home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1. Лестница

Андариалл, Лето 74, 435 Д., после полуночи

— Андариалл!

Нет ответа. Светильники у двери едва горят; достаточно, чтобы не спотыкаться на каждом шагу. Запах жилого дома… неплохо она устроилась! Проклятье, почему меня никогда не приглашали в гости в такие дома? Или Кинисс права — любой здравомыслящий человек чувствует, что я не тот, кем кажусь? Всегда не тот, кем кажусь?

— Андариалл!

Прихожая. Пусто. Переобуваться не будем… я — гость нежеланный. Если она захочет, то укажет мне на дверь и будет совершенно права. И тогда ни ордер Наблюдателей, ни мандат Академии, ни воля Правителя — ничто не позволит мне войти сюда повторно. Ой, как я рискую… если начальство — руководство Академии — узнает, во что мы ввязались, уволят обоих. Кинисс, похоже, решилась-таки на нечто, мне ранее неизвестное — запретное для неё. Неужели и её удалось примитивным трюком…

— Андариалл?!

Столовая… или как это называется? Потрясающая чистота. Не музейная, нежилая, а вполне жилая… ничто не вылизано до полного идиотизма, но и следов неряшливости нет. Клеммен как-то спрашивал, как подобное возможно — содержать такой дом в порядке без прислуги — и что же я ему ответил? Не помню. Наверное, соврал что-то.

— Андариалл!

Мастерская. Д. осторожно закрыл за собой дверь. Хозяйка дома сидела в удобном кресле, вращающемся, с регулируемой высотой. Редкое изделие, наверняка работа дарионов — не похоже на ольтийское. Мозг работал, как привык, отмечая детали, в настоящий момент не существенные, — пригодятся. В будущем.

Она склонилась над чем-то… вырезает. Статуэтку, из дерева. Точнее сказать нельзя — надо подойти поближе. Как хорошо, что ольты, столь скрупулёзно соблюдающие этикет, придумали много замечательных обходных путей! Вот я, например, разыграю «встревоженного родственника» и, хотя и она, и я понимаем, что это только игра, у неё пока нет оснований выставить меня раз и навсегда. Отличные лазейки! Никто не может жить, вечно скованный по рукам и ногам правилами поведения.

— Приношу свои искренние извинения за подобное вторжение, но…

Она встала. Д. запомнил, что девушка была во всём чёрном — кроме тонкого изящного серебряного обруча на голове. Волосы, заплетённые в две косы и холодный взгляд. Она двинулась прямо на попятившегося Д….

…и исчезла.

Д. ошеломлённо озирался. Призрак? Видение? Иллюзия? Все «безделушки» безмолвствуют — значит, не магия. Он сделал шаг вперёд, осторожно прикоснулся ладонью к сидению кресла.

Тёплое.

Что за наваждение! Сквозь дверь она прошла, что ли?

Он вышел из мастерской, и ему показалось, что чья-то тень скользнула в соседний коридор.

— Андариалл!

Надо либо прикрыть дверь, оставаясь снаружи, либо войти внутрь. Мимо дома всё ещё ходили отдельные прохожие, привлекать к себе внимание не стоило.

Кинисс задержалась на пороге. Как необычно! Разные мировые линии — по ту сторону и по эту. И никакой магии! Никаких начертаний, аппаратуры; обычное дерево и камень, металл и краска. Не это ли имел в виду генерал? У каждой наэрта имеется свод собственных знаний, тайных знаний о мире… способ воздействовать на окружающую реальность. Знаний, которые невозможно передать посторонним. Знаний, которые перерождают того, кому достаются. Сказать генералу, что они, Хансса, пытались получить хоть крохотную часть подобных знаний — с тех самых пор, как ольты разделились на наэрта — и не могут? Или промолчать?

Лучше промолчать. Отлучение — страшная вещь, хуже смерти… Существование вне связи с астральной проекцией, вне общения с себе подобными; человеку тяжело даже представить такое. Провести остаток жизни у колодца, полного свежей водой до краёв; погибая от жажды… вечно испытывая её, не имея возможности хоть раз утолить. Все хансса, когда-либо отлучённые и изгнанные во «внешний» мир, известны, их биографии — урок для всех, кто осмеливается нарушить немногие существующие запреты ордена. А она, Кинисс, очень близко подошла к границам допустимого… Этот Гин-Уарант, этот якобы ольт, пытается спровоцировать её переступить черту. После которой пути назад не будет.

И неплохо это у него получается. Интересно, Д. уже догадался, что генерал — никакой не ольт? Точнее, в том числе и ольт? Сама Кинисс поняла это совсем недавно, выводы из этого следуют совсем неутешительные. Ну да ладно. Неприятности будем преодолевать по одной.

Она сделала шаг внутрь и закрыла за собой дверь. Никуда ходить она не будет, просто подождёт здесь. Как причудливо сплетаются мировые линии! Кажется, что хозяйка дома — как бы это сказать — рассредоточена повсюду. Не это ли причина того, что Д. мечется по дому, словно взбесившийся носорог, пытаясь её найти?

— Андариалл!

Он пытался отыскать её повсюду… вот только, поднимаясь по одной из лестниц, неожиданно наткнулся… на стену. На обычную глухую стену. Ну всё… не взрывать же её! Если девушка не отыщется ни в одной из оставшихся комнат, придётся уйти. Ритуал Испытания начался; тот, кто попытается нарушить уединение проходящих его, рискует исчезнуть. Буквально. Кто-то в Академии, помнится, читает лекцию на подобную тему — «рассредоточение» сознания. У Хансса есть способ действовать в рамах астральной проекции. У ольтов — нечто подобное. Но если астральная проекция — «одна на всех», то у ольтов… каждый такой «мир» — свой, собственный. Андариалл оказалась крепким орешком. Любопытно… генерал пытался поговорить с ней? Если бы не Письмо, Клеммен был бы сейчас где-то рядом… на пороге того самого «мира», который чуть-чуть изменит входящего. Или отвергнет, отбросит, закроется. Как об этом рассказать? Пока не переступил порог — ещё не знаешь; как только переступил — уже не в состоянии рассказать.

Комната для медитаций. Похожа на гостиную — но без удобных кресел, диванов, только подушки на полу, небольшая подставка для возжигания ароматических смесей. Интересно, кто у кого перенял внешние черты подобного — Хансса у них или они у Хансса? Известно только, что примерно в это же время, когда ольты разделились на наэрта , Хансса научились изменять свой индивидуальный запах. По желанию. Почти мгновенно. Точнее — полностью изменять ощущение от себя, во всех доступных проекциях. Странное умение. Маскировка. И… Хансса научились сразу вызывать расположение к себе. Стоит побыть в обществе Кинисс несколько минут, как обнаруживаешь, что необъяснимым образом доверяешь ей. Никакой магии. Никакой псионики.

И здесь никого. Д. собрался было признать полное поражение (ещё дважды натыкался на «призрака» Андариалл, всякий раз это заставляло его вздрогнуть), как вдруг обнаружил на противоположной стене едва заметные очертания двери. Ага…

…Комната погружена почти в полный мрак. Дальнюю стену украшает барельеф — нечто знакомое. Древний знак Владыки Солнца — что ж, следовало ожидать. На небольшом возвышении возле барельефа что-то тлеет, воздух напоен сладковатым запахом, от которого немедленно проходят все тревоги и лучше думается. Андариалл сидит прямо на полу, лицом к барельефу, скрестив ноги, сложив руки на груди. Вся в чёрном. Только серебряный обруч, на голове. Что-то на полу, прямо перед ней, отбрасывает золотистые отблески… что-то, что пока невозможно увидеть.

Д. неожиданно понял, что боится подойти поближе.

— Я… — шепнул он и понял, что здесь говорить не принято. Тишина и спокойствие вздрогнули… Д. умолк. Как привлечь её внимание?

Шаг. Ещё один. Голова девушки склонилась, и горевшая на возвышении масса вспыхнула ярче. Стен не было видно; они должны были быть — но не ощущаются. Провалы в пустоту.

— Андариалл… — тихо шепнул Д., решившись. — Скажите, пожалуйста…

Её правая рука совершила короткое движение, что-то легло на пол справа от неё. Короткий кинжал с чёрной, инкрустированной золотом рукоятью и слабо светящимися серебристыми рунами, бегущими по клинку. Д. вздрогнул, увидев блеск клинка, и понял, что это — последний шанс выйти отсюда без особых проблем.

Выйти немедленно.

— Нашёл её? — спросила Кинисс, когда осунувшийся Д. вернулся к выходу. Он вяло кивнул.

— Что-нибудь узнал?

Он некоторое время смотрел ей в глаза, отрицательно покачал головой.

— Я так и думала, — Кинисс бесшумно приоткрыла парадную дверь и выскользнула наружу. Д. последовал за ней.

Снаружи начинал накрапывать дождик.

— Спать хочу, — рептилия устало моргнула. — Да и тебе это не помешает. Мы не можем ничего изменить… иначе, вероятно, нас не станет. Всех. Включая её и Клеммена.

Д. кивнул.

— Домой, — согласился он на словах. Умных мыслей всё равно нет. А какие есть — те подождут.

Аннвеланд, Лето 74, 435 Д., после полуночи

Д. решил положиться на интуицию. Полагалось бы немедленно доложить обо всём — руководству. Ещё не поздно избежать начальственной немилости, но… Уже пожелав Кинисс доброй ночи и открыв портал в свою собственную спальню, Д. неожиданно осознал одну простую вещь.

