home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 18. Бочка меда и ложка утраченных иллюзий

"Зачем же так печально, - бормотала Марго, - разумеется. Эгоисты. И слава богу, эгоизм и лень - самые надежные двигатели цивилизации..." Цивилизация волновала Лизу менее всего.

Когда родители присылают Маргарите деньги - тут без праздника не обойтись. Половина была потрачена на благодарственные подношения Ане, половину Елизавета с Ритой начинали проедать. В пельменной их окутал смрад половых тряпок и еле пробивавшийся сквозь него аромат подозрительной еды. Но снежная слякоть и смурное небо придают уют любой забегаловке, и любая дверь в теплый тамбур умиротворяет не хуже "Отче наш". Тем более, что Рите хотелось потянуть время и подольше находится в безответственном неведении - когда уже обозначили "Х", но не пришло время для "Y".

Пустая столовская еда гирей укладывалась в желудке, и к больнице они уже подходили вялыми, сонными и недовольными тем, что на дороге у них стоит казенный дом. Но тут, видно, ангелы слетелись к ним - никаких очередей, никаких свидетелей. Рита толкнула дверь - та не поддалась. Но по коридору уже плыла спасительница Аня, маленькая, отрешенная, уже ВСЕ знающая докторша. Риту пригласили. Она вошла ни жива, ни мертва. Минут через пять Аня куда-то выбежала, а из хрипловатой двери высунулась риткина голова с апокалиптически вылупившимися глазами. "У меня его нет!" - зверски прошептала голова.

Похоже, это была уже не радость, а кровавое облегчение, какое бывает после запора, когда от усилий покраснели даже уши и корешки волос на висках. Аня объявила Рите речетативом, что нет и как видно не было у нее никакого такого сифилиса, но доказать сие невозможно, а половину врачей сейчас пора ссылать в заброшенные глухие деревни, чтобы крыс там лечили, а не людей. Такой вот вышел апофеоз.

Рита бросилась покупать отвратительный портвейн. И - к Соне, к Соне, а уж от нее по секрету всему свету полетит радостная весть. Какая-то заковырочка интуиции мельком подсказала Лизе, что топать нужно домой, более того, "совсем домой". В свой непостроенный-необогретый еще дом. Запредельный, неосуществимый замысел, родившийся с последним словом в истории о шанкре. Концерт закончен, маэстро откланялся, аплодисменты, можно спуститься в гардероб, ариведерчи... Между эпилогом и новым прологом одолевает птичье состояние - полет на глаз, неясно куда, но ясно, что куда-то, игра вслепую, по интуитивной кармической памяти, вокруг сплошь нераскрытые карты - и та, что на сердце, и та, что - под, и та, на чем душа успокоится... но уж точно, где-нибудь да успокоится. Елизавета будто стянула с себя резиновую скорлупку противогаза и смаковала сквозняк свободы.

Рита ликовала иначе. Она неслась во всю прыть, чего-то пела себе под нос и норовила юркнуть промеж машин, всхрюкивавших на старте красного огонька - словно боялась опоздать к раздаче сладкого. К Соне пришли запыхавшиеся, лизина джинсовая рубашка, взмокшая от пота, неожиданно пахла бабушкиными губами - прелый запах, учуянный в детстве, состоящий из слюны и кашицы приторно-алой помады. Сонин возлюбленный Мартышка сидел за столом и хладнокровно хлебал борщ. Прибыли девочки явно не вовремя - Соня с двумя косичками свирепо прибирала комнату, одновременно оскорбленно и зло посматривая на Мартышку, передвигала облупившийся шифоньер. Рита быстренько ориентировалась, и вывела Соню на коммунальную кухню, где за ее столиком они частенько проводили по полночи в душеспасительных диалогах. "Давай чаечку!" - скомандовала Марго. "Да... разумеется, только у меня к чаю ничего нет". "Зато у нас есть!" - Рита победоносно помахала пакетиком с курабье. Они поставили чайник, а Лиза осторожно спросила: "Поссорились?" Соня оживилась и гордо поправила: "Не поссорились, а я его выгоняю". "Обычная история", отметили про себя гостьи и приготовились слушать, слушать и отряхивать уши. Ан нет - Соня большей частью молчала, скучно спрашивала: "Ну чего... как у вас, у Наташки..." и со шпионским прищуром в задумчивости останавливала взгляд. "Может именно сейчас у Соньки и случилось что-нибудь "настоящее", то бишь взаправду, а мы некстати", - осенило Лизу. Она принялась усиленно сигналить Маргарите двумя ходящими в воздухе пальчиками - мол, пойдем-ка отсюда восвояси, здешний дух не вдохновляет.

