home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6.1

Было раннее утро, Сабрина лежала на спине. Рассвет пришел неожиданно, ибо она встретила его за чтением новой тетради Сергеева. Свет нового дня врезался в глаза, стал осознаваем, только по прочтении заключительной фразы. Сабрина молчала и думала о только что прочитанном, задевшем ее глубоко за живое. В Университете она неоднократно обращалась к творчеству этого писателя, но никогда раньше ей не удавалось приблизиться к пониманию его характера, мотивов поступков героев многочисленных произведений так близко. Сергеев взял ее за руку и подвел к нужному микроскопу, а от него – к подзорной трубе и опять – к микроскопу!

Пришел день выписки из родильного дома, – выдворяли всю палату оптом. На крыльце "выписной" толпились встречающие: уже по их лицам, по величине сепарированных толпочек можно было судить о качестве жизни, ожидающей новорожденного ребенка и его мать-страдалицу. Сабрину встречала небольшая, но солидная группа: Муза и три респектабельных мужчины – Магазанник, Феликс, Верещагин, да еще двое "одинаково одетых" парней стояли у двух лимузинов, внимательно отслеживая весь бомонд, да с недоверием зыркая на окружающие постройки. Приметная группа была первой из принимающих счастливых матерей и малюсеньких человечков, тщательно запеленованных.

Медсестра и санитарка, вынесшие изящные "сверточки", были одарены по-царски – платили только "зелеными" в количестве, достаточном на приобретение новых шикарных дубленок. Изголодавшиеся от хронического безденежья медработники захлебнулись восторгом и, почувствовав сильное головокружение, оперлись на железные руки встречающих венценосцев. Так под руку их и отвели обратно на крыльцо роддома. Главный врач клиники раздосадовался, что не вынес ребенка сам: новую дубленку давно просили его плечи, да и правое крыло родильного корпуса требовало скорейшего ремонта.

Уже сев в машину, Сабрина проследила выход своих новых подруг: Татьяну встречал рослый, но основательно зачуханный мужчина (тот самый законный, но нелюбимый супруг! – догадалась Сабрина); Катя с ребенком оказалась в объятиях мамы, даже не успевшей снять халат и быстро умотавшей снова на работу в клинику. Молодая мать была передана с рук на руки мужу-благодетелю, распахнувшему с несколько неуклюжей провинциальной решительностью свои объятия. Лобызания ограничились этим молодым человеком, да пожилой парой, видимо, не очень дальними родственниками.

Сабрина почувствовала себя неловко из-за демонстрации барства, которым просто полыхала ее группа поддержки, а потому попросила быстрее сматываться. Приятно было то, что в руках всех встречавших мелькали букеты цветов, а это всегда гипнотизирует женщин, особенно в тот сложный момент, когда их выпускают из пыточной камеры. Говорят, что даже в средние века, в период суровой инквизиции, сжигаемую колдунью украшали букетами свежеумерших цветов, да разукрашенным колпаком. Так расплачивались звероподобные судьи и зрители трагического представления с главной героиней – женщиной-страдалицей.

Приехали в скромную квартиру, к Сабрине: там Музой уже было организовано скоротечное застолье. Между делом – между кухней и прихожей – сразу после снятия пальто Сабрине более основательно был представлен Олег Верещагин. Вспомнили, что он был один из самых давнишних, закадычных друзей в Бозе почившего Сергеева. Их многое связывало, и не было никакого резона отвращать старую и верную дружбу от продолжателей его заветов – сына Владимира, Сабрины.

Застолье начали с поздравлений и заверений в искренней верности сложившемуся по роковому стечению обстоятельств "семейному братству" и готовности прийти на помощь в любой момент. Мужчины, гордо и многозначительно запрокидывая головы, как красавцы олени-рогоносцы, роя копытами землю, обутыми в модные ботинки, просили разрешения навещать дам и по мере сил участвовать в воспитании наследника их незабвенного друга. Сабрина ловилась на яркие заверения, но Муза воспринимала весь этот "кобелиный базар" (ее собственное выражение), как пускаемую в глаза пыль. Муза одним только взглядом, брошенным как бы случайно на раскудахтавшегося Феликса, быстро подавила его персональную активность. Затем она, решительно перехватив жезл власти, заявила, что от помощи достойные и воспитанные женщины никогда не отказываются, но всю основную работу постараются выполнять они – верные подруги – самостоятельно. Затем она вежливо напомнила о существовании санэпидрежима в доме, где поселился новорожденный, четкости графика его кормлении, мытья, пеленания, об отдыхе утомленной матери и тому подобное.

Сабрина как раз была склонна побалагурить с мужчинами, оказывавшими такие активные знаки внимания ее персоне. Опрятное выражение – "будем дружить домами" приятно щекотало ухо, тешило душу намеком на уверенность, что недавно состоявшаяся мать не останется одинокой. Но Муза действовала в лучших традициях старших сестер немецких частных клиник: мужики быстро почувствовали себя сиволапыми питекантропами, им стало абсолютно ясно, что "граница на крепком замке", а "пьянство – вредный порок", если не говорить больше. Да и, вообще, в цивилизованном обществе самцы потребляются только в умеренных дозах и, в лучшем случае, в виде конвертированной валюты. Все элегантно раскланялись и помещение скромной квартирки, всосав через форточки свежий воздух, выдавило из себя никому не нужную патогенную микрофлору.

Выйдя на лестничную площадку, первым очнулся Магазанник, он освятил свою позицию немногословным заявлением:

– Круто, однако, с нами обошлись, но по справедливости; полагаю, что нам необходимо радоваться тому, что Муза с Сабриной – такой крепко спаянный "коллектив"!

Феликс промычал что-то похожее на перебор междометий:

– Да, да! Ничего себе! В самом деле, быть может, приятно.