Факты выстроились в простую и бесхитростную логическую цепочку. Все самые крупные успехи, которыми Бюро обязано своему отделению в Венллене — тому, которым руководила Кинисс — имели в своей основе одно общее.

Все эти действия выполнялись Д. или подчинёнными ему агентами самостоятельно; без согласования с центральным руководством. Собственно, никто всерьёз не воспринимал правила, обязывающие даже в типичных ситуациях чётко согласовывать действия с Центром — ведь для этого никогда не было времени.

Кинисс в этом отношении была либеральной; если операция удавалась — как оно и было в последнее время — все оставались довольны. Если дело оканчивалось не просто неудачей, но серьёзным провалом — вместе с непосредственным виновником отвечала за провал. Провальных операций на памяти Д. было всего две. Без катастрофических последствий.

Д. даже рискнул — после неприятного разговора с У-Цзином — просмотреть архивы обо всех операциях Бюро за последние десять лет. Выбрал наугад несколько разных отделений Бюро в разных городах. Увы, вывод напрашивался всё тот же. Только самостоятельно проведённые дела неизменно приводили к успеху. Всё, согласованное с Центром, в той или иной мере, оканчивалось ничем. Мягко говоря. И куда-то делись — если сравнить, к примеру, с серединой прошлого столетия — катастрофические провалы. Все до одного.

Неужели У-Цзин прав?

Д. стоял перед входной дверью дома Клеммена — дома, который тот покинул совсем недавно, чуть позже полудня предыдущего дня. А кажется, будто столетия назад.

Спокойно вокруг, тихо и пустынно. Дождик моросит. Слабый ветерок. Желтоватые конусы света от уличных фонарей.

Д. осознал, что не решается отпереть дверь — «универсальным ключом», что не потревожит никакую сигнализацию. Здешнюю, во всяком случае. Примерно так же он ощущал себя, когда бежал со всех ног из дома Андариалл.

Решившись, Д. тихонько прислонил «ключ» к замочной скважине и, изо всех сил стараясь не оборачиваться, раскрыл дверь.

Тут должно быть три комнаты, не считая кухни, столовой и прочего. Одна из комнат — студия Клеммена. Так ведь и не поинтересоваться его увлечением.

Ближайшая дверь приоткрыта. Д. осторожно заглянул туда — ага, понятно. Спальня. Пол усеян тончайшей каменной пылью — сквозняк успел разогнать её по углам и прочим «заводям». Откуда это? Д. присел и прикоснулся к пыльному холмику. Чрезвычайно тонкая, въедливая.

Зеркало, всё в трещинах, с отколотым правым верхним уголком. Вот это номер! Почему Клеммен не сообщил об этом? Почему ничего не сказали датчики? Д. вздрогнул, взглянув в глаза собственному отражению. Казалось: стоит только отвести взгляд, как отражение пожмёт плечами и пойдёт по своим делам. Отвернуться и покинуть комнату стоило немалого напряжения воли.

Однако стоило закрыть дверь — и беспричинно возникший страх пропал.

Вторая дверь, дальше по коридору. Кабинет. А Клеммен собрал неплохую библиотеку! Надо же! Д. знал, что его ученик — за последние три года — успел посетить почти все крупные премьеры в театрах Венллена и окрестных городов. Однако то, что парнишка увлёкся вопросами философии, поэзией, историей… Хммм. Как-то привык я относиться к нему снисходительно. Обучать его приходилось урывками — чтобы создать внешнюю видимость образования, дать самое необходимое. Но то, что Д. сейчас видел, доказывало: у Клеммена есть и другая, далеко не всем известная, жизнь. Настоящая — о которой никто из его руководства почти ничего не знает.

Второй раз за вечер Д. чувствовал, что робеет. Он пришёл сюда, чтобы понять — что же такое случилось с Клемменом за несколько последних дней. Отчего противники Бюро словно с цепи сорвались, пытаясь чего-то добиться от молодого ненгора.

…Тот старик, что пытался принести кровавую жертву у Камня. Тот, за кем Клеммен решил установить наблюдение — действительно вывел Бюро на целую организацию, что старательно пыталась уничтожить следы существования всех древних культов, малых культов. И такое было не раз — Клеммен отмечал кого-то, на первый взгляд, малозначащего — а исследования показывали, что объект наблюдения выбран не напрасно.

Д. переставал понимать — по своей ли воле он принялся «натаскивать» Клеммена на работу с ольтами — или то была внешняя идея, исподволь навязанная кем-то.

Складывалось ощущение, что ничего он понять не успеет. Здесь жил… живёт другой Клеммен, до которого Д. раньше не было никакого дела.

На столе лежала книга. Печатная копия древнего рукописного сборника стихотворений. Д. взглянул в окно, по которому змейками соскальзывали крупинки дождя, и открыл книгу наугад.

«…Осенний дождь мне шепчет в полумгле:

Гроза прошла, вернув покой земле -

Ведь то, что прогоняло прочь покой,

Всего лишь сон, навеянный грозой…»

Д. захлопнул книгу. Оглянулся. Шкафы, стол, кресла, книжные полки словно устремили на него взгляд. Неодобрительный.

«…Мне сон столетий, пыль ушедших дней

Приносит жажду, что всего сильней —

Постичь природы подлинную суть,

И — умереть. И — встать на прежний путь…»

Д. сглотнул и тихонько вышел прочь. Вновь закрыл за собой дверь и снова понял, что никаких оснований для беспокойства нет — отчего же сердце только что сжималось от предчувствия чего-то неприятного?

«…Я всё постиг, но — счастлив я не стал.

Доступно всё, о чём давно мечтал,

Но только раз позволено шагнуть

К тому, что наполняло смыслом путь…»

Третью дверь он открывать не рискнул. Постоял возле неё, прислушиваясь…

Клеммен запросил сведения о предыдущих учениках Д. Зачем? Убедиться, что многие из них так и не вернулись с последнего, самого опасного, задания… которое всякий раз спасало множество жизней? Но Клеммен не походил на смирившегося с судьбой. Почему, почему он ничего не спросил?

…Ночной воздух показался пресным. Праздник продолжается, но никакой радости от него уже нет.

В довершение всего, Д. долго не мог заснуть. Явился на работу сонным и злым.

Клеммен

Я очнулся оттого, что лицо моё время от времени скрывалось под водой.

Я понял, что смог об этом подумать, и страшно обрадовался. Значит, жив! Новая волна захлестнула голову, пришлось немедленно подняться на ноги. Так и захлебнуться недолго.

Когда резь в горле и боль в носу прошли, я огляделся. Лучше бы я этого не делал. Если это — сон, то надо просыпаться, как можно скорее. Что со мной случилось? Как ни странно, я помнил всё. До того момента, как открыл входную дверь. Затем — вспышка, и…

И вот я здесь. Добро пожаловать в загробный мир! Ни на что больше это место не походит.

Море за спиной. Тёмно-багровое; вода, словно кровь. Неужели именно в ней я только что лежал лицом вниз!?

Похоже, что так. Запах воды походил на запах крови; руки она не пачкала, но менее тошнотворной от этого не становилась.

Руки и ноги целы, а вот из вещей сохранилось явно не всё. Треугольник на шее, повернувшийся деревянной гранью вниз. Поворачиваться иначе он не желал. Куртка, вся пропитанная этой мерзкой водой… сбросить её, быстро. Жара невероятная! Солнце висит почти в зените, ни ветерка.

Мелкие волны кровавого океана одна за одной набегали на песчаный берег. Песок этот заслуживал отдельного описания. Крупнозернистый, ослепительно-белый, тяжёлый.

Песок покрывал полосу земли шириной шагов в сто. А далее — стена, упирающаяся в небо. Присмотревшись, я понял, что, конечно, не в самое небо, но метров четыреста там есть. Гладкая, как зеркало. Взобраться туда — нечего и надеяться. Ни снаряжения, ни умения им пользоваться.

И всё. Выгоревшее, почти белое в зените небо, испепеляющее солнце, песок и каменный утёс.

— Э-э-эй, наверху! — крикнул я. Голос прозвучал глухо… давно, наверное, в этом месте никто не кричал.

Немного подумав, я зачерпнул горсть песка и насыпал в один из пакетиков (знал бы я неделю назад, что буду в нём хранить) — на всякий случай. Что у меня с собой? Ничего полезного. Все магические безделушки мертвы — не считая треугольника. Перочинный нож. Если бы здесь принимали чеки банков, которыми я привык пользоваться, то можно было бы — при тех же ценах — безбедно жить лет двадцать. Я не выдержал и рассмеялся. Деньги! На кой они мне теперь?!

Ни фляжки с водой, ничего съестного, кроме трёх орешков — из тех что белке предназначались. Вот и вся еда. Пить эту кроваво-красную гадость я стану только в крайнем случае — когда и если терять будет уже нечего.

Что делать?

Стоять на месте — бессмысленно. Этот мир менее всего походит на гостеприимный. Если тут и есть жизнь, то не здесь. Надо идти…

Вот только куда?

