечерний чай для знакомых и близких. На одном из таких вечеров писатель Георгий Микадзе предложил Серго съездить вместе с ним в Москву навестить мать.

Серго хорошо знал Георгия. Его отец не любил Микадзе. Пока родители жили вместе, Серго редко видел его, но в последующие годы Микадзе и его красавица жена София частенько заглядывали к матери вечерком на чашку кофе. Обычно они устраивались в маленькой уютной кухне, мать готовила кофе для троих взрослых в трех небольших кофеварках, а Серго наливала стакан теплого молока. Под неторопливое журчание их голосов Серго частенько засыпал. Он хорошо запомнил голос Георгия Микадзе, самый знаменитый голос Советской Грузии: он был великим писателем и поэтом, хотя, как говорили, самые лучшие его стихотворения и прозаические произведения никогда не публиковались.

Георгий и Серго отправились в Москву скорым поездом. Несколько дней они прожили в столице, в гостинице неподалеку от клиники. Хотя мать и пролежала в больнице уже два месяца, болезнь ее все еще не установили. Подозревали, что у нее была повреждена селезенка.

– Может, она упала и ударилась когда-то, много лет назад? – высказал врач предположение Георгию.

– Вполне возможно, – ответил тот.

Хотя врачи и не предписали матери конкретных лекарств и лечебных процедур, отдых, похоже, пошел ей на пользу, и она вернулась домой, подлечившись, но не избавившись от болезни.

Когда посетителей в клинику не пускали, Чантурия частенько бродил пешком по центру Москвы. Он открыл для себя улицу Богдана Хмельницкого, названную так в честь украинского гетмана, присоединившего Украину к России. На этой улице было много маленьких магазинчиков, где продавались цветы, сладости и другие незатейливые товары. Кондитерская размещалась в старинном здании, витиевато украшенном орнаментом в традиционном русском стиле. Позади него высилась безобразная, недавно построенная коробка административного здания. Его дедушка, думал Серго, стыдился бы таких домов.

Как-то днем Серго попал вместе с дядей Георгием в «Детский мир» – огромный универсальный магазин невдалеке от улицы Богдана Хмельницкого. У Микадзе не было детей, но он любил делать подарки детям своих друзей.

Итак, он вместе с Серго отправился в «Детский мир» по широкому бульвару с деревьями посредине. В конце бульвара раскинулся сквер, а за ним открывалась просторная площадь с каким-то памятником посредине. Над площадью нависла громада здания, окрашенного в светло-желтый и рыже-коричневые тона и обрамленного серым гранитом по фундаменту. Здание казалось каким-то странно утяжеленным из-за своих форм – массивных, мрачных и полных непонятной таинственности.

– А это что за дом? – поинтересовался Серго.

– Это? – рассмеялся Микадзе. – Да это Лубянка. Над этим названием большинство людей не смеялось, даже в те дни, через пятнадцать лет после похорон Сталина. Там размещались штаб-квартира и тюрьма КГБ – Комитета государственной безопасности. Это страшное здание окрестили так по древнему названию улицы, на которой оно стояло, хотя улицу давно уже переименовали в честь Феликса Дзержинского, создателя первой советской политической полиции – ЧК, предшественницы КГБ.

– Пройдем мимо него, – предложил Серго.

– Хорошо, пройдем, – согласился Микадзе, хотя и немало удивился.

Серго легко различал в толпе, снующей вокруг здания, кагэбэшников в гражданской Одежде. Они не смешивались с толпой, люди обходили их. С интересом посмотрел он на мужчин в форме, входящих в здание и выходящих из него, двигающихся размеренным, четким шагом. И он подумал, что, если бы стал одним из таких людей, мама никогда больше ничего не боялась бы.

Но лишь спустя пять лет, после армейской службы, он смог сказать матери, что решил поступать в школу КГБ. Она сперва не могла поверить, что ее сын избрал такой путь. Она думала, что он станет архитектором, как и она сама, или же артистом, как многие их друзья. Только не сотрудником КГБ.

Он не объяснил ей причину. – Ну что же, – только и сказала она, употребив поговорку, что лучше вынести удар от любимого, чем от незнакомца.

Как видно, мысль о возможности вообще избежать удара никогда не западала ей в голову. В этом она больше походила на русскую, нежели на грузинку.