Верещагин, обладая отменными внешними данными, как ему казалось, был удивлен, что его чары не поразили объект пристального внимания – Сабрину. А то, что Муза его отошьет самым решительным образом, не вызывало сомнения. Ее-то он знал давно и очень хорошо. Сабрина почему-то была одинаково вежлива со всеми мужчинами, даже, пожалуй, как показалось Верещагину, с наибольшим вниманием она выслушивала Магазанника. Во всяком случае, к Аркадию Натановичу она обращалась более доверительно, видимо, как к старому знакомому, уже успевшему сыграть не последнюю роль в ее судьбе. Феликс, словно по негласной договоренности, успел надеть "кандалы" зависимости от Музы. Он по собственной воле, без принуждения настойчиво шел к тому, чтобы вручить себя, вместе со всеми потрохами, строгой повелительнице – Музе. Не понятно было только – а каково, собственно, ее желание?

Верещагина явно обошли вниманием. Он это чувствовал всеми фибрами горячей души, распахнутой, как и у многих заурядных кобелей, навстречу светлому чувству. А был он крайне самолюбивым в отношениях с женщинами. Он верил в свою неотразимость, но как-то странно подбирал себе партнерш. Он женился уже четырежды и каждый раз в супружество вляпывался, как воробей в лепеху коровьего дерьма. Как-то Сергеев, по поводу его очередного развода и желания вступить в новый "счастливый брак", рассказал Олегу старую байку про того самого воробушка, который, изголодавшись и истосковавшись по теплому гнезду, замерз налету в зимнюю стужу и упал с небольшой высоты в свежую, теплую коровью лепеху. Казалось бы, надо радоваться удаче, но воробей отогревшись, зачирикал. Мимо пробегала лиса: естественно, она моментально отреагировала на бодрое пение птахи – вытащила из тепла и сожрала. Мораль проста: "если уж попал в говно, то не чирикай"!

Психоаналитики из морга подвергали искус и несчастье Олега всестороннему анализу. Был выявлен слабый пунктик, камень преткновения, с позволения сказать, locus minoris resistentiae. Верещагин, в действительности, был обделен женским вниманием в силу организационных ошибок – он сам себя подписал на персистентный "вязкий брак", напрочь обрубавший реальные возможности к свободному полету. Можно было удивляться тому, как очередная жена-психопатка не обрубила ему, наконец, самый дорогой "конец"! Порой на Олега было больно смотреть: маска печали не сходила с лица, он выглядел хуже, чем молодой красивый олень, у которого есть все – ветвистые рога, бойкие копыта, другое оружие. Но именно двуногая, противоположнополая судьба никак не давала ему, сперва, словно по команде "шпаги наголо!", решительно оголить, а затем вложить в подходящие ножны "верный клинок". Когда долго ждешь такой команды, все время держа руку на эфесе шпаги, конечно, возникают нервные сшибки. Хуже, если команда подана, но нет достойного фантома для нанесения удара – тогда руку сводит судорога. Так рождается невроз!

Некоторая неприятная симптоматика, связанная со сложностями реализации природной специфической потенции, уже начинала скрестись в паховой области. Психоаналитикам из морга приходилось изощряться – настойчиво искать средства медицинского характера. Нервная система Олега имела такую конструкцию, что ему был необходим некий психологический допинг. Таким допингом и, вместе с тем, явным крючком, на который насаживают мужскую особь (тестис, простату, печень и так далее), было видимое очарование его персоной. Такими демонстрациями мастерски владеют развитые женщины, мечтающие выйти замуж. Хитрые сучки, быстро раскусив Олежека, не тратя сил, просто открывали пошире рот, изображая почти дебильный восторг, очарование, полнейшую податливость и покорность – и он был готов! Казалось, очумевшие от любви дамы предлагают себя в качестве пеньки для витья веревок. Но это была только премедикация. Затем,.. именно Олега вводили в полный наркоз и в таком состоянии начинали вить из него самого веревки – крепкие, основательные, шикарные, разноцветные.

Финал был обычен и прост, как ум сварливой женщины: когда основательная пребенда (доход, имущество), как в католической церкви, были достаточными, пропадало женское обаяние и таяло очарование. Наружу вылезал примитивный персистор, то есть криогенный элемент с двумя устойчивыми состояниями, применяемый в вычислительной технике в качестве памяти. Команды были сугубо двоичными – неси, давай! Ему, уже, в общем-то, зрелому мужику, никак не удавалось понять простую истину: браки совершаются на небесах, то есть на искреннюю любовь необходимо благословение Бога. Ясно, что только подделка дается бесплатно (как сыр в мышеловке) и без благословения – просто подойди к любой помойке и выбирай среди огрызков и отходов себе пару.

Сабрина не очаровалась Олежеком, и он завял, притух, как говорится. Однако здравый смысл и дружеская солидарность проснулись в нем на лестничной клетке, и Зевс молвил:

– Да, очень интеллигентно и со вкусом нас отшили! Но только таких женщин и стоит уважать.

Верещагин еще по наущению Сергеева прочно спаялся с новыми работодателями, между ними установились доверительные отношения: Олег обладал бесспорно позитивными качествами – честностью, порядочностью, умением трудиться самозабвенно до полного изнеможения. Он был предприимчив и неутомим в поисках совершенства на любом поприще – будь то спорт, наука или предпринимательство. Но в женском вопросе, как не крути, он был, безусловно, отпетым мудозвоном. Как-то наглядевшись на Танталовы муки своего друга, Сергеев изобрел для него маленький стишок, произнесенный по случаю его очередной женитьбы с искренним соболезнованием:

Сердечные боли

Приходят от горя.

Нет объяснений иных.

Ты счастья глоток

Вырываешь у горя,

Но боль настигает

Тебя и других!

Почему-то его новая избранница – очередная толстозадая тюха (это был еще один объект преткновения!), решила воспринять этот стих, как свидетельство ее особой положительной роли в жизни Верещагина. Она решила, что здесь таится намек на ее мессианскую задачу, которую она вместе с Олежеком будет решать, лежа на диване. Сергеев, поняв, что камень, запущенный из поэтической пращи, попал не в голову новой подруги Олега, а в зад какому-то горемычно тупому существу, преподнес по случаю новое творение, надеясь на просветление означенной особы (Очарование):

Как хорошо с тобою мне

Лежать ничком, лицом в говне.

На все имея острый взгляд,

Люби не курв, не всех подряд.

Забудешь скоро ты меня:

Нет, милый, дыма без огня!

