home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



56

И почти сразу же – сквозь штриховку сосновых стволов – увидел Жюли. Та стояла на гребне – сизые брюки, темно-синяя блузка, розовая панама, – стояла и смотрела на меня. Я помахал ей, она помахала в ответ, а потом, к моему изумлению, не бросилась навстречу, но повернулась и юркнула на дальнюю сторону круто нависавшего над морем утеса. Я был слишком обрадован и окрылен, чтобы раздумывать, что ей там понадобилось; верно, хочет подать на яхту условный сигнал: все в порядке. Я перешел на бег. С момента, когда я заметил ее, и двадцати пяти секунд не прошло, а я уже домчался до места, где она стояла… и затоптался там, недоверчиво озираясь. Склон уходил из-под ног ярдов на двадцать вниз, дальше начинался обрыв. Укрыться здесь было негде: россыпь булыжников и обломков, пара кустиков меньше фута ростом; и все-таки Жюли пропала бесследно. А ведь она так броско одета… выпустив из рук корзинку и походную сумку, я прошел по хребту утеса в том направлении, в котором исчезла Жюли… безуспешно. Ни зубцов, ни потайных расщелин. Я немного прополз по откосу на карачках; спуститься ниже удалось бы лишь опытному альпинисту, да и то с помощью страховки.

Это противоречило всем законам физики. Она растворилась в воздухе. Я взглянул, что творится на яхте. Шлюпку поднимают на борт, на палубу высыпало человек десять – матросы и пассажиры; стройный корпус уже пришел в движение, неспешно скользит в мою сторону, словно готовя заключительное мое публичное поруганье.

Вдруг сзади кто-то театрально откашлялся. Я крутанулся на месте – и замер от удивления. Посреди склона, ярдах в пятидесяти, из земли высовывались голова и плечи Жюли. Она упиралась локтями в откос, а позади нее зловещим, кощунственным нимбом чернел зазубренный круг. Но в лукавом лице ее ничего зловещего не чувствовалось.

– Ты что-то потерял? Давай вместе поищем.

– Господи Иисусе.

Я подобрался ближе, остановился футах в шести, глядя сверху вниз на ее улыбающуюся мордашку. Кожа ее заметно покоричневела – загаром Жюли сравнялась с сестрой. Круг за ее плечами оказался железной откидной крышкой наподобие тех, какими снабжены канализационные люки. Камни вокруг отверстия схвачены цементным раствором. Жюли находилась внутри железной трубы, вертикально уходящей в толщу утеса. От крышки тянулись вниз два стальных тросика – похоже, деталь какого-то запорного механизма. Прикусив губу, Жюли поманила меня согнутым пальцем.

– «Заходи-ка, муха, в гости», – приглашает…[92]

Точнее не скажешь. На острове и вправду водился паучок, устраивавший по отмелям хитроумные туннельчики-ловушки; я не раз наблюдал, как ребятня старается выманить оттуда хозяина. Внезапно Жюли переменилась в лице:

– Уй, бедненький, что у тебя с рукой?

– Он разве не рассказал? – Участливо помотала головой. – Да ерунда. Все уже зажило.

– Жуткое зрелище.

Выбралась на поверхность. Мы секунду постояли лицом к лицу, затем она подалась ко мне, взяла мою оцарапанную руку в свои, осмотрела со всех сторон, настойчиво заглянула мне в глаза. Я улыбнулся:

– Это что… Ты еще не знаешь, какую свистопляску он мне тут со вчерашнего закатил.

– Я так и думала, что закатит. – Вновь уставилась на мою руку. – Не болит, нет?

– Тут не в боли дело, а в хамстве. – Я кивнул на дыру. – Что это за чертовщина такая?

– Немцы выкопали. Во время войны.

– О господи. Как я не сообразил!

Наблюдательный пункт… Кончису оставалось лишь замаскировать вход и присыпать грунтом смотровые щели. Мы подошли к краю. В глубине трубы густела темнота. Я различил лесенку, увесистые грузила на концах тросиков, сумрачный клочок цементного пола на дне. Жюли нагнулась, хлопнула по крышке. Та мягко опустилась вровень с землей, на бугристое кольцо камней, пригнанных друг к другу плотно, будто кусочки змейки-головоломки. Со стороны ничего не заметно; разве что, ступив на люк, поразишься, в какой странный узор сами собой сложились здесь камешки, однако микроскопическую выпуклость крышки подошвой ни за что не ощутишь.