Теперь мать Серго жила в центре Тбилиси, через улицу от проспекта Руставели – главной транспортной артерии города. Дом был построен по проекту ее отца. Он вспомнил, что мать переселилась в этот дом, когда он уже служил в органах госбезопасности. Как она гордилась, показывая ему высокие потолки в квартире, прекрасный вид, открывающийся из окон, двор с детской игровой площадкой! Как она гордилась тем, что этот дом создал ее отец!

Такси свернуло с обычного пути.

– Проспект Руставели закрыт, – объяснил водитель, – идет забастовка.

– Что скажешь об этом? – спросил Серго. Мать только рассмеялась:

– Да тебе же, наверное, больше известно, чем нам! Она всегда считала, что раз у него такая работа, то он должен знать все, что творится в Грузии, даже то, что происходит в ее жизни.

– Но все же объясни мне.

– Студенты перекрыли проспект. У них плакаты – сам увидишь. Протестуют. Гласность в действии.

– А чего они хотят?

– Свободу Грузии, – ответила мать. Странно было слышать политический лозунг из уст матери.

– Это написано на их плакатах?

– Да. Один из наших соседей – активист Фронта освобождения Грузии, его фамилия Цагарели, может, помнишь его? Он, наверное, зайдет к нам – придет агитировать тебя. Я ему сказала о твоем приезде.

– А он что, забыл, где я работаю? – спросил Серго, хотя прекрасно понял, что мать всего лишь шутит. – Как долго протянется эта забастовка?

– Дня три-четыре. Все началось с голодной забастовки женщин. Чего они добивались, я не знаю. Это как-то связано с абхазцами – они хотят отделиться от Грузии, Грузия – от России, а грузины не хотят отделения Абхазии… Я ничего не понимаю. Георгий знает. Я тебе говорила, что он сегодня ужинает с нами?

– Да нет. Ты писала, правда, что его освободили.

– А хорошо, что он придет?

– Конечно. Я и сам думал, как бы его разыскать.

– Он тебе все и объяснит.

Несмотря на предупреждение матери, он оказался не готов встретить такого Георгия. Он помнил его высоким симпатичным мужчиной, с развевающейся гривой черных волос и голосом, звеневшим как золото. А кто же теперь перед ним? Старый человек, с впалыми щеками, слабыми, трясущимися руками, опирающийся на трость…

Мать вышла на кухню, и через пару минут комнату наполнил аромат лепешек с острым сыром – она принесла хачапури.

– О, Мария приготовила хачапури! – с восторгом воскликнул Георгий. – Помню, как я ел их в последний раз, это был такой памятный вечер, что я жил воспоминаниями о нем целых десять лет.

Он говорил размеренно, с болезненной точностью, каждое слово будто путешествие в прошлое.

– А ты помнишь, Серго?

Серго Чантурия тот вечер не помнил. Он хотел бы вспомнить, да не мог. Но зато он помнил другое. Например, как он впервые пришел домой после окончания школы КГБ. Он пытался переключить воспоминания на другое, но тщетно.

Тогда, в тот памятный вечер, тоже повсюду в доме чувствовался аппетитный аромат хачапури.

Он вымыл руки и прошел на кухню пообедать. Ели они молча. Хачапури были столь хороши, что сначала он даже не замечал молчания, что было весьма необычно, потому что мама всегда говорила с ним о всякой всячине, пока он ел. Серго заметил, что мать чем-то озабочена. «Что случилось?» – поинтересовался он. Она ничего не ответила, лишь только посмотрела своими темными глазами на окно. А потом, чувствуя его нетерпение, ответила: «Арестовали Георгия».

Хотя для него эта новость полной неожиданностью не была, но все же оказалась чувствительным ударом.

– Он что-нибудь издал за границей? – спросил сын.

– Да. Он опубликовал две статьи в парижском журнале «Континенталь». Но ты же знаешь, здесь никто печатать их не хотел, – ответила она и тихонько заплакала.

Он коснулся маминого плеча:

– Может, ему дадут небольшой срок. Мало ли как повернется дело.

Мама горестно покачала головой.

– Можешь ли ты что-нибудь сделать для него? – вдруг спросила она, опустив голову и не глядя на Серго.

