home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VI

Все очарование толстухи доньи Мерседес, жены комиссара Мартина, составлял веселый нрав. От севильской юности у нее остались красивые черные глаза и звонкий смех, по поводу и без повода с утра до ночи оживлявший квартиру на калле Веллингтон, откуда сеньора Мартин выходила лишь к поставщикам, ибо годы никак не повлияли на отличный аппетит и любовь к вкусной пище. Давным-давно махнув рукой на все попытки сохранить стройную фигурку, когда-то позволявшую Мерседес без устали плясать всю ночь напролет, она целыми днями лакомилась всевозможными сластями. Редкий ужин обходился без приготовленного руками сеньоры Мартин типично андалусийского торта — приторного от меда и сахара. Сначала дон Альфонсо сердился, но неизменная веселость жены победила упрямство комиссара и, махнув рукой, он смирился с мыслью быть мужем необъятной супруги. Женщина далеко не глупая, Мерседес быстро сообразила, в чем дело, и, затворившись дома, предоставила мужу в одиночку являться на официальные приемы и ходить в гости к кому и с кем угодно.

Однако, если донья Мерседес отклоняла все приглашения, сама она очень любила принимать гостей. И среди всех, кто бывал в их доме на калле Веллингтон, особое предпочтение отдавала супругам Люхи. Она бесконечно уважала Мигеля, за чьим продвижением по службе внимательно следила с помощью мужа, и очень любила суровую спокойную Кончу, наверное, как раз потому, что видела в молодой женщине полную противоположность себе. Что до сеньоры Люхи, то она чувствовала себя с доньей Мерседес, как с ребенком, чья болтовня ее сначала немного раздражала, но потом стала действовать удивительно освежающе, как прохладная ванна. После обеда, когда мужчины удалялись в библиотеку дона Альфонсо курить сигары, их жены поверяли друг другу мелкие тайны. Женщины великолепно ладили и соглашались во всем, кроме сравнительных достоинств своих святых покровительниц. Конча превыше всего ставила Нуэстра Сеньора де ла О, а Мерседес клялась, что никто и никогда не сравнится с Макареной.

Вечером этого богатого волнениями дня дон Альфонсо настоял, чтобы Люхи пришли ужинать в его дом. С одной стороны, он догадывался, что Конче из-за ненависти мужа к Виллару и всех связанных с этим неосторожных поступков пришлось пережить немало тягостных минут, а с другой — комиссар хотел убедиться, что Мигель искренне расположен не только слушать его советы, но и следовать им. Едва они покончили с десертом и выпили по первой чашке кофе, дон Альфонсо потащил Мигеля в библиотеку, а Конча стала помогать хозяйке дома убирать со стола.

Стоило им опуститься в кресла и закурить сигары, Мартин взял быка за рога:

— Надеюсь, ты понимаешь, Мигель, что теперь между нами и Вилларом началась война не на жизнь, а на смерть и кончится она либо его арестом, либо нашей отставкой?

— Конечно, дон Альфонсо, и я вам очень благодарен…

— Оставь свои благодарности… Я ненавижу Виллара не меньше твоего. Возможно, по другим причинам, но с той же силой. Я хочу очистить от него Барселону и сделаю это или уйду. Нам повезло, что Виллар сейчас здорово напуган. Сам знаешь, от страха человек всегда может наделать глупостей. Этого-то я и жду. Кроме того, наши осведомители в баррио получили приказ бросить другие дела и заниматься исключительно «Ангелами и Демонами». Пока я больше ничего не могу предпринять. Но у нас есть еще убийство Риберы. До сих пор оно интересовало меня очень мало (кроме, разумеется, того факта, что Виллар хотел взвалить его на тебя, а ты имел глупость вести себя так, что обвинение выглядело бы достаточно правдоподобно), но эта странная записка совершенно меняет дело.

— Вы думаете, ее написал убийца?

— Понятия не имею. Возможно, и убийца… В таком случае, нам придется признать, что убийство Риберы — лишь эпизод в длинной цепочке и все члены банды — под угрозой. Однако не исключено, что кто-то просто решил воспользоваться ситуацией и нагнать на Виллара страху. И этот человек знает о смерти Пако Вольса, хотя никто, даже журналисты об этом еще не пронюхали. Это не ты, случаем, решил сыграть скверную шутку с доном Игнасио?

