home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Конфликт зародился в недрах одной чуть ли не самой тихой, работящей и терпеливой группы мужиков. Вырванные из привычной жизни перегибами советской власти, земледельцы Поволжья оказались среди уголовников в заполярном лагере. Мужики долго наблюдали, как верховодят блатные, потом покумекали между собой и отказались тесать каменные глыбы под надоевшие окрики уркаганов.

Все до одного староверы, кудлатые, с окладистыми бородами, они готовы были отдать жизнь за свои убеждения, подобно тому, как некогда это сделал сгоревший заживо в сосновом срубе протопоп Аввакум. Если чем и можно было поколебать упрямый мужицкий норов, так только силой логики, перед которой старообрядцы склонялись, как перед авторитетом своих древних старопечатных книг.

Хуже всего было то, что за этими мужиками стояли некоторые урки, искушенные во всех тонкостях лагерных интриг. Они науськивали староверов на новую блатную власть, установленную Беспалым с командой бывших беспризорников, и делали это с опытностью псарей, которые натравливают собак на разъяренного медведя. Не хватало всего лишь команды: «Ату!», – чтобы обиженные несправедливой властью мужики бросились рвать глотку Беспалому и его окружению.

Узнав о назревающем бунте, Беспалый неожиданно сам пришел к староверам. Его сопровождали всего два человека. Тем самым Беспалый показывал зэкам, что последний раз он испытывал чувство страха, когда выползал из чрева матери. Тимофей хозяином прошелся по бараку, толкнул плечом здоровенного парня, посмевшего преградить ему дорогу, долго молча оглядывал обитателей барака, а потом, присев на нары, глухо поинтересовался:

– О чем бунтуем, мужики? Или, может быть, корм не в коня?

В бараке наступила тишина, но ее нарушил широкоплечий крепкий дядька лет сорока пяти с сильными жилистыми руками: видно было, что для него привычно и ходить за плугом по невспаханному полю, и растаскивать гранитные глыбы.

– Что это ты вдруг о корме заговорил, Беспалый? Разве ты с нами одну баланду хлебаешь? – нахмурившись, сказал мужик. – Ты чаще в соседнем поселке бываешь, чем здесь, на зоне, за колючей проволокой. По твоей раскормленной роже видно, что жратва там жирная, а бабы теплые да сладкие.

В бараке раздались одобрительные смешки.

Беспалый, несмотря на любовь к риску, никогда не совершал безрассудных поступков и каждый свой шаг продумывал до мелочей.

Прежде чем войти в барак к староверам, он не только изучил «дела» его обитателей, но и расспросил об их привычках. Самым уважаемым среди них был бывший кулак по кличке Шмель. Шмелем его прозвали за резкий, колючий нрав и за густую шевелюру, которая черным ежиком топорщилась во все стороны на его голове. Поговаривали, что некогда Шмель был едва ли не самым большим богачом в своем уезде, нанимал работников и занимался не только хлебопашеством, но и торговлей, и ссудными операциями.

Беспалый догадывался, что именно Шмель отважится вступить в дискуссию с ним, и не ошибся. Тимофей отчетливо осознавал, что если он сумеет подчинить себе Шмеля, основательного, умного и изворотливого человека, то и остальные мужики подчинятся его, Беспалого, воле.

Теперь Тимофей чувствовал всей кожей, как изучающе смотрят на него из всех углов барака хмурые недовольные зэки, еще недавно знавшие про жизнь то, что она пахнет землей и навозом. Десятка полтора из них сгрудились вокруг Шмеля и ехидно скалились, ожидая развязки.

– Если ты желаешь, то я и тебя могу сводить по бабам, – спокойно отозвался Тимофей на реплику Шмеля. – Только за все надо платить, браток. Вот видишь эту руку, – он показал беспалую ладонь, – а вот следы от зубов сторожевых собак, – приподнял он рукав рубахи. – Я сполна заплатил за часы свободы, братишка. – Тимофей, слегка повысив голос, жестко добавил: – И я перегрызу глотку каждому, кто хотя бы попытается упрекнуть меня в этом!

На несколько секунд в бараке опять установилась тишина. Последние слова прозвучали так сурово, что десятки глаз невольно впились в лицо Беспалого, словно он должен был немедленно исполнить свое обещание.

Но Шмель лишь презрительно ухмыльнулся в ответ на слова Беспалого.

