home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Все было таким странным, таким нереальным: я лежал в настоящей кровати, между белоснежными простыней и пододеяльником. Комната сверкала чистотой, на огромных окнах висели голубые с белым узором занавески. Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором была ваза с яркими цветами. Все дышало совершенным покоем, и я долго, очень долго смотрел на эти цветы веселых тонов, на саму вазу и на красиво вышитую скатерть; мне хотелось вобрать в себя всю эту чудесную атмосферу безмятежности. Когда я поворачивался, то слышал, как скрипят пружины кровати, точно так же как очень давно скрипели пружины моей кровати дома, а в мягкости, которая окружала меня со всех сторон, было что-то столь успокаивающее, что она сама, казалось, оберегала тебя. Я мог спать сколько угодно, без всякой прерывающей сон шрапнели или кого-то, кто приказывал бы готовиться к маршу. Что я сделал для того, чтобы со мной так чудесно обращались? Я подцепил желтуху! Что значили награды или продвижение по службе по сравнению с этим триумфом?

Госпиталь располагался в украинском административном центре Днепропетровске, городе, который не избежал невзгод войны. Целые кварталы развалин и пустынные улицы говорили о прокатившихся по нему жестоких боях. В то же время были и другие кварталы, которые остались нетронутыми.

Целую неделю я совсем не мог вставать. Я спал и спал и старался компенсировать все, что упустил в последние несколько недель. Я закрывал глаза с драгоценным ощущением защищенности и просыпался с восхитительным осознанием того, что моей единственной обязанностью теперь было заботиться о себе самом. Свежий запах цветов проникал в мои ноздри, и я заметил, что он даже преобладал над запахом эфира, без которого не обходится ни один госпиталь. Я часами просто не отрываясь смотрел на потолок и резвящихся мух и думал о ребятах там, где я их оставил; о Коваке и той тонкой струйке крови из уголка его рта, о том парне под плащ-палаткой, о раненом русском, который был похож на Вилли, о Францле и других. Я думал о том, каково им, должно быть, уже ведущим новые бои, пригибающим голову от несущегося на них урагана металла. Я также думал о том, что эта сказка продлится для меня не долго, лишь до тех пор, пока прекратится желтуха, и тогда главный военный врач черканет на моих документах роковые буквы г. д. с. – «годен к действительной службе».

Свою первую увольнительную я использовал, бродя по городу. Это было как путешествие в далекое прошлое. Улицы были полны народу, работали магазины, хотя в них мало что можно было купить. Люди спешили на работу или просто прогуливались – женщины с большими продуктовыми сумками, возбужденно приветствовавшие друг друга и останавливавшиеся немного посплетничать, и подростки, прислонившиеся к заборам с руками, засунутыми в карманы, и папиросами в зубах. Были открыты кафе и рестораны с неплохой едой, а еще был чудесный театр и работало несколько кинотеатров. Я прогуливался, впитывая в себя все это, и никак не мог вдоволь насытиться; это так напоминало о доме и жизни без пулеметов или саперных лопаток – жизни без военной формы.

Начинало темнеть, и я, счастливый, вернулся домой. Домой – я имею в виду обратно в госпиталь.

Как правило, нас осматривали фельдшеры-мужчины, но в некоторых других палатах, где были тяжелораненые, обслуживали также украинские девушки. В госпитале была даже пара медсестер из германского Красного Креста, и одна из них была Улли. Ее полное имя было Урсула, что она время от времени подчеркивала. Но даже врачи звали ее просто Улли.

Однажды вечером я задремал, но еще не совсем заснул, ожидая, пока другие прекратят свою бесконечную болтовню, а копуша фельдшер выключит свет, когда в палате раздался веселый, бодрый голос:

– Спокойной ночи, ребята, хорошего вам сна.

– Спокойной ночи, сестра Улли! – Я слышал, как все они дружно прокричали все в ответ, и особенно тепло, как мне показалось.

Одним резким движением я сел и увидел стоявшую в дверях девушку, глядя на которую я рот открыл от удивления. Она была стройной, почти хрупкой и белокурой в полном смысле этого слова. Из-под ее белой шапочки медсестры виднелись пышные, золотистые волосы, ярко контрастировавшие с ее теплыми карими глазами под бровями, очерченными четко, как будто карандашом. А потом ее губы – эти манящие губы.