Он почувствовал, как внутри его закипает раздражение. Мать никогда ни о чем не просила, хотя и знала, как, впрочем, и все, какими возможностями он как сотрудник КГБ располагает. Она всегда полагалась только на себя, ни к кому не обращаясь за помощью, и вот теперь просит помочь Георгию.

Он оцепенел: впервые она просит его о чем-то, а он ничего сделать не может.

Серго с пеленок знал Георгия. Он помнил, что еще когда он был совсем маленьким, мать говорила, что Георгий – человек с необыкновенной судьбой, он глас народа, этот дар у него от Бога.

И вот теперь его вместе с Божьим даром арестовали.

– Ты же знаешь, мама, что тут я мало что смогу сделать, – ответил Чантурия.

Ему стало больно от своих же слов. Но это была правда.

– Если бы тут было воровство – угнали машину, хулиганство или еще что-то малозначительное, я, может, и помог бы. Но тут политика. Закон есть закон. Изменить его я не могу.

– Но ведь закон несправедлив, а твоя организация проводит в жизнь этот несправедливый закон. Извини меня. Я всегда воздерживалась от того, чтобы говорить с тобой на подобные темы.

– Мама, Георгий был членом Союза писателей, и он писал, его печатали. Если он не мог издать то, что хотел, то таковы правила игры. Он знал эти правила и отдавал себе отчет, что его ждет за их нарушение. Поэтому тебе не стоит слишком переживать за него. Он знал, на какой путь вступил, и ему следовало быть готовым к тому, что его ждет.

Мать только и вымолвила:

– А вот в западных странах людей за политику не сажают. Почему же такое?

Он посмотрел на нее:

– А откуда тебе известно, что не сажают?

– По ночам я слушаю разные «голоса».

Ему нелегко было представить себе, как мать в глухую полночь, сидя в кресле перед окном – только там ловились волны зарубежных радиостанций, – слушает «голоса»: «Би-би-си», «Радио «Свобода», «Голос Америки».

Все это происходило десять лет назад, и вот он живой Георгий, которому Бог отмерил вместе с его даром два, один за другим, пятилетних срока лишения свободы: первый – за антисоветскую пропаганду, второй – для «профилактики», сразу же по окончании первого срока, вместо освобождения, якобы за нарушение лагерного режима, а на самом деле, как все знали, просто чтобы сломить его.

И вот перед ним тот самый Георгий, чье имя назвал Сахаров в первый же день по возвращении из ссылки, требуя освобождения всех политических заключенных. Тот самый Георгий – неистовый борец за свободу своего народа. Его жена умерла, здоровье он основательно подорвал, звонкий голос превратился в невнятный шепот… Но он не был сломлен, и огонь по-прежнему полыхал внутри него.

Опираясь на трость, Георгий доковылял до кресла и уютно устроился в нем. С улыбкой взглянув на Серго, он сказал:

– Сидеть в кресле приятнее, чем стоять два дня в карцере – узком шкафу, чуть-чуть больше твоего тела.

Чантурия не нашел, что ответить. Как-никак, а лагеря для заключенных находились в ведении КГБ.

– Догадываюсь, что это камушек в мой огород, – с болью сказал он.

Георгий лишь рассмеялся.

– Знать бы, где упадешь, так соломки подстелил бы, – ответил он, и некоторая натянутость между ними исчезла.

В давние времена оба они были большими любителями народных поговорок и пословиц – русских, грузинских или любого другого народа. Чантурия догадывался, что вкус к ним привил ему Георгий, хотя теперь уже точно и не помнил этого.

Некогда они затевали своеобразную игру, пересыпая разговор этими старинными байками. Оттого, что Георгий помнил об этом, на сердце Чантурия отлегло.

– Я знаю, что мой друг Сахаров, – продолжал Георгий, – выставил свою кандидатуру в народные депутаты. Довелось ли тебе побывать на каком-нибудь его предвыборном выступлении в Москве?

– Нет.

– А жаль. Мне очень хотелось бы знать, о чем он говорил. Я бы гордился, если бы мне довелось проживать в его избирательном округе. Я был бы счастлив отдать голос за такого человека.

Чантурия на это ничего не ответил. Георгий прикрыл глаза и откинулся на спинку мягкого кресла.