— Клянусь вам, нет.

— Я тебе верю, но это очень осложняет дело. Пако никогда не рассказывал тебе о своих друзьях?

— Нет.

— А о родных?

— У Пако никого не было, кроме старухи, которую он считал матерью, и ее дочери.

— Надо бы их повидать.

— Не думаю, чтобы та или другая могли броситься на Риберу с ножом…

— Я тоже не думаю, но нельзя упускать ни единой мелочи. Пойми меня хорошенько, Мигель: мы начинаем вести двойную игру. При свете дня и совершенно открыто мы будем разыскивать убийцу Риберы, и ты позаботишься вести дело так, чтобы Виллара больше всего занимали твои действия. А под покровом темноты мы примемся за совсем другое — попробуем застукать дона Игнасио с поличным. Ты согласен?

— Согласен, дон Альфонсо. Но если вам удастся свалить Виллара, обещайте, что это я его арестую!

— Да ведь я уже дал тебе слово, упрямая голова!



Две подруги тем временем болтали на кухне. Донья Мерседес дала донье Конче рецепт сегодняшнего торта, а потом обе сеньоры, как всегда, заговорили о своих мужьях. Жена дона Альфонсо в очередной раз поздравила себя с удачным выбором спутника жизни. А донья Конча поделилась своей тревогой за Мигеля. Вечно он живет на нервах, в постоянном напряжении, вечно его осаждают мрачные мысли… Не утаила она от хозяйки дома и то, что ее беспокоит здоровье мужа. Даже по ночам он не знает покоя — засыпает с огромным трудом да еще почти всякий раз мучается кошмарами. Смущенная и взволнованная (как обычно, когда кто-то из близких рассказывал ей о своих огорчениях), донья Мерседес достала из аптечки снотворное и живейшим образом посоветовала подруге давать его Мигелю, чтобы тот мог спокойно отдыхать по ночам. Сеньора Люхи отнеслась к совету скептически — ее муж терпеть не мог лекарств и всегда хвастался, что никогда не глотал таблеток, разве что в детстве и в больнице, где его пичкали всякими снадобьями насильно.

В тот же вечер, по дороге домой, Конче пришлось убедиться, что ее супруг далеко не успокоился, как на то рассчитывал дон Альфонсо. Мигель объяснил жене план комиссара, соглашаясь, что мысль и вправду замечательна, но сам он не питал никаких иллюзий: на самом деле друг просто отстранял его от основной операции, и, если Виллар падет, вся заслуга достанется другим, а он, Люхи, так и не отомстит ни за отца, ни за Пако. Мысль об этом казалась инспектору нестерпимой. Во всяком случае, Мигель твердо решил, не оповещая о том комиссара, поискать автора записки, полученной доном Игнасио, и, если поиски увенчаются успехом, не собирался выдавать его шефу.

— Но ты же нарушишь свой долг, Мигель! — возмутилась Конча.

— Мой долг — наказать убийцу отца и Пако!

Видя, что муж снова начинает горячиться, Конча не стала спорить. Она уговорила Мигеля лечь спать и, пустив в ход все возможные ухищрения, заставила принять порошки доньи Мерседес. Инспектор с величайшим отвращением выполнил ее просьбу. Уложив мужа, Конча легла рядом и взяла его за руку, как ребенка, чтобы он скорее уснул.



