home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



22

Орхидеи на рабочем столе Джессики были такого удивительного бледно-лилового цвета, что порой казались почти серыми. Тяжелая серебряная ваза была выполнена в такой необычной манере, что ее можно было принять за подлинную археологическую древность, относящуюся к культуре майя доколумбовой эпохи. Впрочем, Джессика не исключала, что так, возможно, и было.

Но, несмотря на очевидную красоту цветов и редкостный дизайн вазы, подарку чего-то недоставало. Он казался Джессике каким-то неживым, холодным, строгим, а его бесцветное совершенство просто физически угнетало и подавляло ее.

Никакой карточки или записки к букету приложено не было, но в них не было никакой необходимости, поскольку цветы в офис «Голубой Чайки» доставил Карлос собственной персоной. Теперь он сидел на краешке ее рабочего стола и напропалую любезничал с Софи, которая с хихиканьем отвечала на его комплименты.

При виде вошедшей Джессики улыбка Карлоса погасла. Соскочив со стола, он шагнул ей навстречу и расцеловал в обе щеки.

— Доброе утро, сеньора Джессика, — приветствовал он ее самым почтительным тоном.

Его манеры странным образом тронули Джессику. В них было и уважение, и признание ее авторитета, и родственное тепло, и искренняя привязанность, тем более ценная, что она ничего для этого не сделала. Вместе с тем его неожиданное появление испугало и встревожило ее, особенно когда Карлос многозначительно кивнул Софи в знак того, что она должна удалиться.

Озадаченно подмигнув Джессике, секретарша вышла в приемную и закрыла за собой дверь. Что она хотела сказать этим подмигиванием, так и осталось неизвестным.

— Ну, как вы там живете в своем Каса Репосада? — спросила Джессика, огибая стол, чтобы занять свое обычное место.

— Неплохо, неплохо, — отозвался Карлос, пристально ее разглядывая. — Рад видеть тебя в добром здравии.

В его интонации Джессике послышалась какая-то недосказанность, какой-то скрытый смысл, и взгляд ее сделался печальным.

— У меня действительно все нормально, — коротко подтвердила она.

— Я очень рад. Значит, вовсе не болезнь помешала тебе вернуться с Рафаэлем в Бразилию?

— Господи! Конечно, нет! Разве он ничего не объяснил?

— По-моему, Раф сказал, что тебя задержали какие-то дела, связанные со вступлением в права наследования.

— Разве этого объяснения недостаточно?

— Я очень хорошо знаю Рафа, — просто ответил Карлос. — С тех пор как он вернулся без тебя, его словно подменили. Он — да простятся мне такие слова — ведет себя как последний ублюдок и бросается на всех словно бешеный пес. Признаться, я бы не удивился, если бы узнал, что ты умерла.

— Ну конечно, — скептически заметила Джессика. — А кто эти бедняги, на которых он… бросается?

— Да все! — Карлос широко развел руками и криво улыбнулся. — Мать, бабка, дядья, тетки, кузены — все. Даже мне перепало несколько тычков.

— Можешь не волноваться, Карлос, это у него пройдет. Ведь ничего особенного не случилось… — сказала Джессика, тщательно избегая его взгляда, и поправила на столе безупречно ровную стопку бумаг, которые Софи принесла ей на подпись.

— Это ты так говоришь. Тогда объясни мне, почему орхидеи преподношу тебе я, а не он? Почему мне приходится это делать? Поверь, Джесс, я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне важно знать!

Джессика подняла на него взгляд.

— Так, значит, эти орхидеи не от него?..

— Увы, нет, не от него. Так кто же?

Он слегка изогнул бровь — совсем как Рафаэль, и Джессика поняла, что выдала себя. Поэтому она сказала с легким раздражением:

— Ты хочешь знать, почему Рафаэль перестал посылать мне цветы? Все очень просто. Теперь я его жена, и ему больше не нужно меня завоевывать. Кто беспокоится из-за жен? Никто.

— Нет, я не верю, что дело только в этом.

— Тогда я не знаю. Тебе придется спросить у самого Рафаэля.

Карлос жалобно улыбнулся.