– В лагере у меня был друг, – начал он, – блестящий физик. Ну, конечно же, не такой блестящий, как Сахаров, не такой удачливый, не столь благополучно устроенный ранее в жизни, не такой чудесный, не такой скромный. Я вовсе не намекаю, что Сахаров стал великим благодаря счастливой судьбе или же что он не так уж и велик. Я просто хочу сказать, что тот мой друг не был столь крупной фигурой, чтобы ему позволили оставаться вне ГУЛАГа, хотя он и не говорил ничего такого особенного, кроме правды. Его путь схож с путем Сахарова, и все же правда не только сломала ему жизнь, но и в конце концов рано свела в могилу. Так вот, несмотря на все превратности судьбы, он продолжал говорить правду. Правда – товар, который попусту транжирить не стоит.

Чантурия подумал, не относится ли замечание Георгия, в частности, к нему как к представителю учреждения, которое засадило его в тюрьму, или же это обобщение всего состояния общества. Вероятно, относится и к нему, и в то же время обобщение, решил он. Георгий был ярким художником, пишущим с большой силой и остротой, его произведения читались и толковались неодномерно. Отчасти это и вызвало подозрения у людей, хотевших, чтобы все шло гладко, не содержало какого-то другого смысла, который они могут и не уловить.

– Вы сами высказываете только правду, как и всегда, – заметил Чантурия.

– Делаем что в наших силах. На завтра меня пригласили на митинг у Дома правительства. Он может оказаться интересным для тебя. Я имею в виду, конечно, не твой профессиональный интерес.

– А этот митинг имеет какое-то отношение к забастовке на проспекте Руставели?

(Дом правительства находится как раз на этой магистрали.)

Георгий улыбнулся и ответил:

– Мне следовало бы знать заранее, что я не сумею застать тебя врасплох. Да, имеет. Хотя слово «забастовка», возможно, звучит чересчур претенциозно. Да, театры, музеи, школы не работают. Поставим ли мы гиганта на колени воздержанием от развлечений или приостановкой обучения? – он окинул Чантурия взглядом. А спустя минуту задумчиво произнес:

– Ну что ж, мы делаем все, что в наших силах.

После обеда мать Чантурия внесла в комнату противень с горячим песком, а в нем маленькие кофейники с кипящим кофе.

Георгий долго смотрел на кофейники. Как и встарь, их было три, но теперь на столе не стояла кружка молока для маленького Серго – он уже вырос. Чантурия боялся, как бы Георгий не сказал по поводу кофейников, что их по-прежнему три, боялся потому, что София, жена Георгия, умерла, пока он сидел в лагере. Но тот не произнес ни слова. Он просто перелил кофе в маленькую чашечку и стал прихлебывать горький кофе, как всегда, без сахара.

– И чего же добиваются эти ваши забастовщики? – спросил Чантурия, чтоб изменить ход своих мыслей. Он не знал, о чем в этот момент думает Георгий.

– Они не мои. Они не мои, как и виноград, растущий в саду крестьянина, – он ведь вовсе не этого крестьянина. Крестьянин может говорить, что виноград принадлежит ему, но он посадил его для своих целей. Их единство продолжается до тех пор, пока согласуются их цели. Виноград тоже может назвать крестьянина: мой крестьянин, но он же не принадлежит винограду.

Георгий, как заметил Чантурия, все еще любил народные притчи, рассказывать которые он был большой мастер.

– В известном смысле, – продолжал Георгий, – мы можем взять это сравнение в качестве темы для обсуждения требований бастующих. То же самое происходит и с Грузией в ее отношениях с Советским Союзом. Советский Союз называет Грузию «моя» республика, но Грузия, безусловно, в действительности вовсе не принадлежит Союзу, так же как СССР не принадлежит Грузии. Они сотрудничают, кооперируются, пока совпадают их цели.

На минуту он замолк и взглянул на Чантурия. В глазах его мелькнули бесенята.

– Могу ли я считать, что меня никто не подслушивает, кроме, пожалуй, лиц, специально для этого выделенных? – продолжал он. До гласности в тюрьму сажали за куда меньшие прегрешения, нежели высказывания о том, что Грузия не принадлежит Советскому Союзу. Чтобы проиллюстрировать мои риторические умопостроения, скажу, что эти свободолюбивые забастовщики начали выражать протест против воли Абхазской Автономной Республики отделиться от нас – от тебя, от меня, от Грузии, а наше хорошее правительство из грузинских коммунистов в который раз поддержало их. Забастовщики подхватили идею отделения и быстренько трансформировали ее в идею освобождения Грузии от русского господства. И вот эту-то идею правительство коммунистов Грузии решительно отвергло. Короче говоря, забастовщики считают, что цели грузинского народа больше не согласуются с целями Союза Советских Социалистических республик и что с господством СССР пора кончать.