Я кинул монетку, и вышло — на запад (в предположении, что компас работает правильно: судя по его показаниям, солнце находилось немного к югу от зенита — в той же стороне, что и стена). Часы шли исправно Хорошо их сделали: воды не боятся, не зря я выложил за них такую головокружительную сумму! И не зря послушался Д., не стал брать магические часы — самые дешёвые и вроде бы самые надёжные. Судя по часам, я лежал в беспамятстве часа полтора. Удивительно, как не схлопотал солнечный удар.

Впрочем, заработать удар ещё не поздно. Печёт ужасно! Надо бы соорудить какой-нибудь головной убор. Сейчас и буду этому учиться.

Вполне возможно, что я избежал смерти быстрой, чтобы умереть медленно. Но… я ещё мог поверить, что меня обрекли на смерть таинственные недруги Бюро. Я даже мог представить, что Д., руководствуясь высшими соображениями, мог дать мне задание, которое нельзя выполнить и остаться при этом в живых. Но что на смерть меня могла послать Андари, я поверить не мог. Так что — в путь. Голова была необычайно ясной и — великое чудо — вовсе не хотелось пить. И есть. Долго так продолжаться не может, так что медлить незачем.

Венллен, Лето 74, 435 Д., утро

— Словно сквозь землю провалился, — произнёс Д. сквозь зубы. За исключением таинственных событий в доме Андариалл, всё шло своим чередом. Никакая тень не омрачала третий день праздника. Точнее говоря, об этой тени догадывались только двое, Человек и хансса. Они сидели друг напротив друга в конторе и обменивались мрачными взглядами. Текущие дела выполнялись; время от времени возникали не слишком страшные неприятности — и Бюро, как всегда, оказывалось на высоте.

Вот только двоих сидящих в полутёмной комнате эти успехи ничуть не радовали.

Предстоит — рано или поздно — отчитаться о происшествии с Клемменом. А значит, сообщить и о генерале. Последний смог заставить Д. и Кинисс действовать в нарушение всех инструкций — не согласуя свои действия с руководством. Ничем хорошим это не кончится. Если только Д. и Кинисс не разберутся с генералом сами, раз и навсегда. К тому моменту, когда всё всплывёт. А всплывёт не позднее, чем через десять дней, к сроку очередного дежурства Клеммена.

Мы в его руках, понял Д. По глазам Кинисс было видно: она думает так же.

Гин-Уарант же куда-то делся и ни один из способов выяснить, где он находится, ни к чему не приводил.

— Дома его нет, — Д. продолжал, по-прежнему сквозь зубы. — Слуга отвечает, что генерал отправился посетить своих родственников.

— Каких именно? — перебила его Кинисс.

— То есть?

— К каким родственникам он отправился?

— К детям… к их матери, — удивлённо отвечал Д. — А что?

— К Росомахе? Он делает вид, что не знает ни её, ни детей… Собственных детей. А ведь она только что не ходит за ним по пятам.

Морщины легли на лоб Д.

Кинисс пристально следила за выражением его лица.

— Ничего не понимаю, — признался Д. в конце концов, поднимая голову. — Он нас принимает за полных идиотов? Настолько явно демонстрирует, что он не тот, за кого себя выдаёт?

Кинисс молча смотрела ему в глаза.

— Запись нашей беседы далеко? — спросил наконец Д.

— Вот, — кристаллы, которыми пользовалась Кинисс, были крохотными: миллиметра полтора в поперечнике. Мастерам Академии так и не удалось создать матрицы меньше, чем пять миллиметров. Делиться технологией Хансса не желали, а готовые кристаллы отдавали охотно, просто так — только попроси.

Д. внимательно прислушивался.

«…вещь. Я не знаю, чего вы хотели этим добиться, Д… но мы не можем позволить Теренна усилиться. Последнее время эта наэрта вымирает…»

— Ясно, — на лице у Д. было написано, что его только что осенило. — Это многое объясняет. Итак, он не ольт.

— Я бы сказал так: не только ольт.

— Когда догадалась?

— Именно тогда, когда он произнёс непроизносимое слово.

— Я думал, по запаху.

Рептилия энергично помотала головой.

— Он соответствует своему облику. Всегда. Когда ольт — пахнет, как типичный ольт. Не знаю, как ему это удаётся. Понятия не имею, как его до сих пор не раскрыли. У него и астральные проекции… соответствующие. Всегда. У всех прочих… остаётся нечто общее. Генерал меняется целиком. Я думаю, он специально показал мне это… Второй его облик — Таннуара. Сколько всего — можно только гадать.

— Надежда ещё есть, — с лица Д. постепенно сходила гримаса неудовольствия. — Будем действовать тихо и постепенно. Для начала я узнаю, как он выходит на нас. Как получает информацию. Как проникает в архивы.

— Это просто. Кто у нас заведует архивами?

— Пальер из Тенвери. А что… — Д. осёкся.

— Твой ученик — бывший ученик.

— Какой же я идиот! — только и смог произнести Д. — Я-то считал, что он всё забыл, а если не всё?..

— Этим я и занялась, — Кинисс показала ещё несколько листков. — Вот кто посещал его за последнее время. Эти двое — в прошлом подчинённые генерала, часто с ним общаются. Я предупреждала — не увлекайся «мнимой смертью».

— Что толку ссориться, — заметил Д. философски. — Да… я был беспечен. Самое время исправить ошибки.

— «Исправить»! — фыркнула рептилия, прищуриваясь. — Последние три месяца ты сутками сидишь в кабинете. Не взял отпуск в этом году, не встречаешься со старыми знакомыми…

— Откуда ты знаешь? — поразился Д. — Ах да… моё досье.

— Какая глупость, — вздохнула Кинисс. — Ты думаешь, я стала с ним знакомиться? Генерал не так глуп. Ты хотел просмотреть моё? — она извлекла продолговатый, розового цвета кристалл и протянула его Д.

Д., вновь помрачневший, принял кристалл. Кинисс смотрела ему в глаза, но понять, что она думает, было невозможно.

Не отводя взгляда, Д. аккуратно положил кристалл перед собой и, отыскав на ощупь пресс-папье, с силой опустил его на хрупкий килиан .

— Ладно, — поднялся он на ноги. — Возьму-ка я отпуск, — и махнул рукой, поднимаясь на ноги.

…Прикосновение её разума могло бы вернуть его в норму… но могло и сломать. В таком состоянии, как сейчас — скорее всего, сломало бы. А я обижаюсь, подумал Д. Наверное, это проявление слабости. Сильный признаёт свои ошибки, слабый — винит в них остальных. Как же генерал сумел разоружить меня всего за какой-то час?

Или это происходит уже давно?

Оставлю записку. Пусть все думают, что я переутомился.

На улице по-прежнему накрапывал дождь.

Клеммен

…Чудеса-то какие! Я иду уже двенадцатый час, а чувствую себя, как огурчик! Ни пить не хочется, ни есть… ни, прошу прощения, ничего остального.

Пейзаж уж очень однообразен. Утёс по левую руку, белый песок под ногами и кровавый океан по правую. Каменная стена местами покрыта тончайшим слоем рыжей пыли — прикоснёшься, и она отваливается, осыпается тончайшей взвесью. Ох я исчихался, когда по глупости вдохнул её… будем надеяться, что для здоровья это не слишком опасно.

Впрочем, немного пыли мне удалось взять с собой. Я, кажется, начинаю понимать, отчего Д. так возражал против того, чтобы одежда и снаряжение на мне были хотя бы отчасти магическими. Неужели он с самого начала предполагал, что меня может занести в место, подобное этому? Где магия не действует, а всё, что по старинке сделано руками и терпением, по-прежнему будет служить? Например, сумка… в неё ведь так ни капли воды и не просочилось! Или одежда — выглядит неказистой, но вынесет ещё немало. Если не стану в ней ползти по острым камням… впрочем, и в этом случае мне надоест раньше.

Чудеса чудесами, а почему стена не кончается? И на небе ни облачка. Сколько так придётся идти? Ралион имеет форму шара. Хорошо, если это место — тоже. То, что это не Ралион, я знал точно: ничего подобного у нас нет и в помине. Разве что внутри Штормового пояса могут быть подобные острова… но и там море, кажется, состоит из обычной воды, а не из этой вязкой жидкости с запахом свежей крови. Хорошо ещё, что желудок у меня крепок — сколько времени иду, и никакой тошноты.

И никакой живности вокруг. Почему нет ни одной мухи? Казалось бы, раздолье. С другой стороны, это всё-таки вода, не кровь — стекает, не оставляя следа, не окрашивая.

Я шагал двенадцать часов подряд, по всем правилам должен был чудовищно устать. Но не тут-то было! Если я и ощущал себя уставшим, то внутренне. Потому что должен был устать! Потому что невозможно столько времени идти под палящим солнцем и оставаться бодрым, сытым, готовым на любые приключения!

Но и только. Стоило закрыть глаза, прогнать прочь все мысли и прислушаться к собственным чувствам, как выходило, что отдых мне не нужен.

Однако долго так продолжаться не могло. Пусть в этом диковинном месте нет необходимости в отдыхе… но я всё-таки привык к некоторому режиму. Жалко, есть нечего. Хоть желудок и не требовал еды, а тело — энергии, я всё-таки страшно хотел есть. Что угодно! Казалось, подмётку — и ту стал бы жевать… только чтобы была какая-то иллюзия трапезы. Но увы! С собой ничего нет. Не есть же эти три орешка… смех, да и только.

