home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Следователь явился ко мне на следующий день. Я приготовилась, как могла, к первой в моей жизни встрече с представителем власти. В основном, требовалось привести в порядок мысли и еще раз вспомнить то, что мне доступно.

Я обнаружила, что это просто пытка. Я приказала себе не реветь, ни в коем случае не реветь. Необходимо держать себя в руках.

Мужчина средних лет вошел в мою палату боком, почти на цыпочках. Его дыхание было шумным, что могло указывать на излишний вес и одышку от курения. Это я определила сразу – по звуку. Спустя несколько мгновений я узнала еще кое-что. Следователь действительно много курил, от него несло табаком, словно от переполненной окурками пепельницы. Вдобавок он пользовался мужским дезодорантом с темным густым запахом, которому было трудно заглушить вонь от пота целиком. Мой нос улавливал весь спектр запахов.

Не так это и хорошо, подумала я, лежа под одеялом. Вообще, присутствие мужчины меня сильно нервировало. С хирургом было не так напряженно. Следователь же почему-то вызывал стойкое отвращение с первой секунды. Я поняла, что никакие доверительные отношения между нами невозможны.

Он представился Александром Гмызиным и сел на тот же стул, который принес с собой однажды заведующий отделением, мой врач.

– Как вы себя чувствуете?

Стандартный вопрос. Я и ответила стандартно.

– Нормально.

Откуда ему знать и как понять, что ночью мне снилось, что я – маленькая девочка, идущая по солнечной улице и радующаяся первому месяцу лета. Яркий желтый свет бьет мне в глаза, а я щурюсь. Мне тепло и хорошо. На мне легкое ситцевое платьице и сандалии апельсинового цвета.

Я проснулась с плачем. Теперь я не могу это делать как все. Врач объяснил, что слезные железы у меня сохранились и что влага из них будет попадать в глазницу, поэтому придется следить, чтобы там ничего не скапливалось. Его слова: «Вам надо будет за ними ухаживать»…

От одной этой мысли я хотела покончить с собой.

Следователь начал с самых простых вопросов и все время шелестел бумагой. Видимо, у него была с собой общая тетрадь. Я рассказала все, что помню. Свое пребывание в комнате с кирпичными стенами, голод, жажду, сквозняк, капли воды, бьющие об какую-то железку, таракана, что ползал по телу, даже совок, убирающий дерьмо, и губку…

В конце концов, я остановилась, поняв, что меня начинает уносить в сторону. Не хотелось устраивать истерику прямо перед этим тучным одышливым типом, который сидел и записывал, словно школьник, в тетрадку все, что я говорила.

Единственным моим желанием было попросить у сестры укол и уснуть.

– Вы пробыли в плену двадцать дней.

– Да, но я не знала, пока мне не сказали.

– Значит, он не держал вас в курсе…

– Нет, знаете ли. Как-то позабыл.

Шелест бумаги. Следователь перелистывает страницы.

– Так. – Голос деловой. Видимо, такой тон призван не давать потерпевшему расхолаживаться, впадать в сантименты и жалеть себя. Ведь это в его интересах, не так ли? – Пять дней вы сидели одна, вам не давали ни пить, ни есть.

Я молчала. Я знала, что он смотрит на меня и видит исхудавшую женщину с серой кожей. Голова этой женщины торчит из-под больничного одеяла с черным штампом на уголке. На глазах повязка. Волосы торчат в разные стороны.

– Потом этот человек вернулся и… видимо, он решил сделать все это, опасаясь, что вы умрете.

– Наверное.

– И остальные две недели он кормил вас, поил. И все так же исчезал. А когда, по-вашему, он стал показывать вам фильмы?

– Не знаю. Может быть, через четыре дня после своего появления. По ощущениям так.

– Ага. И каковы были причины показа фильмов? Как вы считаете?

– Он собирался меня ослепить. И сообщил, чтобы я наслаждалась, пока могу.

– Ага.

– Такие случаи были?

– Ну… Эта информация не для чужих ушей.

– Только не надо этого. Я не чужая. Меня изуродовали на всю жизнь! Если ничего не знаете, так и скажите!

– Успокойтесь. Идет следствие. Пока мы только собираем данные, проверяем, снимаем показания. Это долгая, скрупулезная работа…

– Тайна следствия…

– Что?

– Я все равно ничего не узнаю, – сказала я. – Через полгода вы закроете дело за недостатком улик. Как это у вас называется? «Глухарь»?

– Вы неверно воспринимаете…

– Я вообще неадекватна. Хотите посмотреть, что у меня под бинтами?

– Н-нет…

– А я бы хотела. Но я не смогу, никогда!

– Если… – Скрипнул стул. – Я позову сестру или врача.