– Если ты думаешь испугать нас, так у тебя ничего не выйдет, – спокойно произнес бывший кулак. Он презирал воров и даже не пытался этого скрывать. Если бы не крепкая община староверов, что всегда стояла за его спиной, то блатные давно накинули бы ему удавку на шею да утопили бы где-нибудь в сортире. – Советская власть нас пугала и не запугала, а такому блатному, как ты, это и вовсе не под силу, будь ты хоть командиром всей российской шпаны!

Шмель сидел на нарах напротив Беспалого, опершись спиной о стену. Его большие, сильные, потрескавшиеся от работы ладони были заложены за голову. В этом положении Шмель напоминал матерого пахана, отдыхающего после сытного обеда.

Рядом со Шмелем сидели его ближайшие сподвижники – лобастые, упрямые, крепкие парни. Всем своим видом они походили на здоровенных задиристых быков, готовых кинуться на обидчика, как на красную тряпицу.

– Если бы я захотел тебя напугать, – спокойно парировал Беспалый, – то привел бы сюда половину лагеря, а мы, как видишь, пришли втроем... Я хочу выслушать, что вы имеете ко мне еще, кроме того, что я частенько хаживаю за колючку.

– Ты перестал быть уркой, Тимоша, хотя и корчишь из себя блатного, – печально прожужжал Шмель. – Скоро твои ребятишки позанимают все караульные вышки и будут палить во всякого, кто посмеет приблизиться к ограждению хотя бы на метр. Я правильно говорю, мужики? – выразительно обернулся Шмель к арестантам, которые продолжали хмуро поглядывать на троицу блатных. – Ты вот все о воровской чести нам тут пел, – продолжал Шмель, – говорил, что обо всех лагерниках печешься, а только не видим мы твоей заботы, Тимоша. А лично мне так и хочется назвать тебя «гражданин начальник».

– Что ты мне восьмерик тащишь? Я вижу, ты вострый стал на язык, – изображая доброжелательную улыбку, протянул в ответ Беспалый. – Не зря тебя Шмелем прозвали. Да ведь твое жало я могу на кулак намотать и выдернуть с корнем! Потом жалеть придется.

Мужики невольно подобрались.

– А не поцарапаешься? – криво ухмыльнулся Шмель и положил на колени свои огромные кулачищи, способные из кого угодно вышибить дух.

Беспалый понял, что Шмель из тех людей, которые не ломаются. Таких мужиков хорошо иметь в друзьях, тогда будешь твердо уверен в том, что твоя спина надежно прикрыта. Тимофей догадывался и о том, что такие, как Шмель, могут быть самыми опасными врагами и даже после примирения ведут себя недоверчиво, долго обнюхивают предлагаемый кусок, но если уж такого приручишь, так это навсегда.

Глядя прямо в глаза своему противнику, Беспалый размышлял, как ему поступить сейчас: заполучить друга или уничтожить врага. Первый путь очень долгий, трудный и безо всякой гарантии успеха, второй – испытанный, легкий и короткий.

Решение созрело почти мгновенно. Лицо Беспалого расплылось в широкой улыбке.

– Больше, чем эти шрамы, браток, ты меня не поцарапаешь. Что ж, приятно было поговорить с серьезными людьми. Жаль, что мы не можем понять друг друга... Ну что ж, живите, мужики... если получится.

Беспалый поднялся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел к выходу.

Вновь на пороге барака возник огромный детина, загородив могучими плечами выход.

– А ну прочь с дороги, – рявкнул Беспалый и, когда верзила торопливо отступил в сторону, уверенно распахнул дверь.

В бараке, где располагалась команда Беспалого, в тот вечер стояла необычная тишина. Она не предвещала ничего хорошего. Всем знакомо неожиданное затишье перед бурей, когда всякая тварь спешит спрятаться от надвигающейся стихии, а трава, несмотря на безветрие, стелется по самой земле. Именно таким покоем встретил Беспалого его барак.

Едва войдя, Тимофей попал в окружение братвы. Он был страшно зол и даже не пытался это скрывать. На лице застыла жесткая кривая полуулыбка, глаза потемнели и запали. Зэки старались не попадаться на его пути и поспешно расступались. Все чувствовали: замешкайся на секунду – схлопочешь по физиономии от взбешенного пахана.