– Спокойной ночи, сестра Улли, – вырвалось у меня, хотя теперь она уже выключила свет и ушла.

– А она красотка, верно? – прошептал парень с соседней кровати, а потом глупый болтун сказал что-то насчет назначения врачом подобной диеты…

После этого я не мог выкинуть сестру Улли из головы. Я изо всех сил старался находиться поближе к ней, хотя бы даже на мгновение, и без конца придумывал, как бы подстроить так, чтобы можно было пойти с ней погулять. То и дело я исхитрялся заводить с ней короткий разговор и делал ей комплименты, которые она принимала посмеиваясь, но всегда находила повод, чтобы быстро уйти. Плохо то, что она точно так же смеялась со всеми другими. Она была одинаково мила со всеми нами. Казалось, все мои старания были напрасны.

Однажды в саду госпиталя я разговаривал с группой солдат. Предметом разговора неизбежно были женщины, и столь же неизбежно упомянули имя Улли. Один сквернослов зашел слишком далеко, и я велел ему заткнуться. Возникла потасовка, в которой я одержал верх, задав ему хорошую трепку – отчасти из-за своего гнева, отчасти из-за более длинных рук. Я был доволен, что большинство остальных, уважая Улли, были на моей стороне.

Должно быть, кто-то рассказал ей о драке, потому что в следующий раз, увидев меня, она заговорила об этом и сказала, что я поступил неправильно. Но было нетрудно заметить, что на самом деле ей хотелось сказать мне совершенно противоположное. Я так старательно играл роль кающегося грешника, что она прекратила меня ругать – и вдруг рассмеялась. Кроме того, она не знала, как трудно было в нее не влюбиться. При таком признании она немного покраснела, но потом улыбнулась.

После этого и дня не проходило, чтобы мы не встречались и не шли прогуляться в госпитальном парке. Улли была из Рейнланда, и ей было двадцать лет, как и мне; после двух курсов медучилища она добровольно пошла работать в военный госпиталь. Ее отец был врач, тоже служил в армии, и оба ее брата были на фронте. Ее родной город Кельн подвергался разрушительным бомбардировкам; многие жители были убиты: старики, женщины и дети. У нее самой дом был полностью разрушен.

Но мы также говорили и о приятных вещах и смеялись. Было очень приятно не спеша прогуливаться с ней по тенистым дорожкам, слышать ее нежный голос, звучавший так чисто с ее легким рейнландским акцентом. Я каждый раз едва сдерживал нетерпение в ожидании такого вечера.

Потом наступал день, когда у нее было свободное время ближе к вечеру. Взявшись за руки, мы бродили за городом по безлюдным тропинкам и наконец нашли хорошую зеленую поляну, которую закрывали деревья, где мы могли отдохнуть. Я клал голову к ней на колени и смотрел на шелестевшую листву, а ее пышные волосы блестели там, где на них падали солнечные лучи. Теперь я рассказал ей о том, что меня угнетало весь день.

– Улли, – сказал я, – должно быть, я скоро уеду. Военврач сказал сегодня утром, что меня выписывают.

Она склонилась надо мной и нежно погрузила пальцы в мои волосы, но сразу ничего не сказала. Наконец шепотом неуверенно произнесла:

– Там очень жутко – на этом фронте?

Погруженный в мысли, я играл волнистыми локонами волос, которые ниспадали на ее лоб. Что мне было сказать? Я вспомнил белое как мел лицо сержанта Фогта, у которого были оторваны ноги, умолявшего Францла пристрелить его, чтобы облегчить мучения; я вспомнил, как Францл беспомощно и ошеломленно смотрел на него, не зная, что делать; потом перед моим мысленным взором предстал санитар с носилками, который подошел и тут же ушел, потому что возиться с Фогтом было бы пустой тратой перевязочного материала. Я подумал о страхе, непрекращающемся страхе.