Марго, как видно, не разделила этого настроя. С заговорщицким видом она рассказала последние новости, не забывая сыпать в чай мощные дозы сахара из соседских запасов. Соня вдруг напрягла брови у переносицы и... молчала. Лучше бы она молчала и дальше. Но она легко и равнодушно скрипнула чашкой по блюдцу, отставила ее и сосредоточилась на колупании отбитого фарфорового края. Лиза знала, что Соня мастерица по части неловкой тишины, но с какой стати устраивать ее сию минуту, понять было невозможно, пока Сонечка не открыла рот. Она заговорила с брезгливыми складочками уверенности у губ, которыми обычно грешат некрасивые школьные активистки, обличая проступок симпатичного лентяя.

-Рит, прости, но мне бы не хотелось обсуждать эту тему. Я и так знала, что ничего не было. Катерина мне звонила несколько раз и плакала. Потому что... столько сплетен, а они с Веней проверялись, и у них ничего не нашли, - но ведь им никто не верил. Господи, помните же, что творилось! Их тоже можно понять...

-Но Рита тоже не выдумала этот чертов сифилис! Что, она виновата, если врачи...

-Я не знаю, кто виноват и кто выдумал. У Катерины неприятности. И вообще... давайте не будем больше...

-Давайте не будем, - неохотно поддержала обескураженная Рита. Хотя на физиономии ее было ясно начертано: "...а тогда, пардон, о чем?"

Лишь только за порог - Маргарита съехидничала: "Хорошо, что мы ей не налили, а то услышали бы еще что-нибудь почище". Елизавета Юрьевна не ответила, просто подумала, что как раз-таки, напротив, уж если бы налили - сирыми, обиженными и справедливо оправданными оказались бы они, а не Катя с Веничкой. Но ради такого гнилого "правосудия" даже дряни, закупленной Ритой было жалко.

В который раз наступив на "сонины грабли", Лиза пожалела о том, что в нужный момент не щелкнула Рите по лбу и не удержала от бестолкового визита, а также о том, что без лишних церемоний не наварила Соне в бубен. Оставалось только самим себе снизить очки и запить осечку портвейном. В сущности - никакого расстройства, только усталый вопль маргаритиного сердца:

-Боже, дражайшая Катя и с Соней умудрилась скорешиться, даже здесь мы с ней сыграли в одну и ту же дерьмовую игру. Ну, разумеется, ты с ее тропиночки свернула, не говоря уже обо мне, а Катюше нужна была замена. Ей ведь нужно кому-то ездить по ушам. Вот она и выбрала Соню, которая материла ее на каждом углу... Ну что ж, с кем не бывает, зато теперь, я смотрю, "дружим до гроба". Браво. Уважаю ухватистых. Кстати, а ты знаешь, что Катерина однажды напела Габе? Она сказала вроде того, что "ну, Рита, понимаю, в обиде, а что ж, мол, Елизавета свет Юрьевна на меня дуется?.. чем же, мол, я ей-то не угодила..." Лизок, и впрямь, а чем она тебе не угодила? Ты-то вне игры...

Рита и раньше любила из вредности погутарить на эту тему. Но сейчас Лиза рассвирипела:

-Видишь ли, я боялась пить с ними из одних чашек. И кушать из одних тарелок. Слизистую нужно беречь от микробов. Я не Катерина, и в подражание тебе подхватывать заразу не собиралась!

-Не злись, пожалуйста, прости меня, дуру такую. Я просто хотела сказать, но... сейчас ведь нет сифилиса, и у них тоже...