Я отошёл к стене (вряд ли с неё что-то свалится… а если свалится — так всё равно, отбегать некуда) и уселся под ней.

Странное дело — чем ниже оказывалась моя голова, тем слабее пекло солнце. Стоило мне лечь, подложив под голову сумку, как солнце превратилось в тусклый светильник — никакого тепла не излучающий. Итак, солнечный удар не страшен.

Я прикрыл глаза… и заставил себя думать о чём-нибудь другом. О недавних событиях… о прошлом… только не об этом месте, которому негде было бы быть. И… новая странность! — тут же захотелось отдохнуть. В этом не было необходимости, но привычка время от времени отдыхать сохранилась.

Как я ни старался, а перед глазами пробегали исключительно события последнего дня.

Венллен, Лето 74, 435 Д., вечер

Даже в эльхарте, в царстве грёз, Д. невольно возвращался мыслями к тому, что ожидает его там, в мире обязательств и повседневности. Даже в момент между сном и бодрствованием — сладкий момент, растянуть который желал бы каждый, потому что только это пребывание меж двух миров приносит подлинное равновесие и покой.

Кинисс права. Он перетрудился… но когда он начал ломаться? С того чёрного дня, когда взялся провожать мать с двумя дочерьми по казавшейся безопасной дороге, понадеявшись на собственные силы… не тогда ли всё началось? Человек, вовлечённый в стихийное бедствие, впоследствии испытывает чувство вины, даже если не был повинен в смерти или страданиях тех, кто был поблизости. Он, Д., сделал всё, что мог… все нападавшие полегли до последнего человека (если можно назвать эту жуть людьми), и — хотя бы перед своей совестью — он не ощущал вины.

Но что-то случилось. Ни последующий визит в Кенвигар, где пришлось встретиться с легионами нежити, ни всевозможные проклятья, что он порой собирал, словно собака — репьи, не оставили такого тяжёлого чувства. Что-то случилось тогда, на узком серпантине между Шантиром и Вентрейном… о чём прекрасно знает Гин-Уарант.

Фраза, что приходит на ум. Кто произнёс её? Когда?

Вернувшись из Кенвигара, он надеялся, что вместе с частью своего «я», погребённого где-то в лабиринтах на дне ущелья, он похоронил всё, что могло бы ранить его в будущем. Но совесть — судья непредсказуемый… откупиться от неё очень трудно. Генералу удалось подобрать тот ключ, что позволит ему теперь любую победу его, Д., окрасить в чёрный цвет…

Почему он не может вспомнить всего , что случилось на той горной дороге? Только начало… и конец — конец пути, полный обиды и молчаливой ненависти.

…Д. странствовал по тёмному миру, то предаваясь азартным играм, то пытаясь напиться до бесчувствия. Но ничто не помогало.

Кинисс также вела войну с самой собой.

Ей не были ведомы психические перегрузки, неуправляемые вспышки энергии, что так часто затемняют сознание Людей. Хансса по традиции продолжают считать Людей детьми, от которых можно ждать чего угодно, но которых нельзя наказывать. Не слишком ли долго тянется детство?

Она изменилась за последние несколько десятков лет.

Этого можно было ожидать.

Её раса позволяла получать от общения с себе подобными много больше, чем Люди. Рептилии знали способ слияния сознаний… то, что получали люди, занимаясь любовью — лишь бледная тень того, что предоставляло. Прикосновение , «линиссад». Собственно телесный контакт мог сводиться к прикосновению пальцев — оттого такое название. Прикосновение предполагало жёсткую и незыблемую иерархию состояний сознания, было тем примерно, что называется у ольтов таэркуад .

Невозможно установить, кто первым рискнул провести Прикосновение с кем-то, не принадлежащим расе Хансса. Скорее всего, судьба этого экспериментатора была незавидной. Но сделанного не воротишь. Как и Люди, рептилии полагали самих себя расой, обладающей чем-то, что ставит их выше всех остальных. И были правы. Всем остальным это, не дано получить то, что предоставляет «линиссад» — обмен ощущениями, состояние непередаваемой гармонии, ясность мышления.

Как и Люди, Хансса делали вывод, что являются расой исключительной, более совершенной, несмотря на возможные телесные недостатки — млекопитающие во многих отношениях совершеннее рептилий. Как и Люди, они были не правы.

Ведь нельзя сравнивать разнородное. Но, может быть, это врождённое свойство любого разума — требовать себе хоть в чём-то, но исключительности?

…Обычный Человек, как правило, не выдерживает Прикосновения, если хансса, забывшись, откроется полностью. Многие века совершенствования в ментальных искусствах позволили на несколько порядков опередить Людей: с этой пропастью последним надо смириться. Но всякий раз, когда Кинисс решалась на Прикосновение с человеческим сознанием, она находила, к своему удивлению, нечто такое, чего были лишены они, Хансса. И всякий раз находила всё больше. Её обучили тому, что всё это — ненужно, опасно, деструктивно.

Испытать Прикосновение к ольтийскому разуму… не удалось ни разу. Тайком… подчинив ольта-партнёра по слиянию — можно. Но Кинисс не могла о подобном даже подумать: «линиссад» предполагает доверие друг к другу тех, кто участвует в этом ритуале. Ольты в присутствии хансса закрывались так надёжно и прочно… Уверенность в том, что Хансса обладают правом решать за остальных, что опасно, а что нет, таяла. Вот так — приходит время, и оказывается, что в твоей защите уже никто не нуждается.

Ольты обособились… вначале научились делаться «непрозрачными», затем — обрели что-то своё, недоступное Хансса.

Мир меняется. Но не это страшно… мир более не нуждается в защите.

Что же изменилось в самой Кинисс?

Прикосновение — сложный ритуал, красивый, запоминающийся, и… опасный. Оно позволяло увидеть всё то, что считалось сутью окружающего мира… но прошло время, и появилось нечто, недоступное такому восприятию.

…Кинисс ни разу не осмелилась рассказывать иерарху обо всём , что было между ней и Д. Нелегко далось нарушение старинного запрета. Хорошо известно, что прочие расы не готовы к тому, чтобы воспринять то, чем уже овладели Хансса. Прикосновение открывает память… открывает совершенно, не позволяя затемнять что-либо по своему усмотрению. А значит, предоставляет чужому, пусть даже низшему, разуму шанс воспринять то, чего знать ещё не положено. Ведь нельзя же позволять детям играть с огнём!

Так что же случилось с ней?

Только сейчас она осознала, что начала предугадывать логику Людей, с которыми приходится общаться… из-за Прикосновения ? Телепатией она не владела. Без заклинания. И более десяти лет не прибегала к заклинаниям при общении с не-Ханнса.

Почему ей удалось преодолеть запреты, что сдерживали её… так долго?

Рептилия облачилась в боевую одежду — выглядевшую, как редкая кожаная сеть, плотно облегающая тело — и вышла наружу. Скрытая «дымкой», что не позволяла случайному взгляду остановиться на ней, хансса бесцельно шла по улицам веселящегося города и не испытывала никакого веселья.

Почему с того самого момента, когда Д. объявил ей о своём плане — первыми успеть на место, где произойдёт Рассвет — она испытывала ощущение, что действует не по своей воле?

Не то же ли самое происходило с Клемменом? Где он, почему вместо Моста (было несомненным, что ненгор умер) оказался в ином, недоступном Кинисс, месте?

Увы… даже если он вернётся оттуда , она не осмелится чтобы спросить его обо всём.

В смерти, как оказалось, есть нечто, к чему никогда не суметь прикоснуться. Без того, чтобы умереть самой.

Клеммен

Я открыл глаза — и осознал, что словно бы и не закрывал их. Это тоже было неправильно; сон в том числе обязан ослаблять накопившееся напряжение, позволяя разуму должным образом оценивать происходящее. А у меня перед глазами по-прежнему была яркая вспышка… в животе ещё ощущался неприятный режущий холодок, а ноги упрямо считали, что сбиты в кровь за двенадцать часов непрерывной ходьбы.

Пришлось снять ботинки и убедиться, что всё в порядке.

Привычка жить прежним ритмом не позволяла преодолеть себя так просто.

…Что-то шевельнулось, выбираясь из песка. Мне почудилось, что длинные иссохшие костяные пальцы высвобождаются из песчаного плена, чтобы вцепиться в незваного гостя…

Короче говоря, я пришёл в себя шагах в десяти от этого места. Как я туда попал — сам не знаю. Возле «стоянки», где я только что лежал, песок шевелился, стекая снежно-белыми ручейками, на поверхности появлялись коричневатые стебельки — один за другим.

Нечто вроде краба.

Неправильный краб: сплющили небрежным ударом, а затем растянули наискось, взявшись за противоположные концы панциря. Нечто скособоченное, размером с голову, внушительные клешни разной длины. Краб осмотрел меня по очереди обоими глазами (стебельки были разной длины, а глаза — разного размера и цвета) и деловито направился к морю.

Ушёл в него.

Ничего себе, прошептал я, усаживаясь на песок. Значит, жизнь здесь всё-таки есть. Только связываться с ней не очень хочется. Такое чудище перекусит мне руку или ногу в один момент. Я, к тому же, совсем без оружия.

Что-то белое, но другого цвета, находилось в той ямке, откуда выбрался краб. Поначалу я не решался подойти — вдруг там скрываются собратья этого чудища с клешнями? Отхватит руку — ищи её потом. Песок был тяжёлым, но раскапывать было вовсе не трудно. Сделав несколько движений руками, я понял, что вижу перед собой… и ноги у меня отказали окончательно.