— Если бы мне жизнь была недорога, я бы уже давно расспросил Рафа. Но я предпочитаю пока с этим обождать. Вместо этого я лучше скажу тебе, что я думаю по этому поводу. Вы двое поспорили, может быть, даже поссорились, и Рафаэль, как человек гордый, просто счел ниже своего достоинства оправдываться. Он считал, что ты знаешь, как он к тебе относится и как высоко тебя ценит; именно поэтому твое подозрение, будто он способен сознательно причинить тебе боль, оскорбило и унизило его. А ты приняла его молчание за безразличие или — еще хуже — за признание вины.

— Почему же он ничего мне не возразил?

— Возражать, оправдываться значило открыть тебе, до какой степени ты ему небезразлична, а Раф не хотел, чтобы ты узнала его слабое место, пусть это даже касается только тебя. Он рассердился, Джессика, но не только. Ему было больно, очень больно — вот почему он послушался тебя и ушел. Вы просто не поняли друг друга, и вот теперь ни один из вас не может забыть обиду и протянуть другому руку.

— Типичная ссора двух любовников, — подвела итог Джессика, и в ее голосе прозвучала ирония. — Увы, Карлос, мне очень не хотелось бы разочаровывать тебя, но причина нашей размолвки гораздо серьезнее, чем простое непонимание и уязвленная гордость.

Карлос издал какой-то неопределенный звук — он не то саркастически хмыкнул, не то фыркнул презрительно.

— Тогда, конечно, все гораздо сложнее.

— Можно сказать и так. — Джессика немного помолчала. — Поверь, Карлос, я очень высоко ценю твою заботу… и твою дружбу. Мне жаль, что ты и твои родственники вынуждены страдать из-за меня, но я ничего не могу поделать. Что-то не сработало, понимаешь? Так что давай не будем больше это обсуждать.

Карлос долго и пристально ее разглядывал, потом сказал:

— Мне не нравится слово «размолвка».

— Почему нет?

— Ты ведь хочешь и дальше работать в «Голубой Чайке», продолжать свое дело? Но ведь тебе придется постоянно контактировать с Рафом, хотя бы просто говорить по телефону. Как ты будешь держать себя с ним? Как будто вы чужие? А что ты скажешь ему, когда вы останетесь вдвоем? Сможешь ли ты позабыть все, что между вами было? Сможешь ли ты вести себя с ним просто как один из партнеров по бизнесу, который заботится и думает только об интересах компании? В конце концов, вы же повенчаны в церкви.

Эти же вопросы Джессика все время задавала себе, но, к сожалению, так и не нашла ответов. Глядя в сторону, она сказала:

— Я ничего не знаю. Я попробую.

— Отлично. А чего ты ждешь от Рафа?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Наклонив голову, Карлос глянул на нее исподлобья.

— Ты прекрасно знаешь, что он — не холодный американец с рыбьей кровью в жилах и не делец, у которого компьютер вместо сердца. Стоит ему только один раз увидеть твои губы или, не дай Бог, случайно тебя коснуться, и он не сможет сдержаться. Он… он захочет тебя, и ничто не сможет его остановить. Что ты будешь тогда делать?

Теплое чувство шевельнулось в груди Джессики возле самого сердца, и она сразу узнала его. Это была надежда, сумасшедшая надежда, но она не хотела давать ей воли. Джессика вообще больше ничего не хотела. Подавив стон отчаяния, готовый сорваться с ее губ, она тихо спросила:

— Зачем? Зачем ты это делаешь?

— Затем, что Рафаэль — мой друг, мой compadre . Он мне ближе, чем мог бы быть родной брат, и мне больно видеть, как он страдает. Больше того, я знаю его и немного знаю тебя; я видел вас вместе и утверждаю, что ты подходишь ему лучше, чем кто бы то ни было! Вы можете составить прекрасную пару, Джессика. В нем столько любви, столько страсти и огня…

Джессика скептически покосилась на него.

— Ты уверен, что мы говорим об одном и том же человеке?

— Перестань! — воскликнул Карлос с упреком и болью. — Кому, как не тебе, знать, что он любит тебя всем сердцем!

— С чего ты взял? — с горечью возразила Джессика, стараясь изгнать из памяти те дорогие ее сердцу воспоминания, которые снова ожили в ней при этих словах Карлоса. — Он женился на мне из-за денег, из чувства ответственности, и еще он, наверное, немного боялся того, что я могла бы устроить, если бы он обманул мои ожидания. Ну и конечно, Рафаэль чувствовал ко мне физическое влечение, хотя оно, похоже, погасло в нем после первой же брачной ночи.

