home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5.4

День за днем медленно и без всяких потрясений текла жизнь подруг. Ничто не предвещало грозы – грома и молний. Хватало времени готовить, стирать, убирать квартиру, не забывать о несложных нарядах, раскапывать и систематизировать архив Сергеева. Но самым главным, естественно, была забота о течении беременности и подготовке к неотвратимо приближающимся родам. Сабрина должна была стать повторнородящей, а потому обладала уже достаточным опытом подготовки к материнству, да и организм ее уже испытал известные муки, а значит в нем давно настроились системы защиты жизни матери и ребенка. Беременность протекала без осложнений, Муза исподволь наблюдала медицинским оком за перестройкой, не надоедала советами, но умело, профессионально подходила к организации быта Сабрины. Она взяла на себя заботу о подготовке приданого и организации защиты от всего того, что однажды обязательно должно будет рухнуть на Сабрину, как снег на голову.

Пришлось задуматься о некоторых нововведениях в отечественной медицине – о всеобщем медицинском страховании и его горестных последствиях для населения огромной, развращенной государственной заботой о здоровье своих рабов, страны. Сабрина со своим будущим ребенком представлялась жалкой песчинкой в этом пыльном и бестолковом царстве.

Больше всех волновалась Муза. Она-то знала прелести отечественного здравоохранения. В ней все больше и больше просыпалось какое-то особое, законсервированное материнство. Доходило до маразма (так она сама называла это состояние): в сердце зрела и шевелилась некая зараза – ревностью к Сабрине, к ребенку. Был дурной сон – привиделось, что беременна именно она, но у нее каким-то детективным образом похитили эту беременность: плод внедрили в чужой организм. Муза в ту ночь проснулась в холодном поту, долго не могла прийти в себя. Разобравшись в том, где реальность, а где фантазия, двинулась в другую комнату, к Сабрине. Нежно, осторожно, чтобы – не дай Бог! – не разбудить спокойно сопевшую подругу, стала ощупывать ее живот. Все было на месте! Все было в порядке! Муза представила себе возможный поворот мыслей любого наблюдателя, ненароком заставшего ее за этими акушерскими манипуляциями. Самой Сабрине все можно было объяснить. Она, безусловно, поверит в добрые намерения подруги. Но чужой глаз – всегда злой глас! Он может стать не только "гласом вопиющего в пустыне", но и обвиняющим в пороке. Одни заподозрят в лесбийских наклонностях, другие – в фетишизме.

Эти мысли вдруг неожиданно вывели Музу на интимные откровения самой с собой: она задала себе опасный вопрос, на котором некоторые женщины, особенно ее возраста, ломаются окончательно и бесповоротно. Муза спросила себя: кого сейчас люблю больше – мифического мужчину-принца или земную подругу-женщину? Ответ повис в воздухе и никак не хотел приземляться в сознании только потому, что Муза боялась произносить в слух правдивый ответ. Для полного откровения требовалось мужество! Откровенный ответ был смертельно простым: "Я люблю тебя, Сабрина, твоего ребенка и никого больше"! Муза была профессиональным психологом и хорошо понимала куда ведут такие откровения.

Настало утро: Сабрина, как ни в чем не бывало, умывалась, готовила завтрак. Муза, словно нашпаренная, глотнула толику кофейку и, не отведав скромный бутерброд, рванула в поход по официальным медицинским учреждениям.

Пока Сабрина со все возрастающим любопытством и энтузиазмом исследовала литературный архив, Муза усердно оценивала систему организации здравоохранения и, в частности, службы родовспоможения и педиатрической помощи. Покончив с анализом безобразий, творимых в этой области в России, Муза переключила внимание на то, что делается за рубежом. Она связалась с Магазанником и получила подтверждение того, что у фирмы имеется возможность организовать специальную поездку во Францию, Германию, если Сабрина пожелает рожать в зарубежной клинике. Но здесь, совершенно неожиданно для себя, Муза столкнулась с резкой и категоричной отповедью, исходящей от самой Сабрины. Она, переполненная левацким патриотизмом (термин ввела Муза), отринула все попытки оторвать ее от новой родины. Она страстно желала разделить "участь своего народа". Услышав филологический перл, Муза фыркнула так, что встряхнулись стены квартиры. Затем, отдышавшись, подавив негодование, спросила:

– Ты, милочка, случаем, не царских кровей. Это он, наш батюшка царь, вместо того, чтобы передушить большевистскую нечисть, отправить в сумасшедший дом всех этих психопатов и шизофреников, решил делить участь с народом, за что и был варварски уничтожен. Потом Россия восемьдесят лет хлебала собственную кровушку, да не стаканами, а ведрами!

Сабрина ничего не ответила, понимая, что подруга лишь печется о ней и ребенке. Она прижалась к Музе щекой, чмокнула подругу прямо в сочные губы и снова занялась архивом. Муза внутренне поплыла от восторга и нежности, но заявила деланно грубовато:

– Вижу, девонька, сестричка, солнышко, что ты зачиталась крамольными мыслями своего благоверного. Они иссушили тебе мозг, вконец испортили твою бедную головушку. Кстати, во французском и испанском Сабрина означает сестра, племянница. Думаю, что Сергеев видел в тебе не только женщину, вызывающую у него понятное головокружение, но и сестру, дочь, с которыми он встречался в прошлых жизнях. Боюсь, что и мы с тобой были сестрами когда-то, если не подозревать большее.

Сабрина словно ждала такого замечания. Она придвинула к Музе бумажку со стихом "Сабрина" и стала читать его вслух.

Муза, дослушав до конца отповедь греху, потрепала подругу по загривку, прижалась к ней щекой и сказала:

– Все же ты влюбленная дурочка, Сабринок, продолжает вешать тебе лапшу на уши твой Сергеев даже после смерти. А ты внимаешь его виршам, как неоспоримым приказам, и живешь в сказке, которую он для тебя выдумал. Да, наверное, обе мы дуры: я ведь тоже из-под влияния Мишки так и не могу выйти по сей день. Жаль, что он стихов, паршивец, не писал, а то бы и я потешала душу стройностью рифм и сказкой сладких слов.

Загадочно имя Сабрина -

нашептано тьмою веков,

пришло от простых рыбаков,

от спермы тупых мужиков.

Как белое платье в крови,

трясущее память поныне -

донашивали его графини

последующих веков.

Сабрина-первая была

за святость в жертву отдана.

Толпа бунтующих скотов,

терзала девичий альков.

Ниспослана Богом награда -

Сабрина вырвана из Ада.

Прошел заметный интервал.

Контуры бытия изменялись -

иной биологией наполнялись,

воспитанием шлифовались,

образованьем насыщались.

Душевно-нежную точность,

как проверку на прочность,

оформлял, бесспорно, Бог -

здесь ошибиться Он не мог.

Не стоит ободрять генетика:

для Бога муки те – эстетика.

Всевышний выбирал дорогу

ведущую людишек к Богу:

толпу безумных вразумлял,

на путь покойный наставлял.

Сабрин судьба – эксперимент,

лишь поучительный момент.

Собак воспитывают плетью,

а человека – состраданьем,

примером вещим, назиданьем,

молитвой, верным покаяньем.

Сабрина приняла крещенье -

и заслужила тем прощенье.

Путь верный сам проверь -

не мукой горькой и не скукой.

Есть верный признак проведенья -

терпенье, радость и прозренье.

Сам разгадай грехов обличье -

тем заслужи благополучье.

Воистину, для всех один:

Судья Всесильный -

Бог наш – Господин!