Я осторожно потянул… и извлёк череп. Человеческий. Или ещё чей — явно видно, что принадлежал он не животному. Нижняя челюсть давно отпала; песок предохранил его от полного разрушения. Я смотрел в ухмыляющиеся глазницы и пытался понять, что с ним случилось.

Хотя… если когда-нибудь таинственная лёгкость и бодрость пройдут, но не отыщется питья и еды, загадка разрешится сама собой.

Я здесь не первый.

Конечно, не первый — если подумать. А вдруг там, в песке, есть ещё что-то? Я принялся рыть дальше, с одержимостью охотничьей собаки, почуявшей забившуюся под землю мышь. Ещё три движения сомкнутыми ладонями…

Что-то тонкое и прохладное коснулось пальца.

Я осторожно потянул. Цепочка — очень знакомая цепочка — что-то на ней висит.

Треугольник. Почти как мой, только все грани синеватые, растрескавшиеся. Я пытался заставить себя прикоснуться к нему ещё раз… не смог. Постепенно на меня накатывал такой ужас, которого я никогда ещё не испытывал.

Треугольник… белый песок и череп… Много ли здесь таких? Сколько их осталось здесь, непонятно где, лишённых даже возможности быть погребёнными по обычаю?

Треугольник покачивался перед моими глазами. Видно было, как сильно его обглодало время. Все три стороны покрыты множеством раковин, деревянная — казалась трухлявой. Я оглянулся. Никого. Солнце, почти в зените, безразличный ко мне кровавый океан.

Ещё раз посмотрел на череп… и, коротко размахнувшись, швырнул цепочку вместе с талисманом в воду. Едва он коснулся вязкой поверхности океана, как вспыхнул, ярче любого солнца, и обратился в прах. Цепочка — я успел это разглядеть, прежде чем перед глазами запрыгали чёрные пятна — распалась на несколько фрагментов и затонула. Прежнему владельцу этот талисман не принёс удачи.

Мой треугольник, незаметно потяжелевший, не таил в себе, казалось, ничего опасного. И всё же я здесь, и передо мной останки кого-то, кто также носил подобный талисман… Кто отправил его? Или он отправился сам? Чьего внимания он добивался, вспомнил ли о нём там хоть кто-нибудь? Или оба они здесь, по ту сторону жизни?

Я не мог заставить себя продолжать раскопки. Боялся отыскать второй череп.

…Мы продолжали смотреть друг в другу в глаза. Он — насмешливо, зная, что у него всё в прошлом. Я — с испугом, потому что боялся настоящего.

Я не знаю никаких формул, что полагается говорить при погребении. Так, слышал краем уха, но не оставлять же это здесь просто так!

Из песка выступали и другие кости. Видимо, и здесь обитают падальщики, что растащили их в разные стороны. А может, унесло водой — кто знает.

…Я вернул череп в ямку, засыпал песком и встал. Не знаю, имеет ли всё это смысл, но если даже покойнику всё равно, то мне… мне — нет. Когда удалось немного унять дрожь, я произнёс то немногое, что помнил. Звуки чужого языка неохотно срывались с губ.

— Daivenadd olyen, daivenadd mirangile, haitann aves Sheitonna…

«Пусть наш краток, жизнь человека коротка, и возвращаемся мы к Истоку…»

Слабый ветерок прикоснулся к разгорячённому лицу.

— …unzial olyen, Hannatt olyenned, stiencol askha…

«Пусть простят тебе то, что не успели; пусть память останется доброй…»

Дальше я не знал ни слова. Сложив пальцы левой руки жестом, отчасти похожим на тот, что видел лишь два-три раза, я начертил в воздухе знак Моста — символ освобождения духа от того, что связывает его с миром живых.

Порыв ветра ударил мне в лицо; вынуждая отступить назад, прикрыть глаза.

Когда я открыл их вновь, вместо «могилы» было небольшое углубление в земле. Я отчего-то знал — костей там больше нет.

Ужас и таившееся за его спиной отчаяние как-то незаметно отступили. Сил мне это не прибавило, но и не отняло — и неизвестно, что важнее.

Пора продолжить путь.

Венллен, Лето 74, 435 Д., ночь

— Ты собирался отдыхать? — услышал Д. неожиданно.

Он резко обернулся и встретился взглядом с Кинисс. Рептилия спокойно сидела на небольшом пеньке, у самого забора.

— Понятно, — он выглядел гораздо лучше. По крайней мере, выражение, свойственное побитым собакам, исчезло из его глаз. И всё равно он не смог забросить то, что считал самым важным в своей жизни. — Поймала, ничего не скажешь. Сразу арестуешь, или сначала выслушаешь?

— Не валяй дурака, — Кинисс была настроена на удивление добродушно. — Ты уже час ходишь вокруг дома. Вновь хочешь нанести визит?

— А что ты предлагаешь?

— Оставить всё, как есть. Ты уже пытался поговорить с ней. По-моему, лучше не пытаться ещё раз.

Д. уселся рядом, на влажные ещё камни. Прохожие шли мимо, не обращая на них внимания. «Дымкой» владела не только Кинисс.

— Она не выходила из дома, — продолжала Кинисс. — А вот её домом кто-то интересовался.

— Ты видела?!

— Нет, — она оглянулась, словно услышав чей-то голос. — Но я чувствую что-то. Что-то, ускользающее от меня… но несомненное. Кто-то внимательно следит за этим домом. Так же, как и мы. Ходим снаружи, потому что не можем войти внутрь; а если и войдём, то никого не отыщем.

— Неужели это…

Кинисс приложила палец к губам.

— Мне это не интересно. Совершенно не интересно, понимаешь? — она внимательно смотрела в глаза Д. и тот, спустя секунду, понял. Во всяком случае, так показалось.

— Мне тоже, — Д. приподнялся. — Может быть, пойдём отсюда?

— Я пока останусь, — заявила Кинисс. — Здесь гораздо спокойнее, если ты меня понимаешь.

— Что-то выдаёт… все наши планы, — произнёс Д. медленно. — Я уже почти понял — что, но твёрдо не уверен. Если моя догадка окажется верной, поможешь решить одну небольшую проблему?

— Какую именно?

Д. наклонился и шепнул.

Рептилия с сомнением смотрела на него.

— Забавляться с сознанием, тем более со своим собственным… Ну да ладно. Не хочу знать, что ты там затеял. Хуже всё равно уже не будет.

— Что тебе грозит? — спросил Д. прямо. Глаза Кинисс из золотистых стали почти чёрными, медленно обрели прежний оттенок.

— Тебе лучше не знать, — ответила она. — Всё это слишком печально, для нас обоих. Когда ты намерен приступить к своему… плану?

— Как только выберемся отсюда.

— Договорились, — Кинисс поудобнее устроилась на пеньке.

Д. некоторое время смотрел на неё, после чего извлёк из кармана солидных размеров фляжку. — Из Хоунанта. Не желаешь?

Рептилия отрицательно покачала головой.

Клеммен

Линию раздела я заметил не сразу. Брёл себе и брёл… ещё два раза останавливался, чтобы пропустить крабов, торопящихся к морю; и один раз — наблюдал, как другое такое же страшилище выбирается на сушу и неторопливо, вращаясь вокруг своей оси, уходит вглубь. Поймать бы одного такого…

Да, но куда его потом девать? Нет, не до трофеев: вначале нужно выяснить, как вернуться домой. Отыскать помощь. Для начала — воду и еду.

Разумеется, я поглядывал время от времени наверх — но там ничего и никого не показывалось.

И тут я заметил линию раздела.

Она была вдалеке — наверное, в километре от меня. Стекая по каменной стене, ложилась поверх песка, исчезала в море. Выделяющаяся, тёмно-серая полоса. За ней песок был существенно темнее — не снежно-белый (приходилось порой идти, глядя вверх, чтобы перестали болеть и слезиться глаза), а серый.

Наконец-то! За линией раздела я различал какие-то тёмные силуэты… не то постройки, не то что-то ещё. Раз постройки — значит, люди. В этот момент я не думал, что разумные обитатели не обязательно должны быть дружелюбными. Обязаны быть! Если в подобном месте враждебно встречать всех, кто проходит мимо — долго не протянуть.

И я побежал навстречу границе.

Сил, как и прежде, оставалось достаточно. Никакой усталости — кроме той, что должна была бы наступить… но которую удавалось отогнать усилием воли.

И случилось то, чего я никак не ожидал. Линия начала отступать! Добро бы только одна она — но вместе с ней отступали вдаль и постройки… или что там было? Чем быстрее я старался бежать, тем быстрее она отступала.

И тут я впервые понял, что сил у меня вовсе не бесконечно много. Воздух неожиданно стал острым и горячим, мускулы ног — дряблыми и бессильными, а перед глазами всё стало двоиться. Я некоторое время шёл, пошатываясь… и упал прямо на песок.

Хорошо хоть, не в море.

А линия продолжала отодвигаться. Вскоре она вновь была на расстоянии километра, отъехала дальше… ещё дальше… пропала. Вместе со всем, что было по ту сторону.

Это было нечестно!

Если бы я мог заплакать от бессилия, я бы сделал это. Но сил оставалось только на то, чтобы сидеть и тяжело дышать.