Нет слов, метафора здесь заложена была сложная, да и понять было трудно с лета: где зеркало, кто прорицатель, где фантом, что, собственно, есть текст, а что подтекст? Но суженая-ряженая решила, что стихотворение – акт превентивно-воспитательный, а посему аплодировала ему, радуясь как дошкольник, впервые попавший на новогоднюю елку.

Слава Богу, что все спорные мысли и святые мужские терзания остались за железными дверями квартиры Сабрины. Внутри же помещения, у женщин, кипела бурная деятельность – подмывание, кормление, гуление, пеленание. Муза вела себя довольно странно: сперва она, доходя до дрожи, пугалась притрагиваться к ребенку, словно опасаясь невзначай ему повредить неловкими движениями, затем, быстро поднаторев, напрочь отстранила Сабрину от забот санитарки и медсестры одновременно.

Когда все материнские функции были выполнены сполна, женщины прилегли на диваны отдохнуть, причем, Муза расположилась ближе к ребенку, давая Сабрине отдохнуть после серьезных испытаний в роддоме. И здесь начались исповеди. Застрельщицей, конечно, выступала Сабрина. Действовали подруги, как истинные гурманы, умеющие тешить себя неспешными рассказами и взаимными расспросами. Ни один писатель не сможет передать колорит таких разговоров, если даже запишет все слово в слово.

– Музочка, ты не поверишь, – сказала Сабрина взволнованно, – но меня, скорее всего, преследует какая-то мистика. – Я попадаю в поле непростых совпадений. Мне необходимо с тобой посоветоваться, ибо я теряюсь в догадках.

Муза насторожилась и было от чего, – заявление-то делалось категоричное:

– О чем ты, Сабринок, может быть конфликты с медициной, с ее носителями?

– Нет, нет…Здесь как раз все отлично, если Ад можно назвать "отличным", – продолжала Сабрина, – но я не могу разобраться с Сергеевым. Мне в роддоме наложили столько дерьма на загривок, что я теряюсь в догадках.

Муза словно встрепенулась, как курица-невротик на новом нашесте, и вперила внимательный взгляд в подругу:

– Ты расскажи подробнее, не спеши, – приободрила она Сабрину, – разберемся, помолясь. – Что же все-таки случилось в роддоме. На мой взгляд, это не то учреждение, где могут вершиться крутые дела.

– Мистика заключается в том, – продолжала взволнованно Сабрина, – что если верить рассказам (а не верить им у меня нет никаких оснований), то я рожала сына вместе с еще одной подругой Сергеева и его дочерью. Все мы родили по мальчику. Но у одной из женщин, которую звали Татьяной, уже был первенец, рожденный от Сергеева. А дочь Катя, естественно, родила Сергееву внука. Таким образом, мой муж на сегодняшний день является трижды отцом (два сына и одна дочь) и одновременно дедом. Как не крути, но в моих глазах его лик приобрел очевидность многоженца и отчаянного "ходока".

У Музы глаза полезли на лоб. "Да, весело живем"! Такие крутые повороты трудно было ожидать от добропорядочного Сергеева, особенно после того, как он уже давно скончался. Муза вынуждена была затеять допрос с пристрастием, вытягивая, словно клещами, все бытовые подробности. Картина рисовалась забавная и поучительная, особенно, если учесть, что самый первый брак у Сергеева случился совсем в молодые годы (на четвертом курсе института) и от этого брака у него были дочь и сын. Сабрина, скорее всего не знала об этом. Муза решила темнить. Она не стала добавлять ей переживаний уточнениями. К счастью, по сведеньям Музы сейчас дети от самого первого брака проживают за границей, и встреча с ними Сабрины – дело маловероятное. Переваривали информацию подруги довольно долго, каждая теснила ее в собственном уголке мозга – хорошо, что возможность подглядывать в такие потаенные уголки была полностью исключена. В квартире нависло почти что трагическое молчание.

Когда первые последствия шока у Музы прошли, она стала решать, теперь уже как психотерапевт, какую позицию стоит занять: клеймить позором старого развратника, или катить бочку в другую сторону – не с холма, а в гору! В гору катить, безусловно, всегда труднее, но реноме Сергеева того стоило. Муза решила начать издалека, чтобы релаксировать Сабрину, можно сказать, выпустить из нее агрессию, как горячий подъемный воздух из летающего шара. У психотерапевтов имеются в запасе разные забавные штучки для этих целей. Но самое главное – это умелая импровизация и вроде бы логические, долгие рассуждения на утомление мозга пациента, а затем и перестройки мотивационных конструкций. Муза весело рассмеялась, приглашая своей открытостью и Сабрину сделать тоже самое, затем доверительно заявила:

– Сабринок, я неоднократно тебе уже говорила, что все мужики – сволочи и кобели. Это справедливо и однозначно! С того же поля дуриманов и твой Сергеев, нечего его идеализировать. Кстати, если верить одной из его теорий, которые он рожал быстрее, чем ты своих детей, то все исходит от генофонда. Отвлечемся немного. Я вдруг вспомнила одну смешную историю, свидетелем которой была. Сергеев читал лекцию аспирантам об использовании историко-генетического метода анализа в клинической практике. Это он такую новую игрушку себе выдумал, заключил ее в золоченую раму из научной древесины! Чего греха таить, перед этим они с Мишкой основательно поддали. Сергеев хорошо держал дозу, поэтому, прикрыв бесстыжие глаза дымчатыми стеклами очков (он их всегда держал при себе для такого случая), отодвинувшись подальше от слушателей, он завел свои "балясины" на тарабарском научном языке.