— Оно не погасло, — возразил Карлос с кривой улыбкой. — С чего бы иначе Раф был в таком собачьем настроении? Что касается остальных причин, которые ты перечислила, то это все чушь. Раф знает, что такое сострадание, но он никогда бы не связал себя с женщиной из жалости. Больше не связал бы. Ты — его настоящая, истинная любовь, и не видеть, не понять этого просто глупо.

Сражаясь со внезапно нахлынувшими на нее противоречивыми чувствами, грозившими перевернуть все ее умозаключения, Джессика попыталась укрыться от них за стеной подозрительности, но это ей не помогло.

— Надеюсь, — запинаясь, проговорила она, — это не Рафаэль подослал тебя ко мне, чтобы говорить подобные вещи?

— Раф не знает, что я здесь.

— Это правда, или ты кое-чего недоговариваешь?

— Я уверен, что он ничего не знает, — продолжал настаивать Карлос. — И ты напрасно сомневаешься в моих словах. Я мог бы даже похитить тебя и отвезти к нему против твоей воли, если бы был уверен, что это поможет вам помириться. Собственно говоря, единственное, что меня удерживает, это вовсе не боязнь того, что подобная мера окажется бесполезной, а страх, что Раф разорвет меня на клочки за то, что я прикоснулся к тебе.

Джессика невесело усмехнулась.

— Какие варварские методы убеждения вы практикуете у себя в Бразилии. Но, уверяю тебя, это нисколько не поможет.

Карлос тоже улыбнулся, но ничего не ответил. Только в глазах его отразилась напряженная работа мысли, словно он уже прикидывал, сейчас ему хватать Джессику или немного погодя. Впрочем, через несколько секунд он попрощался и вышел.

Впереди лежал почти целый рабочий день. Джессика попыталась заняться делами, но это оказалось выше ее сил. Она бесцельно перекладывала с места на место папки; рылась в картотеке, ничего особенно не ища; снимала колпачок со своей любимой ручки и снова надевала. Наконец Джессика встала, чтобы сделать Софи распоряжения, но по пути в приемную забыла, что она намеревалась сказать, и вынуждена была вернуться.

Лицо Рафаэля то и дело вставало перед ней как наяву. Темное золото его глаз, решительные очертания подбородка и четкие линии рта преследовали ее, не давая сосредоточиться на работе. Порой Джессике даже казалось, будто она слышит его глуховатый низкий голос и ощущает его медлительные, ласковые прикосновения на своей коже, но все это оказывалось обманом, лишь усиливавшим ее горькое разочарование.

В конце концов ценой невероятного напряжения воли, ей удалось сосредоточиться на целых две минуты и просмотреть пару важных бумаг. Дело неожиданно пошло, и чем дальше — тем легче, и Джессика, боясь, что если она хоть на минутку прервется, то мысли о Рафаэле снова начнут осаждать ее, не решилась даже прерваться на обед. Есть ей, впрочем, совсем не хотелось. Дел на нее свалилось много, и она была полна решимости наверстать упущенное.

Часам к четырем она уже разделалась с большей частью документов, заполонивших ее стол, но устала так, словно копала землю. От напряжения у нее заныла шея, а голова отзывалась тупой болью на каждый удар пульса. Джессика уже склонялась к тому, чтобы закончить и отправиться домой — принять аспирин и полежать в горячей ванне, — когда раздался телефонный звонок. Софи взяла трубку и, поговорив минуту, постучалась в кабинет Джессики.

— Вы не знаете, где сейчас может быть Ник? — спросила она с порога.

— Не имею ни малейшего представления, — устало откликнулась Джессика.

— А кому он понадобился? Кто звонил?

— Это старший помощник с нашего «Танцора». В два часа пополудни Ник должен был выйти на нем в море, чтобы доставить на платформу смену буровиков, но он не пришел в док, и в порту его никто не видел.

Подперев подбородок кулаком, Джессика закрыла глаза. На Ника это было не похоже — он всегда был ответственным человеком; к тому же он очень дорожил своей работой и репутацией. Неужели это первый признак того, как теперь пойдут дела в «Голубой Чайке»?

— А старпом уверен, что Ник не отменил рейс и не назначил на «Танцор» другого капитана?

— Даже если так, никто об этом не знает. И никакого «другого» капитана там тоже нет, а между тем «Танцор» стоит под парами, готовый к выходу.

