home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



65

В отель Таманский не пошел.

Конечно, ему надо было бы посидеть в номере. Разобрать разрозненные записи. Собраться с мыслями и понять наконец, что же делать дальше. Куда идти, с кем разговаривать… Кому жаловаться и что просить.

Костино положение было хуже некуда.

По командировочному предписанию он должен был уже давным-давно отбыть на Кубу. Где его вообще-то ждали. В посольстве он свою задержку никак не отметил. Был замечен, а ведь наверняка был, в связях с американцем. Где-то с ним пропадал…

Костя всегда старался действовать рационально. Не делать глупостей. Жить так, как надо. Там, далеко-далеко, в Союзе, он поднимался по карьерной лестнице, активничал по комсомольской, а потом и по партийной линии. Был женат. Морально стоек. Надежен, прежде всего своей правильностью и тем, что его более чем устраивала такая жизнь. Таманский никогда не гонялся за тряпками-шмотками, у моряков ничего не покупал и с брезгливостью относился к комиссионкам.

Там, далеко-далеко, в Союзе, Костя всегда знал, куда надо пойти, если что-то случилось. Или что-то стало жизненно необходимо. Собственно, как и все советские люди, он понимал, что тот или иной товар есть, просто надо зайти в другие двери. Или позвонить какому-нибудь Иван Иванычу, которому передать привет от Петра Петровича. И все будет. Просто надо сделать нечто большее, чем зайти в магазин и ткнуть пальцем. Но ведь и под лежачий камень вода не течет.

Таманский не диссидентствовал. Ему были до внутренней дрожи противны эти кухонные разговоры под наивно открытый кран. Все эти многозначительные: «Там, ну вы понимаете… сорок пять сортов колбасы… считал… а у нас…», «По радио… ну вы понимаете… сказали… миллиард расстрелянных…», «Дядя Коля из плавания привез… почитать… но тш-ш-ш-ш… вы же понимаете…» – вся эта глупость проходила мимо Кости. О чем он не сожалел ни капли. Таманский воспринимал пропаганду как пропаганду, ничего больше. Наивно было бы, не веря ни на грош советским лозунгам и призывам, полагать, что западные лозунги и призывы будут искренни и правдивы.

Наивно и глупо. Хотя… многие верили.

Костю никто не считал наивным. Скорее наоборот. Жена обычно раздраженно фыркала в его сторону: «Прагматик! Ты такой прагматик!»

И вот прагматичный Таманский, как полный идиот, ввязывается в нелепейшую авантюру. Сознание помутилось, не иначе! И хорошо, если после всего этого он останется у разбитого корыта. Нет. Скорее всего корыто будет целенькое, глубокое и полное помоев, а самого Таманского будут в эти помои макать, макать, макать… Держать за руки и макать. Бдительные дяди в штатском с проницательными глазами.

И будут правы!

Хорошо еще хватило ума остановиться, поняв, что его водят за нос. А если бы Костя притащился на родину с этими липовыми нацистами, раздул бы скандал? Страшно подумать, чем бы это могло закончиться. Впрочем, и так все закончится плохо. На этот счет Таманский иллюзий не строил.

В этих условиях идти в номер и спокойно работать Таманский не мог.

Единственным местом, куда он мог пойти в Буэнос-Айресе, была квартира Маризы. Туда Костя и направился.

Он долго шел по вечерним улицам, на которых, казалось, ничего не изменилось за время его отсутствия. Только воздух, насыщенный запахом моря, казался Таманскому еще более свежим, нежели раньше.

У дома Маризы Костю охватила странная неуверенность.

Он представил, как вваливается в ее маленькую, словно бы кукольную, квартирку, грязный, небритый, с плечами, разодранными в кровь лямками рюкзака. И она, такая хрупкая, нежная, удивительная, как-то должна реагировать… А может, она не одна? В конце концов, никаких обязательств они друг другу не давали. Да и вообще, молодая женщина, горячая южно-американская кровь…

Таманский замедлил шаг.

А что делать-то, собственно, в такой ситуации?

Ему некуда идти. Ему нечего делать.

Недаром он спрашивал у Джобса про сумасшедших. Недаром!

– Сбежать хочешь? – спросил Костя сам себя. – Сбежать?

Ноги еще несли его вперед, но все медленней…

Таманский живо представил себе, как домой приходят люди в штатском. Предъявляют ордер на обыск. Жена поджимает губы. Соседи, приглашенные понятыми, смущенно прячут глаза. А ловкие ребята из КГБ переворачивают все вверх дном. Вываливают ящики с бельем. Перетряхивают книги. Его бумаги. Ищут запрещенную литературу, которой в доме отродясь не было. Какие-нибудь эдакие записи.

