home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4.2

Женщины, оставшись вдвоем, долго молчали: каждая из них думала о чем-то своем и, вместе с тем, безусловно, о том общем, что повязало их теперь накрепко. Сабрина теперь уже не сомневалась в том, что произошло самое худшее – Сергеев погиб. У жен моряков ожидание подобной трагедии всегда нависает над головой. Но они от постоянной тренировки сознания постепенно научаются не замечать эту ужасную объективную реальность. Сабрина понимала, что неспроста явилась к ней в столь ранний час святая троица. Да и выражения лиц, напряженность взглядов выдавала экстраординарность произошедшего и особое качество миссии, выполнение которой взяли на себя те, кто, безусловно, имел право считать себя самыми близкими людьми, друзьями Сергеева. Муза еще как-то держалась, – скрывала, оттягивала момент нанесение рокового удара – произнесение трагического известия.

Мужики основательно трусили. Теперь, сбежав от тягостной обязанности произнести слова горькой правды, они летели "шибче трамвая" на своем форде в сторону порта. При этом, если разобраться серьезно, особых дел там у них и не было. Все решали другие: четыре мощных и решительных парня уже отслеживали пирсы, разыскивая ту шхеру, из которой можно будет выманить Корсакова для серьезного мужского разговора. Шеф (Магазанник) дал категорическую команду решать все по обстоятельствам: выбить однозначное признание о делах, планах, связях и кончать с мразью моментально, но без шума и последствий. Враг никому не нужен, а если он не сдается, то его уничтожают. Безусловно, в чужой стране нет смысла компрометировать себя черными акциями палача, – для того достаточно местных кадров. Крушение судна – это и срыв поставок очередной партии "ценного груза", а такие дела не прощаются собственной мафией. Нужно было выяснить все возможное о сети конкурентов, их стратегию и тактику ведения коммерческой борьбы. Славянские парни же должны были снять сливки информации и проконтролировать выполнение финального этапа. Всем, кому положено, уже было заплачено с лихвой, но деньги любят счет, учет и расчет.

Где-то в районе припортовой улицы, очерченной анфиладой магазинов, ресторанов и торговцев-одиночек, Феликс, видимо, быстрее погасив эмоции, притормозил Магазанника словами:

– Пожалуй, мы мчимся чтобы не помочь, а навредить течению событий. Там действуют опытные ребята. Их может смутить наше появление. Они подумают о смене задания. Во всяком случае, недоверие может их раздосадовать, если не обидеть. Да, и "корсар" встрепенется: не дай Бог, отыграет в тень. Наши приметные рожи ничего не стоит вычислить. Мы же не знаем деталей тактического расклада и то, что задумали там организаторы "ловли на живца", не правда ли, шеф?

Все сказанное Феликсом было разумным предупреждением. Спорить не было смысла. Магазанник для начала сбавил скорость, затем припарковался около небольшого ресторанчика.

– Феликс, ты, как всегда, прав! – задумчиво и с расстановкой произнес он. – Какие же мы россияне сентиментальные люди. Никак не могу отвыкнуть от дурацких замашек – проливать скупую морскую слезу. Но повод для переживаний, согласись, Феликс, у нас есть?! Сергеев был достойным парнем. Как там говорили в боевых советских фильмах – "в разведку я с ним бы пошел"! Но дело, конечно, не в разведке, а в том, что я потерял не только друга, случайно разыскав его, а замечательного человека. В некотором роде он был уникальной личностью. Если бы в России не так безобразно относились к ценным кадрам, умели беречь достояние республики – высокий интеллект, я имею ввиду, – то родина наша была бы намного богаче и благополучнее. Когда Аркадий волновался, то прибегал к помощи обыденных цитат, подбирая их из расхожих книг, кинофильмов, песен. Но такое смешение балагана с серьезным для него было средством, позволявшим опуститься на землю, успокоить нервную систему.

Подумав еще немного, Магазанник продолжил уже с большей жесткостью в голосе:

– Правы все же те, кто считает, что самое перспективное вложение капитала в человеческий фактор – в умных людей! А в истории нашей страны, по всему ее длиннику, – от первого пришествия примитивного разбойника Рюрика из Скандинавии до большевистских выродков, бездарностей, психопатов, – тянется цепочка геноцида, применяемого именно против рафинированного интеллекта, а уж потом против посредственности. В такой цепочке отношений, видимо, и уничтожается государство, ибо смертельный удар наносится по самому жизненноважному органу – мозгу нации.

– Ты приглядись, Феликс, – продолжал с тяжелой усмешкой расстроенный шеф, – по сей день среди отечественных чиновников больше всего ценятся не те, кто умеет делать дело, а те, кто эффектно и многозначительно надувает губы. Сергеев над ними всегда потешался, как мог. Эта радость тянется за ним еще со скорбных лет нашей молодости – совместного пребывания в Нахимовском училище, Военно-медицинской академии… Да, что там говорить, привыкли мы жить, как "у негра в жопе". А негр тот – как раз собственный чиновный придурок!

Вышли из машины и зашли в ресторан. Огляделись оба, Магазанник опять распушился:

– Погляди, Феликс, заштатная держава Венесуэла. Но вошли мы – посетители, способные платить, а значит умные. Хозяин уже приободрил официанта. Нет, посмотри, – решил сам к нам идти, видишь, тащит мясную вырезку, сырую, свежайшую – сейчас начнет совещаться с нами, соблазнять обжорством.

– Феликс, я помолчу, прикинусь олухом, а ты покуражься в российском стиле, разряди агрессию, но в меру, конечно. А то я уже битый час мозги тебе компостирую бездарной проповедью про все то, что ты знаешь и без меня.

Феликс утвердительно кивнул головой. Он понимал, что у шефа имеются все основания для плохого настроения, спорить с ним сейчас не стоит, но и привлекать внимание к себе ресторанными дрязгами тоже нет смысла. Он просто по деловому и без излишней предвзятости закажет плотный ланч (lunch) на две персоны с отменным чилийским вином.

Пока Феликс и Магазанник обычным российским способом разряжали маскулинность – то самое психологическое свойств, состоящее из агрессивности, решительности, конкретности мышления, физической подпитки, которое отличает нормального мужчину от нормальной женщины, – Сабрина и Муза в тиши домика-сказки тешили фемининность слезами и разговорами. Фемининность, надо сказать, – феномен более сложный, опирающийся на биологию и физиологию, то есть особую природу, совершенно иного, более высокого качества. Ведь социальное предназначение мужчины – это выполнение роли забора, защищающего главного носителя генофонда (женщину) от внешних дискомфортных, опасных воздействий (войны, заморозков, инфляции, разбойников и прочего).

Правда в нужный для женщины момент мужчине еще выделяется время для впрыскивания своих биологических уродцев, носителей основных половых признаков – недоразвитой "У" – хромосомы, похожей на инвалида с оторванной правой ногой. Специальный женский орган воспринимает эту информацию, для чего Бог представил его потребителю (мужчине) в виде мифически-восторженной конструкции, привязав туда же и разлагающую волю психологию, называемую сладострастием. Простенький по своей механике, но сдобный по ощущениям, акт общения двух разных анатомий так дурит головы сильной половине людской и звериной популяций, что ангелы, наблюдающие из-за облаков многочисленные суетливые соития, творимые на земле в разное время суток и в разных местах (в том числе, даже в самых неподходящих!), откровенно потешаются над человеками и зверушками, комарами и бабочками, змейками и ящерками.

Говорят, что там, наверху, даже организован своеобразный тотализатор. Ставки в нем больше, чем жизнь: например, заключаются пари и ставятся на кон возможности заражения СПИДом той или иной персоны, в другом случае разыгрывается награждение землян гомосексуализмом, эксбиционизмом, фроттеризмом, цисвестизмом, пикацизмом, эксаудоризмом, визионизмом и прочими забавными страстишками.