— В любом случае рейсы и экипажи — это по части Кейла. Пусть он займется этой проблемой, — после паузы сказала Джессика.

— Кейла тоже нет в порту, во всяком случае, так утверждает старпом. И здесь его тоже нет, хотя я уверена, что слышала, как он вернулся с обеда. Я сейчас еще раз проверю.

Через пару секунд Софи вернулась.

— Его секретарь говорит, что Кейлу позвонила его мать, и он сразу уехал. Помчался, говорит, как угорелый, но куда — не сказал.

Джессика нахмурилась еще больше. На мгновение она закрыла глаза, потом решительно тряхнула головой и сказала:

— Перезвони старшему помощнику «Танцора» и скажи, чтобы он выводил судно в море самостоятельно. Только пусть постарается никого не протаранить и вернуться целым и невредимым. Распорядись, чтобы секретарь Кейла перенес на завтра все его встречи и все звонки, а если будет что-то срочное — пусть связывается со мной. Потом позвони Нику на квартиру. Если его нет, оставь сообщение, чтобы он срочно со мной связался.

— Есть, сэр! — Софи ухмыльнулась и выбросила руку в насмешливом салюте. — Разрешите исполнять?

— Пойди помочи голову, ты перегрелась, — с мрачным юмором посоветовала Джессика.

— И испортить прическу? Вы, должно быть, шутите?

— Ну когда же у нас перестанут обсуждаться приказы капитана? — простонала Джессика в притворном отчаянии.

Когда Софи вышла, улыбка сразу сползла с лица Джессики. Почему Кейл покинул рабочее место посреди рабочего дня? Что могло случиться? Должно быть, что-то очень важное, иначе он обязательно зашел бы к ней и предупредил. А может быть, и нет… Вот уже несколько дней, как они не пили вместе свой одиннадцатичасовой кофе, да и последний серьезный разговор состоялся у них задолго до похорон.

Тут Джессика подумала, что она даже не представляет себе, что может испытывать сейчас Кейл. Интересно было бы узнать, что он думает по поводу Ника и последней воли Клода Фрейзера? Когда адвокат зачитывал завещание, Кейл, как показалось Джессике, выглядел крайне недовольным, но его реакция никому не бросилась в глаза и была вскоре забыта из-за скандала, учиненного Зоей, и всеобщего переполоха, когда выяснилось, что Мими Тесс — мать Ника. Когда же Джессика вернулась в Новый Орлеан, она была слишком занята своими собственными проблемами, и у нее просто не было времени, чтобы разыскать Кейла и поговорить с ним по душам. Правда, еще сегодня утром Джессика подумала, что вечером ей надо будет выкроить часок и побеседовать со своим троюродным братцем, но при виде Карлоса она сразу обо всем забыла.

Под ложечкой у Джессики засосало, и она сразу вспомнила, что с утра у нее во рту не было ни крошки. Поднявшись с кресла, она машинально потянулась за сумочкой; Арлетта жила в каких-нибудь десяти минутах ходьбы от офиса компании, и Джессика рассчитывала, что мать угостит ее булочкой и чашкой чая. И, конечно, она надеялась, что ее мать сможет пролить хоть какой-то свет на то, что могло случиться с Кейлом и Зоей.

Джессика застала Арлетту на кухне, где та варила рисовый суп. Суп в огромной кастрюле, стоявшей на дальней конфорке, кипел, распространяя по квартире такой сильный аромат лука, зелени, молодой фасоли, чеснока, сладкого перца и других приправ, что у Джессики потекли слюнки. Собственно говоря, суп был почти готов, и теперь только «доходил», набирая аромат. Отварной рис уже лежал в голубой фаянсовой миске, и Джессика не стала ждать, пока суп достигнет совершенства и ее пригласят к столу. Направившись прямо к буфету, она вытащила оттуда глубокую тарелку, положила на нее рис и полила его пряным варевом, представлявшим собой нечто среднее между собственно супом и куриной солянкой.

Увидев, с каким аппетитом Джессика уписывает рис за обе щеки, Арлетта невольно улыбнулась. Налив себе чашку кофе из кофейника, стоявшего на термоподставке, она спросила:

— Чему я обязана счастьем видеть тебя? Должно быть, чему-то очень важному, если ты ушла с работы так рано.