Муза внимательно заглянула в глаза Сабрине, погладила ее по животу и спросила:

– Чего ты опять-то выдумала? Ты понимаешь, что главная твоя задача сейчас ребенка родить полноценного? А ты все кувыркаешься в воспоминаниях. По-моему, ты во сне и наяву все еще чувствуешь себя в объятиях Сергеева. Спустись на землю: ты находишься в стране, которая еще только сто с небольшим лет тому назад официально освободилась от рабства (в 1861 году подписал Александр II свой манифест о ликвидации крепостного права), но в действительности его никто толком и не выполнял еще многие годы. В пору большевизма народ превратили в быдло, которое проживало в худших условиях, даже по сравнению с крепостным правом. Ты понимаешь, что тебе придется столкнуться со здравоохранением, выдуманным новыми дураками – наследниками прежних болванов? Эти кретины могут погубить и тебя, и ребенка? А ты все бродишь со свирелью, как Дидель. Помнишь из Багрицкого: "Марта, Марта, надо ль плакать, если Дидель ходит в поле и смеется невзначай". Сабринок, плакать может быть и не надо, но думать мы с тобой должны обязательно и предусмотреть все до мелочей.

Муза прошерстила бумажки из архива и выбрала одну из многих:

– Ты посмотри, Сабринок, что твой немой повелитель тебе пишет оттуда, из зазеркалья, словно предупреждая, что жизнь может сложится в этой стране отвратительно до безобразия. Стих называется выспренно – "Поклонение Господу".

Порой живут не по правилам – вольно!

Влюбленному сердцу от этого – больно!

Совесть жалобой терзает и мозг, и душу:

Вроде видим, думаем, обычно дышим,

Но голоса жизни, все одно, не слышим.

В отношениях простых – тягомотина:

У стены на диване храпит он, уродина.

Тянет жилы из плоти обязанность,

Обращая любовь в безнаказанность.

Мимо счастья плывет жизни плот –

Тянет в погибель измен водоворот.

Скучно и нудно ворчит-снует поток,

Раскручивая новых болезней виток.

Верно жди: Господь Бог вскинет руку,

Разорвет цепей бесконечную муку.

Свежий смысл и радости доля –

Преисполнится Всемогущего воля!

Отыщется вдруг единственный человек

И две судьбы, наконец, сплетутся навек.

Отойдет, как гроза, роковое ненастье,

Забрезжит луч долгожданного счастья.

Потянет к жизни – к заманчивой сказке,

Сбросим вмиг с лица пустяковые маски.

Но Бог есть судия:

Одного унижает, а другого возносит!

– не того кто обижает, а кто просит!

Муза опять порылась в архивной папке и извлекла на свет Божий новое откровение, которое, как ей показалось, очень подходило к текущему моменту. Она сперва не спеша сама вчитывалась в строки стихотворения, покачивая головой, разгадывала и домысливала что-то. Созревший поворот ее определений был, как всегда, несколько неожиданным:

– Похоже, что как бы иронически Сергеев не относился к женщине, он все же отдавал должное ее роли в жизни нашего общества. На поприще медицинских услуг, особенно в существующем ныне варианте, тебе, Сабринок, придется столкнуться с каверзными неожиданностями. Самое потешное заключается в том, что наводить тень на плетень в твоей родильной доле будут как раз те, кто по идее способен проникаться тонким пониманием твоих трудностей. Такая медицинская помощь может выйти тебе не тем боком! Ожидать ничего другого не приходится: у россиянок так же, как у мужиков, нет Бога в душе (еще совсем недавно цари боролись с язычеством, а потом большевики его насаждали, называя скромно атеизмом!).

Муза дополнила предупреждение спокойным выводом:

– Сергеев, похоже, в качестве максимально лирического предупреждения подарил тебе стих "Женщина":

Забавное и странное созданье,

Способное сместить все мирозданье,

Та женщина, которая любима.

Она, как рок, порой, неотвратима:

Рукой стальной терзает душу,

Гнетет, одаривает, душит.

Когда бы удалось ей совратить Творца,

То не осталось бы от Космоса крыльца.

Но Слава Богу, мирозданье прочно,

А истинно Святая Дева – непорочна,

Любить же Бога позволяется заочно.

Земная душечка с роскошной попкой

Пусть не спешит тропинкой топкой.

Попытка одарить Всевышнего улыбкой –

Конечно, будет пошлостью, ошибкой.

Нет прав у любопытной дщери

Подглядывать в космические щели.

Вот почему наш Вседержитель защищен,

Он недоступен, безграничен, изощрен.

А девушкам мирским в подарок: слезы,

Абразио, молитва, вера и ночные грезы.

Господи!

Прости их, ибо не ведают, что творят!

– Разговор наш не праздный, Сабринок, в службе родовспоможения девяносто пять процентов составляют женщины. Бездарные мужики-организаторы здравоохранения сейчас подкинули дамочкам в белых халатах опаснейшую игрушку, называемую обязательным медицинским страхованием. Среди революционных преобразователей, кстати, набралось достаточно большое число администраторш с такими неопрятными фамилиями, словно их выскребли из прямой кишки во время разбора каловых завалов. Суди сама, что творится по женской линии: Конюховы-Рыловы, Окаяны-Записухины, Гномо-Сратовы, Куцыны-Глуповы, Минаки-Пустовы и еще черт знает какие сочетания звуков, понятий и специализаций. А посмотри, к какой помойке тянется мужская линия: Раскорякины-Нехристеновы, Шумяки-Кошкомучины, Кагаловы-Каловы, а то и просто неприличные, совершенно алкогольные фамилии – например, Алконовы-Литрухины, и другие. Но фамилии – это пустяк, не в благозвучие дело. За ужасным слогом прячутся соответствующие племена, роды, семейства, являющиеся носителями образования, эрудиции, культуры, традиций. А уже из таких свойств выплывают некие качества, одобряемые людьми, обществом – ум, честь, порядочность, принципиальность, правдивость и так далее. К огорчению, вместо полезных культур, в российский и без того неряшливый огород внесен без меры явный чертополох, сорная трава. Надо же наконец научиться доверять власть достойным – по роду и племени, по стойким генетическим качествам. Достаточно было экскрементов с выдвижением всяких выблядков – Ягода, Агранов, Урицкий, Берия и прочие, прятавшие, кстати, свои истинные фамилии за партийными кликухами. Такие ироды быстро превращались в маленьких или больших палачей, откровенных дураков и ворюг, умеющих активно пилить сук на котором сидят они и все государство. Вся подобная нечисть – мутные пятна на стеклах очков генеральных отечественных вивисекторов. У них, как намалеванная черной краской, выступает на лбу одна надпись – "Осторожно – быдло!".