– Глазам своим не верю, – сказал я, глядя на Жюли.

– Неужто ты решил, что я… – Не договорила.

– Каких-то полчаса назад он сообщил, что ты его любовница. И что мы с тобой никогда больше не увидимся.

– Любовница?!

– Да, и Джун тоже.

Настал ее черед изумляться. С подозрением взглянула на меня, словно ожидая подвоха, протестующе фыркнула.

– И ты ему поверил?! – Наконец-то я расслышал в ее голосе знакомую дрожь. – Если поверил – я с тобой не вожусь.

Я не мешкая обнял ее, наши губы встретились. Поцелуй вышел кратким, но вполне убедительным. Она нежно отстранилась.

– За нами, кажется, следят.

Я покосился на яхту и отпустил талию Жюли, но руки ее удержал в своих.

– А Джун где?

– Угадай.

– У меня угадайка сломалась.

– Мне сейчас пришлось-таки промять ноги. Чудесная получилась прогулка.

– Ты из деревни пришла? Из Гермесова дома?

– Мы туда еще в четверг въехали. Совсем рядом с тобой. Я просто извелась вся.

– Так Морис…

– Сдал нам его до конца лета. – Рот до ушей. – Да, да. Я тоже сперва подумала, не во сне ли я.

– Бог ты мой. А как же его новые опыты?

– Отложены. Раз вечером он вдруг ляпнул, что на них времени не хватит. Вроде бы эксперимент переносится на будущее лето, хотя… – Повела плечиком. Ради того, чтоб быть вдвоем, и потрудиться не грех. Я пристально взглянул на нее.

– Не передумала? Останешься?

Стыдливо потупилась.

– А ты уверен, что в нормальной обстановке, безо всей этой романтики, мы друг Другу не разонравимся?

– Я на дурацкие вопросы не отвечаю.

С улыбкой подняла глаза.

– Видишь, уже разозлился.

Яхта загудела. Взявшись за руки, мы обернулись к ней. Теперь она стояла прямо напротив нас, ярдах в трехстах от берега. Жюли вскинула ладонь, помахала; слегка замявшись, я последовал ее примеру. Вон Кончис и Джо, между ними черная фигурка Марии. Они тоже нам замахали. Кончис что-то крикнул матросу на мостике. Там расцвел султанчик дыма, бабахнул выстрел, взмыл в небеса черный снарядик. Достиг высшей точки, лопнул. На лазурной тверди замерцала пригоршня ярчайших, потрескивающих звезд; вторая, третья. Фейерверк в честь закрытия сезона. Долгий вопль сирены, трепет машущих рук. Жюли забросала стоящих на палубе воздушными поцелуями, я еще помахал. Стройный белоснежный корпус стал забирать мористее.

– Он правда сказал, что я его содержанка?

Я дословно воспроизвел утренние намеки Кончиса. Жюли глядела вслед яхте.

– Ну и наглец.

– Да я понял, что это туфта. Ты ж его знаешь, картежника: врет и не краснеет.

– Вот схлопочет по морде, небось покраснеет. Джун его в порошок сотрет, попадись он ей. – С улыбкой обернулась ко мне. – Слушай-ка… – Дернула меня за руку. – Я аппетит нагуляла.

– Покажи, где вы тут прятались.

– Ну, потом. Сперва давай перекусим.

Мы поднялись на гребень, к корзинке, и обосновались в тени сосны. Жюли развернула сандвичи, я откупорил шампанское; бутылка успела нагреться, и часть ее содержимого выплеснулась на землю. Впрочем, это не помешало нам выпить за здоровье друг друга. Поцеловавшись, мы набросились на еду. По просьбе Жюли я подробно описал вчерашние события, а затем и то, что им предшествовало – ночную облаву, мое подложное письмо, где говорилось, что я болен…

– А мое письмо с Сифноса ты получил?

– Получил.

– Мы вообще-то подозревали, что твоя болезнь – очередной финт. Но Морис был так обходителен с нами. Это наш взбрык подействовал.

Я спросил, чем они занимались на Крите и ближайших островах. Жюли поморщилась:

– Загорали и дохли от скуки.

– Никак не возьму в толк, зачем ему понадобилась эта отсрочка.