– Сидите! – почти крикнула я. Следователь замешкался. Он вернулся на стул после непродолжительной борьбы с собой. Мы помолчали. Сердце колотилось у меня в горле. В глубине глазных орбит возникло знакомое свербение. – Можете просто сказать, были подобные случаи или нет?

– Нет. Мы уже запросили в архивах дела, где фигурировали… раны, похожие на те, что нанесли вам. Но это только «бытовуха». Вилки, ножи, карандаши и шариковые ручки, вогнанные в глазные яблоки в драке или по пьянке. Ничего схожего. Насчет маньяков… Последний серийный убийца у нас в городе был почти десять лет назад, но он давно пойман и осужден. Здесь что-то другое. Пока у нас нет оснований привязывать ваш случай к серийным преступлениям. Здесь нет сексуального насилия. Мы имеем пока только нанесение телесных повреждений с причинением тяжкого вреда здоровью и незаконное лишение свободы. Это то, с чем мы столкнулись при первом приближении.

Я молчала. Этот говорит как пишет. Умный, язык подвешен, умеет выразить свои мысли. Да вот толку для меня от его умений мало.

Еще ни разу с момента пробуждения в больнице я не чувствовала себя настолько уязвимой и одинокой. Казенщина, окружающая меня, давила на психику, настойчиво подталкивая к мыслям о самоубийстве. Казалось, за стенами больницы все то же самое – нигде не найти нормальной поддержки, кроме той, что положена окружающим по долгу службы.

Следователь продолжал говорить, не понимая, что в эту минуту я его почти не слушала. Я пыталась справиться со своей ненавистью. Умом я, конечно, осознавала, что рано требовать результатов на этом этапе следствия. Все только началось, а этот допрос – первый в череде многих. Тем не менее, мне хотелось вопить во все горло и требовать. Нет, даже не чтобы поймали моего садиста немедленно… Защиты. Вот чего мне хотелось. Абсолютной, железобетонной гарантии, что подобного со мной не повторится.

– Я должен вас спросить: кого-нибудь из вашего окружения вы подозреваете?

– Не знаю. Нет.

– Если это, например, ваш знакомый, то у него должны быть мотивы.

– Не имею представления.

– Пожалуйста. Вы должны нам помогать. Назовите мне всех людей, которых вы считаете близкими знакомыми. Их адреса и телефоны, если помните. Мы обязаны проверить все.

– Мужчин?

– Всех. Инициатива могла исходить от женщины, а осуществить похищение ее сообщник. Будем отрабатывать все версии.

Я вспоминала всех. Алексея, Артура, тех, что мне были ближе – по разным причинам. Мужчин, с которыми я заводила короткие романы. Например, неработающий теперь у нас заместитель главного редактора, Дмитрий Смирнов, предмет зависти со стороны коллег-женщин. Мы встречались в течение трех недель два года назад. Спали, ходили в рестораны и кино. Он любил шикануть, хотя нередко ему это было не по карману. Однажды я сказала, что на меня не производит впечатления его страсть к глянцевой жизни. Дмитрий таскался на журналистские и литературные тусовки и пробовал приобщить к ним меня. Из-за этого мы и разошлись. Его занудство и завышенные требования к жизни в конце концов стали камнем преткновения. Я сказал, что не собираюсь больше в этом участвовать. Поставила точку. Кто еще? Я покопалась в памяти. Не стану же я рассказывать все мои увлечения вузовского периода? Глупо. Тем более, что там не всегда и до секса доходило. Не более, чем поверхностные знакомства в нестойких компаниях, мимолетный флирт, ничего не значащие поцелуи и обжимания на вечеринках. О них следователь не узнал. На Леше я заострила внимание потому, что Гмызин настаивал. Все-таки он был последним, кто меня видел.

– Это мог быть он? – спросил следователь.

– Нет.

– Думайте хорошенько. Вы жили с ним, вы в курсе его привычек, его манеры двигаться, что-то делать. Человек, который вас удерживал, ничем не выдавал себя?

– Уверена, что это не Леша. Слишком хладнокровен.

– Это не аргумент.

– Мне лучше знать – сами сказали.

– Психопаты всегда играют определенную роль. Перевоплощаются. Потому их трудно вычислить в быту, они мало чем отличаются от всех других.

– Я понимаю. Я сама думала. Но это не он.

Гмызин вздохнул.

Я вспоминала часы, проведенные с Лешей до похищения, и убеждалась, что права.

– Запах…

– Что?

– Мы пили коньяк и вино, когда были у него дома. Я выпила больше всего, но и он приложился.

– И что?