Но главная причина потехи ангелов состоит в том, что они не могут понять почему люди никак не разберутся в том, что все подстроено именно так, чтобы человек от раза к разу почерпывал побольше заразы из половых органов своей подруги (или друга). А это и есть главные ворота инфицирования человека, воспринимая через которые микробный мир, он лишает себя увеличения долголетия, не говоря уж о бессмертии. Совсем плохи перспективы у ведущих, так называемые полигамные сексуальные скачки или, того хуже, – гомосексуальные отношения. Естественно, что менее затраханными агрессивными микробами являются моногамные персоны. Но и здесь многое зависит от того, с каким иммунно-реактивным качеством выбрана та единственная и неповторимая, которая, умело имитируя восторги любви, прочно придерживает около своих соблазнов нужного мужика за яйца.

Высокая женская особь, давно взорлившая над пошлостью жизни, безусловно, не задумывается над деталями, ибо она несет свою мнимую святость, как кару и награду в одном флаконе. Роль социальных протекторов в данном случае выполняют многострадальные мужчины, истинное отношение к которым чаще бывает такое же, как к удобным прокладкам на каждый день. Но спорить с тем, пожалуй, не стоит. Таковы суровые законы природы, мирозданья, выстроенного Богом Всемогущим.

Сабрина и Муза сидели на диване обнявшись, плотно прижавшись друг к другу, словно оживляя литературную формулу Исаака Бабеля: "Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале смущались присутствием посторонних, но потом они разошлись". В их внешнем облике, да, пожалуй, и во внутреннем, душевном мире, было много общего. И каждая минута совместного пребывания подтверждала единение душ больше и больше. Почти одновременно на глаза обоим женщинам попался листочек со стихами-переводами из Р.М.Рильке. Их тоже в свое время выполнил Сергеев. Они подняли листочек одновременно, стукнувшись лбами, и прочитали:

Смерть велика,

А жизнь коротка.

Смех бытия

Кривит нам рот,

Но случай жалкий

Мечту сметет.

В другом стихотворении муссировалась та же тема, но взгляд был направлен с иной точки. Видимо брутальные инстинкты или, если угодно, предчувствия подползающей смерти, волновали переводчика последнее время, и он явно фиксировался на опасных стихах:

«Должен умереть лишь тот, кто знает»:

Смерть – от взрывного раската смеха;

Смерь – от крылатого взмаха рук;

Смерть – от женского «Вдруг»!

Однако нельзя было не заметить, что рядом со смертью соседствовало опасение потерять любовь, любимую. Безусловно, Сергеев до конца жизни дорожил своим новым чувством настолько сильно, что угроза утратить это земное счастье постоянно его тревожила.

Обе женщины поняли это сердцем, почти одновременно, но реакция у каждой была своя, особая.

Сабрина не заметила, как глаза наполнились слезами, и вот они уже полились через край – по щекам, по подбородку… Она вспомнила теплые, ласковые губы, руки – все тело Сергеева. Мягкая, эластичная кожа, издающая тот чистый запах здоровья, неощутимый человеческим анализатором, но который быстро отгадывают комары, оводы и прочая кровососущая живность. Сабрина вспомнила забавное замечание Сергеева о том, что если в округе имеется хоть один комар, то он обязательно прилетит к нему, чтобы попить у аристократа вкусной голубой кровушки, не испорченной никотином, наркотиками, транквилизаторами и лишь слегка доведенной до нужной кондиции универсальным напитком интеллигента-ученого – алкоголем.

Сергеев все сводил к тому, что у него слишком тонкая кожа (как у ребенка), – оттого комары и слышат голос крови за версту. От воспоминаний о поверхностном память скатилась к интимному, более плотскому, – эти картинки довели ее до состояния, близкого к глубокому обмороку. Она и не могла предположить ранее, что за время общения с отличным любовником так основательно спаялась с его желаниями, техникой, с радостью подчинения ритму его сексуальной страсти.

Да, конечно, немец Рильке был прав: ошибки быть не могло – ведь он же поэт, а эти субъекты всегда подпадали под определение – "не от мира сего". Поэт не может ошибиться в грамматике чувств, в орфографии и пунктуации любви!

Сабрина ясно вспомнила свое отчаянное "Вдруг!", которое вырывалось каждый раз в разрешительный момент из глубины сердца, легких, печени… Она награждала этим стоном своего мужчину, Сергеева, когда их близость свершалась так восторженно, волшебно, неожиданно. Особо памятен был первый всплеск эмоций, возникший как бы случайно, незапланированно, но очень удачно. Потом было еще много таких восторгов, но первый, если он, конечно, достоин того, не забывается никогда.

Сергеев был большим мастером выдумывать всякие ласковые словечки и безобидные абракадабры, которые очень будоражили женскую душу в той стадии, которую он с многозначительностью в голосе нарекал "петтингом". Его он рифмовал с "утюгом", как бы разглаживающим зарубинки, оставленные суетой прошедшего рабочего дня, или с "петитом" (от французского petit – маленький), ибо все в сексе начинается с малого, но способного перерасти незаметно в большое, великое, грандиозное!, от чего потом рождаются не только незабываемые восторги, но и бодро кричащие дети.

Некоторыми многозначительными терминами он озадачивал ее, даже слегка пугая: чего стоило ей, например, расширение медицинского кругозора за счет замены понятия половой акт страшными словами "копулятивный цикл", или получение наслаждения – "гедонической функцией". Филологическое восприятие никак не хотело мириться с физиологическим наполнением таких конструкций. Он откровенно веселился, обсыпая ее, как из рога изобилия, медицинской тарабарщиной. Она же приходила в ужас и было от чего. Сергеев, как все ученые люди, долго и успешно занимающиеся педагогической практикой, был наделен актерскими данными, и потому мог обыграть и подать ужасные словечки со смаком, в нужный момент.

Сабрина вдруг ясно вспомнила их первую встречу, первый день знакомства. Точнее, это был уже вечер (до того она видела его мельком на пароходе): Сергеев в бледно-синей рубашке и практически такого же цвета джинсах сидел за столиком на открытой веранде маленького ресторанчика. Все происходило на берегу грандиозного океана, в молочно-теплый вечер, когда солнце уже окунулось по самую макушку в бескрайнюю водную гладь. Граф – пес великолепного экстерьера, окраса и характера, маститый коккер-спаниель – сидел пригорюнившись у его ног, не обращая внимания на местных венесуэльских шавок.

Сабрина обратила внимание, прежде всего, на поражающую своей определенностью интеллигентность (даже избранность) этой пары. У нее возник непреодолимый порыв найти повод для знакомства и хоть немного погреться в лучах далекой славянской ауры. Когда предлог был найден, и она по деловому решительно подошла к столику, за которым Сергеев чревоугодничал, на нее устремился удивительной голубизны и чистоты взгляд. Первый приступ истомы пришел и ушел неожиданно, как первый порыв ветра перед основательным штормом. Она фиксировала действие на себе изучающе-внимательного, проникающего вовнутрь, но, пройдя насквозь, улетающего в какую-то только ему одному ведомую даль поиска. Наверное, так обшаривает клиента деликатный вор-карманник, профессионал высокой марки: не смущаясь пустых карманов, но а полные вычищая холодно, расчетливо, несколько отстраненно от конечного результата, да и от самой личности пострадавшего.