Муза развивала социологические откровения, уже основательно переступая границу приличия. И то сказать, трудно себя сдерживать, если тебя несколько десятков лет настойчиво травмируют ударами об острые углы, локти, шишастые, скособоченные черепа, подобные паровому молоту. К тому же, мусор имеет то свойство, что постоянно лезет в глаза, как бы напрашиваясь на то, чтобы его обязательно заметили, подчеркнули существование, выявили и зафиксировали его особое качество, равное стихийному бедствию! Оказывается, даже дерьму необходима популярность, а не скромность! Музу нельзя было остановить:

– Сабринок, учти, что многие из убогих, но нахальных выбрались из глухой провинции и ринулись завоевывать столичные города. Они ничему толком не учились, мало знают, но много болтают, брызжа слюной от восторга. Но речи их – все чушь несусветная. Помню, Сергеев заливался гомерическим хохотом над одним из таких ученых-организаторов (Акулов или Ахуев, кажется?!): тот все пытался всучить общественности "Программу" перестройки здравоохранения. Детали не зафиксировала (слишком много чести!), но смысл, кажется, состоял в том, чтобы участковых врачей всех поголовно перевести в, так называемые, семейные врачи. Надо тебе сказать, что для этого необходимо в одной голове сочетать знания терапевта, педиатра, акушера-гинеколога и еще всего понемногу из разных медицинских дисциплин. Ну, прежде, чем молоть чушь, вспомнили бы с каким трудом нашим врачам – выходцам из народа – далась одна специальность, а тут совмести их сразу несколько. Сергеев говорил, что если провести нормальное лицензирование только по одной специальности (например, терапии), то тестирование выдержат не более 30% функционирующих сейчас эскулапов. Вот тебе и цена таких бездумных программ: их творцы готовы посадить здравоохранение целого города, страны в лужу только для того, чтобы прослыть "преобразователями". А они на самом деле заурядные могильщики, гробокопатели! "Смеялся бы над дураком, но дурак свой"! Так, кажется, говорит народная мудрость. Беда в том, что и некоторые государственные мужи – надеюсь, не корысти ради, а по пролетарской наивности – ловятся на такие дешевки.

Муза продолжала заводиться все больше и круче. Разумеется, общение с Землей Обетованной сильно исказило восприятие родины-мачехи, ожесточило что-то в душе, сделало умную женщину ретроградной. Она, даже не передохнув, продолжала отповедь со все возрастающей экспрессией:

– Но косоглазые курвы не видят или просто не умеют читать простые слова, написанные судьбой и историей родного края. Их участь, по большому счету, – быть экспонатами в краеведческих музеях. Скорее теми, которыми пугают малолетних детей: "Вот бука придет – в лес уволочет"! Их взгляд, вообще, приспособлен только к чтению кратких надписей на заборах, да на кумачовых транспарантах! Весь этот курвятник квохчет, суетится, демонстрируя наигранную прыть, не зная ни времен, ни народов, ни востока, ни запада, ни солнца, ни луны! Но, честно-то говоря, у нормального человека все эти экспонаты вызывают грусть и жалость, потому что они в этой жизни являют собой феномен "подкидышей" – кособоких и хвостатых, не нужных ни себе, ни окружающим, не пригодных ни для какого путного потребления – ни спереди, ни сзади!

Муза опять притормозила, видимо, в поисках подходящих метафор, затем выплеснула еще один ушат ледяной воды:

– В русской женщине имеется одна отвратительная черта – способность терять лицо. Обрати внимание, Сабринок, если русская баба выходит замуж, скажем, за еврея, то через пару лет она становится еще большей еврейкой, чем даже ее благоверный. И в Израиле такие эмигрантки самые "израильские". Жена алкоголика моментально становится алкоголичкой (это даже самой природой предусмотрено!), наркомана – наркоманкой, преступника – преступницей, причем, активно борющейся за него и на его стороне. Ужас! Разве может восточная женщина настолько потерять лицо, – да никогда!.. хоть убей! Куда проще было бы развиваться нашей стране, сохрани она прежние фамилии, являвшиеся красой и гордостью отечественной генетической кунсткамеры. Возьми для примера: Воронцовых, Дашковых, Трубецких, Голицыных, Потемкиных, Витте, Столыпиных, Верещагиных, Федоровых, Ивановых, Сергеевых… Да мало ли еще добротных родов и фамилий!

Муза сбавила обороты, потерла переносицу, видимо, для того, чтобы успокоить нервный тик, всегда возникавший у нее при разговорах о гибели отечественного здравоохранения и, вообще, – в беседах "за родину". Она никак не могла простить нынешним упырям (так она их всех называла) сильнейших разрушительных акций, сгубивших все то, что годами создавалось, оформляясь во вполне доступную и безотказно действующую систему оказания медицинской помощи малокультурной нации, никогда не умевшей заботиться о собственном здоровье. Она часто приводила в пример Чехию, где сумели сохранить государственную систему здравоохранения и те привычные, для народа завоевания, которые идут на пользу любому человеку.

Сабрина обычно в минуты накала страстей не возражала подруге, зная ее неукротимый темперамент. Она давала ей выговориться полностью, хотя многого до конца не понимала и не принимала. Сабрине, прежде всего, была чужда такая бурная манера обсуждения заурядных явлений, но у Музы-то душа давно наболела! Так много огня и пламени в разговорах об обыденном, давно отрегулированном на Западе, – это следовая реакция от предыдущих страданий, тянувшихся через многие поколения жителей России, которая никогда не была им заботливой матерью.

Сабрина знала, что сейчас Муза в своей критике общественных пороков обязательно переведет стрелки на парламент. А там она, в первую голову, достанет какого-то абсолютно лысого балбеса с выражением глаз, близким к бегемотскому, и отвратительным трубным голосом. У него и фамилия была созвучная, если верить словарю Владимира Даля, татарскому "шандан" (подсвечник!) и российскому – "дыба" (сложный пыточный инструмент!). Все сходилось, как один к одному: нужно искать предков по роду занятий – палачи! Подсвечником можно огреть узника по голове, закрепить свечу (в пыточном каземате всегда темно), той же зажженной свечой пройтись легонько по кожным покровам человека, растянутого на дыбе. Все это плохо ассоциировало с парламентом и законотворчеством. Вот почему носителя такой фамилией все время подмывало на кулачные бои, скандалы, дебоши, кровопийство!

Фамилию этого трубадура, ни Муза, ни Сабрина не хотели запоминать, скорее, из-за внутренних противоречий. Хотя тот мужик как-то, видимо, по пьянке, хвастался на всю страну своими гигантскими половыми возможностями и тем задел за живое пухленькую барышню с ласковой, скользящей фамилией. Муза и Сабрина, безусловно, были солидарны с дамой. Она в тон лысому бойко отвечала о чем-то низком и непотребном в парламенте.

Там было еще несколько давно отпетых петухов, у которых Музе почему-то мерещились раскаленные серпы и молоты, вместо смешных мужских причиндалов. Все сходилось к тому, что именно серпом они проводили обрезание былым партийным лозунгам, а за одно и бойким оппонентам, не желавшим сдаваться, уступать власть. Молотом они ковали во фракциях "глас народа", единственно верный и справедливый. Они просто слюной и мочой исходили на вещий партийный клич!

Один из них был сильно курносым (почти, как Павел I), с нездоровым цветом лица, бородавками – свидетельством давнего поражения папилломавирусом. Его бы убрать из депутатской среды по санитарным показаниям! Адскую картину завершала безобразная конструкция черепа. Ее бы использовать по назначению – забивать сваи или в качестве наковальни для производства подков. Правда, у Сократа тоже был безобразный череп, но зато какие светлые мысли роились в нем! Сократа, к сожалению, казнили. Но этот, современный гигант склоки, сам кого хочешь казнит! Адамова голова говорила всегда с апломбом, – кстати, не по чину – все время задирала старика президента. Такие акции были, скорее всего, безуспешными – выпускаемые стрелы пролетали мимо, либо вовсе не долетали до главы государства. Сабрина тоже проверила фамилию незнакомца по словарю Даля (и тут же ее забыла навсегда!). Даль утверждал, что "зюкать" значит болтать, говорить, сюда же подходило – напиваться и драться, а ласкательное "Зюзька" – у народа любимая клички для свиней! Чувствовалось, что председатель красной фракции был отпетый лжец и проходимец – так или иначе, но личность нестандартная. У такой человеческой породы, как правило, отсутствует совесть, а потому они спят спокойно, особенно в гробу или в урне, замурованной в Кремлевской стене.