И эти слова:

– Ваш муж… предатель.

Жена, конечно, соберет чемоданы и рванет к матери. В Пензу. Квартиру опечатают. Шефа уволят за то, что воспитал такого кадра. А коллеги в курилке будут понимающе переглядываться и кивать. Ну как же, там жизнь, тряпки-шмотки, сони-панасоник, мальборо-левис. Свобода, одним словом. Будут осуждать, а в душе завидовать. Подонки.

А сам Таманский сделает парочку интервью для «Радио Свобода», где станет рассказывать про то, как плохо жить в Совдепии. Как он страдал там, в нищете и несвободе. Про кровавую руку КГБ, зажравшихся старперов в Кремле, угнетенные малые народы… И прочую, прочую гнусь. Будет изблевывать из себя мерзкие, гадкие слова, потому что надо. Потому что надо на что-то жить, а «голоса» платят. Как платят каждому иуде. По тридцать сребреников за каждого погубленного пророка.

Костя зажмурился от омерзения.

И ведь верно… И жена – стерва! И детей нет, да и не будет! Шеф – кретин! Коллеги – стая шакалов! Машина третий год в гараже ржавеет. Теща приезжает на выходные и жрет, жрет, жрет… Серость. Пустота.

Сдохни он, Таманский, там, на площади Колон, от взрыва, разнеси ему башку шальной осколок, все было бы иначе.

Вот уж удача так удача. Никогда Костя не думал о смерти как о чем-то светлом и приятном. Но вдруг его посетила мысль, что… неплохо было бы вот так вот взять да и погибнуть. Стать сводкой в новостях. Поводом для дипломатических разбирательств. А то и ноты. Или, если повезет, скандала. Глядишь, и польза стране.

Но пока ты жив…

– Не останусь, – прошептал Таманский. – Нет.

Правду сказал ему как-то отец: «Один человек может сделать столько… Что иногда лучше б он и не делал ничего».

Костя представил, какой злобной ненавистью и завистью переполняются сердца его коллег, как жена с кривой ухмылочкой рассказывает друзьям, каким принципиальным прикидывался ее муж, а сам за шмотками, за шмотками… И ее не позвал. А друзья слушают это и снова завидуют, завидуют… Не зная даже чему!!!

«Один поступок, – подумал Костя. – А сколько гнусности…»

Шеф инфаркт поймает, хоть и кретин, а мужик добрый… За что ему?

Коллеги начнут смаковать всю его прошлую, «тамошнюю» жизнь. Обсасывать каждую подробность, каждое слово.

Завидовать, завидовать… И разрушать. Страну, жизнь свою, чужую, общую…

Один иуда скольких еще подвигнет на предательство?

– Не останусь…

Таманский тряхнул головой и пошел вперед. К Маризе. Почти уверенный уже, что у нее мужчина, что она не ждет, не хочет даже и знать его. И хорошо, и прекрасно!

Он легко, словно и не было многотонной усталости, давящей на плечи, взбежал по лестнице и нажал на кнопку дверного звонка. Еще раз. Еще.

За дверью было тихо.

Уже не думая ни о чем, уже не терзаясь сомнениями, Таманский скинул рюкзак, схватил только легкую планшетку, где хранились его записи, и кинулся вниз по лестнице. На полдороге остановился, метнулся назад, вытащил из рюкзака пистолет, засунул его за пояс, натянул сверху пропотевшую рубашку.

Мариза могла быть только в одном месте.

Кабаре!

Один господь знает, как Таманский нашел туда дорогу. Он бежал, ни о чем не думая, не глядя по сторонам, по узким улочкам, сворачивал куда-то, перепрыгивал через лужи. Уже на подходе рыкнул на каких-то проституток…

И вышел к кабаре.

Тут он притормозил, перешел на шаг. Провел рукой по голове, поправляя прическу, и вздрогнул, когда ладонь наткнулась на коротенький ежик волос.

– Ах да… – Костя поправил одежду.

Это помогло мало, он все равно был диким, только-только вышедшим из джунглей, грязным. Таманский, конечно же, не догадывался об этом, но более всего он сейчас походил на Индиану Джонса. Только выбритого налысо.

Он толкнул ярко размалеванные двери и вошел.

Запах табака. Шум, женский смех. Звон бокалов.

Кабаре.