– Они что, грузинские националисты? – поинтересовался Чантурия.

– Тебя это удивляет? Ты должен видеть лучше всех, что Советский Союз – это клокочущий котел национализма.

– Ну, Прибалтика – да, объята национализмом. А Грузия-то причем?

– А здесь тоже люди – и они небезгрешны. Прибалты, украинцы, грузины, жители всех мусульманских республик – все это старый национализм, который Ленин и Сталин задавили и загнали вглубь, а теперь он поднял голову и неотступно преследует нас.

– Национализм – глухой тупик истории, – сказал Чантурия и тут же сконфузился, потому что эти слова прозвучали как на политзанятиях в школе КГБ или на семинаре в сети партпросвещения. Сконфузиться-то он сконфузился, а сам все же истово верил в то, что изрекал.

– А без Союза что станется с любой из этих республик? Какой окажется Грузия? Тут и там по всем окраинам Союза, если не в самом его сердце, вспыхнет война. Уже в доброй дюжине мест мы находимся на грани гражданской войны. Взгляни на Нагорный Карабах: ведь только армия удерживает армян от массового истребления азербайджанцев, а азербайджанцев – от геноцида армян. Взгляни на саму Грузию. Абхазцы постоянно живут в смертельном страхе, как бы мы, грузины, не перерезали им глотки в постели. Не верю я что-то, что национализм может быть панацеей в мире, где люди ненавидят друг друга и в то же время так густо перемешаны друг с другом.

Ни одна из пятнадцати республик СССР, кроме, пожалуй, России, которая сама по себе целый континент, в одиночку справиться со своими проблемами не сможет, думал Серго. Возьмем прибалтийские республики, хоть они и динамичны, но по размерам крошечны, ничуть не больше среднего графства. А Узбекистан, Азербайджан, Казахстан… без цивилизованного влияния Союза они постепенно угодят в дремучую темноту ислама, где люди обречены жить в нищете, убожестве и невежестве.

Но Грузия? Ему даже в голову никогда не приходила мысль о том, что Грузия станет независимым государством. И русским, как он думал, тоже такая мысль не приходила.

– Нет-нет. Национализм вовсе не обязательно панацея, – начал Георгий. – Но это такое средство, которое, по меньшей мере, хотя бы временно, когда у нас ничего другого нет, может оказать нам помощь. Но вот в чем проблема, как я ее представляю себе: все остальное, в чем нас хотят уверить, – это ложь. По крайней мере, даже наша национальность – ложь. Кое-что искусственно сделать нельзя, например, нас не вырастишь, как выращивают свиней, выкармливая их помоями. Да, мы осознаем себя грузинами и земля вокруг – это наша земля. И что бы партия коммунистов ни говорила нам, она не сможет убедить нас в обратном. Ужасно то, что нам не дают возможности рассуждать и заставляют слепо верить в сказанное свыше.

– Понимаете ли, – сказал Серго, – я тоже верю, как и вы. Я верю, что человечество едино и что смерть одного человека уменьшает и ослабляет всех нас. Я верю, что нам следует жить в мире и согласии, без различий между нами; а когда я говорю «мы», имею в виду всех живущих людей. Но проблема в том, что те, кто правит нами, в это не верят, хотя на словах и утверждают это. Государство всегда стремилось искоренить национализм, но оно стремилось вообще все выкорчевать. Народ же не мог безучастно смотреть, как его лишают всего. Поэтому люди тесно сплачиваются вокруг своего понимания правды, а одно из представлений, которое наши сородичи четко осознают, – это, что они грузины, а не русские.

– Народы и государства, как видишь, понятия совершенно разные. У них могут совпадать границы, но все же они не одно и то же. Союз настаивал, что мы все единый народ и во имя единства мы все должны тесно сплотиться, пока не будут разрешены все проблемы Союза. Но, конечно же, мы вовсе не единый народ: границы нашего государства устанавливались силой, а не с общего согласия. Для взаимоотношений народов в границах таких союзов требуется, само собой разумеется, вновь и вновь прибегать к силе. А когда сила иссякает, подобные государства распадаются на составляющие их нации и народы, которые сами определяют свою судьбу с общего согласия.