– Не понимаете? Тот человек, он был рядом со мной, за спиной, даже прижался ко мне, когда схватил. Во-первых, он был немного выше. А во-вторых, я четко помню, что до того, как появилась марля с эфиром или чем-то там еще, я слышала его дыхание. В нем не было алкоголя. А от Леши пахло спиртным.

– Понятно. Но вы сами были пьяны – и могли не воспринять перегар… В любом случае, мы обязаны его допросить.

– Вы этого не делали раньше?

– Делали.

– Вы считаете меня чокнутой идиоткой…

– Почему же?

– Вместо того, чтобы начать с того, как меня искали, вы узнаете, с кем я спала за последние десять лет.

Мне надоело лежать, и я села на кровати, привалившись спиной к стене.

– Вы все узнаете. Но, по-моему, вам лучше не… короче, не перегружаться.

– Мне лучше знать. Меня искали?

– Искали. Заявление о пропаже подала ваша подруга, Татьяна Миронова… Это было двенадцатого ноября.

– Его приняли?

– Приняли. Я знаю, на что вы намекаете, но в любом случае с момента вашего похищения прошло три дня. Этим занимался не я. Проверили вашу редакцию, но там сказали, что десятого числа вы не вышли на работу. Мы поговорили с Мироновой. От нее узнали про вашего друга. Поговорили с ним. Он все рассказал про тот вечер.

– И что же – Дубов ваш подозреваемый?

– Пока нет. Следствие прорабатывает много версий. Дело о вашей пропаже и это… объединены. Что вы скажете о ваших отношениях с Артуром Векшиным? Вы с ним не виделись давно?

– Кажется, на тот момент три недели.

Я вспомнила его эсэмеску. «Три недели (подсчитано)». Я уже начала забывать его лицо. Неужели Гмызин считает, что он причастен? Ерунда.

– Теперь мы займемся им вплотную.

– У Артура нет машины.

– И что?

– Меня же везли. Скорее всего, в багажнике.

– Это технические детали. Нам сейчас важно выяснить, у кого были мотивы сделать с вами такое, – просопел Гмызин. – Что можете сказать о своих знакомых женщинах.

– Вам придется слушать долго, потому что их больше.

– Я для того и пришел.

Я нарочно углубилась в перечисление всех близких и не очень подруг, вспомнила тех, кого знала только по имени или только в лицо. Гмызин записывал, старательно. Мне стало его жалко. Он потел в теплой палате. Запах пота стал резче.

Наконец я остановилась. Следователь что-то промычал себе под нос.

– Ну и что, шансы большие?

– Дело сложное – не буду вас обнадеживать. Мы сделаем все, что сумеем.

– Ясно.

Общие стандартные слова. Отговорки. Гмызин умело притворялся, изображая заинтересованность, я это улавливала по голосу. Ему хотелось как можно быстрее уйти отсюда.

– Когда вы еще придете? – спросила я.

– Скоро. Так что насчет Векшина… Вы умолчали о нем главное…

– Главное?

– Кто он? Как человек?

– Я не психолог…

– Я же говорю: мне нужно знать ваше мнение. Пусть оно будет сто раз субъективно. Объективным портретом займемся мы.

Пришлось мне возвращаться к Артуру и рассказывать историю нашего знакомства. При этом я чувствовала себя предательницей. Почему-то все во мне сопротивлялось такому эксгибиционизму. С Лешей было проще, понятней – я выложила о нем все, что знала. Артур и его непонятная, скрытая жизнь наоборот, будто накладывали на меня обязательства хранить подробности в тайне. Глупость, конечно, но я ощущала себя именно так.

Следователь резво записывал все в свою тетрадь.

– В моей сумке был мобильник. Его, наверное, уже продали.

– Проверим, – сказал Гмызин, собираясь уходить.

Эта встреча ничего не прояснила, только умножила во много раз количество вопросов. У меня стала болеть голова.

Было чувство, что дорожку, которую я нашла в болоте, вдруг затянуло туманом. Я шла неизвестно куда, ничего не видя. Да, в прямом смысле – ничего.

– Всего вам хорошего. До свиданья. Я приду еще. Или мой коллега, – сказал Гмызин, продвигаясь к выходу.

Я не ответила, считая, что для него много чести. В палате и так остался его запах: табак, пот, дезодорант. Шаги следователя стихли, но на его место пришел кто-то другой.

Видение похитителя было очень живым, ощутимым. Я свернулась калачиком под одеялом и лежала тихо как мышка. Неужели у меня галлюцинации? Мне казалось, что он здесь, стоит в углу комнатки и смотрит, думает о чем-то. Улыбается – потому что рад моим страданиям.

Появилась медсестра. Я хотела ее расцеловать.


предыдущая глава | Приход ночи | cледующая глава