-От этого у Кати ума не прибавилось. У нее если не в промежности, то где-то в сердцевине или в мозгах точно сидит что-то неизлечимое... а Соня... надо же, как мы заговорили! Будто сама не молола языком напропалую. Как тебе нравится намек на то, что мы все это сами выдумали?! Вероятно, вендетта с нашей стороны. Неплохая вышла мыльная опера...

-Ну, не скажи. Мы не учли законов жанра - злодейки травят всяких хаврошечек куда радикальнее. Мы слишком деликатные негодяи - мышьяк не подсыпаем, кинжалами не размахиваем, и даже не обливаем жертву соляной кислотой. Мы сущие ангелы в этом смысле, даже без классических злодейских ухмылок. Посмотри на нас - Рита походя взглянула в зеркальное стекло какого-то супермаркета, привычно-безуспешно заправляя челку за ухо, - Мирные пошехонцы...

-Почему "пошехонцы"?

-Не знаю. Слово понравилось. Оно как нельзя лучше отражает наше нынешнее лопушиное состояние. Ладно. С Соней все понятно - "узнаю брата Абрашку", как говорит Толик. Я понимаю, почему сожители ее лупят иногда. Я бы тоже сейчас врезала ей с удовольствием, но не мое это дело.

-У дураков мысли сходятся...

они шли и шли, и не замечали, куда, и потихоньку отпивали из бутылки, а закусывали творожной шанежкой. В сущности мир был за них и с ними, и они были в нем свои. Уличный торговец-армянин отдал им шаверму бесплатно, "дэвочки, на сдаровье!". И кошка из проходного дворика увязалась за ними, они ей отломили кусочек, но с собой не взяли, и грязно-рыжее пятнышко понимающе осталось позади. "Я чувствую себя прямо выпускницей... вот только откуда и куда меня выпустили..."

-В большую жизнь, - смеялась Рита. - Чувствуешь, как стены лопаются? Это мы идем, в большое плавание - большие корабли, победившие самый страшный в мире сифилис!

Жизнь опять начинала веселить и зализывать раны. И Катерине уже желали добра и даже глотали за нее тошнотворное зелье.

-А ведь представь - ей тоже не позавидуешь, - заметила Лиза.

-Да, ей не позавидуешь, ибо она какой была, такой и останется. Она неизменяема, и кроме своего мещанского тельца в потном халатике и с обезьяньими повадками ни во что более не воплотится. А главная радость бытия - в смене воплощений. Кстати, Катя всегда так потеет...

-Ну уж, не клейми... давай забудем про всех обиженных и потеющих. Надо топать дальше. Я думаю, навестим Толика. К нему недавно мама заезжала - небойсь варенья полный холодильник.

-Давай. Порадуем старика - а то он тоже скоро над кофейной гущей будет чахнуть. Все-таки какой-то он трусоватый, надо заметить. Я при любом раскладе заразить его не могла, мы же с резинками... Все-таки не мужик он. У него даже пенис какой-то женский, вкрадчивый... Я сама, конечно, дура, с мальчиками-подружками в такие игры лучше не играть.

Елизавета Юрьевна молча кивала, ибо сейчас приняла бы за истину что угодно, лишь бы от родной души . Она вкушала мокрую озябшую радость, словно только что вырвалась из заточения в холодильнике, и теперь даже ноябрьский ветер кажется южным и вареным. И что с того, что теперь роли поменялись с точностью до наоборот. И злодейство вроде как приписывают им, героям-счастливчикам. Несомненно сия версия незамедлительно облетит весь шар земной, в Соне можно не сомневаться. Соня, как ушлый солдат, без всяких терзаний переходит на сторону противника и воюет с удвоенной энергией. Хотя вся ее война сродни комариному зуду - мешает, пока рукой не прихлопнешь. И даже если Лиза и Марго и впрямь выдумали этот шанкр...