По сравнению с местными жителями, видимый загар был сравнительно бледным и непрочным, – что-то нежно-женское виделось в таком "окрасе". Но, вместе с тем, чувствовалась явная мужская сила в спортивной фигуре, причем, не ломовая рабоче-крестьянская, а, скорее, сексуального качества. На Сабрину он смотрел, как мужчина-врач, все понимающий, способный понять, вылечить, обнять, насладить. Но не было в его манере строить отношения с представительницами противоположного пола назойливости или, того хуже, безалаберной похотливости. Сабрина поняла, что перед ней редкий экземпляр – даже более редкий, чем двоякодышащая рыба протоптер. Так может вести себя мужчина, знающий себе цену и неоднократно убедившийся в том, что многое ему подвластно. Ассоциация с протоптером пришла неожиданно, но отпечаталась прочно, как клеймо на предплечье человека-собственности. Эту собственность не хотелось выпускать из рук. Вместе с тем, было очевидно, что протоптер – редкая рыба, стремящаяся к абсолютному одиночеству, крайне неуживчивая даже в среде сотоварищей. Если человек ненароком наступает ей на хвост, то она шипит, сердится, как змея, и кусает больно, впиваясь в олуха всеми своими четырьмя острыми зубами. У протоптера вкусное мясо, и многие охотники льстят себе надеждой полакомиться этой редкой, скитающейся в районах Африканского побережья, рыбой. Но она прячется в темноте, на дне, проделывая извилистые тропинки в глубоком иле. Пожелав отоспаться (что с ней происходит весьма часто) "змейка" замуровывается в прочный кокон из ила и глины. Такой способ защиты спасает протоптера даже во время нещадной засухи. Там в этом каменном саркофаге уникум дышит уже легкими – тихо, экономно, со вкусом, погружаясь в глубокую спячку до поры до времени. Наступает тогда, по всей вероятности, стадия общения с неведомыми силами, прихода вещих мыслей – начинается сложнейшая интеллектуальная работа. В таком состоянии загадочное существо привозят в Европу, на показ и удивление цивилизованной публике. И только единицы понимают, что живет в протоптере душа человека, родившегося в прошлой жизни под знаком не столько "рыба", сколько "змея", и что трогать ее особенно опасно в Год Змеи.

Сабрина почему-то почувствовала вполне определенно, что это какой-то ее родной человек, с которым она уже была знакома, близка. Но то было давно, – скорее всего, в предыдущих жизнях: там они успели побывать в ролях брата и сестры, затем и супругов. Ей страшно захотелось повторения той откровенной близости. Сексуальный импульс был настолько сильным, что она подумала о гипнозе: "черт знает этих бескрайне-голубоглазых"! Чтобы прекратить колдовство, она попыталась вытащить из-за пазухи легкую агрессию, но тут же получила по рукам безразличным взглядом. Выволочка была настолько эффективная, что она больше не делала дурацких попыток протестовать, – все потекло, как по четко отрепетированному сценарию. Наверное, он был мастером завораживать, привораживать, уговаривать, заговаривать, обаять. Когда она очнулась от сна в постели, у себя дома, в объятиях Сергеева, то первое, чего она испугалась, было традиционное для не в меру смелых или зависимых женщин – "Что же он подумает обо мне"?! Сергеев, оказывается, думал о ней только хорошее. Он осыпал ее столь уместными и элегантными доказательствами очарования ее женскими прелестями, что она снова вернулась под лоно фантастического чувства долгой былой близости с ним. Теперь уже эту пару могла разорвать только смерть. Что, как абсолютно точно определила Сабрина заранее, как раз и случилось! Рыдания вновь стали душить ее. Никто еще не назвал вещи своими именами – ни Муза, ни ушедшие мужчины не говорили о смерти Сергеева, но верный вывод словно висел в воздухе, над самой головой. Сабрина не напрашивалась на откровения, она сознательно тянула время. Но откровения те приближались: рано или поздно, но страшная новость должна будет прогреметь в притихшей, затаившей дыхание комнате.

О чем думала Муза – напряженно, сосредоточенно, с огромной печалью? Конечно, она вспомнила страшные дни своего горя, когда ее Миша так неожиданно сошел на повороте из громыхающего на стыках рельсов трамвая, он ушел в этом неожиданном прыжке из ее жизни навсегда. Никто тогда не был способен заглушить ее горе. Во всяком случае так ей казалось. Но эти воспоминания она уже научилась гасить, отгонять категорически. Загадочным было то, что, остывая от воспоминаний, она все чаще возвращалась памятью к Сергееву. Что-то неладное творилось в мозгу (так она тогда подумала о себе): слишком много женского темперамента и банальной заинтересованности было в тех воспоминаниях. Позови он тогда ее, и она не задумываясь примчалась бы. Никакие укоры совести не помогали: на свете есть две тайны – женщина и смерть. Эти, чьи-то очень правильные слова, выплыли из застойных болот памяти. Но Сергеев не звал, очень редко писал, потом вовсе исчез надолго. Но надежда теплилась, светилась, разгоралась!

Теперь Муза вспомнила ту установку, которую ей дал Магазанник, отрядив для столь деликатной миссии, выманив ее из далекого Израиля, где она проживала. Посланцем за ней был отряжен "забавный Феликс", который показался ей тогда выходцем с того света, если под этой аллегорией принимать Россию. Он же нашел ее, практически, в психологической невесомости, в прострации. В таком состоянии она, как стало известно, находилась уже без малого три года. Как только Муза узнала о том, что речь идет о трагедии, зацепившей Сергеева, она без колебаний согласилась выполнить роль психотерапевта, а точнее, – "подсадной утки", с помощью которой собирались выманить на тихую воду и успокоить от грядущих трагических известий Сабрину. Но принимая такое решение, она отдавала себе отчет в том, что согласие ее корыстно! Ей было нужно собрать в своем сердце все отголоски жизни Сергеева, к которому она теперь начала питать какие-то странные чувства.

Летели, как на пожар, пересаживаясь с самолета на самолет. Все визитеры, даже не успев смыть с себя дорожную пыль, явились ранним утром к Сабрине. Музу отрядили на выполнение сложнейшей роли – речь ведь шла о благополучии не только Сабрины, но и ее ребенка – наследника Сергева. Магазанник так и сказал: "На святое дело ни денег, ни себя не жалеть"!

Музу не стоило подгонять. Она и сама все понимала намного лучше "тупых мужиков" (именно так она их всех, до одного, теперь характеризовала). Сергеев был, бесспорно, в большей мере Мишиным другом, но и ее тоже. Она считала себя человеком, имеющим кое-какие права и на него и на наследника (пусть – наследницу). Муза не вышла вторично замуж, а потратила время на то, чтобы закончить университет (факультет психологии), походя прихватив еще знания и диплом ветеринарного врача. Еще при мишиной жизни она втихаря училась заочно в двух вузах сразу. Ее элитный еврейский генофонд обеспечивал легкое переваривание пристебов вузовских педагогов Петербурга. В Израиле она приобщилась к древнееврейским и оккультным наукам, – правильнее сказать, Муза стала нормальной колдуньей. Среди своего нового клана популярность ее начинала утверждаться и расти.

Музе было ясно, что ощущение трагедии у Сабрины уже произошло, но она маскирует его, пытаясь потянуть время, привыкнуть к страшной мысли, закалить себя, дабы не нанести травму плоду. Никто из акушеров и гинекологов еще не разобрался досконально в силе защитных механизмов у беременной женщины. Сабрина трагедию почувствовала сердцем, мозгом, душой и темнить на этой линии нет смысла. Но она пыталась, может быть, даже не осознанно, отвести удар от "живота". Муза понимала, что нужна правильная не только стратегия, но и тактика компенсаторной психотерапии. Важнейшие ее элементы как раз и заботили современную колдунью. Необходимо было брать быка за рога. Муза нагнала в голос побольше решительности и твердости и безапелляционно заявила:

– Сабрина, девочка, ты хочешь поговорить серьезно или тебе больше нравится тихо лить слезы? Ты, прежде всего, готовишься стать матерью, а это само по себе не так просто. Тем более не просто родить, а затем вырастить здорового ребенка. Сейчас своими рыданиями ты здоровья ему не прибавляешь, а отбираешь. Представляешь, какие спазмы, эмоциональные встряски он теперь испытывает. Ты же душу из него вынимаешь, создавая кислородное голодание, гормональный стресс.

