home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



33

Через час Антон сидел в том же кафе, где несколько дней назад его пасли неудачливые бандиты. На столике стояла тарелка спагетти с матамбре, рядом полная запотевшая кружка пива. Ракушкин никак не мог заставить себя проглотить хоть кусочек, хотя отчаянно хотел есть.

– Вот всегда так, – пробормотал Антон, в раздражении вертя вилку.

Он знал эту особенность своего организма. В стрессовой ситуации он страшно хотел есть, но самое изысканное блюде не лезло в глотку. После задания он всегда ходил голодный и злой.

Чтобы успокоиться, Ракушкин разложил перед собой бумаги, взятые из комнаты Курта. Вольке писал по-испански. Иногда с ошибками, но понять было можно. В значительной степени текст сводился к оппонированию риторике Кристобаля Бруно. Если последний призывал поднимать народ Аргентины на вооруженную борьбу с правящим режимом, подталкивая сомневающихся штыком винтовки в спину, то Вольке пытался выстроить концепцию мирного движения. Ссылался на работы Ганди и восточный опыт. Он утверждал, что время революций медленно, но верно уходит именно благодаря тому, что Бруно упорно отказывался видеть. Капитализм перестал быть диким и стремительно цивилизовывался. То, что гнало рабочих на баррикады в начале века, теперь уничтожалось самими капиталистами, которые с удовольствием читали Маркса и, более того, делали из его работ выводы. Слепое угнетение теперь не в моде, классовая рознь не правило. Усилиями ли социалистов, работой ли самого капитала, но разница между классами постепенно нивелировалась, сглаживалась, уничтожалась. Наиболее угнетаемые слои общества стремительно криминализировались, переставая быть движущей силой для любых революционных изменений.

Вольке, не так давно прибывший на южно-американский континент из Европы, видел опасность в другом. Общество незаметно утрачивало стимулы к развитию, погружаясь в болото потребительской идеологии. Капиталист вместо того, чтобы тупо зажимать рабочим заработную плату, начал проводить в жизнь политику вещизма, грамотно влияя на экономику в стране. Как следствие, уровень жизни в целом вырос, превратившись из невыносимого в терпимый. И рабочий люд предпочитал терпеть, имея необходимый минимум удобств и свобод, чем лезть на баррикады с риском получить резиновую пулю под ребро и срок в кутузке, лишив тем самым свою семью даже этого терпимого уровня жизни. У рабочего появилось что терять! Он перестал быть загнанной в угол крысой, которая готова кинуться на обидчика, погибнуть, но вцепиться ему в глотку.

Такой человек не готов к революционной борьбе. Такой человек не пойдет под красным знаменем свергать режим. Защищать его он, впрочем, тоже не потащится. Это инертная масса, которую для успеха дела необходимо переманить на свою сторону. Убедить. Необходимо работать над сознанием таких людей. Показать им всю опасность сложившегося положения вещей, всю порочность вещевого культа, в который они оказались вовлечены…

Антон перелистнул несколько страниц. У Курта даже была расписана программа действий, которой он предлагал воспользоваться в условиях Аргентины. Однако, судя по всему, этого текста никто и никогда не видел. Хотя Вольке работал над ним уже довольно давно.

– Странно, – сказал Антон.

Он осмотрелся, отрезал кусочек мясного рулета, который еще не успел остыть. Осторожно разжевал, проглотил. Прошло нормально.

Удивляло то, что Вольке не сопротивлялся инициативам Кристобаля, голосуя, как и все в Комитете, единогласно.

Антон перекидывал листики, прочитывая их по диагонали. Работа, которую провел Курт, выглядела внушительно. Однако теперь проводить ее было уже некому.

Ракушкин вспомнил голубые остекленелые глаза, глядящие в пустоту.

И острый, сладковатый запах порохового дыма.

Антон откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

Вот он идет по коридору. Вот на той стороне появляется человек. Идет навстречу. Плащ. Темный силуэт… Все ближе. Ближе. Не видно только лица. Свет в лицо, и не видно лица…

Ракушкин сердито фыркнул. Лица не разглядел. Хотя убийца – а в том, что именно этот человек убил Вольке и его соседей, Антон не сомневался, – прошел совсем рядом.

– А знакомая фигура, – пробормотал Ракушкин и принялся за еду, одним глазом просматривая оставшиеся бумаги.

Любопытное оказалось в самом конце папки. Видимо, это был один из листков дневника, неведомо как попавшего в общую пачку на столе. Тут записи начинались за несколько дней до встречи Комитета. Практически везде Вольке вписывал:

«Необходимо поднять вопрос об адекватности действий группы Марксистский актив. Работа товарища Кристо выходит за рамки революционной…»

«Снова изучал работу Кристо, нет ни одного пункта, с которым бы согласился…»

«Подготовка к политическому террору никуда не приведет…»

«Необходимо мыслить не узколобо, а с учетом будущего. Что последует за террором?»

В день заседания Комитета только одна фраза:

«Ничего не понимаю…»

Потом, уже после взрыва армейской колонны:

«Мы совершаем ошибку. Комитет необходимо ликвидировать. Чем раньше мы объявим о том, что наши цели разнятся, тем лучше».

– Мотив… – пробормотал Антон.

Он поднялся и направился в туалет, где за слабо закрепленной перегородкой был спрятан список, полученный от Рауля.

Ракушкин принес его с собой за столик и аккуратно вычеркнул имя Курта Вольке. Следующим в списке шел Мартин Гонсалес. Кто такой?.. Антон не мог припомнить его лица. Был ли он на том заседании?


предыдущая глава | Не плачь по мне, Аргентина | cледующая глава