— Мне придется вернуться, чтобы запереть кабинет и убрать кое-какие бумаги, — с набитым ртом отозвалась Джессика. — Собственно говоря, я хотела узнать, как себя чувствует тетя Зоя. Ты не в курсе?

— Ты приходишь ко мне и спрашиваешь меня о ее самочувствии? И это после тех гадостей, которые она наговорила на похоронах? — спросила Арлетта, садясь за стол напротив Джессики. — Да я бы не стала ей звонить, даже если бы умирала, и, думаю, Зоя поступила бы точно так же. Впрочем, если тебя интересует мое мнение, то Зоя слишком упряма и злонравна, чтобы болеть, как болеют все люди.

— Но мне показалось, что, когда она услышала новости про Ника, сердце у нее прихватило по-настоящему.

— Это все нервы, а у женщин они растягиваются как дешевые колготки.

Джессика быстро посмотрела на мать, гадая, в чем может крыться причина подобного равнодушия — в застарелой вражде или искренней уверенности, что любая настоящая женщина всегда падает как кошка на четыре лапы, и ничто не может ей повредить.

— И с Кейлом ты, наверное, тоже не общалась?

Арлетта отрицательно покачала головой и прищурилась.

— А в чем, собственно, дело?

— Очень возможно, что ни в чем, — Джессика нерешительно пожала плечами и, заметив вопросительный взгляд матери, вкратце обрисовала ситуацию.

Арлетта выслушала ее в молчании. Наконец она сказала:

— Откуда ты знаешь, что Кейл не помчался в док, чтобы выяснить, что там случилось с Ником и «Танцором»?

— Ну, в этом случае он мог хотя бы предупредить меня, — откликнулась Джессика, вылавливая из густой коричневой подливки кусочек белого куриного мяса.

— В обычной ситуации — да, — согласилась Арлетта. — Но времена изменились… — Она немного помолчала. — Что ж, хоть это мне и противно, но я постараюсь найти какой-нибудь предлог, чтобы позвонить Зое.

Джессика была искренне тронута предложением матери, хотя откровенное недовольство, написанное на лице Арлетты, огорчило ее.

— Да не надо, я лучше сама…

— Дай мне знать, если что-нибудь выяснится. И если не выяснится — тоже, — сказала Арлетта, с облегчением вздыхая.

Они молчали, пока Джессика не доела все, что было в тарелке. Тогда Арлетта сказала:

— Послушай, Джесс, я хотела сказать насчет Холивелла…

Джессика вопросительно подняла взгляд.

— Что?

Арлетта подавила еще один вздох и отвернулась.

— Мне очень стыдно, но я слышала, как он с тобой разговаривал. Когда ты ушла, я сказала ему, чтобы он никогда больше сюда не приходил. Один раз я уже дала ему от ворот поворот, но до него, как видно, не дошло.

Смущение и грусть отразились в глазах Джессики. Отодвинув от себя тарелку, она сложила руки на столе.

— Если ты сделала это из-за меня, мама, — проговорила она, тщательно подбирая слова, — то мне, право, очень жаль. Может быть, он мне и неприятен, но если тебе с ним хорошо, то кто я такая, чтобы тебе мешать?

Арлетта долго смотрела на нее, потом затрясла головой.

— Ты назвала меня мамой. Я даже не помню, когда в последний раз ты звала меня так…

— Если тебе неприятно…

— Я этого не говорила. Мне нравится, только… только я удивилась. Ведь я была тебе не такой уж хорошей матерью.

Это признание настолько потрясло Джессику, что она едва не задохнулась от удивления. Покраснев, она наконец сказала:

— Наверно, и я была не идеальной дочерью. Но в последнее время я много думала о тебе, об отце, о дедушке, обо всем, что случилось, и мне кажется, что я начинаю понимать, почему тебе так необходимо было вырваться…

— Ты правда понимаешь? А вот мне теперь кажется, что я была не так уж права. Тогда я, конечно, думала, что я совершаю настоящий подвиг и что только так я смогу остаться собой и не превратиться в пустоголовое, скучное, до омерзения добропорядочное бесполое существо, которое твой дед хотел из меня сделать. — Губы Арлетты слегка скривились. — Но сейчас мне начинает казаться, что с начала и до конца это было чистое сумасбродство.

— И все равно ты имела право решать сама за себя.