И появилась жажда. То, чего я опасался больше всего на свете.

Венллен, Лето 74, 435 Д., ночь

— Я пошла, — неожиданно объявила Кинисс и поднялась. Д., продолжавший предаваться приятным воспоминаниям, недоумённо посмотрел на неё и сделал движение, чтобы подняться.

— Куда это?

— В дом.

— Вот как! — говорить возмущённым шёпотом было непросто. — Мне, значит, нельзя, а тебе…

— А мне можно. Сделай одолжение — обойди пока вокруг дома. По ту сторону ограды, — Кинисс выделила интонацией «ту». — И, ради всех богов, никаких вопросов.

— Хорошо, — спорить с ней в такие моменты было бесполезно. Ворча про себя, Д. надел шляпу, привёл в порядок плащ, и вскоре ничем не отличался от множества прохожих, слоняющихся по городу без определённой цели. Дождь пошёл в последний день праздника — это очень хорошо. Это означает, что осень будет плодородной, что ни болезни, ни стихийные бедствия не затронут ни город, ни его обширные окрестности.

К тому моменту, как Д. в третий раз обошёл дом (всё чисто… с точки зрения человека), он окончательно вернулся в нормальное расположение духа. Кошки по-прежнему скребли на душе, но ощущения собственной ненужности уже не было. Да, старые добрые средства порой лучше любых новых лекарств. Его отец успешно боролся со многими невзгодами при помощи бутылочки-другой хорошего вина… которое, увы, его и сгубило — бедняга попал под несущуюся повозку. Сам Д. не считал спиртное лекарством от всех бед, но в подобные моменты оно незаменимо.

Кинисс проскользнула внутрь… человеку, впервые увидевшему Хансса, они могли показаться медлительными и неуклюжими. На деле же рептилии оказывались гибкими и проворными, словно кошки. Когда дело доходило до рукопашной, это неоднократно выручало их.

Человеческое обоняние по сравнению с чутьём Хансса не стоит ровным счётом ничего. Возможно, полуразумные предки человека и могли полагаться на свой нос, а вот рептилии не утратили эту важную способность. Чутьё порой говорит больше, чем остальные органы чувств. Например, сейчас Кинисс была уверена, что в доме никто не появлялся — с той поры, как они побывали здесь сутки назад — но никто и не уходил.

Уловить настроение ольтов не намного труднее, чем переживания Людей. Хозяйка дома сейчас испытывала… как странно… Кинисс была готова поклясться, что этим чувствам лучше всего соответствуют физические страдания. Что происходит с Андариалл?

Окликать её по имени не стоит. Д. уже попытался, и лишь чудом не заработал ещё одно проклятие. Его невероятное везение, как ни странно, продолжает ему помогать. Только теперь оно сопрягалось с главным проклятием — проклятием нескончаемой жизни — и спасало владельца, обращая смертоносные удары в болезненные, а в критические моменты склоняя чашу весов в пользу того, чтобы Д. успел уйти из-под удара. Чёрное, но везение.

В отличие от Д., Кинисс могла перемещаться, в подлинном смысле слова оставаясь незамеченной. Дело, конечно, не в заклинаниях — ольты, к какой бы наэрта ни принадлежали, чуяли магию, словно собака — аппетитно пахнущий кусок мяса. И не в том, что даже самое чуткое ухо не смогло бы расслышать её шагов, а самый чуткий нос — отыскать её следы (поскольку нигде её тело не соприкасалось с обстановкой)… Она могла подавлять самое существенное: эхо намерений. Иными словами, перемещалась, вроде бы не собираясь ничего делать. Чтобы Человек мог научиться такому, нужны десятилетия совершенствования его слабого мозга.

Дверь в мастерскую.

Самое главное — никакой магии.

Девушка сидела у стола, увлечённая работой. Кинисс осторожно обошла кресло со стороны. Если это — проекция, фантом, то очень, очень качественная. Никакая иллюзия не может долго обманывать опытного псионика. Кинисс закрыла глаза, сосредоточилась и открыла их.

Андариалл Кавеллин никуда не исчезла.

Она повернула голову в сторону пришелицы… и едва заметно кивнула. Кинисс оторопела, что с ней случалось довольно редко. Состояние «пустоты», когда намерения не выплёскиваются наружу, едва не рухнуло. Больше всего ей хотелось протянуть руку и потрогать то, что сидело перед ней…

…Однако Андариалл была по-прежнему в чёрном, серебряный обруч по-прежнему украшал её голову, а на левом бедре висел ритуальный кинжал. Если бы она извлекла его и просто указала им на Д…

Может быть, Д. действительно хотел умереть?

Эта мысль вернула Кинисс в состояние равновесия.

Кинисс справилась с потрясением и сосредоточилась на собственных чувствах. Несомненно, Андариалл не была псиоником — и уж конечно, не могла оставлять свои фантомы, да ещё такие правдоподобные. Однако отчего создаётся ощущение, что она находится в настоящий момент вовсе не здесь?

Метрах в десяти… сильный сигнал, совпадающий с сигналом Андариалл. И другой, несколько более слабый — в пятнадцати метрах. Множество мелких сигналов — эхо, оставленное недавно проходившим мимо мыслящим существом. Как такое возможно?

Наблюдать, как ольтийка работает, было приятно. Учитывая, что хозяйка дома оказалась столь хорошо настроенной даже к незваным гостям. Только бы у Д. хватило ума не соваться сюда. Если Кинисс хотя бы намекнула на то, что попытается сделать, от него было бы не отвязаться.

Увидев то, что вырезала Андариалл, Кинисс вздрогнула. Уар , человеко-зверь, каких боги — в особенности в древности — посылали исполнить свою волю. Злобное существо с мечом и щитом настолько не походило по настроению на большинство собратьев, стоявших неподалёку, что над этим стоило задуматься.

Ещё один уар — не из дерева, но из камня. Чуть в стороне от прочих.

И ещё один.

Всего их было шесть… включая тот, что был ещё не окончен. Все они немного отличались один от другого — но все вызывали ужас, все носили звериные головы. Намерения их, будь они из плоти и крови, были очевидны, и горе вставшим на их пути. Зверолюди не посещали этот мир уже двадцать с лишним веков… что бы это значило?

Кинисс не успела уловить, когда Андариалл не стало. Сидела рядом — и вот её нет. Кресло не успело остыть, инструменты ещё хранят тепло её ладони, и шестая статуэтка стоит рядом со своими сородичами — словно происходит военный совет.

Кинисс выглянула наружу.

«Другие» Андариалл также переместились. Кроме одной. Та по-прежнему оставалась на месте, никуда не сдвинулась. Ни на волосок. Хотя на таком расстоянии невозможно судить с подобной точностью.

Кинисс решила не тратить время на прочих двойников. Непонятно, как ольтийке удаётся пребывать одновременно во многих местах… и без оборудования или чтения заклинаний это не установить. Но ей вовсе не улыбалось увидеть кинжал, указывающий в её сторону — и скитаться последующую вечность между всеми мыслимыми мирами в наказание за то, что осмелилась вторгнуться в исполнение ритуала. Д., наверное, почуял, что происходящее защищено чем-то большим, нежели простым и понятным уважением к личной свободе каждого из живущих.

Комната для медитаций. Потайная дверь перестала быть потайной, поскольку приоткрыта. Травы горят по ту сторону… ничего наркотического. По крайней мере, насколько знает Кинисс. О физиологии других рас она знает намного больше, чем иные, весьма искусные, целители тех же рас… Положение обязывает.

Кинисс вошла в помещение, где не было ни стен, ни потолка. Была лишь слабо светящаяся серебристым сиянием тропинка, небольшая каменная чаша у её завершения и барельеф, словно висящий в пустоте — исписанный древним языком, на котором теперь никто не говорит. Даже в Храмах почти никто уже не знает звучания этих букв. Хотя надписи всё ещё украшают святилища, ритуальную утварь и будут, вероятно, украшать ещё очень и очень долго.

Интересно, откуда могло взяться подобное помещение? По всем правилам, за этой потайной дверью должен начинаться сад на заднем дворе дома.

Андариалл всё ещё сидела перед чашей… и кинжал всё ещё лежал справа от неё, обращённый остриём к двери.

Возможно, я совершаю самую большую ошибку за всю свою жизнь, подумала Кинисс. Обернувшись, она прикрыла дверь и тут же прекратился лёгкий сквозняк. Травы, горящие внутри чаши, продолжали насыщать воздух множеством ароматов. Странно, но от этого не становилось труднее дышать.

Рептилия остановилась и попыталась сосредоточиться на том, что в данный момент ощущала Андариалл. В обычных условиях это потребовало бы незначительных усилий и удалось бы на расстоянии шагов в сто. Здесь же их разделяло едва ли десять шагов… и ничего! Лишь слабый-слабый шум в голове. Отчего это?

Никаких ментальных барьеров здесь нет.

Подойти поближе?

Кинисс сделала осторожный шаг вперёд… и кинжал, сам собой, вздрогнул, поворачиваясь в её сторону.

Ни шагу дальше, пришелец!

Кинисс вновь попыталась «прислушаться», сохраняя все защитные оболочки. Это было нелегко… и вновь ничего не дало. Однако делать ещё один шаг — значит, очень сильно не желать себе добра.