Вообще, вся парламентская гвардия производила впечатление резвящихся овечек с неопрятно вздыбленной шерстью, почему-то возомнивших себя мамонтами. Было много азарта и скрытой ласки к своему важному положению в обществе. Но совершенно отсутствовала забота об избирателях, словно никто из присутствующих не собирался оставаться в теплом помещении на второй срок. Финал надвигался сам собой, неотвратимо: он представлялся простой формулой – "выбраковка и приготовление шашлыка из баранины"!

Среди многих Муза и Сабрина особо выделяли только одну персону, к которой относились с симпатией, скорее, с потаенной грустью: аккуратный старичок с респектабельной сединой и тройным подбородком. Он был душка, просто "Прима" – хоть и старикан, но зато "каков"! Говорили, что родился он в Грузии (Муза несколько путала ГРУ с Грузией). Когда человек возникает от слияния сперматозоида или яйцеклетки еврейского качества с пусть даже сильно подпорченным аналогичным материалом из другого этноса, то довольно часто наступают парадоксальные явления. На стадиях работы разведчиком-резидентом, главным шпионом страны, министром всех отечественных дипломатов, председателем всех министров он последовательно боролся с абсолютными носителями еврейского генофонда, принадлежавшего ему только частично. Видимо, он не мог простить им то, что они остались на "той стороне" и успешно там развивались. Дело доходило до неприличного возбуждения отпетых врагов многострадального Израиля, которых хоть пруд пруди в Арабском мире. Но Сабрина и Муза все же прощали старикану его неприличные шалости. Все окупали внешние данные, острый язык и то, что в пору уже не полета, а только сидения на нашесте, он женился на женщине-враче очень приличного вида. Логика двух сердобольных женщин двигалась просто: если бы старикана выбрали президентом всей страны, то, как пить дать, медицина возродилась бы в нашем отечестве!

Муза и Сабрина на выборах голосовали именно за него, но победил более молодой и шустрый (тоже, кстати, разведчик), к тому же вредивший иному врагу – расположившемуся ближе к центру, здесь в Европе. Молодой, нет спора, – тоже достойный человек. Но прогрессу часто мешают женщины (в США это особенно заметно). Молодой президент, видимо, памятуя о том, что его жена была когда-то стюардессой, споткнулся на Аэрофлот, предлагая искать там коррупцию. Нельзя отказаться от версии, что задурил ему голову респектабельный старикан! Но ведь давно известно, что для пассажиров, летящих в самолет, главный смысл полета заключается в том, чтобы аэроплан удачно взлетел и мягко приземлился. Как делятся уплаченные за билет деньги, его не интересует. О страховых сборах вспоминают только родственники, когда самолет разбился и надо опознавать и хоронить останки пассажиров.

Однако то были второстепенные (сопутствующие) переживания. Музу до нервного срыва бесили разглагольствования о "бевериджской" или "бисмаркской" моделях здравоохранения. У нее был только один подход-оценка: приносит пользу или не приносит человеку определенная организационная акция. Богатые государства, с цивилизованным и культурным населением, могли позволить себе игрушки выбора. Но страна, в которой еще действуют старухи-шептуньи, заговаривающие онкологические опухоли, или шаманы-плясуны, проводящие роды у ритуальных костров, должна опекаться разумными руководителями, способными отличать черное от белого, адаптивное от совершенно неподходящего в данный момент и в конкретном месте. Если народ приучили к интеллектуальному и поведенческому иждивенчеству, то и система здравоохранения должна действовать в автоматическом режиме. Иначе говоря, дурака необходимо брать за шиворот и лечить в приказном порядке, особенно, когда он может стать источником страшных бед для окружающих.

Какой же смысл сравнивать поведенческие реальности наших кретинов с жителями Германии, Голландии, Франции, Англии и прочих цивилизованных государств. Там действуют иные дистанции и уровни цивилизованности: они ушли минимум на пятьсот лет вперед. Попробуй наверстай, догони буржуев! Непонимание этого – явление, подобное совещанию с народом о государственной символике и гимне. Совещаться-то надо с авторитетными профессионалами, а не с пропившим мозги сбродом. Музыку должны обсуждать композиторы, слова – поэты, морды орлов – специалисты в геральдике и художники-эстеты. Во главе такого вече разумно поставить ответственного историка, а не заурядного функционера, прославившегося разрушением коммунального хозяйства в огромном городе. Другое дело, что обсуждение даже в таких компаниях может перейти в обычный российский базар. Вот и приходится самому главному администратору страны топать ногой и стучать кулаком по столу: хорошо, если делает он это элегантно и с положительным результатом.

Муза опять порылась в архиве и с радостной ухмылкой выволокла из его недр очередную бумажку, позволившую ей провозгласить еще один продукт свободного творчества Сергеева. Трудно сказать, какие события подвигнули стихоплета к аллегориям мирового и, вместе с тем, сугубо бытового, масштабов. Однако слово из песни, как говорится, не выбросишь. Сейчас это был стих под названием "Удача":

Нас тягловая сила

По миру проносила,

Нежданно и негаданно

В помойку опустила:

Выбирались, кто как мог,

Помогал и бугорок,

И подводный камень,

Ласковый, как пламень.

Кто смекалкой обладал – увеличил капитал.

Бабы скоро извернулись:

Задом к члену повернулись.

Чуб-бойцы без долгой спячки

Всех взметнули на корячки.

Вывод прост: лови удачу,

Действуй быстро и без плача!

Муза продолжала давать пояснения, но они все тяготели к мрачным тонам. Выходило так, что опасно сегодня отдавать свое здоровье в руки отечественной медицины. Но не потому, что у нее не было достойных традиций. Здесь как раз все было в порядке: вспомнили крупнейших российских акушеров, да педиатров – Нестора .Максимовича, Антона Красовского, Кронида Славянского, Алексея Лебедева, Дмитрия Оскаровича Отта, Викторина Груздева, Владимира Снегирева, Ивана Лазаревича, Николая Феноменова, Василия Строганова, Александра Рахманова и таких, более современных эскулапов, как Гентер, Окинчиц, Скробанский, Лурье, Жорданиа, Бутома. Да, всех достойных и не перечислишь, не упомнишь. Главная беда, тем не менее, состояла в том, что дерьма плавало на поверхности отечественной медицины все равно больше!

Муза вновь принялась склонять Сабрину к поездке за границу. Напомнила, что первые акушерские клиники возникли в Париже еще в семнадцатом веке. Здесь же создавалась выдающаяся школа акушеров. Ф.Морисо написал капитальный труд – руководство по акушерству. Не отставала от успехов Франции и наука Германии. В акушерской практике она, наверное, лидировала. В затылок им дышала Англия, Голландия. Транспортировали в Россию передовые знания зарубежные ученые благодаря личной заинтересованности монархов, знати. Сиволапый же народ оставался на попечении "народной мудрости" – в лучшем случае, повивальных бабок, да знахарок. Из кладовых бесплатного опыта выволокли некоторые универсальные приемы, способствующие ведению родов: беременную на сносях тащили в баню, обеспечивая тем самым и относительную асептику, и релаксацию, и охранительный режим. Роженицу заставляли много ходить: излюбленный прием – хождение вокруг стола с глубокими поклонами у каждого угла. Бабки-повитухи использовали поглаживания живота, поясницы и боков роженицы, сочетая простую технику массажа с заговорами (суггестия). В доме отпирались все запоры – дверей, шкафов, сундуков; развязывали все узлы. Отхождение последа ускоряли простыми приемами: роженица дула в бутылку или вызывала у себя рвоту, для чего пила теплое масло, мыльную воду, вкладывала в рот собственные косы.