Сабрина от такого уверенно-методичного, спокойного голоса словно прозрела и замерла, соображая. Кое-что из анатомии и физиологии она помнила еще со времен первой беременности. В ее мозгу вдруг нарисовалась реальная картина: маленькое, беззащитное существо, привязанное к материнскому организму пуповиной, затихло, съежилось, не понимая, что там на верху, за пределами его укромного, теплого пузырика, творится. Даже сквозь белково-жидкостную и многослойно-тканную защиту к нему доходили совершенно иными, окольными, путями волны потрясений.

– Муза, – вымолвила Сабрина наконец-то, – прошу тебя, скажи мне всю правду, а потом я найду в себе силы заняться новыми заботами. А так эта пытка может длиться бесконечно,.. я слишком любила и продолжаю его любить!

– Сабрина, как это не тяжело, но ты и сама уже догадалась, произошло худшее, – судно, на котором плыл Сергеев, погибло в океане. – заговорила Муза. – Подробности все еще выясняют, но для тебя доставлена записка. Александр ее писал, видимо, перед смертью, чувствуя ее приближение. Он делал все возможное, чтобы не оставить тебя одну на этой земле, но все люди смертны, в том числе даже те, кто сильно любит своих близких.

– Где, где, записка? – вскричала Сабрина. – Я хочу еще раз, хоть как-то, но обязательно ощутить его. Что же ты молчала, Муза?! Хотя, что я говорю?.. Я похожа сейчас, скорее всего, на умалишенную… Спасибо, спасибо тебе, милая Музочка, прости меня,.. давай записку.

Муза не была уверенна в том, что чтение письма не приведет к обострению истерии, а то и развитию реактивного психоза. В период беременности такое – как пара пустяков! Но решила рисковать. В конце концов и аверсивная психотерапия в ряде случаев приносит успех: лишь бы не перегнуть палку, или, разгибая искривленную психику, не сломать ее в другую сторону! Муза достала из сумочки опасный клочок бумаги, цену которому в настоящий момент трудно определить.

Сабрина приняла записку, как что-то волшебное, мистическое, прилетевшее из потусторонних областей. Только старинные почтовые голуби могли приносить такие весточки, и то – избирательно, один раз за всю жизнь.

Но, это была не его рука, – письмо написано на плохом английском и другим человеком: мелькнула надежда на ошибку, но вдруг в самом конце послания в глаза ударили, как яркий слепящий свет, слова, написанные Сергеевым лично. Они были адресованы только Сабрине! Да, это была уже его рука – только не слишком твердая и слегка дрожащая (подумалось: видимо, ему было ужасно плохо!). Сабрина читала медленно и вслух: "Сабрина, милая, не плачь, на все найдутся объясненья:.. Я люблю тебя больше жизни"! Дальше была потеря сознания у обоих: тогда, в прошлом измерении, – у Сергеева; сейчас, в измерении настоящем, – у Сабрины!

Муза не стала мучить женщину резкими ударами нашатыря, а методично и энергично растерла, помяла с усилием кончики пальцев рук, там где таятся активные сердечные точки "Ши-сюань". Затем достала из сумочки акупунктурные серебряные иглы и, когда Сабрина открыла глаза, ввела несколько маленьких игл в правую и левую ушные раковины.

– Полежи, деточка, отдохни, еще начитаешься (будет это миллион раз – по себе знаю!). Все эти послания любимых мужиков почему-то выглядят так, словно они даже после смерти задаются целью нас посильнее огорошить. Поверь мне, старухе, испытавшей многое на свете, последнее письмо к любимой женщине должно быть все же более деликатным!

Отойдя немного, Сабрина вновь обратилась к письму. Оно было написано на помятом листке. Похоже, что депешу читали разные люди многократно, – то могли быть капитан судна, спасшего Сергеева, различные уровни администрации портов по пути следования, полицейские чины. Длинный путь – непростую эстафету человеческих рук – прошло это письмо. Хорошо еще, что оно не затерялось вовсе! Сабрина уже спокойнее и более осознанно углубилась в текст, стараясь не пропустить ни одного поворота мысли, ни одного слова, – она пыталась расшифровать то, что прячется за символами, что могло быть понятным только им двоим – Сергееву и Сабрине… Теперь уже сознание ее не оставляло, и, вообще, после игл и еще какого-то тайного лечебного колдовства она стала поразительно спокойной, если не сказать – собранной и прагматичной.

Она заметила перекличку последней реплики Сергеева и того стихотворения, которое ночью обнаружила в первой тетради. Из этого следовало, что ребенка, если то будет мальчик, должно назвать Владимиром. Ну, а Сабрину ждут какие-то новые испытания – "приглашение на казнь". Она обратила непонимающий взгляд на Музу, – та словно читала ее мысли на расстоянии, но старалась внести в свои ответы максимальный положительный психотерапевтический эффект – воздействие спасительное, щадящее, безусловно полезное. Муза медлила с ответами, добросовестно взвешивая каждое слово, то были непростые слова, а команды, символы волевых установок.

– Ты, милая, должна привыкнуть к способу мышления твоего "повелителя". – заявила колдунья. – В его словах всегда прячется вымысел, метафора и реальность. Ищи золотую середину. К тому же к его словам необходимо относиться еще и с юмором. Посмотри, Сабрина, что он тебе нагородил еще в одном коротеньком стишке, Назвал-то его, паршивец, издевательски – "Юродивым". Нечего сказать, элегантное посвящение!

Странная манера

У Сашки-кавалера:

Вроде любит и смеется –

Ничего так не добьется!

Правда, жалко оглоеда:

(не нужна ему победа)

Он мечтает лишь о ласке,

Проживая в доброй сказке.

Пожалеем же урода –

Совершим продленье рода!

– Видишь, куда клонит, упрощает, скорее, – продолжила Муза свою психотерапию "на понижение". Она словно задалась теперь целью сбивать с восприятия покойного налет значительности и романтизма. Но Сабрина возразила ей:

– Этот стишок шутейный он написал (я вспомнила!), когда мы с ним только начинали наши отношения. Зашла дискуссия по поводу мотивов контактов мужчины и женщины и далеко идущих планов. Он утверждал, что от нас, собственно, ничего не зависит – вершится "игра" Божьих установок, а люди – только статисты, заурядные исполнители команд. Тогда в его голове, видимо, в качестве примера, и родились несложные рифмы. Как сейчас помню: он прочел мне их, а я, дура, возмутилась. Муза ты тоже попалась на пустышку – поверила в искренность, – он же только разыгрывает нас.

Муза коварно и многозначительно хмыкнула и продолжала:

– Помнишь, он приводит в одном из стихотворений слова Святого Апостола Павла: "Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся"! Это он тебя предупреждает. Странное дело, но Сергеев, действительно, словно предчувствовал свое и твое будущее. Ну, а что касается "приглашения на казнь", то здесь все проще простого: как бы не изменилась твоя судьба, ты будешь казнить себя постоянно. Он, конечно, ранил твое сердце основательно.

– Муза, а скажите откровенно: вы долго мучались после смерти Михаила? – вежливо и осторожно начала расспрос Сабрина. – Вы его оправдываете, – он же все решил за вас и без вас.