– Не буду тебе пересказывать, Сабринок, – продолжала с азартом Муза, – всей лекции подробно, но скажу о смысле ее в двух словах. Сергеев считал, что многое в клинической практике зависит от правильного анализа генетических подпорок тех процессов, которые фиксирует лечащий врач. Он, кстати, привел забавную схему и социального отбора: в Армию идут чаще лица с выраженным татарским генофондом (это героический стимул) и хохлы (это приспособленческий стимул). Но важно, что те и другие имеют упрощенное мышление. Отсюда трогаются в путь некоторые поведенческие особенности. Тебе, как филологу, будет понятнее, чем мне, его литературоведческая позиция: писатель Александр Покровский, которого очень ценил Сергеев, умело отразил языковые пристрастия этого смешанного татаро-хохлацкого этноса. Сергеев просто задыхался от смеха, читая его маленькие рассказы о Военно-морском флоте, сплошь обсыпанные матершиной. Тяга к упрощенной культуре, имеющей филологические и генетические корни, растет у воинов прямо из задницы (так он и сказал на лекции!) – от древних лихих степных конников и лучников, которых сама жизнь обязывала заниматься охотой, скачками, грабежом. Хохлы же к настоящему воинству присоединились позже: первой была образована, как ты помнишь, не Московская, а Киевская Русь, причем, заметными стараниями "Рюриковичей". Вот, когда слились на генетическом уровне скандинавский бандитизм и польская спесь, получились настоящие хохлы. А раньше это были вполне добропорядочные люди.

Муза несколько передохнула, но не для того, чтобы собраться с мыслями (разговор, вообще-то, был больше эмоциональным, чем интеллектуальным). Требовалась подзарядка энергией для скрытой суггестии, да для подбора весомых словесные штампы. Она продолжала:

– Известно, что мат – это подарок татаро-монгольского ига, "обогатившего" сочными вариациями славянские языки. Прижился он и широко распространился по миру именно потому, что содержит богатую экспрессию, соответствующую, как ты понимаешь, воинской доблести! Воин ловчее выполняет команду, поданную ясно и четко, примерно так: "Огонь! Мать вашу так"! Формула действует безотказно. Командир вынужден постоянно поддерживать форму, тренироваться и тренировать воинов. Приходится, волей-неволей, расширять сферу применения специальных выражений – в быту, в семье и так далее. Представители рафинированного морского офицерства царского периода являлись носителями более изощренной культуры. И это понятно: среди морского офицерство было больше немцев, западных иностранцев, а не татар и хохлов. Когда нынешние деревенские парни хлынули в военные училища большевистской России, свершился перекос в сторону татарского и хохлацкого генофондов. Если дореволюционное офицерство шалило иными выражениями (чаще на французском), то послереволюционное – обратилось к мату. Одно ясно: те и другие в большинстве своем были беспробудными пьяницами, потому что и пьянство, как нельзя лучше, соответствует воинскому буйству. Те, кто попроще, легко скатывались к краснобайству заурядного качества. Такие шли в замполиты.

Муза приостановилась, выжидая эффекта, контролируя все стадии созревания Сабрины, и продолжала балагурить, отвлекая подругу от переживаний. Муза не фальшивила, вела разговор со знанием дела, словно, она тоже из Военно-морской стихии.

– Сабринок, – добавила она со смехом, – Сергеев под парами алкоголя на той лекции доболтался до того, что заявил: "генетический след и сильное родство с матом имеют все фамилии, отражающие татарскую или хохляцкую стихию". Для лабораторного испытания Сергеев предложил аспирантам, слушавшим лекцию, предлагать ударные фамилии такого типа, а он (Сергеев) будет рифмовать их со скабрезностями, имеющими национальный оттенок.

Муза соскочила со своего дивана и подсела ближе к Сабрине. Давясь от смеха она продолжала повесть о поучительных временах:

– Пойми, Сабринок, существует особый психологический феномен: такого рода экспромт цепляется за знаковую фигуру. Потому аспиранты бросились озвучивать фамилии, сильно насоливших им особ. Здесь были названы многие "товарищи", в то время весьма известные в петербургском здравоохранении. Сергеев не растерялся, хоть и был пьян: он предложил смягчить возможный политический резонанс, для чего требовалось нанести незатейливую филологическую ретушь. Желающие могли быстро восстановить именную первозданность, подправив орфографию. Известные личности не потеряли своего лица, а скабрезные вирши лихо вписались в тему:

Шулер-Маг – пижон, мудак –

Выпил краденный коньяк:

Опьянев, мычал, как як,

Распухал: «Гони верняк»!

– Это было еще не самое смачное произведение. Азарт стихосложения разгорался у всех слушателей, и кое-кто довершал рифмовку на свой лад, предлагались множественные варианты, лучшие отбирались тщательно – началось коллективное творчество! Фамилию "пострадавшего от критики" восстанавливали по заглавной букве. Началось филологическое клонирование примечательных типажей. Вторым в шеренге пострадавших оказался тоже известный мужчина с волосами рыжего цвета и с представительной внешностью. Но то был такой же приволжский немец-колбасник, да еще из группы "Близнецов". Его сильно не били, видимо сказывалась нежная мужская солидарность, быстро родившаяся в среде сильной половины аудитории:

Кало-Мутин – попка, душка,

Медицина – не подушка!

Покажи товар лицом –

Повернись к ней яицом!

– Общими усилиями (а они всегда более могучие!) откопали еще одного грешника-лиходея, погрязшего в организационно-здравоохраненческих фантазиях: ухватили его за ушко – да на солнышко!

Кагал не дремлет и не ссыт,

Торгует смертью, зорко бдит:

Здоровье всем он бережет –

Лапшу навесил, нагло ржет!

– Туда же, в общую кучу, свалили далекоидущие обобщения, покушающиеся на общегосударственные устои, но приближающие народ к Конституции – очередной российский парадокс:

Здравоохраненье с оскуденьем –

Облобызались с вдохновеньем:

Страхуем жопу коммерсанту,

Как дань убогому таланту,

Жирует сволочь-ренегат,

И дуракам безмерно рад!

– Дошла очередь и до известных женщин. Тут аудитория потешалась, как могла. Все происходило, естественно, под мудрым руководством старшего товарища – Сергеева. Обрати внимание, Сабринок, в этом активном стихосложении опять-таки видится проявление атавистических вкраплений в генофонд нации. Желание оскорбить женщину – это ведь признак дурного тона, который так основательно липнет к современному мужчине, застрявшему на стадии – повелитель, демон, насильник, конник, захватчик, пастух! Иными словами, Сергеев подводил аудиторию к мысли о том, что уже несколько столетий тому назад состоялось полное искоренение чистой (славянской) национальной сущности у подавляющей части населения многострадальной отчизны: опять явственно выступало преобладание татаро-монгольского генофонда. Сохранялась под протекторатом иного Оракула только небольшая территория Западного региона страны, тяготеющего к Санкт-Петербургу. Отсюда и приземленность культуры, и рождение стихов скабрезного качества. Но Сергеев все же кое-что смягчил. Он постарался придать составляемым коллективно виршам качество еще и "восточной сладости":

Потаскуха Атасян

Покусилась на кальян:

Ловко сдернула колготки –

Оттянулась без заводки!