Светская медицина в России развивалась в основном стараниями иностранных лекарей, но самым ранним Руководством по медицине считают эпистолярное творение царицы Зои – внучки Владимира Мономаха, в жилах которой текла, безусловно, не абсолютно чистая славянская кровь. Все властители Киевской Руси тогда были носителями доминирующих генов Рюриковичей, скандинавов.

Муза, сообщая эти сведения, прямо за шиворот тащила Сабрину за кордон, в зарубежную акушерскую клинику. Но новоявленная россиянка совершенно неожиданно оказалась "упертой" больше, чем стопроцентная хохлуха.

Музе пришлось на ходу перестраиваться: решили срочно вставать на учет в женской консультации по месту жительства. Оказалось, что таковым медицинским пристанищем является женская консультация Снегиревского родильного дома, что на улице Маяковского. Ох, уж эти российские логические абракадабры: Музе страшно не нравилось сочетание имени пролетарского поэта-бунтаря, "горлана, главаря" с клиникой родовспоможения. Несколько успокоило то, что в соседнем доме, оказывается до 1927 года проживал известный юрист А.Ф.Кони. Всплывала надежда на то, что бунтарские астральные матрицы, снующие вихрем туда-сюда по улице Маяковского, обуздает законопослушание известного юриста. Хотя, если правду сказать, Муза не доверяла полностью юристу-новатору, защищавшему революционеров экстремистского толка.

В консультацию двинулись не спеша. На подходе к приемному покою с любопытством разглядывая классическое медицинское строение, обликом напоминающие снаружи детскую больницу имени Раухфуса. Видимо, в архитектуре дореволюционных больниц доминировала немецкая эстетика и здравый организационный план. Мерещились иные времена Санкт-Петербурга: казалось, что сейчас подкатит к главному крыльцу снегиревки экипаж на дутых шинах, из которого постанывая выберется известная куртизанка с огромным животом, страшно перепуганная предстоящими муками – расплатой за неаккуратный грешок с именитым, богатым петербуржцем. Но ничего такого не случилось, а в помещении женской консультации женщин ожидала встреча с бедностью, безалаберностью и отсутствием вкуса тех, кто оформлял интерьеры учреждения, когда-то славившегося высокой культурой.

На обветшалых стульях приткнулись, топорща свои округлые животы, страдалицы – единичные, как лейкоциты в поле зрения у здоровой женщины, только что сдавшей мочу на анализ. В период социальных катаклизмов народ безмолвствует и не выражает особого желания размножаться. Голодные люди изредка ограничиваются безопасным сексом. На фоне вторичного иммунодефицита, приходится больше заниматься лечением банальных вульгарных инфекций. Половая сфера, из-за неразборчивости в выборе партнера, отсутствии коммунальных удобств, превращается в микробную помойку, где долго тлеет, теплится неприятная зараза.

Зрелище, представившееся Музе и Сабрине, было жалкое, от чего тошнота подкатила к горлу подруг. Намокли глаза от слез – это свидетельство осознания скорбной женской доли в огромной, бестолковой стране, правительство которой усердно издевалось над своим народом. Заунывные традиции длятся уже многие десятилетия, оставляя простую женщину беззащитной от болезней и недоедания.

Настала очередь и для Сабрины войти в чистилище – в кабинет врача-гинеколога. Как заботливая мать, за Сабриной следовала Муза, сверля взглядом эскулапа и помощницу – участковую акушерку. Муза искала точный ответ на вопрос: "можно ли доверить подругу этим живодерам"? Встретила немой вопрос несколько притушенным взглядом женщина средних лет. Ясно, что была она врачом с достаточно большим стажем работы и, вестимо, с клиническим опытом.

Виргилия Александровна Вайцеховская – звали врача. По внешнему виду – что-то среднее между еврейкой и татаркой, ну, может быть, с некоторым намеком на слабые польские корни. Муза оценила все правильно – поляком, скорее всего, был муж Виргилии. Он и подретушировал образ супруги. Муза тут же придумала ему имя – Петр (Кифа, камень). Поляки просто балдеют от собственного величия, бурно распирающего их изнутри. Сила внутреннего давления – самолюбования и величия – равняется энергии взрыва водородной бомбы, которой у них нет и никогда не будут (кишка тонка!). Потому и льнут гордые "лыцари" к атомному заду НАТО, шипя из под лавки на безалаберную Россию. А шустрые янки подзуживают гордецов, грея руки над чужими угольками.

Врач-гинеколог выглядела весьма симпатичной женщиной – среднего роста, стройная, с приятным интеллигентным лицом, точеным носиком и ртом. Большие карие глаза, каштановые волосы приятно гармонировали с белым медицинским халатом. Как оказалось потом, она всегда носила изящные бусы, серьги, колечки – видимо, бижутерно-ювелирная эстетика сохранилась в семье обрусевшего поляка. Но странное имя напомнило Музе известный термин – "вирго!" (девственница). На девственниц ни врач, ни акушерка, находившаяся здесь же (Наташа – ее имя), не были похожи. Увидев специфически округлый живот Сабрины, Виргилия и Наташа сразу потеплели взглядом, а может быть, и сердцем, переполненным до краев милосердием.

Куда приятнее врачевать добропорядочную будущую мать, чем очередную потаскушку со страшным гонором и злющими гонококками, да дюжиной переплетенных, как тела ядовитых змей в вонючем террариуме, венерических заболеваний. Злые подарки порой приходят от собственных матерей-алкоголичек еще до незапланированного рождения "цветка любви". Но, вестимо, чаще случаются такие несчастья при плохом выборе кобелей-однодневок с бычьими шеями и глупыми рожами. Они, как сорный дуролом, плодятся теперь по сомнительным фирмам с мыльно-пузырными функциями. Сюда же подтягиваются торговцы алкоголем из аляповатых киосков, мнящие себя крутыми дельцами. Попадаются и мильтоны, не гнушающиеся "живым товаром" и во всю мочь уклоняющиеся от обязательных медицинских осмотров. Да мало ли еще кого заводит в тайные дебри похотливая глупость.

Врач и акушерка отнеслись с вниманием и участием к Сабрине, по достоинству оценив настороженность ко всему российскому, просто выпирающую из Музы. Были проведены все измерения, уточнен срок беременности, собран полный акушерский анамнез, выписаны направления на анализы, заведена Обменная карта. Муза, которой не посчастливилось рожать, с интересом наблюдала почему-то именно за измерениями. Она – бывший анатом – саркастически оценивала суету вокруг сабрининого живота, понимая, что главное все же то, что расположено внутри. Но она тщательно фиксировала результаты измерений: стояние дна матки оказалось под самым пупком, distantia spinarum достигала 26 сантиметров, distantia cristarum – 28, distantia trochanterica – 32. Общими усилиями спроецировали conjgata externa (около 21 сантиметра), тогда conjgata vera должна быть равна 11 сантиметрам. Ничем не отличались от нормы и размеры conjgata diagonalis (12,5 см.). Индекс Соловьева показал, что Сабрина слишком изящная, тонкокостная особа. Она не достигла еще стандартов "русской бабищи", отечественной красавицы.