Вся банда собралась в кабинете Хоакина Пуига. Председательствовал Виллар. Сейчас он пытался как можно четче обрисовать положение, а Нина де лас Ньевес, Гомес, Миралес и Пуиг внимательно слушали. Несмотря на все попытки дона Игнасио сохранить полную невозмутимость, все чувствовали, что каид озабочен. В первую очередь следовало выяснить, дружил ли Пако Вольс с кем-нибудь в баррио и есть ли у него родня. Виллар рассуждал так же, как дон Альфонсо, и по тем же причинам: он хотел найти автора письма. Пуиг по-прежнему считал, что этот незнакомец зовется Люхи и что Рибера погиб от его руки. Оба факта слишком хорошо совпадали, чтобы не вызвать подозрений. По мнению Гомеса, гибель Риберы — несчастный случай, но, возможно, Люхи воспользовался этим, чтобы посеять замешательство в рядах тех, кого он считал своими противниками. У Миралеса не было никакого особого мнения, он просто-напросто считал, что самое лучшее — если патрон позволит ему как можно скорее покончить с фараоном. Парня обругали и строжайше запретили предпринимать что бы то ни было без спросу. Нина, как будто позабыв о недавней размолвке с доном Игнасио, тоже советовала вести себя поосторожнее. Тем не менее все ее попытки выяснить что бы то ни было об этом Пако, из-за которого начались все неприятности, ровно ни к чему не привели. Виллар сообщил лишь, что парень оказался агентом полиции, а Пуиг легкомысленно взял его на работу. Узнав о нездоровом интересе Вольса к подпольным делам в кабаре, его пришлось убрать. Дон Игнасио ни словом не упомянул, что вовсе не собирался убивать парня, полагая, что тот заботится исключительно о собственном кармане, пока инспектор Люхи не явился требовать отчета о судьбе своего осведомителя.

Миралес вдруг рассмеялся. Он вспомнил, как удивился Пако, три недели просидевший под замком, когда к нему неожиданно пришли и пригласили немного прогуляться. Вольс сначала решил, что его отпускают на свободу, но быстро разобрался, что к чему, и умер, как положено мужчине. Однако, по мнению Миралеса, с парнем обошлись чересчур мягко, потому как, если бы его чуть-чуть обработали (а во время гражданской войны отставной боксер изучил самые разные методы воздействия), Пако наверняка раскололся бы и поведал немало интересного. Со времен последнего боя, после которого Миралеса отстранили от ринга, у него появилась привычка вслух разговаривать с самим собой, так что в конце концов парень разучился думать про себя. Благодаря этому присутствующие и узнали его мнение насчет слишком легкой смерти Пако. Никто, кроме Нины, не обратил на слова Хуана ни малейшего внимания. Но молодая женщина, которая ненавидела и побаивалась бандита, все же не выдержала:

— Лучше бы вы помолчали, Миралес, чем говорить такие гадости. Похоже, душа у вас не менее уродливая, чем физиономия. Настоящее чудовище!

При виде вытянутой физиономии бывшего боксера все захохотали — тот страшно не любил, когда распространялись о его уродстве. Миралес вовсе не считал себя красавцем, но не желал, чтобы об этом говорили, и, не будь Нина любовницей патрона, он бы хорошенько ей врезал и поглядел, выдержит ее нос или сломается точно так же, как и его собственный. После боя в Сантандере, когда его вынесли с ринга на носилках, поглядев в зеркало в раздевалке, он сам себя не узнал. Тогдашняя подружка, увидев лицо Хуана, закричала от ужаса. Миралес тогда стукнул ее, чтобы заставить замолчать, но не рассчитал силы, и его забрали в полицию. К счастью для боксера, девчонка выжила, а психиатры, осмотрев парня, решили, что он «готов», и в результате Хуан отделался всего несколькими месяцами в больнице. В конце концов врачи сочли, что Миралес выздоровел, и отпустили его на свободу, и лишь он один знал, что головокружение и странная слепота, накатившие на него тогда, в Сантандере, мешая видеть и парировать удары, иногда появляются снова.

В такие минуты Миралес, чтобы восстановить равновесие, еще больше пил и от страха становился агрессивнее обычного. Как только мир для него опять заволакивало туманом, Миралес подсознательно ожидал града ударов — коротких прямых, крюков и апперкотов. Эх, вот бы загнать эту Нину в угол и показать ей… А тут еще эта проклятая дымка заволакивает все вокруг… Хуан протер глаза, но сам знал, насколько это бесполезно… Дьявольский хоровод уже снова завертелся! И подумать только — все из-за того, что он так глупо открылся в седьмом раунде и пропустил апперкот, от которого, казалось, в башке вдруг зазвонили все колокола Сантандерского кафедрального собора. Миралес сидел на стуле, широко расставив ноги и немного нагнувшись. Сначала медленно закачалась его голова, потом туловище… направо-налево… Так порой какой-нибудь бык на пастбище, ошалев от жары и от мух, изливает раздражение в мерном покачивании, прежде чем в слепой ярости бросится бежать. Гомес, хорошо знавший отставного боксера, быстро почувствовал неладное. Воспользовавшись тем, что Виллар и Нина завели разговор вполголоса, он подсел к приятелю и тихонько хлопнул его по колену.