Из Музы словно вырвалась заранее приготовленная отповедь:

– Мишке я бы набила морду, всю рожу ему, поганцу, исцарапала.

Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки, помолчала, затем тяжело вздохнула и произнесла задумчиво и более ласково:

– Затем я бы смыла с этого бедолаги всю грязь, завернула бы его в махровую простыню (есть у меня такая, до сих пор берегу – она большая, цветастая, с попугаями) и стала бы кормить его с ложечки, как маленького, собственного ребенка, причем стоя перед ним на коленях, благодаря только за то, что он вернулся с того света ко мне.

– Странные, все же мы существа – женщины, – продолжала Муза, словно откупорив бутылку, из которой вырвался демон тяжелых, но и приятных воспоминаний. – Там, где казалось бы надо мстить и ненавидеть, мы любим и терзаемся, – мазохизм какой-то! Вот и ты, Сабринок, будешь превращать свою жизнь в пытку. Прав Сергеев, все это лишь приглашение на казнь!

– Ты знаешь, Сабрина, я ведь пыталась вытеснить Мишу из памяти, из души: уехала в Израиль, надеясь, что земля предков излечит, придаст силы. Я даже попыталась завести роман со стопроцентным евреем, – Муза засмеялась и продолжила, – ни черта не получилась. Как только дошло дело до койки, (он еще только снял пиджак) – меня моментально стошнило, вырвало. Пришлось выкручиваться, изобретать. Я нашла лихой выход (нельзя же было оскорблять ни в чем неповинного человека): я загнула сказку о том, что недавно приехала из кошмарной России и, видимо, притащила с собой какую-то инфекцию. Видела бы ты, как этот импозантный, сытый и самодовольный еврей рванул от меня, – вот тебе пример "приглашения на казнь". Даже изменить памяти нет никакой возможности. Мне все время кажется, что Миша где-то рядом, – он наблюдает за мной и когда посмеивается, а когда и грустит, жалеет меня. Ты, кстати, учти мой опыт и лучше не пытайся "вышибать клин клином", предупреждаю, ничего не получится. Там, в одном стихе, Сергеев благородно заявляет: "Я тебя отпускаю: за границы былых ощущений"… Ты не верь, никуда он тебя не отпустит. Я, вообще, уверена, что он вселится в тебя, в твоего малыша и будет пасти тебя до конца вашего века. Сергеев – не тот человек, чтобы раздавать подарки судьбы посторонним. Он тебя очень любил, тебя нельзя не любить. Вот и я тоже с первого взгляда в тебя влюбилась и кажется мне, что мы знакомы с тобой целую вечность.

Муза слушала, продолжая перебирать листочки со стишатами, быстро просматривая их. На одном из них задержалась подольше:

– Вот, обрати внимание, – еще один поэтический перл, в котором проявляется вся суть мальчишеской натуры, хвастуна и верхогляда. Называется "Боль":

Все проходит и даже боль – нажимайте на клавишу «ноль».

И не стоит рваться вперед – ракурс времени – наоборот.

Вроде ты один, как перст – глядь: кругом ни встать, ни сесть.

И не ведома нам судьба – муть вопроса: не родила – родила?

Одиночества суть проста – надоели чужие сосцы и уста.

Но желанная и родная – будет милая, призывная.

Бог любви не отвергает – желания нечестивых низвергает.

– Опять Библию цитирует, – продолжала Муза. – Подумай сама, кого он причислил к "нечестивым"? Наверняка, имел ввиду тех, кто ему лично изменяет. Подумал бы лучше о том, а каково нам, оставшимся на земле, без любимых мужиков, отправившихся отдыхать в Раю. Правда, сомневаюсь, что туда их пустят, скорее им уготовано Чистилище… А, скорее всего, указана прямая дорога в Ад!

Муза продолжала наращивать эффект психотерапии аверсивного свойства, используя для этого и свои былые наблюдения за жизнью больницы, в которой работала компания отщепенцев немного лет:

– Сабринок, ты еще плохо знаешь мужчин-мальчишек. Александр, хоть и был доктором наук, а Миша кандидатом, но они порой резвились, как дети. Вдвоем постоянно затевали розыгрыши. Любимой мишенью, безусловно, было начальство. Ирония в таких играх соседствовала с административными преступлениями. Причем, ни за какую "правду" они, собственно, и не боролись, а просто зубоскалили, потешали собственный интеллект, аристократов из себя корчили. Знаешь такую моду – а ля Федор Толстой? Жил когда-то такой разгильдяй, дуэлянт и великий барин. Больницу эти "невинные" сорванцы порой ставили на уши. Я-то наблюдала их художества из-за дверей гистологической лаборатории, но возразить не могла – они и меня взяли бы в оборот, пародировать стали бы, разыгрывать. Им поперек слова не скажи. У них ведь ничего святого за душой не было, когда дело доходило до хохм. Вот тебе характерный пример, если угодно?

Сабрина перебила Музу вопросом:

– Извини, не понимаю – кто этот Федор Толстой? Расскажи сперва поподробнее. И какое отношение к нему имели твой Миша и Сергеев?

Муза слегка поморщилась, но отвечала сдержанно и величаво с таким же пафосом, с каким, скорее всего, поучает своих сопливых учеников сельская учительница:

– Александр с Мишкой (аристократы говенные!) генеалогическими изысканиями занимались: пытались свои корни раскопать; один себя к великим татарам причислял (это Миша), другой (Александр) – к потомкам шведских бандитов времен короля Карла CII

У историка Ключевского (знаешь такого? – вопрос к Сабрине; та утвердительно мотает головой)имеется замечание: "Почти все дворянские роды, возвысившиеся при Петре и Екатерине, выродились. Из них род Толстых исключение, Этот род проявил особенную живучесть". Сергеев, кстати, уверял, что исторический ларчик открывается просто: все искусственное и надуманное человеком, а не совершаемое волей Божьей, не имеет никаких перспектив. Доказательство тому тезису – эпоха Петра и Екатерины "Великих". А особые подтверждения представили большевики – у них буквально все получилось шиворот-навыворот! Так вот, Петр Андреевич Толстой – сподвижник Петра I был сперва у него в опале (за причастность к стрелецкому бунту), затем отмылся и был приближен царем ко двору. Но сам Петр I говорил о Толстом: "Петр Андреевич очень способный человек, но, ведя с ним дело, надо из предосторожности держать за пазухой камень, чтобы выбить ему зубы, если он вздумает укусить". Шикарное замечание монарха! Характеристика уровня культуры и менеджмента российских монархов, да и его окружения тоже. Как тебе, Сабринок?

– Я, пожалуй, так хорошо не знаю историю Государства Российского, чтобы удивляться или восторгаться. – отвечала, внимательная слушательница, ты не отвлекайся, рассказывай.

Муза, насладилась эффектом рассказа (что ни говори, но, похоже, и она давно заразилась от Сергеева восторгом краснобайства; однако в своем глазу и бревно – не соринка!). Экскурсовод по памятникам старина продолжал:

– Так вот, потомок того хитрого царедворца – Федор Иванович Толстой, как пишут очевидцы, был красивым, сильным, стройным брюнетом, прославившимся попойками, карточной игрой, безобразиями и дуэлями. Кстати, Сабрина, он явился прототипом дуэлянта Долохова из "Войны и мира" Льва Толстого.

Сабрина развесила уши и с основательным вниманием и любопытством слушала повести старины.