Жюли замялась.

– В прошлые выходные он попытался уговорить нас… ну, короче, чтобы Джун тебя у меня отбила. Кажется, ему до сих пор жаль этой своей придумки.

– Ты сюда посмотри. – Дотянувшись до походной сумки, я вынул оттуда конверт с деньгами; назвал ей сумму, признался, что не могу ее принять. Жюли заспорила с полоборота:

– Ну что ты ломаешься! Ты их честно заработал, а от него не убудет. – Улыбка. – Тебе ж надо как-то меня прокормить. Мой контракт разорван.

– Больше он вас деньгами не соблазнял?

– По правде – соблазнял. Либо ты и дом в деревне, либо полная выплата по контракту.

– А Джун что выигрывает?

Хмыкнула.

– Ей голоса не давали.

– Панама у тебя потрясающая.

Мягкая, девчачья, с узкими полями. Жюли стянула ее с макушки и повертела в руках, – ну в точности угловатая девчонка, которой впервые в жизни отвесили комплимент. Я нагнулся к ней, поцеловал в щеку, обнял за плечи, привлек к себе. Яхта уже отошла на две или три мили; вот-вот пропадет за восточной оконечностью Фраксоса.

– Ну, а коренной вопрос? Так и остался без ответа?

– Ой, ты не представляешь. Наутро мы чуть не на коленях перед ним ползали. Но это его второе условие. Или прежний бред продолжается, или мы никогда не узнаем, зачем он был ему нужен.

– Вот если б выяснить, что тут творилось прошлым летом. И позапрошлым.

– Они тебе на написали?

– Ни словечка. – И добавил: – Хочу повиниться перед тобой. – Тут я рассказал, как наводил о ней справки, и вытащил письмо из лондонского банка.

– Нехорошо это, вот что я тебе скажу, Николас. Ишь ты, не поверил! – Закусила губу. – Джун тоже нехорошо поступила, когда позвонила в Афины, в Британский совет, чтоб узнать, тот ли ты, за кого себя выдаешь. – Я ухмыльнулся. – Десятку мне проспорила.

– Ты меня так дешево ценишь?

– Не тебя, а ее.

Я посмотрел на восток. Яхта скрылась из виду, пустынный простор обдавал своим тихим дыханьем кроны сосен над головой, завитки волос Жюли. Я сидел, прислонясь спиной к стволу, она притулилась сбоку. Плоть моя дрогнула блесткой недавнего фейерверка, вспенилась выпитым до капли шампанским. Я взял Жюли за подбородок, и мы слились в поцелуе; затем, не разнимая губ, легли рядом, вытянулись в ажурной тени ветвей. Я вожделел ее, но не столь жадно, как раньше – впереди ведь целое лето. Пока мне довольно и ладони меж спиной и блузкой, довольно ее языка меж моими зубами. Она шевельнулась, легла сверху, вперекрест, уткнулась носом мне в щеку. Молчание.

– Скучала? – прошептал я.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Вот так бы ночи напролет, всю жизнь, всю жизнь.

– Ночь напролет не выйдет. Ты костлявый.

– Не вяжись к словам. – Я обнял ее крепче. – Скажи: да. Сегодня ночью – да.

Потеребила мою рубашку.

– Хорошо с ней было в постели? С австралийской подружкой?

Я мигом заледенел, глаза мои налились небом, голубеющим в сосновой хвое, в горле зашевелилось признание… нет-нет, еще не пора.

– Про нее – в другой раз.

Ласково ущипнула меня.

– А я думала, ты уже все о ней рассказал.

– Почему ж спрашиваешь?

– Потому.

– Ну, почему?

– У меня вряд ли выйдет так… ну, ты понял.

Я изловчился, поцеловал ее макушку.

– Ты уже доказала, что гораздо ее талантливей.

Помолчала, точно я ее не убедил.

– Я еще ни разу ни с кем не спала по любви.

– Это не порок.

– Незнакомая территория.

– Будь как дома.

Опять помолчала.

– Почему у тебя нет брата. Он достался бы Джун.

– Она тоже не хочет уезжать?

– Немного побудет. – И шепнула: – Вот почему плохо быть двойняшками. Пристрастия совпадают.

– Не думал, что вам нравятся мужчины одного типа. Чмокнула меня в шею.