– Вот что, братва, – присел Беспалый на нары. Зэки, сидящие рядом, почтительно подвинулись. – Кулачье объявило нам войну. Пообещало затравить нас, как поганую нечисть. Так и говорят, суки, чтобы мы пахали наравне с ними. А когда это было, чтобы вор вкалывал?! Если это быдло привыкло ковыряться в навозе, так думают, что и другим это по вкусу? Эти пидоры посмели сказать, что время блатных закончилось. Дескать, пришла их власть, власть мужиков.

– Совсем обурели, гниды! – заорали взбешенные услышанным урки.

– Это еще не все, братва, – мрачно продолжал Беспалый. – Они говорят, что прежние урки были честнее и справедливее нас! Эти муравьи посмели усомниться в том, что мы блюдем блатную правду! Вспомните, бродяги, когда это было, чтобы мужик голос на урку повышал? Если мы не проучим это отродье, то любой стопроцентный пидор на зоне перестанет уважать нас.

Каждый из зэков понимал, что речь идет не о конфликте между двумя заключенными, – начиналась жестокая борьба за власть, где место побежденному будет определено у дверей барака. И единственное, на что потом сгодится побежденный, так это обслуживать похоть сильнейшего и в конце сеанса подавать ему ветошь, чтобы тот досуха вытер перепачканный конец.

Мужик, вчера еще смотревший на блатного снизу вверх, теперь, в случае победы, мог опрокинуть всесильных урок в касту отверженных и занять освободившееся место. По большому счету в уголовной иерархии ничего не произойдет, просто бывшие землекопы пооботрутся и перерастут со временем в урок, позаимствовав у последних не только блатной жаргон, но и правила поведения. Таковы суровые законы лагерной жизни, и вряд ли отыщется сила, способная что-либо изменить. При этом большинство простых зэков как тянули лямку, так и будут тянуть, а петушня останется петушней.

Уже через пару часов для всей зоны стало очевидно, что возникший конфликт невозможно уладить полюбовно. Это была не просто ссора мужика с блатным, а борьба за верхнюю ступень в лагерной иерархии, за то преимущество, которое дает право повелевать себе подобными, теми, кто по воле судьбы оказался на территории лагеря, за право самим делить каждый шматок сала, решать чужую судьбу, за сладкую возможность посещать женские бараки... А зэки, годами грезившие о женской ласке и сытной пайке, готовы были многое отдать за то, чтобы эти мечты хоть изредка сбывались.

День ото дня конфликт разрастался и скоро стал напоминать пожар, который готов был пожрать вокруг себя все живое.

– Рвать их надо, сук! И хоть вору западло убивать, но выхода у нас нет, – заявил однажды Беспалый. Его слова были подобны ударам молота по наковальне. – Если мы этого не сделаем сейчас, то завтра они нас всех передавят. В общем, так, братва, тянуть не станем, пойдем на них сейчас. Готовь ножи и заточки. Резать будем всех, кто попадется нам на глаза в этом гребаном бараке. – И добавил с жестокой усмешкой: – Очень жаль, что мужики нас не любят!

Лагерь уже спал, когда три десятка блатных, вооруженных ножами и пиками, хоронясь от дремлющих на вышках солдат, серыми тенями заскользили вдоль ограждения локальной зоны.

Накануне в самом углу ограждения была пробита тропа – надрезан кусок металлической сетки. Беспалый нащупал изуродованной рукой надрез, осторожно потянул сетку на себя и первым протиснулся в дыру. Следом за ним туда же полез вор с крупной головой, прозванный зэками Головастиком. Край его бушлата зацепился за обрезанную проволоку, и Головастик, стараясь освободиться, дернулся вперед. Металлическая сетка задребезжала, нарушив молчание ночи, на одной из сторожевых вышек ярко вспыхнул прожектор. Луч света пробежал по рядам колючей проволоки, вырвал из темноты сложенные штабелями бревна, уперся в стену барака, а потом неожиданно погас. От этого ночная тьма показалась зэкам еще гуще.

– Быстрее! Быстрее! – торопил Беспалый. – Это вам не вошь на голой заднице искать. Не высовываться, всем прижаться к стене. А ты, дед, куда полез?! – не сдержал Беспалый удивления, увидев, что из дыры выползает тощий пожилой зэк, которого все звали дед Матвей. – Тебя же эти мордовороты кулацкие одним щелбаном пришибут.

– Э-э, Тимоша! Это надо еще сильно постараться! – И дед Матвей покачал у Беспалого перед носом обрывком тяжелой цепи.