Странная сентенция. Но никто не знает подводной мудрости провидения - быть может, сам архангел Гавриил рукой заштатных докторишек чертил мерзкий диагноз. Но никогда не понять - зачем, это не для человеческих ушей, это уже музыка судьбы высшей пробы. Только догадываться. Человеку даны только великие догадки. И Лиза начинала шевелить ржавыми мозгами, она, быть может, и поймала кончик нити, но Рита успела сказать первой. "О... это как проверка на вшивость. Причем - на нашу!" Елизавете Юрьевне не понадобилась расшифровка. Откусывая по шелушинке от обветренных губ, она лихорадочно закивала услышанной разгадке. Оплывшее бессонное сознание лишь только усилило истинное открытие. Недавние сифилитические страсти четким контуром очертили жизнь, пятилетнюю жизнь в славном граде, где все начиналось с нуля и неизменно приходило к исходной точке. Все здесь - почти все - маленькие суетящиеся комочки, смеющиеся, плачущие, копающиеся в глине и что-то о себе мнящие в сладких грезах. Малейшая тревога, паника - и комочки начинают свое хаотичное движение в поисках сильной большой руки. и самое забавное, что порой они ее находят - но слишком много маленьких на жалкую кучку больших, которые на деле оказываются большой иллюзией, ибо и сами рады опереться на могущественную руку, что нет ни на земле, ни в космосе. Все, что есть во вселенной, дано маленьким комочкам, - и силы, и власть, и золотой ларец, и философский камень, и выжимка из этого камня, то бишь водка. Просто комочки сомневаются. Боже, как много они сомневаются и увлекают в свои сомнения прочих. Как часто они умирают от этих сомнений, болеют, чахнут, хандрят. И думают о Спасителе.

Нет, не о Юнисе. Юнис - не спаситель. Он сам вечно ждет соломинки. И денежки его в помощь Маргарите - всего лишь указочка на то, что девочки еще не вылезли из ползунков, что им еще и горбушка хлеба в радость, как приблудным собачкам, что они еще так малы и так глупы, ибо величайшая глупость - считать себя маленьким...

Лиза сделала героическую попытку обратить свои думки в слова, коли уж теперь они с Ритой одинаково запутались в радостном бреду. Марго то и дело нервно прерывала Елизавету жадным криком "Да!", по настрою схожим с воплем болельщиков "Гол!". Взаимопониманию двух нетрезвых женщин часто стоит только позавидовать. Лиза, впрочем, скоро выдохлась, устало потеряв мысль, и почувствовала, что и самый воздух в городе - слабителен, потому что от него слабеешь. Тяжелое небо почти невидимой зависью проникало под одежду, и ложилось гирькой на тело, вызывало опрелость и одышку. Решили не маяться и сесть на трамвай, благо. Что Толик жил недалеко и "по-трамвайному", рядом с остановкой.

Анатолий благодарно просиял, увидев гостинцы. Казалось, что это его вдохновило гораздо больше, чем сводка последних новостей, наперебой выданная усталыми путницами. "Ой, дурехи, а я так и думал... ну какой, к чертям, сифилис, я давно хотел предложить вам успокоиться и сесть на попу ровно, но боялся обидеть..." И Толик бодро испарился в направлении кухни, пожелав специально для дам отыскать два чудом уцелевших в доме фужера. Сам он никогда не придавал значения церемониям и пил спиртсодержащее из обычной пузатой кружки.

Девочки сидели, как аршин проглотив. Не особенно хотелось напоминать Толику о его мандраже и об истерических попытках найти знакомого "медбрата". Зачем напоминать? Лучше не станет, да и так неплохо. И все же Елизавета Юрьевна печальным шепотом выдохнула: "Почему же никто не радуется?" Маргарита, забравшись с ногами на диванную мякоть, защелкавшую пружинами, сонно ответила:

-Да ведь мы и впрямь его выдумали. Может быть. Так выходит, во всяком случае. Все давно забыли это и десять раз сменили пластинку, а наш воз и ныне там...

Лиза уловили подозрительно кошачьи интонации и взмолилась: "Только не спи. А то я сойду с ума". Рита лениво зевнула и уверила, что спать не собирается, не такая она дура - уснуть, когда Толик в кои веки пообещал выкатить всякие домашние разносолы и мамин пирог с капустой. Лизу это не слишком убедило: сон всегда побеждает голод, хотя у некоторых уникумов и то, и другое прекрасно сочетаются. Она поспешила набрать наташин номер - ей стало любопытно, что скажут на этот раз.