Муза же продолжала выплескивать из себя знания тайных страниц истории России с восторгом инородца, хорошо знавшего, что это не его горе, не его боль и обида:

– Заметь, девочка, Петр Андреевич Толстой, будучи семидесятипятилетним вдовцом, содержал молодую итальянку редкой красоты, устраивал в своем доме роскошные балы, на которых частенько с удовольствием присутствовал государь. Федор Иванович Толстой женился на цыганке, и она родила ему двенадцать детей. Петр Андреевич был блестящим дипломатом, способным при необходимости "вывернуть изнанку налицо и лицо наизнанку". Это именно он, практически, выкрал царевича Алексея и привез Петру I на пытку. Федор же Иванович только прожигал жизнь.

– Грибоедов в "Горе от ума" писал о нем: "Ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом. И крепко на руку нечист"… Он был другом Пушкина и, вместе с тем, они одно время были на грани дуэли. Рассказывают, что один приятель (их у него было много и среди них – Пушкин, Вяземский, Жуковский, Денис Давыдов, Баратынский, да мало ли кто еще!) просил Федора Толстого стать его секундантом на дуэли, тот ответил согласием. Но, когда взволнованный дуэлянт прискакал к нему рано утром и удивился тому, что тот еще нежится в постели, Федор Толстой успокоил товарища. Оказывается ночью он отыскал виновника дуэли, придрался к нему, вызвал тоже на дуэль и благополучно угрохал. К нему прилепилась кликуха – "Американец" с периода путешествия вокруг света под началом Крузенштерна. Он задал хлопот будущему адмиралу своими выходками. Крузенштерн вынужден был высадить его на Алеутских островах, вблизи Камчатки. Толстой и там, среди снегов белых, сумел набезобразничать.

Муза немного перевела дыхания, отслеживая эффективность тонкого психотерапевтического действа, называемого психологическое отвлечение, "перенос". Затем продолжала с неменьшим энтузиазмом:

– От этого "сорви голова" пошли ветви писателей по мужской и женской линиям: Константина ("Князь Серебряный"), Льва (в рекламе не нуждается), Алексея ("Хождение по мукам" и прочая белиберда) и других, многочисленных. Сам Федор убил на дуэлях двенадцать человек. Женившись на цыганке и настряпав кучу детей, он в наказание от Бога вынужден был подсчитывать ранние смерти своих наследников. Они в раннем детстве умирали все, кроме одной, последней дочери. Толстой помечал их смерти многозначительным – "Quitte". Так он жизнью своих детей отквитывал у Дьявола смерти ранее убиенных на дуэлях. Его дочь Сарра писала стихи и прозу, но умерла в семнадцати лет. Пушкин, знавший ее, писал своей жене: "Видел я свата нашего Толстого; дочь у него почти сумасшедшая, живет в мечтательном мире, окруженная видениями, переводит с греческого Анакреона и лечится гомеопатически".

Сабрина слушала, почти что раскрыв рот, не пропуская ни одного слова. Ей все было интересно. Разговор шел о стране, из которой выплыла ее любовь и счастье (Сергеев), и куда она обязательно поедет (это было уже для нее решено!). Именно в России должен появиться на свет ребенок ее любимого мужчины! Ей хотелось, чтобы ребенок Сергеева, ее ребенок (тоже выходца из России), был петербуржцем, то есть представителем той породы россиян, которая была условно славянской. Когда-то евреи колонизовали Австралию (точнее, захватили там бразды правления, экономические рычаги) и создали великий и загадочный оазис для особой породы людей – мигрантов с густо и многообразно замешанной кровью от разных племен и народов, большую часть из которых составляли бывшие каторжники, изгой. Такими активными выбросами стала в России порода людей, собравшаяся под знамена Оракула петербургского! И вел этих авантюристов полусумасшедший царь Петр – сатрап, психопат, конквистадор даже в собственной отчизне, которого, если судить объективно, порой посещали и гениальные мысли, им принимались перспективные административные решения. Памятник Петру в Петропавловской крепости – самое правдивое психиатрическое свидетельство "полноценности" этой противоречивой личности. Сабрина надеялась, что ее сын на родном пепелище зарядится все же иными качествами. Ей очень хотелось увидеть его человеком, усвоившим все лучшее из присущего огромной, загадочной стране, называемой Европейской Россией!

Но Муза вновь привлекла ее внимание замечанием о "патологии" ее избранника – Сергеева, который, будучи коренным жителем северной столицы, находясь под постоянным протекторатом Оракула петербургского, и не мог быть иным, чем должен, обязан быть по принадлежности: змея не могла отказаться от своей змеиной сущности и превратиться, скажем, в рыбу, близнеца или крысу. Муза, как человек, отдавший достаточно лет служению патологической анатомии, хорошо помнила, что, например, в переводе с греческого простата (prostates) означает стоящий впереди. Отсюда и те простагландины, которые вырабатываются в организме петербуржца, выводят его далеко вперед по сравнению, например, с кособрюхими москвичами и прочими россиянами-азиатами. Оракул петербургский, выявленный гениальным чутьем царя Петра, и оформленный им по принадлежности в столицу Империи, имеет качество просперити (prosperity – англ.) – обеспечивает процветание постоянное и не затухающее! Муза стряхнула с себя налет исторических аналогий и социологической казуистики. Она продолжила разговор о малом, о мирском:

– Однако я отвлеклась, а ведь беседа шла не о прозе, а о стихах. Как помнится мне, Сергеев состряпал один забавный стишок, обсудил его с Мишкой. Оба придурка уговорили аспиранта, смотревшего на них, как на богов, прописать его на листе ватмана, строга ориентируясь на осевую линию. Я встретила здесь, на листочке, это стихотворение, названное "Сканер чувств". Смотри, что у них получилось!

Женщины, склонив головы, начали прилаживать листочек со стихом на журнальном столике, разглаживая его и изучая с кропотливым женским вниманием и любопытством.

Странно, но психотерапия "на понижение" действовала. Видимо, Муза успела стать большим мастером! Сабрина чувствовала, что тяжелый камень медленно, но начинает отваливаться с души и появилось желание многое обдумать, а, самое главное, утвердилась обязательность беречь ребенка, успокоившегося сейчас у нее под сердцем.

– Муза, я прочла все внимательно: конечно, ирония чувствуется, корректность выражений не везде соблюдается, но стишок можно назвать поучительным, почти что произведением эпического жанра, достойного печати в многотиражной ежедневной прессе. Не пойму, чего же ты взъелась на поэтов.

Муза загоготала, прищурилась, и подбросила очередную инвективу:

– Ты, деточка, ротозейка! Зри в корень и ищи корень: обрати внимание на графику, на контуры стиха. Что они тебе напоминают?

– Вазу, что ли? – неуверенно залепетала Сабрина.

– Вот, вот! Эти два мудозвона, оказывается изобрели психологический тест. Почти, как у Германа Роршаха. Извини за педантизм, Сабринок, но внесем ясность. Мне кажется, что здесь необходимы дополнительные пояснения: речь идет о шведском психиатре, жившем в период 1884-1984 годы, он изобрел специальный тест, широко используемый в медицинской практике для расшифровки неосознаваемой мотивации личностных реакций. В современной психодиагностике такие тесты называют проективными, то есть дающими возможность оценивать личность целостно, а не растаскивать ее по отдельным реакциям, которые потом не знаешь как свести воедино. Главное преимущества таких методов состоит в том, что опрос пациента не выглядит прямым ударом в лоб. Нет нужды требовать конкретности в формулировках, наоборот, в них всегда остается некий тайный подтекст: вроде бы говорим о пустяках, об отвлеченных материях… Ан, нет! Потихонечку, да полегонечку, как говорится, тихой сапой, но выводим мотивацию на чистую воду. В стихе заложен специальный ключ.

Бог изобрел Слово, раскрутил Землю, Воду.

Он сотворил Адама, Еву – будущую королеву;

Вывел животных массу (добрых или опасных);

Насадил растенья, разбросал микробов всюду.