— Эй, Хуан, тебе плохо? — окликнул он Миралеса.

Тот поднял на андалусийца остекленевшие глаза. Голова так кружилась, что парень почти не различал лица Эстебана.

— Что, скоро мой выход? — пробормотал боксер.

Он все еще воображал, будто сейчас выйдет на ринг сразиться с тем злосчастным арагонцем, который задал ему такую жуткую трепку, положив конец дальнейшей карьере. Удар кулака остановил жизнь Миралеса на определенной минуте, и теперь, двадцать лет спустя, как только начинался приступ, больной мозг возвращал его к той давней схватке с поразительной точностью, невзирая на годы. Гомес, знавший историю приятеля, шепнул:

— Погоди еще… Отдохни… Я за тобой приду.

— Я не дам этому арагонцу продержаться больше пяти раундов!

— Не сомневаюсь… Расслабься, Хуан…

На Эстебана Гомеса производила сильное впечатление эта бесконечная схватка. Казалось, Миралес сражается с самим временем, пытаясь изменить то, что уже давно произошло. Оставив боксера во власти видений, он вернулся к остальным и тихонько сообщил о своем беспокойстве насчет состояния Хуана. Те, в свою очередь, стали издали наблюдать за Миралесом, и Нина, глядя на это безумное полуживотное, с пеной на губах раскачивающееся на стуле, не могла сдержать дрожь.

— Он просто ужасен! — с отвращением выдохнула молодая женщина.

— Возможно, но лучше не говорить парню об этом в лицо, как вы это только что сделали, сеньорита… Ваши слова и спровоцировали приступ.

Нина, не любившая андалусийца, поглядела на него свысока и не упустила случая одернуть:

— Когда мне понадобится урок, Гомес, я вас позову!

Эстебан стиснул зубы. Попробовала бы только женщина так разговаривать с мужчиной в его краях! У нее мигом отшибли бы подобное желание! Но эти каталонцы готовы терпеть что угодно… Виллар, понимая, что творится в душе андалусийца, почел за благо вмешаться.

— Он прав, Нина. Тебе не следует вмешиваться в дела Миралеса. Занимайся своими песнями, а в остальном оставь нас в покое!

— Прекрасно, Игнасио! Раз ты всегда встаешь на сторону своих бандитов, я возвращаюсь домой! Спокойной ночи!

Виллар пришел в бешенство. Он не мог допустить, чтобы с ним так разговаривали в присутствии подчиненных, и в ярости вскочил.

— Нина, изволь немедленно…

Но за певицей уже захлопнулась дверь, и продолжать не имело смысла. Дабы «спасти лицо», дон Игнасио принужденно рассмеялся, но напускная веселость не обманула Гомеса, и тот начал всерьез раздумывать, долго ли еще стареющий Виллар сумеет держаться на должной высоте, обеспечивая безопасность им всем…



Гомес вытащил Хуана из бара, где тот накачивался коньяком в надежде прояснить мозги, и повел домой. Проницательный и тонкий андалусиец проникся странной привязанностью к грубому верзиле, почти лишенному мозговых извилин.

— Ты надрался, Хуан…

— Я не надрался… просто очень плохо вижу… голова кружится… все вокруг вертится… понимаешь?

— Я провожу тебя до дому.

— Если я не появлюсь на ринге, меня дисквалифицируют и не заплатят денег!

Опьянение вкупе с навязчивыми видениями прошлого создавало новый, нереальный мир. И Эстебана Гомеса, унаследовавшего от далеких арабских предков почтительный страх перед безумием, завораживало это смещение времен. Понимая, что его приятель сейчас целиком во власти призраков и урезонивать его бесполезно, а отчасти и потому, что сам он испытывал некоторое удовольствие, хоть ненадолго отрешаясь от действительности, Гомес поддержал игру.

— Ты лишь малость отдохнешь.

— По-твоему, я не опознаю?

— Да нет же! Иначе разве я стал бы тебя задерживать?

Успокоенный, Миралес двинулся вперед широким, нетвердым шагом лунатика.