Начались приятные хлопоты для Сабрины, которые она благосклонно делила с Музой: медицинский контроль, психологическая подготовка к родам, диета и гигиена беременной, закупка "приданого" для ребенка и многое другое. Жизнь для обеих подруг приобрела особый смысл. С каждым днем благополучно протекавшей беременности походка Сабрины приобретала все более горделивую стать, свойственную женщине, меняющей центр тяжести из-за растущего живота. Муза с любопытством наблюдала, как Сабрина, того не замечая, вынужденно несколько откидывала корпус, голову назад, прогибаясь в позвоночнике. Но менялась не только анатомия, но и характер подруги: Сабрина становилась спокойнее и покладистее, осторожнее в движениях, в выборе положения на кресле, стуле, тахте. Муза заочно все больше и категоричнее влюблялась в преображающуюся мать и будущего ребенка, с нетерпением ожидая заключительного аккорда священнодействия, таинства появления нового человека на Свет Божий.

Весь Мир изменил психологическую окраску. Разговоры о поезде за границу для родов прекратились, и об этом окончательно и однозначно было заявлено Магазаннику, когда он в очередной раз попытался "наехать" на "легкомысленных девушек". Досталось и Феликсу. Тот, не уловив "момента истины", обратился к Музе, "разбившей его сердце окончательно". Феликс преобразился и стал в последнее время выражаться высокопарным слогом. При очередной встрече в Петербурге со своей "повелительницей" Феликс просил ее "подарить ему руку и сердце навсегда и переехать в Москву". Муза, не дрогнув ни одним мускулом, спокойным и почти ледяным тоном заявила Феликсу о том, что если он еще раз заведет с ней неуместные разговоры, то она "разобьет ему теперь уже не сердце, а яйца".

Сабрина давно подозревала, что между этой парочкой теплятся известные шашни, но не ожидала такой решительной отповеди "верному оруженосцу". Потом, оставшись наедине, подруги долго и злорадно хохотали по поводу случившейся разборки. И поделом: умный мужчина до смерти должен помнить, что разнополые влюбленные, даже супруги, всегда остаются "иностранными государствами" по отношению друг к другу! Ева скорее согласиться погибнуть лютой смертью, чем простить Адаму то, что Бог сотворил его первым, а ей выделил в качестве биологического ростка, только адамово ребро. Она и в "тяжкие" ударилась – сплелась со змеем-искусителем – не ради наживы или откровения оргазмом, а исключительно мести ради!

Феликс долго и тяжело переживал воспитательную встряску, даже пробовал обсуждать с Магазанником скорбно-пошлую идею о том, что Муза и Сабрина – лесбиянки. Но Аркадий Натанович поднял его на смех. Феликс утопал в своем горе примерно неделю – не звонил Музе, не слал телеграммы, – но затем, как побитая жопа, "приполз" на самолете в Санкт-Петербург с извинениями за бестактность и дорогим золотым колье для Музы. Он апеллировал к обычным доводам – дескать "Бес попутал! Прости бесценная"!

Феликс не подозревал, что напросился еще на одну выволочку. Муза воспитывала Феликса теми же методами, которые применяются при дрессировке цирковых тигров. Она не приняла колье, заявив, что не в ее правилах за драгоценности предавать "драгоценный дуэт" истинных подруг. Феликс получил даже не намек, а прямое указание впредь делать подарки только в двойном комплекте – ей и Сабрине. Если уж у него возникает фантазия дарить ей что-либо. Но, вообще-то, они с Сабриной женщины обеспеченные и без дорогих побрякушек спокойно обойдутся. Когда он понял значение слова "принимать" ему стало понятно, что и "давать" она ему ничего не собирается! Если бы Феликс был моложе, то, конечно, стал бы кусать локти и катался по полу. Но житейская мудрость сделала правильный выбор. Помогло и краткое наставление Магазанника: "Всему свое время"! Истинное наслаждение испытывает мужчина (конечно, если он не садист отпетый!), когда женщина ему отдается по велению сердца, а не когда обстоятельства вынуждают ее к этому.

Последние месяцы беременности пролетели, как один день – уж слишком много хлопот у созревающей матери. И вот настал тот знаменательный день, когда, как вечевой колокол в ночи, вдруг рванули свою предупредительную мелодию предвестники родов – пока еще жалобные, отдаленные схватки. Большее всего волновалась не Сабрина, а Муза, – на ней лица не было! Решили добираться до Снегиревки пешим ходом: медленно, обстоятельно, с остановками, ведя душеспасительные беседы. Надо следовать советам старых акушеров! – был вынесен вердикт обоими. Добирались без приключений. Вот и двери приемного покоя. Его уже успели перенести в другое крыло, и роженицы, прежде, чем взойти на эшафот, должны были тыркаться не в те двери, отыскивая вход в пыточную комнату. Но такие задачки – в российском стиле!

Первый осмотр, несложные манипуляции на кушетке, в гинекологическом кресле выявили раскрытие шейки матки в четыре пальца. Сабрину поволокли в "кричалку", на второй этаж. Там было примерно 10-12 почти солдатских коек с голыми матрасами, обтянутыми клеенками. Словно обширный сегмент древнегреческого цирка, на сцене которого дерутся насмерть взбешенные гладиаторы, "кричалка" кипела страстями и муками, разрывалась криками и восторгами дикого варварства. Ее широкие окна полукругом распахивали всю панораму боя во двор родильного дома. Нужно предлагать мужикам, состряпавшим очередное потомство, большую плату в придачу к билету, дабы выявить желающих понаблюдать, а самое главное, послушать рев несчастных, обманутых прежними постельными ласками, женщин.

Самое большое варварство и скотство всегда присутствует при родах в России! Это ее особая, незабываемая стать. Еще при старике-немце Отто, в институте, называемым в народе его именем, все было устроено так, чтобы максимально снять напряжение, страх и боль с души и тела женщины. Ей помогали конструировать готовность выполнить ответственную функции, отчет за качество которой будет отдаваться напрямую Богу. Тогда, при грозном царском режиме, в широких коридорах института перед родильным залом разливались успокаивающие звуки органа, курились благовония из специальных лечебных трав. Женщины, заложив руки за спину и гордо запрокинув головы, вышагивали по кругу, элегантно выпячивая огромные животы. Эти склады, туго набитые генетическими откровениями, цитоплазматической мутотенью, природа собрала в дорогу нарождающимся поколениям. Ожидая своего часа – момента акушерской истины – женщины отрешались от мирской суеты, чему-то тайному улыбались, – видимо, пытались ублажать своего и ребячьего ангелов-хранителей. Это было не только грандиозное шоу, но и акт медицинского милосердия, использование приятных и полезных медицинских технологий, приводивший к практически полному обезболиванию и физиологическому течению родов.

Однако на сей раз Сабрина встретилась с тем, что предоставили ей организаторы городского здравоохранения: в "кричалке" творился кошмар, ад, несчастье, трагедия души и плоти… Сабрина видела такое впервые! И это зрелище впечатляло так же эффектно, как показ пыточных камер или крематория Освенцима. В ее голове возникал только один вопрос: "А для чего весь этот садизм, откровенное скотство на рубеже двадцатого и двадцать первого веков"! Она никогда не поверила бы заверениям мужей города о том, что все это в целях экономии народных средств и исключительно для рационального ведения родов. Здесь "бюджетные деньги" (как любили говорить мужи города), отпускаемые на службу родовспоможения тратились с эффектом, близким к патологическому буйству!