Но ушлый Бес заявил давно: Жизнь – говно!

Чувства – первичны, а мысль – вторична:

Утреннее ожиданье – нервное состоянье.

Сомненье гложет – мутит, тревожит.

Милую ждешь – нейроны жжешь.

Гормоны бурлят – бьют в зад.

Строится четный ряд:

Вопросы – глушь,

Ответы – чушь,

В ушах – отит,

В скротуме – эпидидимит.

Она придет – грусть уйдет,

А не дождался:

День не задался.

Настроение – дрянь,

Времени рвется ткань,

Досуг и дела кувырком,

Свиные рыла кругом!

Но раздается – звонок:

Прыгнул под потолок.

Святая, мук не зная,

Вошла секс-бомба,

Вздыхает томно – мечта огромна!

Глаза – бирюза.

Манит грудь – зовет отдохнуть.

Проходим в спальню:

Похоти накал – затем провал,

Постель открыта, она подмыта.

Наш инструмент всегда с собой – возьми рукой, поцелуй, успокой.

Муза оргий – стонет в восторге!

Вот так альков лепит дураков.

Надейся на благость Господа,

До Святаго конца мужайся,

Попусту не раздражайся,

Для курв не обнажайся.

Святая Дева Мария!

Прости, если не так,

Любовь, как море,

А я – мудак!

Муза оценила эффект пояснений: очевидно, что Сабрина слушала внимательно, все еще ни черта не понимая. Колдунья-психолог задала наводящий вопрос:

– Присмотрись, Сабринок, к внешнему контуру рисунка стиха. Ну же, повнимательнее. Здесь представлен, как теперь говорят, растр, то есть графический образ, хранящийся в диагностическом файле. Представь его себе в виде описания мысли по точкам (пикселям).

Все доходило медленно, но настойчиво с прибавлением уверенности, как до жирафа. Наконец! – лицо Сабрины залилось краской смущения. Муза радостно воскликнула:

– Чувствуется эффект. Вазомоторы действуют! Ты, милочка, реагируешь, как девушка, впервые встретившаяся с мужским половым членом, как говорится, глаза в глаза! Точно на такой эффект и рассчитывали эти два обормота, изобретатели-циники. Теперь даю квалифицированные пояснения: ты обращала внимание прежде всего на мысль, а не на форму. Между тем, форма-то как раз и является "профилем сексуальной солидарности", – так назвали этот феномен наши лоботрясы. Тебя интересовало содержание стиха потому, что ты натура глубокая, поэтическая, филологически сориентированная, не склонная к разврату. Так?!

– Скорее всего так. Правда, с Сергеевым я очень любила заниматься любовью. – отвечала Сабрина. – Но, может быть, то был не разврат?

– Да успокойся, Сабринок, какой там разврат, – просто техника высокой пробы. В разнополой любви и не может быть разврата, – это я тебе гарантирую. Ты даже профиль и фас пениса приняла за вазу. Этим ответом ты напомнила мне старый анекдот, он к месту, и я рискну его тебе рассказать: встречаются две проститутки; одна портовая, нищая; другая, обслуживающая обеспеченных интеллигентов (благополучная). В школе дамочки были подругами, затем их пути разошлись. Благополучная – вся из себя: шикарный прикид, отменный макияж, холеная. Она "играет на флейте" – ублажая пенис. Портовая (нищая) проститутка просит уточнить, что такое пенис? Подруга объясняет, используя привычный сленг: "это тот же хер, только намного мягче". "Счастливая ты! – замечает портовая проститутка – А у меня сплошная непруха. Снимет тебя пьяный докер, всю ночь елозит, как сучку, а утром вместо оплаты просит рупь на трамвай".

В глазах Сабрины застыл ряд новых вопросов, но Муза не дала ей их озвучить:

– Если ты собираешься в Россию, а я чувствую, что эта загадочная страна уже вызывает у тебя огромное любопытство. Тебе, Сабринок, нужно постигнуть некоторую специфическую лексику, но эти ответственные занятия мы перенесем на другое время.

– Теперь вернемся к нашим баранам, – продолжало Муза величаво (учитель, дремавший в ней проснулся, и основательно взялся за работу). – Я рассказала тебе анекдот лишь для того, чтобы отсветить специфику восприятия, свойственную разным людям. Теперь продолжим основную тему: аспирант приколол тот стих-тест к стене над головой секретарши главного врача больницы. Первая почему-то вошла в приемную Записухина (работала у нас такая курва заместителем главного врача по медицинской части). Она сразу вычленила корень, потому что не способна была вникать в суть, улавливать мысль, а фиксировала только контур. Она потому и отнеслась к стихам благосклонно. Главный врач – Эрбек (был у нас такой пидор!), увидев, стихи заерзал задницей и больше, чем необходимо для прочтения, задержался у стены. Секретарша – Ирочка (всегда находящаяся в поиске) тут же попросила автограф автора и попыталась завладеть ватманом единолично, порывалась откнопить его и унести домой. Аспирант сидел в кресле напротив стихотворного портрета, делал вид, что читает какие-то документы, но в действительности внимательно наблюдал за реакцией публики и фиксировал наблюдения на специальном бланке. Вечером состоялся клинический разбор данных: во-первых, оказывается, что в тот день перед ватманом побывала вся больница, даже слесаря-сантехники и вечно пьяные дворники явились, не запылились! Во-вторых, удельный вес лиц, напрочь исключающий из своего восприятия мысль, превысил 95%. Это уже была катастрофа! Где же прячется наша национальная идея?

– Понятно, – продолжало увлеченно рассказывать Муза, – что в конце концов до персонала и администрации дошли истинные причины "обследования" и началась выволочка на административном и общественно-политическом уровнях. Аспиранта чуть не отчислили из аспирантуры на третьем году обучения. Он толковал судьям, что дополнял диссертацию живым материалом. Сергеев с Мишей делали вид, что, вообще, ничего не понимают – не ведают из-за чего весь сыр-бор. Истинная наука не терпит административных и общественных мер воздействия. Сердце, мозг и душа исследователя чисты перед Истиной!

Сабрина долго смеялась, и это радовало Музу. Значит психотерапия идет по правильному пути, пациентку уже удалось оттащить подальше от реактивного психоза или заурядной истерии.

Вечер усердно клонил голову к плечу густой, липкой южной ночи. Обе подруги, – а именно сейчас они почувствовали прелесть взаимного общения, возможного только между искренними подругами, – были захвачены новым чувством. То была пронзительная грусть, свойственная уже не трагедии, а хотя бы драме. Слезы улеглись на дно сознания, но подруги еще были близки к краю переживаний. Слезы, истерика могли выплеснуться в любой момент. Но воспоминания о Сергееве постепенно выстраивались в более спокойную линию. Обе женщины, испытавшие, может быть, самые тяжелые потрясения, вдруг почти одновременно вырвали еще один стих из тайников тетради Сергеева ("Женская логика"):

Женскую логику можно понять,

Только обняв все, что нужно обнять,

Только приняв и вернув без остатка

Сладких восторгов телесную взятку.

Нежное сердце содержит привычку –

Ключик к душе и гонадам отмычку.

Но и проникнув в туманную сказку,

Ты не найдешь лабиринтов развязку,

Не разберешься в законах желаний,

Даже отброшенных на расстоянье.

Что же особого в женском подходе:

Жажда свободы и рабства – в исходе!

Исход дня, любви, рождения и воспитания ребенка, новой любовной страницы – все это звенья одной цепи, подчиненной особой женской логике, логике чувств, построенной на мистике и особом разговоре не только с Богом, но порой и с Дьяволом! Обе подруги снова, практически одновременно, выловили в глубинах души, – как в темном, сказочном пруду, – еще один вольный перевод Сергеева, но теперь уже из Эдгара По:

В тебе обрел все то я,

К чему стремиться мог:

Двухолмие с сосцами,

С кудряшками лужок.