Они спустились по рамбла лос Капучинос и свернули налево, на калле де Эскудельера. Бывший боксер говорил без умолку. Следя, чтобы у приятеля не заплетались ноги (ему бы ни за что не поднять Миралеса, если бы тот вдруг упал!), Гомес слушал бредни, не имевшие ничего общего с реальностью. В конце концов, возможно, эти приступы — единственные мгновения, когда Миралес по-настоящему счастлив. Ведь они перечеркивали все неудачи, и Хуан получал возможность начать сначала. Гомес почти завидовал приятелю. Начать сначала!.. Будь это только возможно! Эстебан остался бы в гвадалквивирском хозяйстве и теперь уже наверняка стал управляющим. Но в двадцать лет гражданская война оторвала его от мирных радостей родной Андалусии, и Эстебан вообразил, будто перед ним открыт весь мир. Понадобилось несколько лет, прежде чем Гомес понял всю обманчивость миража, в который имел глупость поверить. Не желая работать за гроши, Гомес познал нищету и, когда его подобрал дон Игнасио, почти умирал с голоду. Нет, сначала ничего не начнешь…

Потом они свернули направо и вышли на калле Нуева де Сан-Франсиско, откуда вытекает крохотная улочка Буль. Там-то и жил Миралес. Гомес устал — Хуан наваливался на него всей тяжестью. Наконец он втащил приятеля в комнату и толкнул на кровать.

— Так… Отоспись хорошенько, Хуан… А когда проснешься, снова будешь в полном порядке.

— Скажи, Эстебан, по-твоему, я поколочу этого арагонца?

— Спрашиваешь! Одной рукой!

— Вот и я так думаю… А уж потом заживем, увидишь, Гомес! Эх, заживем!

— Договорились, amigo[15], спи!..

Андалусиец на цыпочках вышел из комнаты. Выходя, он как будто заметил тень, метнувшуюся за угол дома, но не придал этому особого значения. Наверняка какой-нибудь нищий ищет пристанища на остаток ночи… Однако, будучи человеком осторожным и предусмотрительным, Гомес на всякий случай вытащил нож и, выпустив лезвие, снова сунул в карман.

Не прошло и десяти минут после ухода Гомеса, как Хуан свалился с постели. Боксеру казалось, будто, не сумев увернуться от страшного удара арагонца, он рухнул на ринг. Миралес вскочил, пока арбитр не закончил счет, и в полном обалдении огляделся. Почему здесь так тихо и сумрачно? Так, значит, он не на ринге? Но где же тогда? Ведь не умер же он, по крайней мере? Все нутро Миралеса сжалось от дикого страха.

— Гомес! — крикнул он.

И в тот же миг дверь тихонько отворилась.

— Это ты, Гомес? — спросил Хуан.

Андалусиец, не отвечая, приближался к Миралесу.

— Мне страшно, Эстебан…

Почему друг не желает с ним говорить? Да еще эта темнота, из-за которой не видно ни зги… Выскользнувшая из-за облака луна заглянула в комнату и высветила приближающийся силуэт. Хуану показалось, что ночной гость меньше и тоньше, чем Эстебан. Бывший боксер так обалдел от удивления, что даже не подумал двинуться с места. Все равно это Эстебан! Никто другой не мог сюда прийти! Эстебан, его друг… Но почему он не говорит ни слова? Гость подошел совсем близко, прежде чем Миралес успел понять, что происходит. Однако он все же еще раз позвал друга:

— Эстебан…

Дикая боль, пронзившая все тело, сначала напомнила ему запрещенный удар во время боя в Орвьедо, после которого его противника лишили права выступать. Но удивление мешало ему думать о боли и сравнивать ощущения. Почему Гомес его ударил? Такой друг! Гость уже выскользнул из комнаты, а Миралес все еще стоял, покачиваясь, и пытался понять, что случилось. Потом боль заслонила собой все остальное. Хуан опустился на колени. Мозг еще сопротивлялся, по-прежнему во власти старых наваждений. Это был запрещенный удар! Лишь бы только арбитр заметил! Падая, Миралес попытался привлечь внимание судей:

— Es un golpe…[16]

И, не договорив, парень рухнул как подкошенный, словно бык на бойне под ударом колотушки мясника, и долго, страшно кричал — полыхающая в животе боль причиняла невыносимые страдания.


Глава V | Вы помните Пако? | Глава VII