Дорогу преградила стена с пуговицами и в костюме. Таманский поднял голову вверх.

– Привет, – в голове всплыло имя, – Аркадио! Не узнал?

Вышибала молча смотрел на Таманского. И тот вдруг почувствовал, что откуда-то изнутри, из самых темных, первобытных глубин поднимается странное, никогда раньше не испытанное чувство…

Рука Кости, будто сама по себе, поползла под куртку. Туда, где под ремнем покоился пистолет.

– Пропусти… – прошептал Таманский.

Аркадио издал переломанным носом странный хрюкающий звук, безмятежные коровьи глаза поскучнели, и стена в пиджаке отодвинулась, сделалась незаметной.

Таманский спустился в зал. Сел за столик, кожей чувствуя косые, жгучие взгляды.

Подскочил официант, Таманский попросил у него минералки.

– И все? – поинтересовался официант чуть презрительно.

– Все, твою мать, – по-русски подтвердил Таманский.

Официант понял.

На сцене в этот момент, радостно вскидывая стройные ноги, выплясывали красотки. Гремела музыка. Перья, юбки, ленты – все это взмывало в воздух вместе с загорелыми коленками.

Кто-то аплодировал, кто-то свистел, засунув четыре пальца в рот и надувая щеки. За соседним столиком две женщины сидели на коленях у веселого толстяка с блестящей сальной лысиной. Он хватал их за бедра и утробно хохотал. Костя видел усталые глаза женщин, их засыпанные пудрой щеки и вымученную, оплаченную радость.

Как знать, может быть, и Мариза где-то тут… В зале, а может быть, и за кулисами, в маленьких кабинках для особых случаев.

Плохо осознавая, что делает, Костя засунул руку под рубаху и сжал рукоять пистолета.

Ему принесли минералку, холодную, с обжигающими гортань пузырьками. Он выпил ее. Стакан. Потом еще один. Наконец, чувствуя, что голова уже идет кругом от всей этой разухабистой кабарешной канители, он вылил полстакана себе на голову. Встряхнулся.

– Нет. Не останусь! – твердо сказал Костя и с каким-то особенным удовольствием добавил: – Хер вам, буржуазные свиньи!

От этих слов он даже развеселился, словно заражаясь этой нездоровой радостью, окружавшей его.

– Не останусь…

Встать и уйти. Нужно было только дождаться Маризу. Только посмотреть. Чтобы поставить точку!

На сцену вынырнул морщинистый, весь в пудре, во фраке с развевающимися фалдами худенький мужичок. Таманский смутно даже припоминал его, кажется, виделись там, за кулисами. В сказочном и нереальном мире.

– А сейчас, дамы и господа! – закричал напудренный, смешно раскрывая рот. – А сейчас на сцену выйдет юная, сладкая, – морщинистый отвратительно зачавкал, словно жуя конфету, публика засмеялась, – почти что девственная мадам, то есть, простите, мадмуазель…

Таманский замер. Он уже понимал, что произойдет дальше, и чувствовал, как сжимаются скулы.

Конферансье, выдерживая паузу, пробежался взглядом по залу. Растянул накрашенные губы в улыбке. Но что-то случилось.

Вышибала у двери поднял руку.

Конферансье вздрогнул, посмотрел туда, куда указывал Аркадио.

Таманский сидел спиной к выходу и не мог видеть, что здоровяк-вышибала указывает на него. Костя видел только, как изменилось лицо ведущего, как он подслеповато сощурился, всматриваясь в темный зал. Таманский пересекся с ним взглядами.

– Мариза… – прошептал конферансье.

Кто-то в передних рядах расслышал, раздались неуверенные одинокие аплодисменты…

– Мариза! – закричал ведущий, но не в зал, нет, он кричал туда, за кулисы: – Он пришел!

И она выбежала… В каких-то нелепых перьях, красном платье, туфельках на таком высоком каблуке…

Конферансье ткнул пальцем в Таманского:

– Мариза! Вот он!

Туфельки в один миг полетели в зал. Мариза соскочила со сцены, загремел тарелками перевернутый столик. Мгновение! И Таманский погрузился в облако духов, вуалей, волос… Его сжали ее худенькие, но такие крепкие руки. Она рыдала. Говорила что-то сквозь слезы. О чем-то просила, кажется, не уходить никогда-никогда. Сбивалась, путала слова… Костя прижимал ее к себе. И плакал.

Публика, по одной ей известной причине, аплодировала. Стоя.


предыдущая глава | Не плачь по мне, Аргентина | cледующая глава