– Нет, но этот вот тип нам обеим нравится.

– Она просто подначивает тебя.

– Ты, верно, жалеешь, что не пришлось разыгрывать «Сердца трех».

– Да уж, зубами скриплю от обиды.

Еще щипок, почувствительней.

– А если честно?

– Ты иногда ведешь себя как ребенок.

– Я и есть ребенок. Моя кукла, моя!

– Возьмешь сегодня куклу к себе в постель?

– Кровать односпальная.

– Значит, там не хватит места для ночной рубашки.

– Я тут научилась обходиться без нее.

– Не буди во мне зверя.

– Это во мне зверь просыпается. Когда лежу без ничего и представляю, что ты рядом.

– И что я делаю?

– Пакости всякие.

– Например?

– Я о них не словами думаю.

– Ну, хоть грубый я или ласковый?

– Разный.

– Ни про одну пакость не расскажешь?

Помявшись, прошептала:

– Я убегаю, а ты меня ловишь.

– А потом что? – Молчание. Я провел ладонью по ее спине. – Кладу через колено и лупцую по попе?

– Начинаешь поглаживать, тихонечко, тихонечко.

– Чтоб не напугать? Ты ведь ни с кем не спала по любви.

– Ага.

– Дай я тебя раздену.

– Сперва придется отнести меня в деревню на закорках.

– Сдюжу как-нибудь.

Оперлась на локоть, нагнулась, поцеловала меня, улыбнулась слегка.

– Ночью. Честное слово. Джун все для нас приготовит.

– Давай спустимся в ваше убежище.

– Там страшно внутри. Как в склепе.

– Мы скоренько.

Заглянула в глаза, точно ни с того ни с сего собралась меня отговаривать; затем улыбнулась, встала, протянула мне руку. Мы спустились по осыпи до середины склона. Жюли наклонилась, надавила на один из камешков; зазубренная крышка откинулась, приглашая нас в зияющий люк. Жюли повернулась к нему спиной, стала на колени, вытянула ногу вниз, нашаривая первую перекладину лестницы, и начала спуск. Вот ее запрокинутое лицо уже смотрит на меня с пятнадцатифутовой глубины.

– Осторожней. Там ступеньки сломаны. Я полез к ней. В трубе было как-то тесно и неуютно. Однако внизу, напротив лесенки, обнаружилось квадратное подземелье, примерно пятнадцать футов на пятнадцать. Я еле различил двери, прорезанные в боковых стенах, а в обращенной к морю – задраенные апертуры щелей, пулеметных ли, смотровых. Стол, три деревянных стула, крохотный буфет. Воздух тяжелый, затхлый; должно быть, это запах самой тишины.

– У тебя спичек нет?

Жюли достала откуда-то походный фонарь; я зажег его фитилек. Левую стену украшала неумелая роспись – пивной погребок, шапки пены на глиняных кружках, грудастые подмигивающие девчата. Блеклые ошметки краски свидетельствовали, что первоначально фреска была цветной, но теперь на штукатурке уцелел лишь ее серый контур. Он казался древним, точно стенные росписи этрусков; след цивилизации, безвозвратно канувшей в небытие. На правой стене картинка была не такая бездарная: уходящая вдаль улица некоего австрийского города… вероятно, Вены. Похоже, правильно выстроить перспективу художнику помог Антон. Боковые двери формой напоминали те, что проделывают в корабельных переборках. На каждой по увесистому замку.

– Вот там была наша комната, – кивком указала Жюли. – А в другой спал Джо.

– То еще местечко. Ну и запах.

– Мы его прозвали Норой. Знаешь, как пахнет в лисьей норе?

– А почему двери заперты?

– Понятия не имею. Они никогда не запирались. Наверно, кто-нибудь на острове тоже знает про наблюдательный пункт. – Криво усмехнулась. – Ты ничего не потерял. Там просто одежда. Кровати. И росписи, такие же кошмарные.

Свет фонаря выхватывал из мрака ее лицо.

– Ты храбрая девушка. Не боялась тут ночевать.

– Нас аж трясло. Столько квелых, несчастных мужиков. Сидели себе тут взаперти, света белого не видя. Я тронул ее за руку.

– Ладно. Посмотрели – и будет.

– Фонарь потушишь?