Она «прислушалась» вновь, на сей раз слегка усиливая нажим на неведомо откуда взявшийся барьер — и тут барьер прорвался.

То, что выплеснулось на Кинисс, ощущалось как физический удар. Видение было спрессованным в одну короткую вспышку. Она успела уловить ускользающую картину… странного чуждого мира, где огромной пирамидой, составленной из невероятных по размерам каменных плит, уходила в небеса твердь, а вокруг лениво плескался тёмно-вишнёвый океан. Разглядела очертания кажущихся ничтожными и игрушечными домиков, башен и стен, увидела фигуры людей… и прочих созданий… и видение оборвалось.

Придя в себя, Кинисс осознала, что успела — инстинктивно — подстроиться под обрушившийся шквал, отводя основной удар в сторону, жертвуя всем, чем только можно. Так, должно быть, мог чувствовать себя человек за миг до того, как его разум сгорал от Прикосновения — словно мотылёк, ринувшийся прямо в пламя.

Она пожертвовала всеми заслонами, ограждающими от попыток воздействовать… или хотя бы ощутить её присутствие.

И усталость. Страшная усталость: очень хотелось усесться и отдохнуть… а то и выспаться.

И — странное дело — то, что она тщетно пыталась воспринять несколько секунд назад, теперь ощущалось легко и просто. Андариалл сидела здесь уже более суток; ей хотелось пить, было очень жарко. И нельзя двигаться с места.

«Дверь».

Слово долетело из ниоткуда, но голос, произнёсший его, походил на голос Андариалл.

«Дверь должна быть закрыта».

Новое видение, краткое: ветер, рождающихся в глубинах барельефа, обдувающий Андариалл, вырывающийся во «внешний» мир. И сама Андариалл, которая, сидя под этим потоком, постепенно уменьшается в размерах, стареет, превращается в невесомую пыль, уносимую прочь…

Кинисс вздрогнула. Сколько времени дверь была приоткрыта? Сутки? Ровно столько, вероятно, сколько прошло с того момента, как Д. бежал отсюда.

Она быстро развернулась, нащупала во тьме ручку и, выскользнув в блаженную прохладу комнаты для медитаций, закрыла дверь за собой. Послышался слабый щелчок; теперь лишь очень зоркий глаз — вдобавок, знающий, где искать — обнаружит вход.

Кинисс прислушалась к себе.

Все двойники испарились.

В доме оставалось только двое. Собственно говоря, сама она никого не ощущала — потайная дверь, судя по всему, умела преграждать путь не только любопытному взгляду.

Клеммен

Жажда и усталость прошли сами собой, стоило лишь посидеть на песке. Намёк был понятен: бежать бессмысленно. Во всяком случае, стоило это так трактовать.

…Пять часов спустя я уже сидел прямо на разделительной линии. Это было и интересно, и немного жутко. Небо по ту сторону было почти чёрным, беззвёздным. Там тоже было своё светило… поначалу я не понял, где именно видел подобное — но, приглядевшись, вспомнил. Оно было куда менее ярким, чем здешнее солнце и походило на сплюснутую букву «Y». Поначалу мне было страшно… но потом это как-то само собой прошло.

Как я добрался до линии? Так же, как и до того дерева, что выросло чудесным образом в новогоднюю ночь. Как давно это было… Способ очень простой: надо внушать себе, что изо всех сил пытаешься уйти от цели, а не добраться до неё. Уловка далеко не новая.

Словом, я здесь. Если сидеть прямо на линии, ничего не происходит. Ни с тобой, ни с линией. Стоит сделать шаг — линия «отъезжает» в противоположную сторону.

«Постройки», которые мне померещились в тот раз, оказались полуразрушенными сооружениями, составленными из больших каменных брусков. Я попытался поднять такой один — тяжёлый. Ума не приложу, что это.

Вернее, сначала не мог приложить. Потом, стоило прогуляться внутрь сумеречной половины, назначение брусков стало понятным. Возвышаясь вдоль утёса, вверх тянулась так и не достроенная лестница, сложенная из этих самых брусков. Под тем местом, где лестница была разрушена сильнее всего, лежал хорошо сохранившийся скелет — судя по пролому в черепе, именно с лестницы он и свалился. Его треугольник на цепочке я отправил туда же, куда и все предыдущие, попавшиеся на путь. Не повезло им…

Откуда взялись «все предыдущие»? Здесь, в отличие от «светлой стороны», останки встречались едва ли не на каждом шагу. Если бы не то обстоятельство, что их возраст был явно не одинаков, и попадались кости, которым даже на мой взгляд было несколько веков — впору было бы сооружать себе из этих кирпичей склеп и забираться внутрь.

Судя по тому, что я видел в трещинах и щелях — видел, разумеется, очень условно, при таком-то освещении — подобная идея пришла в голову не мне одному. Наверное, именно это напугало меня до того, что я очнулся, и принялся размышлять. Последние несколько часов я провёл в состоянии, мало отличавшемся от кошмарного сна. Но чтобы кончить вот так, сдавшись, в этом отвратительном месте… тем более, что в отличие от сна, здесь можно и погибнуть… Или я уже мёртв?

Короче говоря: лестница была разрушена не так уж и сильно; для того, чтобы уложить недостающие фрагменты, потребуется много, очень много времени — но отнюдь не вечность.

По крайней мере, это придаст какой-то смысл происходящему.

И я принялся за работу, не позволяя себе передумать.

Венллен, Лето 75, 435 Д., незадолго до рассвета

— Скажи ещё, что я сделал это нарочно, — огрызнулся Д. Ему было сильно не по себе — но не от того, что оставил ту злосчастную дверь приоткрытой. От того, что, похоже, оправдывались самые мрачные предположения. Кинисс, однако, не была настроена выслушивать его идеи. Если уж она начинала промывать кости, то делала это основательно. Правда, надо признаться, всегда было за что.

— Нарочно, не нарочно… — Кинисс и самой хотелось отправиться спать, но прежде надо было записать остаток своих впечатлений. Процесс этот нелёгкий и муторный. Да ещё этот непонятный замысел Д., который следовало исполнить как можно скорее — потому что Д. как всегда, осенила гениальная идея. Если бы некоторые из подобных идей не были действительно гениальными, Д. до сих пор бы расплачивался за их последствия. Во всех смыслах. — Надо было оставить всё, как есть. Учишь новичков правилам работы, а сам… Ну ладно. Что там у тебя?

Д. показал. Нечто, тщательно завёрнутое в плотную ткань. Форму угадать можно только весьма примерно.

— Хорошо. — Кинисс на несколько секунд прикрыла уставшие глаза. — Надеюсь, ты знаешь, чего просишь. Положи на стол и зажмурься.

Д. сделал, как просили и, ожидая того, чего почувствовать он не смог бы в любом случае, принялся вновь и вновь прокручивать в памяти свои последние рассуждения, некоторые из которых могли, увы, оказаться единственно верными.

Впервые нефритовая пластина с изображением руки появилась на столе у одного из руководителей команды Особого Назначения за несколько лет до наступления Сумерек, в 315-м году. Довольно давно. Конечно, её тщательнейшим образом исследовали. Нефрит — камень крайне редкий, добывается в одном-единственном месторождении.

Кто именно создал табличку — установить не удалось. Над ней трудились маги и демонологи разных рангов и школ; псионики исследовали её поведение при всевозможных воздействиях на «владельца», его окружение и саму пластинку. Тщетно. Ни в одном аспекте не удавалось уловить никакого отклика.

Только когда пластину разрушили, было зафиксировано слабое, но несомненное излучение — волны в магическом поле, быстро затухавшие с расстоянием.

Через день на руководителя было совершено покушение. Неудачное, как и прежде. А через два — появилась новая пластина. Точная копия первой. Того, кто её доставил — разносчика газет — отыскали почти мгновенно. Но без толку — ему она пришла в конверте вместе с солидной суммой денег (превышавшей стоимость пластины в несколько раз) и указанием доставить по такому-то адресу.

И всё. Далее зацепок не было.

С этого и началось. Менялся материал пластинок, их размер и очертания… но гравировка — правая рука с расставленными пальцами — оставалась неизменной. В конце концов о подобных «подарках» стали говорить, как о послании Ордена Руки — людей, прямо или косвенно причастных к передаче пластин, удавалось отыскать почти всегда, того — или тех — кто стоял за всем этим, найти не удавалось.

И вот теперь Д., как и многие до него, пытался отыскать ключ к загадке Ордена Руки… Интуиция подсказывала ему: все его злоключения — все до одного — как-то связаны с его собственной пластиной.

Если его замысел удастся…

Если удастся…

Д. почувствовал, что веки его стали непереносимо тяжёлыми — сказывалась усталость.

Он уснул, подложив под голову ладонь. Прямо за своим столом.

Часы пробили три часа ночи.

…Д. проснулся от тяжести в голове; в висках пульсировала тупая боль. Погода, что ли, меняется? В комнате царил полумрак. Рука его наткнулась на что-то тяжёлое, завёрнутое в ткань… ощущение было мерзким. Д. вздрогнул, и едва не полетел на пол вместе с креслом. Что за свёрток?

Записка лежала на столе. Почерк — как он выяснил, включив светильник — принадлежал Кинисс.

«То, что просил достать, перед тобой. Соблюдай крайнюю осторожность — ни в коем случае не разворачивай ткань. Я отдыхаю — постарайся меня не беспокоить. К.»