– Но вы же не утверждаете, что грузинами становятся по праву выбора? – настаивал Чантурия, не совсем понимая, шутит Георгий или же говорит серьезно.

– Нет, как раз утверждаю. Я грузин потому, что я так говорю. Или же, чтобы втиснуть вопрос в рамки нашего разговора, мы являемся грузинами потому, что мы так говорим. Это понимание пришло с обоюдного согласия или взаимного признания, а не просто по хотению одного человека.

– А если какой-нибудь татарин заявит, что он грузин?

– И он им станет, если все, в том числе и он сам, осознают, что он грузин. Таково определение категории национальности. У народов, конечно же, нет точно очерченных рамок. Что сказать о национальности человека, у которого мать грузинка, а отец татарин? Грузин ли он? Да, он грузин, если мы считаем его грузином.

– Мы грузины, ты и я. Мы не русские. Мы знаем это, и русские знают. И мы, и они составляем одно государство на данный момент. Русские говорят: «Мы – единый народ». Но в действительности мы не едины. Вместе мы составляем одно государство, но это вовсе не значит один народ. Да, утверждают, что мы единый народ. Но делают это, чтобы держать нас в узде, так как иначе нельзя с нами обращаться как с единой общностью людей. В сущности же, проблема национальности гораздо глубже. Проблема заключается в том, что партия, твоя партия, ведет себя так, будто она нация завоевателей, управляющая государством из покоренных народов-подданных. Эта проблема касается понятий «мы» и «они», разведенных по разным углам. Хочешь знать, где я впервые понял такое? Да в ГУЛАГе же, где государство ежеминутно вдалбливало в меня, кто есть «мы» и кто «они». «Мы» – это я сам и мои сокамерники-зеки, а «они» – все другие, в первую очередь правоохранительные и карательные органы Советского Союза. При таком раскладе не имеет никакого значения, кто заключенные по национальности: грузины, русские, чукчи или узбеки. А что в результате? Мы единый народ, народ-заключенный, народ-арестант. Но мы же должны быть народом с общего согласия. Это зеками мы стали по воле государства. К сожалению, нашему государству еще предстоит это открыть. Сила же, как бы долго она ни применялась, никогда не заменит согласия.

– Но как же достичь согласия? – настоятельно спрашивал Чантурия. – Мы же не можем твердить каждому гражданину каждый день: «Вы согласны быть частичкой нашего государства?»

– Уж вы-то, конечно, не можете, – согласился Георгий. – Поддерживать вечное согласие можно лишь постоянным взаимным интересом. Например, заботой правительства о благе и выгоде управляемых. А другого пути нет. И можно утратить согласие в любой день, к примеру, путем неосторожного применения силы. А все же другого пути нет. Правительство, власть – это институты, созданные ради блага руководимых. А у нас они работают на благо и потребу руководителей. Это просто организованная преступность.

Проблема в том, – продолжал Георгий, – что наши законы не работают. Или, скорее, в том, что у нас нет законов. Граждане обязаны подчиняться закону, а у правителей обязанностей перед людьми нет. У нас не правовое государство, оно управляется не законами, а силой, и мы привыкли к таким порядкам. Но если в государстве нет государственных законов, то это не значит, что нет и законов чести. И по ним-то живет народ, потому как честь – это не что иное, как кодекс, а те, кто признают этот кодекс, и составляют народ – они сами считают себя народом. По закону чести мы и жили, сидя в лагерях. Режим пытался заставить нас жить по закону силы, а мы жили по закону чести. Не целиком и полностью, правда, а в общем и целом. Даже если целого народа и не набирается – насчитывается всего группа людей, согласившихся придерживаться кодекса, – все равно каждый отдельный человек может жить по своим законам чести. Кто знает, может, это и есть высшая форма бытия.

После ухода Георгия Чантурия с матерью все еще продолжали разговор, но касались лишь прошлого. О многом говорить они просто не могли, больше молчали – им было о чем помолчать. Спать он отправился рано, а ночью вдруг проснулся, почувствовав какое-то мощное грохочущее движение на улице, но вскоре опять уснул.


– 20 — | Московские сумерки | – 22 —