Я привернул фитиль, и Жюли устремилась вверх по лесенке. Стройные, обтянутые синим икры, блистающий свет над головой. Я выждал у подножья лестницы, чтобы не ткнуться в ее каблук, и полез следом. Вскидывая глаза, я видел подошвы туфель Жюли.

Вдруг она закричала:

– Николас!

Кто-то – один или двое – выскочил из-за поднятой крышки и ухватил Жюли за запястья. Ее рывком вытянуло, выдернуло из трубы, как пробку, и отбросило прочь – она успела кое-как брыкнуть ногой, пытаясь зацепиться за тросики запорного механизма. Снова позвала меня, но ей зажали рот; шорох камешков сбоку от люка. Я молнией преодолел оставшиеся ступеньки. На долю секунды в отверстии мелькнуло чье-то лицо. Молодой блондин, стриженный ежиком, – матрос, которого я видел утром у виллы. Заметив, что от верха меня отделяют еще две перекладины, он поспешно захлопнул люк. Грузила рассерженно забарабанили по металлической обшивке на уровне моих щиколоток. Очутившись в кромешной тьме, я заорал:

– Бога ради! Эй! Минуточку!

Изо всех сил надавил плечом в крышку. Та едва-едва подалась, будто сверху на ней сидели или стояли. А со второго жима ее и вовсе заклинило. В трубе было слишком тесно, чтоб упереться половчее.

И все-таки я поднатужился в третий раз; потом замер, прислушался. Полная тишина. Я последний раз толкнулся в крышку, махнул рукой и слез обратно на дно. Чиркнул спичкой, вновь зажег походный фонарь. Подергал ручки тяжелых дверей. Те были неприступны. Я настежь распахнул дверцы буфета. Там имелось столько же посуды, сколько смысла – в том, что произошло минуту назад: ноль. Злобно ворча, я вспомнил отплытие Кончиса. Этакая фея-крестная из сказки: разудалое прощанье, салют, бутылка «Крюга». Дворцовые празднества завершились. Вот только свихнувшийся Просперо ни за какие коврижки не выпустит Миранду из лап.

Стоя у подножья лесенки, я кипел от ярости, тщась постигнуть заячьи петли безжалостного старца, расшифровать сочиненный им палимпсест. Пресловутый «театр без зрительного зала» – чушь, эта фраза ничего не объясняет. Без зрителей ни одному актеру (или актрисе) не обойтись. Возможно, в своих действиях он отчасти и руководствуется некой театральной концепцией, но, пользуясь его собственным выражением, «домашний спектакль – всего лишь метафора.». Что ж получается? Речь идет о новой, непостижимой философии – о метафоризме? Похоже, он воображает себя профессором умозрительного переносного факультета, Эмпсоном[93] случайных сплетений. Наконец голова моя загудела от умственных потуг, а в итоге зона неопределенности только расширилась. Накрыла, кроме Кончиса, и Жюли, и Джун. Взять хотя бы дни, когда Жюли прикидывалась шизофреничкой. Прикидывалась? Да-да, все было рассчитано заранее, меня обрекли на вечную жажду, на вечную муку, меня дразнили, как боги дразнили Тантала. Но разве может девушка так живо играть любовь – а я точно въяве ощущал на себе ее поцелуи, вновь слышал ее неприкрыто страстный, настойчивый шепот, – ни капли ни любя? Если она и вправду не страдает умственным расстройством, если не убеждена подсознательно, что вольна предать свои прежние обеты?

И человек, называющий себя врачом, смотрит на все это сквозь пальцы! Чудовищно.

После получаса безуспешных попыток крышка люка нехотя поддалась моему нажиму. Раз, два, три, – я вновь на воле. Море и лес совершенно пустынны. Я взобрался на гребень, чтобы расширить обзор. Ясное дело, ни души. В алеппских соснах хозяйничал ветер, ровный, высокомерный, неземной. Клок белой бумаги, обеденная обертка, лениво колыхался на смилаксовых колючках ярдах в пятидесяти от меня. Корзинка и сумка лежали там, где мы их оставили; розовая панама – там, куда ее положила Жюли.

Через две минуты я добрался до виллы. Тут с моего ухода ничего не изменилось; ставни все так же заперты. Я заспешил по колее к воротам. И здесь, как и в первый приход, в глаза мне бросилась подсказка-самоделка.


предыдущая глава | Волхв | cледующая глава