Внутри был небольшой конверт с пометкой Архива. Итак, Кинисс выполнила какую-то его просьбу… вот только какую? Ладно. Завтра посмотрим. Наблюдение за домом Андариалл по-прежнему ведётся, а он, Д., устал так, словно всю эту ночь таскал каменные глыбы.

Хорошо бы, чтобы дали выспаться. Везёт Кинисс… всё равно искать будут меня. Ну и пусть. Д. зевнул и, отключив все устройства связи, направился по лестнице на второй этаж — туда, где располагалась его скромная спальня. Точнее, портал, ведущий в спальню.

Надо выспаться как следует.

Клеммен

Сколько времени я провёл, пытаясь восстановить кладку — неизвестно. Часы я заводил каждые шесть часов; есть мне не очень хотелось; точнее, совсем не хотелось. Как и прежде. Отмечать же время я догадался только сутки спустя.

Тут-то и таилась главная странность. Я перетаскал не менее тысячи каменных брусков: восстанавливать всю предполагавшуюся лестницу я не собирался: местами можно было перепрыгивать через ступеньки (с риском сорваться вниз и незначительно изменить ландшафт)… да и бруски быстро кончались. Разбирать «склепы» мне не хотелось, а когда стало ясно, что для полного восстановления кладки придётся ходить за каждым новым бруском чуть ли не за километр…

Ну так вот: всю эту тысячу брусков — по часам — я перетаскал самое большее за два с половиной часа. Не верите? Я тоже. Вполне возможно, что часы просто начали медленнее идти, — всё в этом месте было странным. И ещё я заметил, что светило — огромное «Y» — вращается вокруг вертикальной оси. Медленно, но вращается. Пока я перетаскал сотню брусков, оно сделало пол-оборота. Жуткое зрелище, скажу я вам.

Как бы то ни было, я натаскал достаточно камня, чтобы — сделав один или два прыжка — суметь дотянуться до края скалы и увидеть, что лежит по ту сторону. Откровенно говоря, был риск, что при этом я обрушу последние несколько слоёв кладки и отрежу обратный путь — но об этом я подумал много позже.

Я стоял, набирая силы для прыжка, как вдруг мимо моего уха что-то прошуршало. Коснулось щеки… я отпрянул и едва не полетел вниз. После того, как сердце перестало колотиться, как бешеное, я открыл глаза и осторожно огляделся.

Верёвка.

Кто-то сбросил её сверху — неужели там, наверху, всё же есть люди? Поздновато приходит их помощь, и всё же…

Я поднял голову.

Никого. Верёвка просто уходила вверх и терялась за краем скалы. Что за напасть, не сама же она сюда прискакала! Только живых верёвок мне не хватало.

— Эй, наверху! — крикнул я. Молчание. Верёвка на вид прочная, толстая — хватайся, да лезь. Но не могу! Это там , откуда я явился, можно было бы предположить, что мне хотят помочь. А здесь?

— Остерегайся прилива, — донеслось сверху. Я задрал голову — никого. Не показывается. Но говорит на понятном мне языке! Впрочем, если это всё-таки снится, то удивляться нечему.

Я оглянулся, держась ладонями за скалу. И едва не сорвался вниз от увиденного.

На горизонте показалась волна. Нет. Такое воспринималось не как волна — как стена. Не знаю, как далеко она была — но если глаза не обманывают, километрах в двадцати. И, если они всё ещё не обманывают, высотой эта стена никак не меньше, чем в километр. Разум отказывался верить в подобное.

Но оно существовало — и приближалось. Бесшумно, с ужасающей скоростью. Если подобная волна ударит об этот утёс, меня потом придётся долго отскребать от его поверхности… наверное, от мысли об этом я и очнулся.

Ладно… была не была!

Я чуть подтянулся на верёвке… держит. Ну, спасибо тому, кто наверху.

Хорошо, что я взобрался всего метра на полтора!

Верёвка неожиданно подалась. Не лопнула, не отвязалась — никакого толчка или рывка не ощущалось. Просто подалась. Только что держала, а потом передумала. Я достаточно сильно ушибся, рухнув на уходящую вниз кладку… и некоторое время чувствовал, как по ней ходят едва ощутимые, но грозные волны. Но не рассыпалась… всё-таки мне везёт!

Впрочем, об этом я подумал потом. А в тот миг я вскочил (плевать мне было на то, что нестойкие ступени могут осыпаться… и плевать мне было на прилив) и вновь всмотрелся вверх. Отчего-то казалось, что безвестный «спаситель» сейчас стоит у края, любуясь содеянным. Ничего мне не хотелось — только вцепиться ему в глотку и задушить!

Никого. Ничей смех не доносился сверху. И тут я услышал звук прилива. Не знаю уж, что вызывало это звук — наверное, это стонала земля под тяжестью пробегающей по ней кроваво-красной волны. Стена ничуть не уменьшала ни высоты, ни скорости. В сумерках от вращающегося над головой «Y» она выглядела призрачной, но сомнений в её реальности не возникало.

Прыжок!

Позади меня рухнуло несколько слоёв кладки. Ладно. Обратной дороги всё равно нет. Теперь бы успеть прыгнуть ещё два раза…

Прыжок!

Брусок выскальзывает из-под каблука и я отчаянно хватаюсь за стену. Кладка под ногами ходит ходуном. Теперь видно, что всё вокруг дрожит мелкой дрожью… словно в слепом страхе перед надвигающейся волной. Но думать некогда… прыжок!

Позади рушатся — почти полностью — обе вертикальных колонны, служившие мне опорой. А до кромки утёса совсем близко… и нет сил, чтобы допрыгнуть.

Я оглянулся — мне показалось, что изгибающийся язык волны слизнёт меня в следующее мгновение — и силы тут же нашлись.

Я чувствовал, не имея возможности взглянуть вниз, как падает то, что не позволило бы мне разбиться, отпусти я руки.

Пальцы, естественно, были влажными. От страха, надо полагать. Эти мгновения, которые я провёл, болтаясь над пропастью, наверное, стоили мне многих лет жизни. Поначалу казалось — всё, доигрался. Пальцы скользили, всё меньше опоры оставалось под ними… Затем я подтянулся — инстинктивно, голова уже ничего не соображала.

Мне показалось, что кто-то легонько подтолкнул меня вверх. Так или иначе, я полетел кубарем… и упал лицом во что-то хрупкое и пыльное. Надо же — всё ещё жив! Это не укладывалось в голове: перед глазами вновь и вновь пробегала картина падения вниз… прямо на острые осколки разбившихся брусков. А то, что под ногами была, наконец-то, не шаткая кладка, а твёрдая скала, казалось обманом чувств. Предсмертным видением. Я перекатился на спину и увидел, как высоко в небо взметнулся огромный каскад ярко-красных брызг.

Вот от этого не спастись, как ни старайся. Сейчас всё это рухнет вниз и стащит вслед за собой в бездну.

Каскад рушился вниз — не дотянувшийся до намеченной цели голодный язык — и таял в воздухе. Вниз не долетало ни единой капельки. Я не верил своим глазам.

Очистилось небо. Теперь в нём было два светила — поворачивающееся «Y» и приугасшее солнце — диск, что находился рядом с вращающейся «буквой» и на который с трудом, но можно было смотреть. Я опустил взгляд — и увидел позади себя две тени. Одна слабая, неподвижная, другая чуть ярче, но непрерывно меняющая свои очертания.

Затем я нашёл в себе силы подняться на ноги.

То, что хрустело подо мной, оказалось очередным скелетом. Теперь, правда, от него остались пыль, да едва заметные обломки. Только череп был практически нетронутым. Под ним я вновь различил цепочку, и мёртвый, утративший способность светиться, треугольник.

Наверное, я заскрипел зубами.

Затем поднял цепочку (ощущение было мерзким… словно поднимаешь за хвост давно издохшую крысу) и направился к обрыву. Уж в этом-то удовольствии я себе не откажу.

— Эй! — голос был знакомым. — Оставь это в покое, приятель. Пусть лежит, где лежало.

Я обернулся.

Шагах в двадцати стоял человек — лицо его показалось странно знакомым — и неторопливо сматывал верёвку. На моих глазах её последние несколько метров появились из-за края скалы. Смотав, он повесил бухту себе на плечо.

— Оставь в покое, — повторил он и уставился на меня. Ну и вид! Несуразная куртка, или как называть это одеяние, с высоким стоячим воротником — дюймов пять, не меньше. Изрядно поношенные, истёртые до дыр штаны и новенькие, сверкающие сапоги. Тяжёлые сапоги. Походные.

И волосы до плеч. Где я его видел?

— Не хочешь представиться? — спросил он и сделал шаг вперёд. Тут я заметил, что по лицу его и рукам непрерывно струятся радужные волны… и в горле у меня пересохло.

«Избегай меня любой ценой».

Вниз прыгать, что ли?

Тут я понял, кому принадлежала верёвка, и злость пересилила страх.

— Не хочу, — ответил я, сжимая цепочку в кулаке. — Вы меня только что хотели убить… какая вам разница, как меня зовут?

Он поглядел на меня удивлённо… и рассмеялся.

Смех длился долго — в нём слышались отзвуки очень многих голосов и я дорого бы дал, чтобы забыть его звуки — звуки, преследующие меня и по сей день.


Книга 2 | Двести веков сомнений | 2. Обман чувств