– Были найдены варианты, – продолжала Муза с издевкой, – все, конечно, не помню, но откопала в памяти еще один:

Директриса Ахмурян

Загляделась на банан:

Наслажденье получила,

Но интригу подмочила!

– Затем встала задача отрепетовать стихосложение путем общения с длинными фамилиями, имеющими тяготение к двойным (а то и более!) корням – это уже ближе к украинскому фольклору.

– Кстати, Сабринок, твой поэт-повеса утверждал, что двойная фамилия – это маркер скрытой или явно реализуемой сексуальной полигамности: кто-то из предков засорил этим половым качеством всю последующую родословную.

Муза посмаковала новый тезис, – теперь уже было трудно определить, что было из интеллектуального наследства Сергеева, а что Муза выдумывала по ходу повествования. Но ни это было важно. Стоило обратить внимание, как Муза вела психотерапевтическую атаку на невротические реакции своей подруги. Врачевательница продолжала:

– Здесь, Сабринок, как ты догадываешься, выбор достойной фамилии сделал сам поэт, отбросив неуместную скромность и воспользовавшись авторским правом. Стих родился обобщающий целый пласт советской культуры:

Патронесса Записухина

Ликовала, словно Мухина:

Изваяла стойкий фаллос –

И успешно развлекалась!

– Для тебя, Сабринок, маленькая справка: Мухина Вера Игнатьевна (1889-1953) – советский скульптор, народный художник СССР, действительный член Академии художеств СССР. Ее лепка "проникнута героическим пафосом обобщенно-символических произведений" – "Пламя революции", "Рабочий и колхозница", "Хлеб" и др. И здесь во всем скрытая эротика, только пролетарская, столбовая, кондовая.

Муза поискала глазами на книжных полках фолиант под названием "Третьяковская галерея" (в издании 1950 года "галлерея" была прописана с двумя "лл") и, найдя его, предложила Сабрине взглянуть на творения великого скульптора.

"Пламя революции" Муза даже не стала комментировать. Здесь был явный символ взметнувшегося экстаза и его материального воплощения, характерного для анатомии практически любого животного. Аналогия, как монументальное подтверждение бодрящего влияния на древних хазар вздыбленного конского члена, стоит по сей день на площади перед Московским вокзалом Санкт-Петербурга. Его малорослые творцы – крупные политические деятели ушедшей эпохи – еще живы, их предпочтения выдают морды – с раскосо-татарским прищуром. Они тайно наслаждаются лицезрением замершей силы! Другой такой символ вырос из под земли на въезде в легендарный город. Да, язычество степных народов еще не искоренено полностью. Оно обостряется с ростом импотенции за счет беспробудного пьянства в народных массах, сочетаемой с низкой общей культурой и пустяшным образованием.

Другое произведение Мухиной тоже впечатляло и тоже по особому: лица раскоряченных рабочего и колхозницы светились откровенным сексуальным восторгом, их вздыбленные руки символизировали взметнувшийся фаллос с каким-то сложным анатомическим окончанием – серп и молот вместо привычного Glans penis. Какое здесь "приятное щекотание" может быть на завершающей стадии слияния мужской и женской плоти?! Доведись отведать – мало не покажется! "Ручной способ", видимо, – неотъемлемая техника получения удовольствия, особенно, при утрате становой силы, скажем, на почве хронического алкоголизма. Вообще, честно-то говоря, такая расстановка ног, рук, корпуса – свидетельство того, что персонажи не вышли из состояния "перепоя". Пролетарий и колхозница вынуждены таким образом поддерживать друг друга. Странным казалось то, что скульптор, уже умудренная жизненным опытом женщина, развернула даму и кавалера друг к другу больше спинами, с позволения сказать, жопами, чем грудью и прочим. Что-то, видимо, уже начинало остывать в отношениях между мужчиной-рабочим и женщиной-колхозницей. Такой же процесс мог перекинуться и на остальные социальные группы и классы создаваемого нового общества.

Скульптурную группу "Хлеб" можно было воспринимать, как апофеоз лесбийской страсти. Левая партнерша с наглым, чисто мужским, блядским выражением глаз. А правая паскудница скромно прятала очи, как бы демонстрируя готовность выполнять роль сексуальной послушницы. Хлеб же обе проказницы взметнули себе на плечи, готовя его в качестве постилки под голову. Но, говоря по чести, хлеб здесь вообще не при чем, мясо в таких делах намного полезнее. По ходу комментария, Муза рассказала подруге старый медицинский анекдотец – надо же было расширять фольклорный ареал Сабрины. К врачу Щеглову явилась пациентка с жалобой на мужа – увядает дескать мужчина не по дням, а по часам! Скучно жить с ним стало. Врач уточняет: чем кормите страдальца? Жена отвечает: "Утром – картофельный кисель, в обед – картошка в мундирах, на ужин – картофельные аладушки". "Ну!.. – скорбно потянул Щегол. – От крахмала только воротнички стоят, но не пенис"! Приговор был простым, но категоричным: "Мужика необходимо кормить мясом"!

Муза листала иллюстрации скульптурного творчества корифеев советских изящных искусств и все больше и больше убеждалась в справедливости другой сергеевской гипотезы: на чистые русские фамилии плохо наслаивается татарская лексика, проще говоря, – матершина не рифмуется с такими фамилиями, как Федоров, Иванов, Сергеев, Петров и так далее. А вот с фамилиями и именами иноверцев рифма уживается охотнее. К примеру: "Шуняк – мудак, Калабутин – жопутин" и так далее. Бывают и другие параллели: "Атаян – интриган, Какан – хулиган" и так далее.