Момент был примечательным: оказывается, были закрыты несколько родильных домов на "проветривание", косметический ремонт, и всех рожениц свозили скопом в Снегиревку. Вообще, за такие дела администраторам-мужчинам надо отрывать не головы, а мошонки, ну а женщин-администраторш – стерилизовать, причем, без наркоза – под "крикаином"!

Для того, чтобы выдержать пытку родами в условиях общедоступного отечественного здравоохранения, необходимо иметь очень крепкое здоровье и благоприятно протекающую беременность. У Сабрины все это было: роды вторые, срочные, предлежание плода затылочное, биомеханизмы родовой деятельности не собирались давать сбои, общая конституция была стандартная – благоприятная для этого вида женских истязаний. Сабрина недолго слушала вопли соседок. Она только успела зафиксировать одну роженицу, которую ввели в акушерский сон (видимо, та уже многие часы истязалась "помощниками смерти"). Эта женщина была доброго среднего возраста, несколько толстоватая.

У Сабрины не возникало поводов для крика, а это, как известно, в России главное основание для того, чтобы тебе либо поддать жару, либо отнестись небрежно. Ни дежурная акушерка, ни пожилая врач-гинеколог, клевавшая носом (время было позднее), ни пара практикантов-юнцов, с важным видом расхаживавших между солдатских коек и приободрявших рожениц фамильярным – "ну, потерпи, милая!", не обращали на Сабрину внимания. Она сама почувствовала начало потуг и подозвала юнца. Тот снизошел до беглого осмотра. С видом императора Калигулы, возомнившим себя почему-то Александром Освободителем, он приподнял рубашку на ногах у Сабрины. Мальчик-студент был глупым, но подавал надежды на исправление: его ударило словно током – из расширившейся до предела, с напряженными краями половой щели появлялась головка ребенка. На отчаянный крик молодого эскулапа сбежались все "ответственные лица". Было от чего перепугаться: Сабрину в охапку, придерживая краем рубахи прущую на выход головку ребенка, за ноги и руки поволокли в стерильный родильный зал. Там было и свежо, и тихо, а ящеричный цвет нарядов медицинского персонала, да матовый блеск софитов успокаивал, при всем при том, активизируя родовую деятельность.

Роды прошли излишне быстро, что вызвало и приличную кефалогематому у новорожденного и разрывы у роженицы. Недотеп в белых халатах (или с каким другим окрасом), в приличном обществе штрафуют, если не хлещут по щекам. Но Сабрина не была мстительной. Однако, кроме Сабрины, на этой земле еще была Муза. И она по моновению ока могла превратиться в тигрицу. Муза скажет еще свое веское слово: Феклы и Кондраты от медицины, проглотившие клятву старика Гиппократа, как несложную закусь во время очередной пьянки, будут отвечать по всей строгости закона. Слишком дорого далось Музе это приближение к материнству, к святому делу – к рождению потомка незабываемого друга и любимого человека – Сергеева!

Из "родилки", после отхождения последа, теперь уже счастливую родильницу, увидевшую своего новорожденного мальчика Володю, отправили в маленький закуток. Там на жестком матрасе, трясясь от холода, Сабрина дожидалась остановки кровотечения и последнего аккорда пыток – штопки разрывов тоже под "крикаином"!

Палату новоиспеченных матерей заполняли разом, то есть всеми теми, кто примерно в одно время родил. Таких отмучившихся счастливец оказалось восемь. Привезли сюда и толстушку, успевшую оклематься от акушерского сна и с некоторыми приключениями наконец-то родить мальчика. Это была женщина с довольно приятной наружностью, а излишние жировые наслоения делали ее волнительно-пикантной, особенно для мужчин среднего возраста. Сабрина обратила внимание еще на одну страдалицу – сравнительно молодую женщину с приятными чертами лица (как потом оказалось, большого знатока макияжной техники), но с кровавыми трещинами стоп. Можно было подумать, что перед родами она прошла пешком, босиком, по бездорожью многие версты.

Двух этих особ Сабрина выделила потому, что они были молчаливее всех остальных женщин, как будто несли в душе тайну, возможно, общую и для Сабрины. Та тайна витала в воздухе, определяя особую ауру и незримое родство душ. Маленькая "честная компания" была скована габаритами палаты: толстушка оказалась соседкой справа, а молодая женщина-пешеход с шикарными каштановыми волосами, заплетенными в тугую косу, лежала рядом, на койке слева.

Присмотревшись внимательно, Сабрина отметила, что у товарищей по несчастью есть нечто общее: во внешних данных, в характере, в манере говорить и вести себя. Выплывала иллюзия: встретились жены общего "повелителя", содержавшиеся до сего момента в одном гареме. Они как бы узнавали друг друга, но по понятным причинам стеснялись и обменивались только малыми особыми знаками солидарности. Их общий пароль – некое биологическое клеймо, которое ставится природой незаметно, непонятно, малоощутимо, – скорее всего, действовал на гормональном и клеточном уровнях. Сабрина остановила эти размышления простым выводом: "А не психоз ли родильницы постучался в дверь палаты"? Но тут же упокоила себя: "Нет!.. Это, верно, фантазия, следствие радости по поводу того, что все муки позади"!

Детей для первого кормления принесли через три часа: начинался первый раунд священнодействия, преображающий обычную женщину в мать, в Святую Марию, окончательно. То превращение в заботливое существо начинается с понимания, что имеешь дело с полной своей биологической собственностью – с комочком единой плоти.

Дети были туго запеленованы. Очень хотелось рассмотреть все членики – ручки, ножки, пальчики, поцеловать ягодички такой смешной попки. У мальчика, слов нет, необходимо внимательно рассмотреть пиписю и мошонку. В последнем акте – не простое любопытство, а женский искус, конечно, не животного, а проективного плана. Но даже по мимике, по игре вазомоторов на личике, по манере сосать, по скорости засыпания у груди уже можно определить наметки характера своего ребенка. Но и отношение матери к кормлению ребенка говорило о многом.

Сабрина ощутила в своем Владимире потенцию элегантной, но прочной силы: грудь взял активно, словно понимая, что женщина желает этого, сосал мощными рывками, насыщая свою кишечную прорву с удовольствием и со знанием дела, четко выполняя долг, повышая безопасность матери от застойного мастита или вялого сокращения матки. Было приятно общаться с этим родным существом, умело передающим памяти знаки внимания, явно идущие от души его отца – Сергеева. Умиление расползалось по лицу Сабрины, разглаживая следы усталости от родовых мук, обид за то скотство, которое заставили претерпеть нерадивые медики, да государственные мужи, подарившие больничное нищенство своему народу.

Толстушка при кормлении была несколько отстраненной от своего ребенка, что-то формальное чувствовалось в ее материнских функциях. Она явно не заражалась восторгом, а выполняла только знакомые для повторнородящей действия. Грусть стояла в глазах Татьяны Леонидовны – именно так ее звали, как потом выяснилось.

Молодая мать – Катя, Екатерина Александровна! Первородящая – измотанная авитаминозом, нехваткой микроэлементов в период беременности, была куда более чувствительной – так показалось Сабрине. Молодая мать неуклюже агукала и угукала своему ребенку, улыбалась и все пыталась заглянуть под краешек пеленки, распутать ее ненароком. Насосавшись, дети опрокинулись в спячку и их быстро унесли в детскую палату. Женщинам же предстояло занимать очередь в туалет и комнату гигиены, которых, как водится в российских бестолковых родильных домах вечно не хватает. Отныне вся жизнь матерей будет состоять из утомительного прерывистого сна, ощущения боли, связанного с процессами инволюции до физиологической и анатомической нормы родовых путей, кормления новорожденных и личной гигиены. А в таких огромных коммунальных квартирах, как современные российские родильные дома, эти задачи не такие простые, как кажется с первого взгляда, особенно мужчинам.