Вежливо сказали: "Убирайся". Простая и понятная, и древняя как мир просьба была, разумеется, намечена пунктиром. Удар был завуалирован, смягчен, как ломик, обернутый тряпьем и ватой. Мол, приезжает двоюродное семейство, каким макаром их размещать - непонятно, нежданный гость хуже татарина, понятное дело. И... неприятная тема повисла в воздухе, Лизе ничего не оставалось, как благородно ее закрыть. Мол, не поминайте лихом, за сегодняшнее неловкое утро извиняйте, мы теперь не заразные - можем найти себе другой ночлег. Наташа сначала было пошла на попятную, ведь она и не заикалась об этом и друзей она всегда разместит. Но эпизод уже был сыгран.

Елизавета давно ждала финала. Она не удивилась. Чистым голосом, чуть споткнувшимся от того, что может быть понят неправильно, она отчеканила "спасибо". Без всякой мелочной мести. Она быть благодарной людям за долготерпение. Она напользовалась наташиным домом всласть. Она переждала в нем глухую полосу. Настала пора отдать нагретое местечко другим. Перышки почистила, нюни подтерла. Грусть, конечно, еще покусывала. Но тут она знала, как себя утешить. Уж тебе ли забывать, - рассуждала она про себя, что с каждым проходишь свой круг, как пони. Разница - в радиусах и в плоскостях. И если "первые" твои люди, друзья по начальным урокам жизни, оставляют обширные, долгие круги, бывает - во всю жизнь, то чем старше и дальше - тем меньше, уже, уже, теснее, так и выходит пирамида, которая ведет тебя бессмысленно вверх и вверх в туманной перспективе. А с самым "верхним" дядей - боженькой - поди и вовсе разговор короткий.

И бесполезно цепляться за близкую душу, если лучше с ней уже прожевали. Или прожили. Хотя можно, но это уже из области сентиментов.

Рита с Толиком уже вздрогнули и спорили о Патти Смит. "Не тушуйся, Лизка. Опять поселимся в общаге. Будем жарить картошку на трамвайной печке. На ночь звать гостей с колбасой, заживем ново и сильно". "Сама-то поняла, что сказала", - пробурчала Лиза, но на самом деле от сердца у нее отлегло, и сладко было услышать, что Ритка разделит ее изгнание. Она пока еще не умела жить одна.

Удивительно все получалось. Они расстались с окраинной серой общагой, чтоб поймать, как говаривал Леня, цивильный козырь. Якобы. Елизавета рвалась подучить французский, давать уроки непритязательной малышне; занять денег, купить приличные сапоги, устроиться на приличные деньги, продать приличные сапоги, отдать долги, схватить хотя бы синицу, а потом со временем и журавля. Снять себе свой уголок. Завести друга в галстуке без в/п, с в/о и с ж/п. Рита через Соню собиралась закинуть удочки в какие-то музыкальные связи, купить вожделенный саксофон, придумать пару-тройку - как она помпезно выражалась - "композиций". Они ринулись на чужие огоньки, брезгливо оглядываясь: что можно поймать стоящего в клоповнике на выселках?! В конце концов, нужно было отдохнуть друг от друга... Благие намерения, однако, вымостили совершенно другую дорогу. Неутешительным получалось "итого". Едва намеченные, долгоиграющие радости любви разлетались, как узоры калейдоскопа, под ногами скрипела слишком шаткая палуба. Цепочки дружб рвались, как цепочки заражений, которых, оказывается, не существовало вовсе. Не осталось метки французского шанкра - но и вообще мало что осталось. Лиза вовремя обратила раздумья в улыбку. "Зато остался Толик. Гад, пьяница, чудик, подстрекатель, жучара тот еще, еврей, можно сказать иной раз, что и жид пархатый, но такой родной. Вот сейчас он с ними, живет и дышит и рад знакомым рожам. Он радуется, черт возьми, значит, он настоящий..."