— Возможно. Просто вместо того, чтобы уехать в другое место и попытаться создать что-то свое, я предпочла болтаться по здешним кабакам и показывать Клоду Фрейзеру фигу в кармане. А иногда и не в кармане. Так я упустила свой шанс стать самостоятельной, стать кем-то или чем-то и навсегда осталась «его беспутной дочерью». Ты меня понимаешь?

— Но ведь тебя ни к чему не готовили и ничего от тебя не требовали.

— О, это просто отговорка. Если бы я захотела, я могла бы учиться, поступить в колледж или университет. Если бы твой отец не погиб, я бы, наверное, так и сделала, но вместо этого я плыла по течению, от мужчины к мужчине, позволяя им заботиться обо мне и подсказывать, что и как делать. В конце концов все они начинали напоминать мне твоего деда, и я уходила от них, чтобы через месяц, через полгода начать все сначала.

— Тогда были другие времена… — Джессика не понимала, почему ей так хочется найти для матери хоть какое-то оправдание, поскольку никогда прежде такого желания в ней не возникало. Да и Арлетта вряд ли в этом нуждалась. Должно быть, Джессика просто сожалела о ее впустую потраченной жизни и о тех годах, которые они провели отдельно друг от друга.

Арлетта приподняла плечи и тут же опустила их покорным и бессильным жестом.

— Теперь это, наверное, не имеет значения. Меня беспокоит другое. Ты.

— Я? Почему?

— Иногда мне кажется, что тебе пришлось платить за все мои ошибки. Твой дед был так строг и так зорко следил за тобой, потому что боялся, как бы ты не превратилась в такую, как я. И вот ты выросла…

— До омерзения добропорядочным, бесполым существом, да?

Арлетта хрипло рассмеялась, когда к ней вернулись ее же собственные слова.

— Не совсем. Скажи мне, Джесс, уверена ли ты, что, работая на «Голубую Чайку», ты занимаешься именно тем, чего бы тебе на самом деле хотелось? Или ты продолжаешь по инерции выполнять его волю?

— Хотела бы я знать это сама!

— Подумай над этим. Подумай как следует, потому что если ты хочешь чего-то другого, ты не должна оставаться здесь.

— Чего-то другого… — повторила Джессика негромко и растерянно.

— Да, другого. Мир велик, Джессика. Неужели ты никогда не задумывалась о том, чем бы ты занималась или хотела бы заняться, если бы «Голубой Чайки» не было?

Джессика натянуто улыбнулась.

— Задумывалась, конечно, задумывалась. Но вся беда в том, что я так и не нашла ответа.

— Тогда думай как следует, думай до тех пор, пока не найдешь ответ. Когда КМК окончательно поглотит нашу жалкую компанию, это будет самый подходящий момент, чтобы с чистой совестью оставить ее и попробовать что-нибудь другое.

Джессика смотрела в стол, чертя ногтем большого пальца по вытканным на скатерти узорам.

— Честно говоря, мне очень нравится бизнес, деловое администрирование. Мне нравится решать важные дела, нравится наблюдать, как благодаря моим усилиям компания становится больше и сильнее. И мне бы очень хотелось, чтобы «Голубая Чайка» стала по-настоящему большой корпорацией. Перспективы, которые мы обсуждали с Рафаэлем, могут быть… в общем, все это очень и очень интересно.

— Ну-ну, — с сомнением произнесла Арлетта. — Если так, тогда все в порядке.

Джессика знала, что права. Она готова была подписаться под каждым словом, которое она только что сказала, и, пожалуй, впервые за все время она призналась себе, что в объединении двух фирм есть свои значительные плюсы.

— Короче говоря, — сказала Джессика, — моя работа меня более чем устраивает.

Арлетта кивнула.

— Я не собираюсь лезть в ваши с Рафаэлем дела. Подобные вещи никогда меня не интересовали. Просто мне очень хочется, чтобы ты была счастлива.

— Я знаю. Надеюсь, так или иначе все решится само собой.

Арлетта внимательно посмотрела на дочь.