Ближе к одиннадцати часам в палату пришла заведующая отделением – Ковалева Светлана Николаевна, стройная, высокая, крашенная блондинка с сочными губами – почти секс-бомба! В ней было много порочного и прочного, притягательного. Она была хорошим примером секрета притягательной силы, идущей от женщины в белом халате – здоровой, безупречно чистой, опрятной, сексуальной, все умеющей и знающей, способной прочитать мужчину наперед. Возраст ее, видимо, уже ограничивал былые возможности, но впечатление о бурной молодости все же оставалось. Сабрина, изучив ее пристальным взглядом, почему-то почувствовала в сердце что-то, подобное ревности, даже стиснула зубы под действием какой-то магнетизма.

Заведующая начала осмотр с середины палаты – с Кати, и по нескольким, брошенным друг другу, фразам стало понятно, что беседуют мать и дочь. Так была приоткрыта первая тайна. Закончив осмотр и потрепав дочь по щеке, Светлана Николаевна обойдя постель Сабрины. Присела около Татьяны Леонидовны. Разговор велся довольно тихо, но когда нечего делать, а ты прикован к больничной постели, то органы слуха и зрения, вкупе с пролетарской смекалкой, начинают действовать в особом режиме. Было ясно, что доктора волновал, прежде всего, психологический настрой пациентки. В разговоре доктора с пациенткой даже промелькнул такой термин, как "отказной ребенок". Стало ясно, что и режим беременности, родов был не очень благоприятным. Татьяна Леонидовна, оказывается, рожала здесь год тому назад: тогда на свет появился желанный, здоровый мальчик, отношение к которому было совершенно иное, чем теперь. Ковалева посетовала на "скорость" материнства: надо же давать себе отдохнуть, а не бросаться во вторую беременность, практически без перерыва. Пациентка отвечала на вопросы доктора довольно вяло, видимо, не считая нужным откровенничать.

Только по окончании этой беседы Светлана Николаевна подсела к Сабрине. Она долго и пристально изучала ее лицо, даже не пытаясь маскировать любопытство, освободила живот пациентке от белья, профессионально помяла его и вдруг неожиданно задала подряд несколько вопросов, мало связанных друг с другом:

– Ваше фамилия Сергеева, не так ли? Вы недавно в России? У вас есть претензии к медицинскому персоналу, проводившему роды?

Сабрина не собиралась ни на кого жаловаться, но постаралась уйти от ответов на сугубо личные вопросы, хотя и их при желании можно было воспринимать, как формальные.

Врач заметила это и попыталась довольно нелепо исправить положение, она заявила Сабрине:

– Не обижайтесь. Просто я была когда-то очень давно знакома с врачом Сергеевым Александром Георгиевичем – вместе работали – вдруг, думаю, от вас к нему тянется ниточка.

Сабрина и на сей раз не стала отвечать и уточнять родственные связи. Но ее что-то больно полоснуло по сердцу.

Светлана Николаевна переместилась к другой пациентке и скоро закончила осмотр всей палаты. Прощаясь, она махнула рукой дочери и ненадолго задержала взгляд на Сабрине.

День снова втянул женщин в обычный круговорот: кормление детей, гигиена, завтрак, обед, ужин, сон при каждой малейшей возможности.

Ночью Сабрину словно что-то отсветило: она проснулась резко, как бы всплыла с большой глубины на поверхность океана. Лихорадочно глотнув воздуха и пробудив сознание полностью, она вытащила маленький ридикюль из тумбочки, в котором, кроме маленького несессера и несложного женского тайного скарба (например, прокладок Шмуклера-Бромменталя), находились листочки со стихами из архива Сергеева. Сабрина вышла в коридор, присела к лампочке ночного освещения и стала перебирать листочки. Она быстро наткнулась на нужные тексты. Первым было стихотворение "Татьяна":

Татьяна, ты была лишь жертвой:

Твое отчаянье приляпано судьбой,

Такой, как грязный, липкий гной,

Прорвавшийся из раны на одежду.

Лишь идиота, быдло (один разряд)

Способен успокоить бодрый взгляд.

Возможно, для тебя он откровенье,

Но нет в нем гимна… – песнопенье!

И слезы, горе – не твоя беда, а суета

Души греховной у чужого человека,

Его виновность до скончанья века.

Любви полета, скорее, ты не знала:

Отринув маскировки покрывало,

Сперва, споткнувшись, ты упала –

Так любопытство плоти насыщала.

Но Богом угодным даруется счастье –

Топчет судьба алгоритмы несчастья.

Его величество случай (мгновенно)

Приходит на помощь и откровенно

Ведет к утолению жажды восторга,

Забвенью болезней, печали, позора.

Вот нового чувства открытие (мука)

Врывается в сердце, не ведая стука.

Идет излеченье затоптанной чести:

Вся жизнь – удовольствие мести!

Благословен Ты, Господи!

Научи меня уставам твоим.

К ногам припаду твоим, Господин!

Сабрина задала себе вопрос: "Кто эта Татьяна"? Вместо ответа родилось подозрение, медленно, но настойчивое растущее, начинающее, как коварная ришта, проникать под кожу, точить и терзать тело и душу. Рядом появилась еще одна истязательница – кикимора под весьма распространенным названием "обида"! Та была еще активнее и злее, изощреннее и коварнее. Сабрина порылась в листочках: почти плача, она вынуждена была оценивать еще одно опасное творение Сергеева, стихотворение называлось ласково – "Робкая":

Светлое создание –

Света в назидание!

Манит рукою – топает ногою.

Но придется развивать заторможенную стать:

Уложить в свою кровать, ласке обучать.

Только время все бежит –

Света им не дорожит, но уже дрожит…

Портится погода – вот уже полгода!

Есть надежда у меня на приход Святого Дня:

Бог прикажет – робкую обяжет, узелок развяжет!

Было от чего оцепенеть – хороши подарочки! А самое главное – все они явились в нужный момент и в подходящем месте! Сабрина не знала что делать – реветь или замкнуться в горестном молчании – дуться, как мышь на крупу. К счастью, пришла простая, освежающая мысль: для литературоведа-исследователя все это отменные находки. Чего же беситься? С моралью разберемся потом, в начале с Музой посоветуемся, а теперь есть еще несколько дней, чтобы максимально раскрутить информацию, расшифровать эти странные вопросы заведующей отделением, основательно прощупать Татьяну Леонидовну, Катю. А дальше – будь, что будет!

Ну мужики, сволочи же они все отменные, как тут можно доверять им, – даже в родильном доме крушат своим прошлым все лирические иллюзии! Но тут вдруг, как светлое утреннее солнце врывается в окно, ворвалось в сознание ясное пророчество: "Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай" (Книга Иова 5: 17). Прояснение нарастало. Оно прочно сопрягалось со словами Священного Писания, прибавлявшими силы и разум, утверждавшими душевную прочность и житейскую мудрость: "Правды, правды ищи, дабы ты был жив и овладел землею, которую Господь, Бог твой, дает тебе" (5 книга Моисеева 16: 20).


предыдущая глава | Оракул петербургский. Книга 2 | cледующая глава