Вневременный. А многие, похоже, временные. Друзья по перепутью. Все, кто жил в Орлином переулке... Когда момент сильнее будущего - то бишь сейчас вкусно, а о "потом" не думаешь - кажется, "все умрем в один день". Человечество обожает никчемно продлевать подобные иллюзии, лелея их в мероприятиях типа встреч выпускников "двадцать лет спустя". Порой это предмет культа, костяк жизни - люди ...летней давности . "Только не у нас", - взбормотнула вслух Лиза, и посему ей пришлось объяснять всю подводную часть айсберга. Толик уловил смысл, важно кивнул и провозгласил тост: "За великого отделителя зерен от плевел - за сифилис!" Рита заартачилась: "Пить за это - гневить бога понапрасну. Вдруг он ради забавы пошлет нам настоящий..." Толик заявил, что теперь они обрели беспрецедентный в истории медицины иммунитет - ни одна венерическая дрянь к ним не прилипнет. Стоит один раз сильно испугаться понапрасну - и тебе будет даровано вечное противоядие. Алогичный толиковский оптимизм. А Рита постепенно заснула, закинув руки за голову, будто нечто, начертанное на потолке, ниспослало покой в ее душу. Заснула так, будто ничего уже не боялась. "Бон шанс", - пожелала себе и ей Лиза. А короткий осенний день незаметно схлопнулся, как испорченный экран, и за мокрыми крышами уже повисла желтовато-гнойная луна. "Пойдем, что ли, по кофейку вдарим", - уютно вздохнул Толик, - осень лучше коротать на теплой кухне и наедать защечные мешки..."

Спать Елизавете Юрьевне совсем расхотелось, только мелкое дрожание в теле и сердце, странно перекатывающееся в груди наподобие сосательной конфеты во рту, напоминали о недосыпе. Лиза от чего-то развеселилась, пока Толик колдовал над джезвой.

-Толик, а Толик... Так мне у тебя славно. Хочешь убийственную новость? Я не прочь у тебя пожить. Тебе ж скучно одному, да и квартирка тебе великовата. Давай я тебя буду веселить, а? Как ты?

Толик задумался и вдруг серьезно спросил:

-Ты что, замуж за меня хочешь?

-Нет, дурашка, просто пожить. А ты води сюда, кого хочешь, комнаты две, да еще кухня неплохая... я ж как сверчок - могу жить на кухне.

-Я думал, ты меня полюбила... - услышала Лиза обиженное бурчание после "мейерхольдовской" паузы. Толик повернул рычажок, газ хлопнул и воздух до того наполнился кофейным духом, что казалось - даже покоричневел.

Да, конченный я, видно, тип. Ни одна женщина за меня замуж не хочет.

Лиза не удержалась от хохота. Если б можно было себе представить кудрявого и обиженного поросенка, то он бы походил на нынешнего Толю. До того он был обескураженным, ноздревато-курносым и на удивление тщательно выбритым.

-Ты что же, изменил своему обету безбрачия? А говорил, мол, больше женщину в свое гнездо не пустишь...

-Я ведь о другом. Я-то не пущу, конечно. Но должна в этом мире найтись хоть одна дурочка, которая хотела бы меня окрутить. Или хотя бы ронять скупую девичью слезу по моему одутловатому лицу.

-А как же дочь Натальи Палны?

-Кто?.. а, бог мой, ну это не считается. Это все натальины козни. Это ж она хочет, а не Лялька. Лялька на меня плевать хотела. Да и взаимно, - вдруг обиженно заключил Толик.

-Зачем же тогда Наталья хотела вас поженить?

-Злая шутка. А Наташа из тез, кто умеет шутить всерьез. Заключать всякие безумные пари, разыгрывать... Я когда-то сильно на ней завис. Застрял, можно сказать, между пышными грудями.

-Ты любил Наталью Палну?! - изумилась Лиза.

-Да. А что? Пална из тех, на кого неизбежно упадет глаз. Но она привлекает... хм, скажем так, не экстерьером, а каким-то гибельным азартом игры. Ну как царица Тамара или Клеопатра. И думаешь: пронесет - не пронесет...

-Тебя пронесло?