– Сабринок, ты же понимаешь, – продолжала Муза, отчаянно жестикулируя и сверкая своими глазастыми агатами, – что Сергеев не был бы Сергеевым, если бы на последок не подарил аспирантам, народу свой какой-нибудь легендарный стих, выходящий, безусловно, за рамки приличия. И вот аудитория затаила дыхание в ожидании восторга пошлости. В аудитории вершилась комедия на типичный, пьяный, российский манер: вещал профессор, воспринимали аспиранты – будущие столпы отечественной науки. Аудитория была полностью медицинская, а значит искушенная и развращенная. Занятия же в аспирантуре при клинических кафедрах, вообще, расковывают медика до бесконечности, границы которой не определяются даже математически. Я попробую привести тебе по памяти, так называемый, Сонет вульгарно-эпический.

День обычный:

субботний, осенний -

вслед грядет воскресенье.

Зарумянились щеки

у моей, волоокой!

Кровь призывно бурлит,

бодро сердце стучит.

Мысли властно и смело

будоражат все тело.

От желаний мирских,

ожиданий людских

наливается грудь

и уже не вздохнуть.

Не унять червячок,

занемел мозжечок.

Похоть бродит меж ног

и нудит бугорок.

Эстроген не уснет -

увлекает, зовет!

Только суженый твой

не спешит на покой:

за компьютером он

постигает закон.

У них камерный процесс,

а, точнее, то – инцест!

Там решается проблема,

но любви грозит измена!

Исписал твой Сашка

ни одну бумажку.

С головой ушел в науку,

полюбил немую суку.

Боже, милый, помоги:

от науки отврати,

сбей с занудного пути.

Лысый, милый дуралей,

возвращайся поскорей

в лоно влажное любви,

где мы вместе, визави,

наслаждались, как могли.

Нет предела совершенству!

Горе – глупому лишенцу!

Мы разгоним тучу-скуку,

но применим не науку:

отдадим дань мазохизму,

и восточному садизму.

Завершим все остракизмом -

компульсивным, ксенофобным!

В общем, милый, приходи

и «прибор» с собой возьми!

Все ко мне ведут пути!

– Сабринок, твой благоверный был, безусловно, артистом – ему, почти как воздух, требовались аплодисменты, особенно тогда, когда он пребывал в нетрезвом состоянии. Он их и получил с перебором на той лекции. Подозреваю, что и от раскованных поклонниц, "не знающих ни страха, ни упрека", у него не было отбоя: "Ничто жизненное нам не чуждо"! Но затем Сергеев был вызван в ректорат института, где его и ознакомили с творчеством администраторов-моралистов. Как не хлопай глазами, не мычи междометия, но пришлось "растлителю молодых душ" расписаться в приказе о вынесении строгого выговора за нарушение педагогической этики.

– Вот, так-то, Сабринок, – продолжала зловредная Муза, – бичевали твоего анархиста, актера-неудачника. Так стоит ли, милая, удивляться каким-то там подтвержденным или неподтвержденным половым связям великого комика-трагика. Любой театр мира с радостью распахнул бы перед ним двери своих грим-уборных!, но вот решились бы они выпустить его на сцену – вопрос сложный.

На этой пафосной ноте Муза остановилась, – пора было контролировать результаты отвлекающей и рациональной психотерапии. Требовалось включение маленьких тестов. Муза улавливала положительные изменения у подруги: не было слез на кончике носа, исчезли нотки дребезжащего негодования в голосе, взгляд помягчел и погрустнел, выдавил из себя категоричность. Но еще рано было праздновать полную победу. Это подтвердил следующий вопрос Сабрины:

– Музочка, в унисон тебе подам голос: роясь в архиве Сергеева все время натыкаюсь на свидетельства блудливости. Вот, хотя бы следующий стишок:

Волшебница Рая

на Первое Мая

явилась подарком -

посланцем из Рая

Стесняясь, немея,

ты, дивная фея,

одежду снимая,

себя оголяя,

чудесные песни

Орфея вдыхала.

Освоившись скоро,

меня ободряла, 

Ласкала и мордой

к груди прижимала.

И имя заветное Рая

тащило от края,

в объятия Рая.

Но, псом завывая,

старуха с косою

металась, стеная,

у кромки постели,

над похотью Рая,

когда мы в круженье

весеннего Мая,

себя не жалея,

про все забывая,

Греху отдавались

у края манящего Рая!

– Музочка, пойми меня правильно – он не должен был, не имел никакого права писать такие стихи другой женщине. Эти стихи только для меня, если он, конечно, не врал, говоря мне о своей любви!

Муза задумалась: необходимо было выкручиваться. Этот поэт-повеса наследил словом предостаточно и ушел с миром не весть куда, но спасать-то придется мать его наследника. Муза поняла, что без обходных и отвлекающих маневров не обойтись:

– Ты знаешь, Сабринок, как-то Сергеев говорил, что даже грамотность россиянина есть свидетельство чистоты генофонда. Но если у него весомым является иная языковая загрузка, подкрепленная, естественно, генетически, то такой человек хуже воспринимает и усваивает грамматику русского языка. Язык, говорил он, – это тоже тест. Русский язык особый, его можно использовать, как диагностикум на специфический вариант умственной отсталости или педагогической запущенности. Ты не спеши воспринимать стихи Сергеева душой эмоциональной женщины, ты попробуй вникнуть в них, как филолог и генетик одновременно.

Расчухивая Сабрину, Муза обратила к ней свой лечебный вопрос:

– Ты, полагаю, лучше меня можешь уловить фальшь или справедливость литературных предпочтений?