Дед Матвей никогда не считал своих лет. Его больше занимало количество присужденных ему отсидок, а выпало их на его долгую жизнь немалое число: при Александре Третьем он отбыл свои первые пятнадцать лет каторги за убийство, вторично отсидел при Николае Втором в Таганской тюрьме за мошенничество и освободился незадолго до событий семнадцатого года. Февральскую революцию он встретил в Бутырке, а Октябрьский переворот застал Матвея в питерских Крестах. Выходило, что дед Матвей сидел на рубеже веков при всех правителях и властях. Он любил порассуждать о том, при чьем режиме похлебка была гуще, а начальство мягче. Однако всякий раз непременно приходил к выводу, что хозяин к арестанту всегда строг, а напутственное слово кума – далеко не матушкина колыбельная. Иного крова, кроме тюрьмы, дед Матвей не имел, а потому волновался чрезвычайно, когда приходило время освобождения. Глядя на его понурый вид, можно было предположить, что вместо долгожданной свободы ему шьют новое страшное обвинение.

Дед Матвей был осколком ушедшей эпохи, и тем не менее он был необычайно жизнелюбив и комичен. Рассказы о его многочисленных выходках кочевали из одной зоны в другую.

Так, например, отсидев свой очередной срок в конце двадцатых годов, дед Матвей за день до освобождения спрятался в штабелях леса, заготовленного зэками, не желая оставлять приглянувшийся ему лагерь. Когда его наконец отыскали, то у пятерых здоровенных охранников-дубарей едва хватило сил, чтобы вытолкать старого уркагана за лагерные ворота. Через два дня дед Матвей опять совершенно непонятными путями проник на территорию лагеря и снова спрятался в самом захламленном его углу. Нашли старика только через неделю усиленных поисков, холодного, голодного, но счастливого оттого, что он еще недельку провел на родной земле.

А последний свой срок дед Матвей получил уже как политический, и история эта изрядно повеселила зэков всех северных лагерей. Вор, которого больше всего в жизни интересовало содержимое чужих кошельков, неожиданно сел как член Промпартии... Начиналось все весьма прозаично – дед Матвей умудрился на улице снять часы с руки крупного партийного начальника, который, заметив пропажу, тут же потребовал от органов изловить вора. Каково же было его удивление, когда вором оказался семидесятипятилетний старец, который и не думал особенно прятаться – именные серебряные часы он попытался продать за три червонца там же, на городском базаре. Дед Матвей был пойман гэпэушниками с поличным. Обиженный партийный пахан приложил все усилия, чтобы преклонный возраст Матвея не помешал ему получить «десятку» строгого режима. Стараниями прокурора деда затолкали в глухомань, из которой не всякий молодой через десять лет выходил живым.

Однако старик был соткан из материала повышенной прочности. Несмотря на свои преклонные лета, он не уставал даже во время изнурительных этапов и вообще являл собой живой пример неимоверной выносливости человеческого организма.

Беспалый, взглянув на деда Матвея, невольно улыбнулся:

– Да, наверное, лихим парнем ты был в молодости, дед. Ладно, держись меня, в обиду не дам!

В темноте смутно угадывались очертания барака, в котором размещались раскулаченные. Пройдет не менее трех часов, прежде чем ночь выпустит из своих крепких объятий грубоватое строение. Во мраке барак напоминал диковинное древнее исполинское животное, растянувшееся во всю длину. Головой чудовище упиралось в сторожевую вышку, а его хвост достигал середины зоны.

Беспалый остановился. Неожиданно он ощутил волнение – сейчас ему придется снова убивать. Он был вожаком стаи, а вожак в минуту опасности всегда бросается в схватку первым, тем самым подавая сигнал всей стае и показывая пример для подражания молодняку. Сегодня ему придется нарушить старый неписаный закон: вор не должен убивать, но он просто не может поступить иначе, таков расклад.

Беспалый подумал о Шмеле и стиснул зубы. Сейчас у него не осталось никакой ненависти к упертому мужику. Просто Шмель со своими крестьянскими принципами стал у него на пути, посмел усомниться в его власти, а значит, должен был умереть. Должны сгинуть и те, кто пошел следом за Шмелем. Несколько десятков глаз настороженно смотрели на погрузившегося в раздумье смотрящего. Беспалый понимал, что выбора у него нет, – если он попытается отступить, заточки воров тут же пронзят его грудь, а потом истекающий кровью труп будет брошен в зловонную яму.

Сомнения в кровавой битве за власть уместны только до определенного момента, а дальше они расцениваются окружающими как трусость...


* * * | Воровская правда | * * *