Здесь для меня отныне –

Таинственный порог:

Свободен вход в пещеру –

В манящий уголок!

Сабрина и Муза молчали, напряженно всматриваясь в надвигающуюся ночь; Булька и Граф – верные псы – сидели у ног, тоже о чем-то своем, по-собачьи важном, думали. Жаль, что здесь же не было любимых кошек (они бы зафиксировали и астральные тела убиенных, явившихся поприсутствовать на тайней вечере. Сами собой всплыли в памяти слова еще одного перевода Сергеева из Рильке:

Ночью глубокой обыкновенно

Ветер-дитя проснется мгновенно:

В темноту аллей один уйдет,

К селеньям спящим путь найдет.

Берег пруда обогнув, любопытный,

Хмель одиночества пьет аппетитный,

Образы зыбкие воспринимает,

Шорох дубов на ходу постигает.

Сабрина обратилась к своей новой подруге:

– Муза, я никак не возьму в толк, где здесь мистика, а где реальность: суди сама, это стихотворение почти полностью и абсолютно точно передает наше с тобой настроение, – как же он мог предвидеть все это. Это ли не колдовство?

Муза в свою очередь призадумалась, но начала развивать несколько иное виденье происходящего. Она тоже оставалась под влиянием ушедшего из жизни человека и вела с ним свои беседы:

– Понимаешь, Собринок, все, видимо, несколько иначе происходит в земной жизни. Сергеев исповедовал забавную теорию: он считал, что нейроны мозга человека не могут производить на свет Божий никаких мыслей, они способны лишь трансформировать их из универсального информационного поля, постоянно насыщаемого "словом" живыми существами и неживой материей. Это как бы общая копилка информации, мыслей, программного обеспечения. Нейроны – простые антенны. Наша жизнь (социализация) включает в себя постоянную работу (за счет образования, накопления жизненного опыта, особенно – занятия наукой), подвигающую интеллект человека к способности проникать в определенные локусы информационного поля. Согласно этой теории, мы с тобой являемся адептами Сергеева, хотя бы потому, что пользуемся общими информационными локусами. А в таком поле ведь нет зависимости от времени: любой, кто туда входит пользуется информацией, живущей вечно. Понятно, что существуют универсальные логические, информационные построения, которые и нет смысла менять. Такие откровения накапливались веками, их пополняют и по сей день, но откровений уже поступает мало, идет все больше словоблудие, интерпретации, с позволения сказать. Компиляции, воровство мысли из копилки корифеев прошлых веков, иных планет идут откровенные и бессовестные. Сергеев считал, вообще-то, что Бог заранее создал полный тезаурус слов и понятий, а современные люди, общаясь с ним, лишь поддерживают его рабочее состояние. Так что современные научные открытия – это всего лишь хорошо забытое старое. Они есть здание, собранное из старых кирпичиков, а, так называемое, "развернутое понятие" – это вновь оштукатуренный фасад. Поэтому, когда какой-нибудь академик Алферов гордится присуждением Нобелевской премии за открытие в области современной физики, то он должен знать, что его оценили только, как удачливого штукатура-маляра, но никак истинного созидателя, строителя нового здания. Информационный тезаурус – это, скорее всего, общегалактическая структура. Но к недосягаемым откровениям нас, землян, не допускают – кишка у нас тонка. Наши с тобой переживания не являются избирательными, строго индивидуальными, они типичны для многих. Вот Сергеев, почерпал из информационного поля универсальные логические построения несколько лет тому назад и отразил их в стихотворении, а мы их прочувствовали, увидели сегодня. Сергеев указал нам этим стихом дорогу в нужный локус (это простой путь). Мы и сами могли бы методом проб и ошибок добраться до нужного нам сервера, настроенного на поэтический лад. Но то был бы сложный путь. Сергеев проделал эту работу за нас, обеспечив нам иной уровень потребления информации. В любом случае информация существует помимо нашей воли, нашего ума, способа восприятия. Сергеев предлагал свою модель общения людей: она действует, как спутниковая связь. Я тебя увидела: определила с помощью зрительного анализатора твой образ, передала запрос спутнику (локусу информационного поля), приняла его ответ и отреагировала с помощью своих эмоциональных и, например, речевых возможностей.

– Я понятно толкую, Сабрина, ты все улавливаешь?

Сабрина молча утвердительно мотнула головой. Говорить не хотелось, что-то очень грустное и ответственное повисло в воздухе. Видимо, из своих тайных укрытий сейчас за дамами наблюдали строгие эфирные тела – посланцы более просветленных душ – Сергеева и Михаила. Женщины, словно почувствовав строгие и внимательные взгляды из зазеркалья, даже поежились.

Затянувшееся молчание прервала Муза вопросом:

– Сабринок, ты не будешь возражать, если я поселюсь у тебя в доме. За эти короткие мгновенья я, как это не звучит парадоксально, успела сильно привязаться к тебе, словно знаю тебя десятки лет, так стоит ли нам расставаться.

Взаимность такого желания была настоль очевидной, что Сабрина сперва даже не поняла смысла вопроса, просто не врубилась. Потом, вникнув в сказанное, аж заволновалась:

– Муза, но стоит ли говорить о само собой разумеющемся. Я, вообще, не понимаю, как могла, много хорошего наслышавшись о тебе от Сергеева, до сих пор не попробовать организовать нашу встречу.

Муза порозовела: видимо упоминание о внимании Сергеева в таком контексте было ей очень приятно. Но она быстро справилась с пляской вазомоторов.

Сабрина продолжала:

– Мне думается, что между нами выстраивается что-то очень похожее на лесбийскую любовь, причем с первого взгляда.

Конечно, если бы здесь присутствовал живой Сергеев, а не его эфирное или астральное тело (кто знает, какая сейчас следовала стадия загробного перевоплощения), то он обратил бы внимание на необычное волнение Музы, и все моментально бы понял. Этого как раз и боялась Муза больше всего.

Однако сказано не без участия Святого Духа: "День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание" (Псалом 18: 3).

Женщины вернулись в дом и занялись обычными делами, имеющими отношение к сугубо санитарно-гигиеническим функциям: приняли душ на ночь, постелить лежанки (какая там кровать без мужчины!), облачились в пижамы. Разошлись по разным спальням (их было в доме две), и каждая углубилась в собственные мысли о заурядном…

На следующее утро не было раннего, беспокойного стука в дверь. Сбежавшие от тягот лицезрения женских слез мужчины (Магазанник и Феликс) появятся на пороге дома только на третий день. Зато такого периода одиночества и отрешенности было вполне достаточно для некоторого (терпимого) успокоения мыслей, эмоций у Сабрины. Она потихоньку сумела взять себя в руки. Безусловно, неоспоримая заслуга в том принадлежала Музе, ее психотерапевтическим талантам. И вот, когда все же Магазанник и Феликс явились, женщины четко и определенно сформулировали им свое окончательное решение: срочно уезжаем все вместе в Россию, Сабрина с Музой поселятся в квартире Сергеева в Петербурге, в том же славном городе верная жена будет рожать ребенка, ибо дите с первого вздоха обязано насытиться аурой, созданной властвующим оракулом, тем, который питает и родителей, в данном случае питал отца – Сергеева.

Мужчинами такие решения были оценены, как "весьма разумные". Впрочем, было заметно, что в их головах произошли какие-то особые метаморфозы: Феликс явно побаивался взгляда Музы, а Магазанник исподтишка с искренним восхищением посматривал на Сабрину.


предыдущая глава | Оракул петербургский. Книга 2 | cледующая глава