Муза не дождалась от подруги членораздельного ответа – уж слишком нова для пострадавшей была тема. Но не было раздражения в реакции Сабрины, а было здоровое любопытство – это безусловный клинический прогресс, радовавший Музу. Одно было ясно, что Сабрина все же желает пока вести разговор ближе к теме, то есть к Раисе, промелькнувшей в одном из стихотворений Сергеева. Муза на ходу перестроилась, продолжив спасительный диалог несколько в другом ракурсе:

– Сабринок, согласись, что всегда возникают большие хлопоты у женщин с мужиками и стихами, потому что то и другое просто плавит отзывчивую женскую душу. Когда же эти явления объединяются, то пиши – пропал! История жизни Пушкина – лихой пример. Но тот закончил только лицей – среднее учебное заведение. Сергеев-то был доктором медицинских наук, а это означает – циник, развратник и человек, слишком много знающий о строение и функциях всех интересных женских органов. Я вспоминаю, как утомительно и тщательно он классифицировал женскую грудь. Он же закончил Педиатрический медицинский институт и всегда с гордостью заявлял, что это единственный в мире вуз сугубо специального профиля. Выхаживание, вскармливание новорожденных у педиатров – это камень преткновения, песнь песней! Их тогда муштровал академик Александр Федорович Тур – авторитетнейший специалист в этой области. Кстати, Тур числился чуть ли не девственником, старым холостяком. Но были особы (к примеру, одна директриса образцово-показательного комбината ясли-сад – чего уж такое "образцовое" она демонстрировала академику?), которые входили к нему в кабинет, открывая дверь ногой. Причем, могли ворваться во время кафедрального заседания, клинического разбора. И "девственник", как послушный муж, прерывал совещание и оставался наедине с гневливой Валькирией. Так что, Сабринок, мужики все одним миром мазаны. А в Педиатрическом таких уникумов, на которых пробы негде ставить, было предостаточно! Врачи, вообще, – главная ударная сила в решение демографических проблем. А если бы им приплачивать за "подвиги", – мы бы быстро Китай догнали по росту населения. И о чем только правительство страны думает? – совершенно не умеют правильно распоряжаться капиталами нации!

– Однако мы отвлеклись! – продолжала Муза, несколько остыв. – Так, еще будучи студиозусом, Сергеев холил в себе некий сексуально-профессиональный пунктик – обожествление женской груди. Я никогда не предполагала, что сиськи можно классифицировать столь подробно: высокая, средняя, низкая грудь и так далее, всего не упомню. Больше всего у них, у педиатров, ценилась цилиндрическая женская грудь, якобы, как утверждал А.Ф.Тур, имеющая максимальную производительность молока. Они там, в институте, все это научно проверяли и обосновывали – представляешь, чем развлекались ученые со студентками! Одно удовольствие учиться в таком вузе, даже без стипендии – в долг! Кстати, ты посмотри, Сабрина, у меня только сейчас глаза открылись: повышенную стипендию, видимо, девочкам за "цилиндричность" и назначали? И решал все, конечно, декан. Тогда деканом института был Сергей Сергеевич Быстров с кафедры судебной медицины – ему, бесстыднику, и карты в руки!

– Помнится, – продолжала Муза, словно бы с легонькой издевкой, – Сергеев как-то рассказывал, то ли анекдот, то ли быль, про пожар, случившийся в студенческом общежитии. Дежурил от преподавателей там в тот вечер доцент с кафедры оперативной хирургии Ольхирович. По описанию, польский еврей, конечно, – стройный, поджарый, удивительно работоспособный (по отзывам сердобольных студенток). Во время пожара Ольхирович оказался в эпицентре событий и с ним случилось потрясение, шок с амнезией защитного свойства, даже с транзиторной деменцией средней степени выраженности. На совещании у ректора ему пришлось докладывать о событиях, но он еще не отошел от потрясения полностью. Рассказ был примерно следующим: "Практически все время я находился в палате номер восемь, у старосты общежития – Валечки Новобоковой. Там ночевали еще восемь студенток. Выпили по чашечке кофе, кто-то выключил свет, и я трахнул (тогда этот термин только входил в моду и даже ученые к нему относились уважительно) первую подвернувшуюся"! У ректора (а тогда властвовала строгая и неподкупная Кайтарьянц Галя Абгаровна – второй профессор с той же кафедры) отомкнулся рот, но сказать она ничего не успела – ее перебил Ольхирович продолжением воспоминаний: "Потом выпили еще по чашечке кофе, потушили свет, и я трахнул следующую… – сам за очередью я не следил, все у нас было на полном доверии"! Кайтарьянц перебила – "Ближе к делу, Ольхирович"!.. "Так я стараюсь подробнее,.. Вы же просили о пожаре, тщательно, точно". Остановить его, естественно, уже было невозможно – он вошел в боевое пике. "Помнится, опять выпили по чашечке кофе, потушили свет…. И вдруг – крики в коридоре, кругом – Горим!.. Пожар!.. Пожар!.. И вот тут, честно говоря, я уже не помню – трахнул я еще кого-нибудь или все обошлось как-то само собой"?! Все участники совещания каталось со смеху по столу и по полу! Кайтарьянц потупила взор – за ней тоже числился знойный роман с новым деканом Комардулиным, которого она притащила за собой с Алтая, где раньше работала проректором местного института. Разбор событий пришлось проводить с помощью других свидетелей – более сохранных, как говорят психиатры.

Муза насладилась эффектом повествования – Сабрина опупевала все более и более. А Муза, почмокав сочными губами, продолжала:

– Я сейчас не касаюсь эстетической стороны дела. Но весь разговор к тому, что Сергеев очень просто мог ринуться в стихосложение по поводу "волшебницы Раи" только из-за ее груди, приковавшей своими достоинствами внимание эскулапа. Естественно, что для полного (анатомического) ознакомления с объектом внимания, было необходимо и раздевание. Сергеев же не мальчик – понимал корректирующие возможности заграничного бюстгальтера – надо было обязательно его снять для обеспечения чистоты эксперимента. Ты, Сабринок, вникни в пассажи – "одежду снимала, себя оголяла"! Чувствуешь пафос исследователя? А дальше идут поэтические фантазии. Вопрос: где он столкнулся с такой грудью?

Муза задумчиво нараспев потянула:

– Против "цилиндрической" он, конечно, не устоял бы! Он и на мою-то "вызывающе-еврейскую" (его термин!) постоянно косился. Меня от таких взглядов даже клонило в забытье, в дурман какой-то – временами прилечь хотелось! Он же, как ты понимаешь, владел гипнозом. Но это так, разговор между делом, к главной теме отношение не имеет.