— Только не заводись, как я, и не воображай себя вольной пташкой. Я ведь тоже считала себя свободной как ветер, но оказалось, что я слишком зависима от мужчин. К комфорту, к ощущению безопасности слишком легко привыкнуть, так что теперь я готова броситься на шею любому, кто носит штаны. Ну, почти любому…

В голосе Арлетты было столько самоуничижительной горечи, что Джессика поспешно сказала:

— Если ты имеешь в виду Холивелла…

— В каком-то смысле — да, хотя тут, я думаю, все будет в порядке. Он мне не нужен, как, собственно, и никто другой. Здесь Зоя абсолютно права. Может быть, это знак, что мне пора перестать гоняться за мужиками и подумать о том, как я выгляжу в глазах нормальных людей.

— Не надо, не говори так! — воскликнула Джессика, услышав в голосе матери боль и растерянность. — Не позволяй никому — никому, слышишь? — указывать тебе, как жить. Ты бежала от деда, а теперь сама сажаешь себе на шею другого надсмотрщика! Забудь про Зою, забудь про меня, забудь про все, что мешает тебе быть собой и чувствовать себя счастливой.

Арлетта и Джессика долго смотрели друг на друга, и взгляд одних зеленых глаз встретился со взглядом других, передавая от матери к дочери и обратно какое-то удивительно сильное и теплое чувство. Это была не признательность, даже не любовь, а что-то еще более древнее, примитивное, неразрывное — то, что с древнейших времен накрепко связывает всех, в чьих жилах течет одна кровь.

Неожиданно лицо Арлетты дрогнуло и перекосилось, как от боли. Глаза ее наполнились слезами, а накрашенные губы жалко запрыгали.

— О Боже! — выдохнула она. — Джессика, милая…

— Что?! Что случилось? Скажи же скорей!

Джессика инстинктивно потянулась к матери, и Арлетта крепко схватила ее за руку.

— Я… я не понимала. Я не хотела причинить тебе вред, я только… — Голос ее прервался, она всхлипнула и попыталась начать сначала:

— Я только хотела как лучше, для твоего же блага. О Боже!..

— Мама, ты меня пугаешь. Что с тобой?

Слезы потекли по лицу Арлетты.

— Я думала, что тебя используют, что твой дед хочет сделать из тебя холодную и жестокую дрянь. Ты так много работала и никогда не развлекалась… Глядя на тебя, можно было подумать, что ты так и родилась с карандашом и телефонной трубкой в руках. У тебя никогда не было мужчины, и я уже начала бояться, что ты никогда не встретишь человека, которого смогла бы полюбить. А потом… потом я увидела фотографии.

— Фотографии? — Сердце Джессики забилось отчаянно и быстро.

— Да. Те, где ты с Рафаэлем… Я была потрясена, шокирована, но на них ты выглядела совсем другой — живой, страстной, любящей.

Арлетта замолчала, и Джессика слегка тряхнула ее руку.

— Откуда они взялись? Кто прислал их тебе?

— Они пришли по почте, — откликнулась Арлетта, и в ее голосе прозвучали отзвуки давнего удивления. — Ни записки, ни обратного адреса, в обычном желтом конверте. Когда я его вскрыла, я не могла поверить собственным глазам.

— А что ты с ними сделала? — нетерпеливо спросила Джессика.

Арлетта прерывисто, глубоко вздохнула и, отпустив пальцы Джессики, обхватила себя за плечи. Раскачиваясь на стуле, она сказала:

— Прости меня, Джесс, если сможешь. Я так потом жалела о том, что я сделала, но исправить свою ошибку уже не могла. Я хорошо понимаю, как это может выглядеть со стороны, но я никогда не ревновала и не завидовала тому, что твой дед — и мой отец — сделал для тебя. Я просто надеялась, что если он увидит эти снимки, те цепи, которыми он тебя к себе приковал, ослабнут, и тебе будет легче вырваться на свободу. Тогда мне казалось, что это твой единственный шанс, но из моей затеи ничего не вышло. Старик убрал их в сейф и сделал вид, будто ничего не знает.

— Дедушка?! — в ужасе прошептала Джессика и побледнела. — Ты отослала их дедушке? Ты?..

Арлетта шумно сглотнула. Ее лицо все еще было искажено горем, и слова давались ей с большим трудом.

— Да, это была я, и теперь он мертв. Как ты думаешь, это я убила его?

— О, мама, мамочка! — воскликнула Джессика и потянулась к Арлетте, забыв о собственной боли. — Это не ты, ты здесь ни при чем! Ты не убивала деда. Я не знаю, кто это сделал, но это была не ты!


предыдущая глава | Тигрица | cледующая глава