– Это не шутки. – Сказал я так тихо, что она могла бы меня и не услышать. – Видишь ли, Улли, – продолжал я, – смерть ужасна, когда слышишь, как стонут и кричат умирающие, а ты ничем не можешь им помочь. Но на этом ужас не кончается. Может быть, ты на самом деле не представляешь себе, что я имею в виду, ты не знаешь, на что это похоже. Это нечто большее, чем сама по себе смерть, которая тебя настигает… Никогда не забуду первого умершего на моих глазах человека, русского. Я к нему хорошо присмотрелся и подумал, что так мало времени прошло с того момента, когда он еще был живым человеком. Это почему-то задело меня за живое. Потом я видел все больше и больше мертвых, и прошло не много времени до того, как я обнаружил, что смотрю на них как на прах, неотличимый от комьев земли, в которую они ложатся: они будто и не были живыми вовсе.

Да, становишься невосприимчивым к смерти. Не так давно мы ехали на грузовиках по узкой, ухабистой дороге – слишком узкой для того, чтобы водители могли свернуть в случае необходимости. Посередине одной колеи лежал мертвый русский, и в конце концов тяжело груженные грузовики впереди нас переехали его, так что он был размазан по земле, как блин. Мы сидели позади в своем грузовике, а один из солдат рассказывал смешную историю. Мы видели мертвого русского и под своим грузовиком тоже, который переехал его, но солдат продолжал рассказывать не прерываясь, а мы все смеялись там, где было смешно.

Даже такая смерть еще не так страшна, как та, когда ты в первый раз видишь убитого немецкого солдата, и глядишь на него, лежащего там в такой же, как у тебя, форме, и думаешь, что и у него тоже остались мать и отец, может быть, сестры, может быть, он даже из одного с тобой города.

Но привыкаешь и к этому и начинаешь смотреть на себя наравне со всеми другими, и русскими и немцами, лежащими мертвыми в своей военной форме. Ты просто еще один кусок земли.

Потом однажды тебе это станет чуждо. Говоришь с одним из своих друзей, а он вдруг скорчится, опустится вниз кулем, мертвее мертвого. Это настоящий ужас. Видишь, как другие перешагивают через него, как через камень, и вдруг понимаешь, что твой друг умер точно так же, как и другие, – я имею в виду тех, о которых привык думать как о никогда и не живших, как о кусках земли. Но ты точно знаешь, что этот человек жил: ты с ним разговаривал всего минуту назад. А теперь впервые осознаешь с полной уверенностью, что лежащим тут мог быть ты сам. Вот когда тебя охватывает настоящий ужас, и после этого начинается сплошной кошмар; никогда не прекращается подлинная боязнь быть уничтоженным, страх перед безжалостным небытием, страх при мысли о том, что в любой момент ты можешь стать одним из тех неодушевленных предметов, которые никогда не были живыми существами.

Я вдруг остановился. Слезы бежали по щекам Улли. Я наклонился и вытер их.

– С моей стороны было глупо вообще рассказывать тебе об этом.

– Не говори больше об этом, – попросила она.

Я объяснил, что был там не один. У меня были друзья, на которых я мог положиться, и нам было весело. Я рассказал ей о нашем Шейхе с плоскостопием и о тех забавных вещах, которые он придумывал, и в конце концов она стала смеяться.

– Вот так, Улли, – сказал я. – Такой ты мне больше нравишься.

Она погрузила пальцы в мои волосы и нежно прижала мою голову к своей. Через ее тонкую блузку я чувствовал ее груди, маленькие, твердые, напряженные. Я прижался к ней.

– Нет… – В панике она попыталась оттолкнуть меня. – Пожалуйста, ты не должен этого делать… нет, нет, нет!

Она умоляла, дрожа, но я мягко настаивал, и скоро она перестала бороться и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом как-то сразу ее руки обвили мою шею, и она стала робко целовать меня, сначала лоб, шею, а затем губы.

– Дорогой, – шептала она. – Ты правда меня любишь?

– Ах, Улли, родная!

Солнце теперь уже скрылось за горизонтом, и стало прохладно. Улли тесно прижалась ко мне. Через сплетение веток деревьев виднелось небо, озаренное красным цветом заката.

– Ангелы сегодня пекут свой хлеб, – нежно прошептала она.

Где я слышал эти слова совсем недавно? Ну конечно от Зандера, в тот вечер, когда он был убит.


* * * | Дорога на Сталинград. Воспоминания немецкого пехотинца. 1941-1943. | * * *