Между тем, у Сабрины глаза продолжали расширяться: еще капелька откровений – и окажется, что они с Музой "молочные сестры"! Муза же, скромно потупившись, продолжала:

– В близком окружении помню только одну Раису – у нас в больничной бухгалтерии. Да, пожалуй, ее грудь могла впечатлить ищущего откровений мужчину. Был какой-то шорох вокруг той финансистки и нашего поднадзорного. Что-то часто она ему не доплачивала, то переплачивала, вызывала к себе для уточнения и тому подобные брызги шампанского!

Муза тщательно следила за динамикой внимания Сабрины – было ясно, что значение Раи в жизни Сергеева удалось несколько снизить, но надо бы стереть этот штамп полностью. Муза продолжала ковать железо, пока оно горячо:

– Сабринок, ты вспомни, может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что Раиса переводится с древнегреческого, как "легкая", "готовая". Святая мученица с таким именем погибла в далекие времена – "усечена мечем" дикими властителями-язычниками. Отмечается это скорбное событие по церковному календарю пятого сентября. Очень может быть, что Сергеев, как человек глубоко религиозный, православный, не мог пройти мимо легкой и готовой к "мученичеству", особенно, если все пришлось на пятое сентября. Особая дата, нет сомнений, влечет "поэтическую морду" к сосцам цилиндрических сисек.

Муза, естественно, из альтруистических соображений, воспитывала сейчас в Сабрине легкость и свободу в психологических оценках мужской греховности – того требовали законы психотерапии реактивных состояний. Она предлагала множественные подходы:

– Сабринок, возможны и другие варианты: имя на букву "Р" в послужном списки кобеля было еще не отработана с запасом прочности. Я как-то подслушала беседы Сергеева с Михаилом: оказывается и такой светлый список ведется каждым мужчиной. Правда, с развитием атеросклероза сосудов головного мозга, память подводит, и мужики начинают повторяться – застревают на втором, третьем… кругах. Бог им судья!

– Сабринок, ты не волнуйся, – разгадала она смысл смятения подруги, – список тот не обязательно должен состоять из всех букв алфавита, видимо, просто подошла избирательная очередь для "манящей буквы". Чего же нам с тобою беситься.

Муза перехватила момент, когда у Сабрины глаза от последних заявлений полезли на лоб. Ясно: работу "на понижение" нужно заканчивать, иначе добьешься парадоксального эффекта терапии. Но трудно было увлеченному эскулапу отказаться от еще одного боевого разворота над целью:

– Смутно, но припоминаю, – продолжала Муза с подковыркой, – Сергеев как-то называл Михаилу объект нового почитания – "Рая-альпинистка". Может быть, именно той Рае посвящено стихотворение. Вспомни: "тащило от края", "у кромки постели", "у края… – для Рая". Символика, пожалуй, альпинистская – чудятся горы, пропасти,.. их края!

– Самое поразительное, Сабринок, что Сергеев мог городить научный либо поэтический огород часами, а заканчивал все очень простым и универсальным тезисом. Он утверждал, что в каждом из нас сидит Авель и Каин – добрый или злой, добродетель или убийца. Именно к таким свойствам привязана логика Божеского наказания, называемого в просторечие судьбой. В зависимости от степени присутствия того, или иного компонента и реализуется программа жизни каждого человека. В масштабах целого этноса все преобразуется в исторические катаклизмы – в столкновение народов, в результате которых очередной раз перекраивается карта мира.

Муза вперила почти гипнотизирующий взгляд в глаза Сабрины и повлекла к завершению свой трудный сеанс психотерапии: требовался точный, но мягкий, изящный маневр, способный удержать, закрепить эффект релаксации, то есть расслабления, отдыха, возрождения положительных эмоций. Такое состояние, по мнению Музы, уже наступало. Психотерапевт двинулась вперед на мягких лапах!

– Сабринок, честно говоря, все эти научные гипотезы и утопические построения на меня нагоняют скуку. Я больше ценила в твоем благоверном лирическую струнку. Он все же умел нагнать истому чистых переживаний. Вот тебе пример, красивая моя, дорогая моя подруга, утомленная материнством, родами, пустяшными, ненужными переживаниями. Не стоит застревать на неожиданно свалившихся на тебя откровениях недавних "сокамерниц". Их наветы – заказные, субъективные, идущие от самолюбивого отчаянья. Давай-ка вспомним нежное стихотворение, словно написанное для сегодняшнего дня, для нас с тобой (Осенний город):

Осень -

клонит головы деревьям,

Плечо -

подставив ласковым поверьям.

Озеро -

гладит дождя суетливую рябь,

Думает -

тихо заснуть, отойти, остывать.

Птицы -

сгрудились в шумные стаи,

Жиры -

летом про запас нагуляли.

Зима -

готовится рисовать нимбы,

Лету -

прошлому поем гимны.

Надолго -

притих парк городской,

Аллеи -

заплыли мокрой тоской.

Моторы -

вторят трамвайному звону,

Город -

салютует истерикой стону.

Улицы -

слякотью пухнут липкой,

Солнце -

сдернуло с лица улыбку.

Мосты -

связали разлет берегов,

Прижали -

реку, бросив томное – Ох!

Холод -

сгустил домов панораму,

Небо -

вбито в свинцовую раму.

Кошки -

умерили любовный пыл,

Восторг -

мартовский давно остыл.

Люди -

утратили беспечный лоск,

Души -

таят лениво, как воск.

Пришла -

покаянных молитв пора,

Спеши -

искупить грехи до утра!

Сабрина не помнила как закрыла глаза и тихо заснула. Все матери поют своим детям колыбельные песни. Теперь Муза стала для Сабрины дорогой, заботливой матерью-наставницей. Не новым был и прием суггестии, примененный Музой. Она посмотрела на подругу и почему-то вспомнила из классики: "Вотще, нет ни пищи ему, ни отрады – теснят его грозно немые громады". Может быть, то были ассоциации, применимые к сегодняшней жизни большинства граждан большой и бестолковой страны, где правители не умеют выполнять свою главную миссию – заботиться о своем народе! Сколько же еще "громад" выставит на пути Сабрины ее новая Родина.


Тетрадь третья: Отчаяние | Оракул петербургский. Книга 2 | cледующая глава