-Да как сказать. Ком си, ком са. В тюрьму не попал. Но потерял, конечно, кое-что. Да и бог с ним - даже ворошить это не хочу.

-А причем тут тюрьма? Ты что, влез в какие-то деньги?

Толик улыбнулся:

-Вот уж точнее не скажешь - "влез в деньги". По самые, извиняюсь, яица. Так, что рисковал не вылезти. Не буду я тебе ничего рассказывать... с Наташей невозможно куда-нибудь не влезть. Но это уже все - преданья старины глубокой. А дочку свою она мне предложила как... руку помощи, что ли. Чтобы мне с долгами расквитаться. Деньги мне просто так давать - с какой стати. А так - вроде зять. Все это, разумеется, фиктивно. Я бы, как гувернер, свозил Лялика куда-нибудь в Европу, присмотрел бы за ней там, получил бы свой гонорар "за труды" и через годик мы бы мирно разошлись. У Наташи своя этика. Ладно, чего-то у меня язык развязался...

-А статуэтку ты зачем тогда стащил?

-М-да. Хватает у тебя ума задавать такие вопросы. Я, думаешь, знаю, зачем?! Я ж ни черта не помню...

-Понятно. Я сейчас подумала...

-Поменьше думай, мой тебе совет. И вообще - не сыпь мне соль на мои маленькие ранки. Мне и так стыдно.

Беседу вдруг прервал требовательный телефонный писк. На удивление и совершенно некстати прорезалась Соня. "Наташа сказала, что вы здесь...", - зачем-то поспешно оправдалась она.

Соня, оказывается, выдумала пикник, созвала приятную компанию, а заключительным аккордом подразумевались Лиза с Ритой. Как видно, Соня в очередной раз отмечала "день независимости" от второй половины. Можно было легко предположить, что сие приглашение - только прелюдия к чему-то иному, и самое неприятное, что Елизавета не догадывалась, к чему. Соня тем временем неуклюже извинялась за сегодняшний холодный прием и что, мол, "все хорошо, что хорошо кончается", и пусть Ритка на нее не обижается и обитает у нее дома, во второй комнате, сколько ей нужно. Другое дело - наболевшая тема, которую Соня просила больше не затрагивать, ибо она не вполне доверяет... Проще говоря, сифилис Риты мог не иметь никакого отношения к Вениамину, а уж к Кате тем более, и, мол, в этом нет ничего постыдного, с кем не бывает. А Маргарита человек импульсивный, и мало ли что могло случиться в Орлином, кто ж не помнит, какие там творились безобразия...

Тут Елизавета собралась с духом и впервые послала знакомого и не вполне ей отвратительного человека в окрестности популярного и емкого словечка. Не то, чтобы она никогда не произносила этой идиомы вслух, а тем более про себя. Но все-таки она редко позволяла так расслабиться своему речевому аппарату, - а зря, - и никогда никому не говорила этого в лицо. Только за глаза и в адрес только горячо ненавидимых ею персонажей. Их круг был непомерно узок, а если точнее, сводился к замдекана в лизином неоконченном университете и школьному физруку. Так что по сравнению со многими согражданами, Лиза была просто ангелом во плоти. Правда, теперь для нее пришла очередь продлить "черный список". Лиза без всякого раскаяния бросила трубку. Толик удивленно-вопросительно воззрился на нее, ожидая объяснений. Но Лиза ничего объяснять не стала. Она забралась в тяжелое продавленное кресло, укрылась пыльным покрывалом, скрывавшим прорехи в обивке и изрекла: "Наконец-то я научилась громко материться!"

Потом она смутно помнила робкие предложения Толика раздеться и лечь по-человечески. Но Елизавета Юрьевна, уже пустившая сонную слюнку, отвергла мещанский комфорт. Более того - перед окончательным отплытием к Морфею, Лиза обреченно решила: никому нельзя верить, буду заново обретать девственность, обойдусь без мужчин. Очевидно, Лиза несправедливо злилась на Толика за напрасную обходительность. Долгий утомительный день сошел в забытье...



Глава 17. "Бедная Лиза" | Шанкр | Эпилог