home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



27

Антиграв плюхнулся на площадку алюминиевого завода довольно сурово, можно было подумать, что Ким и Изыльметьев разучились работать в паре. Пестель зашипел, Ростик для порядка решил ругнуться:

– Ты бы, Ким, вокруг завода походил, что ли? Ведь неизвестно, что тут и как?

– Тебе хорошо говорить, – неожиданно разозлился главный пилот, – а нам тащить эту обросшую наледью тачку… И видно же по следам на снегу, что тут давно уже – ничего.

– Сам же говоришь, снегом обросшая «тачка», – отозвался Ростик. – Вот и нет следов – заметает.

Бросать насиженные, тепленькие места и расставаться с настроением, которое возникло во время перелета, не хотелось. Все-таки в машине было уютно, как иногда случается в начале русской зимы, если вокруг друзья и не дует, например, из пушечной щели стрелковой башни, особенно если развернуть ее против хода.

Вышли, поскрипывая таким замечательным звуком под сапогами, что у Роста отчетливо возникло ощущение, что все будет хорошо. Все должно было обернуться наилучшим образом, даже удачнее и легче, чем он предполагал, когда еще побаивался, что у него что-то не получится и он лишь выведет из боев и машину, и людей, и сам вроде бы удерет.

– Интересно этот летатель подошел к нам, – вдруг заговорил Изыльметьев. Голос его гулко отозвался в заводском дворе, после приглушенности снегопада, из которого они только что вышли, это показалось необычным. – Я ничего не почувствовал, просто как призрак какой-то налетел и растаял.

– Все равно, – набычился Ким, – узнаю, кто нас так вот… призрачно попугать решил…

– Ладно тебе, – высказался Пестель, – давайте делом займемся. Неизвестно же, сколько нам времени пауки предоставят.

– А он у-ж р'бота-иет, – неожиданно подала голос Василиса. От холода акцент у нее стал заметнее.

А она, решил Ростик, пожалуй, умнее и тоньше, чем о ней можно подумать, она отчетливо поняла, что без ее умелых рук, без ее желания помочь в обращении с ним, Ростиком Гриневым, и с другим летуном, который, если все получится, вылезет из летателя слабым и почти не способным существовать самостоятельно, не обойтись. А раз так, тогда все правильно, все хорошо.

Он все-таки перехватил свое ружье покрепче. Слова о том, что тут могут оказаться пауки или другие сюрпризы, были сказаны им не просто так.

Сатклихо кутался в какое-то подобие настоящего тулупа, вот только на ногах у него вместо положенных в таких случаях валенок почему-то были меховые бахилы, напоминающие унты. Тоже правильно старец утеплился, решил Ростик, еще неизвестно, сколько тут торчать и сколько придется работать. А эти дурацкие ментальные штурмы всегда отбирают массу энергии, и это сказывается на способности согреваться.

И лишь тогда он сообразил, что действительно уже работает, настраивается на то, что ему предстояло.

– Тихо как, – сказал Сатклихо. – Если бы не было так опасно, я бы сказал, что хорошо.

Снега на бывший завод нападало столько, что приходилось пробивать себе дорожку с усилием. Впрочем, Рост быстро пристроился к Изыльметьеву, который оказался впереди, и пошел след в след. Василиса следовала за ним, как привязанная. Она раскраснелась, вернее, стала темно-пурпурной и выбрасывала в воздух клубы разгоряченного дыхания.

Ким тем временем достал откуда-то пару факелов. Чиркнул кремнем, поджигая их. И когда он успевает, удивился Ростик, – обо всем подумать. И посмотрел на небо. Зимнее, суровое и низкое, оно наваливалось на людей и все эти строения. И ведь времени было едва за условный полдень, а казалось, что вот-вот наступит вечер. Вернее, такой вечер мог бы наступить на Земле, решил Рост, а тут только мы с Кимом и Пестелем помним, какие они – сумерки.

И почти сразу же понял, что его ждут. Там, впереди, нечто почти повелительно призывало его, заставляло не болтаться тут, а спешить. Почему-то нужно было спешить.

Так и не дождавшись Кима, который возился с факелами, он протопал к входу в подвал, спустился по ступеням в помещение, где когда-то вылуплялись гиганты, засыпанные каменной крошкой и изморозью остатки автоклавов так и остались в углу. Пустые, конечно, и от этого становилось еще неприятнее думать о той работе, которая ему предстояла.

– Ты поперед батьки не лезь, – сказал Ким, отталкивая его, он осветил подвал факелами, которые трещали при каждом движении. – Неизвестно же, что тут?

– Слышите? – спросил его и остальных Ростик.

Все прислушались, но никто, кажется, не сообразил, что имел в виду Ростик. Звук этот – давящий, как когда-то, когда он впервые разобрал его звон в гигантской касатке, – никто не улавливал, кроме него. Но он был, а значит, в самом деле – пора.

Он спустился в подвальчик с экраном следом за Кимом, который слишком уж беспокоился о безопасности – ведь понятно было, что ничего тут, кроме запустения и Зевса, больше нет. Почти нервно, торопливо, едва ли не с нетерпеливой дрожью рук, натянул холодный, как лед, шлем на голову. И сел в заботливо выставленную тут для таких же вот ментатов табуретку.

Нет, оказывается, это была не табуретка, он просто не разобрался в неверных, пляшущих отблесках огня, это было почти настоящее кресло, даже обитое мягкой тканью.

Зевс действительно ждал. Он еще не вламывался в сознание Роста, но как-то очень действенно готовил его. Сначала Ростик понял, что Сатклихо гонит к нему мощный, почти на пределе его человеческой выносливости поток энергии. Об него можно было обжечься, из-за него хотелось сбросить бушлат и расстегнуть гимнастерку. Впрочем, Ростик не стал этого делать.

А потом он понял, что видит перед собой что-то сложное, запутанное, словно бы какие-то провода, какие-то блоки, проникнуть в которые был не в силах, но они светились, работали, жили своей, электрической жизнью. По-видимому, это были внутренности Зевса. А потом в сознание Роста проникла способность Зевса размышлять. Конечно, она была чужда ему, даже вызывала что-то болезненное, неприятное, подобно тому, как чегетазуры, желая наказать за что-нибудь, перестраивали способность человека думать, понимать и ориентироваться в этом мире.

Если бы не волна ментальной силы, исходящая от Сатклихо, Рост бы не выдержал, сдался, просто сдернул с головы шлем, а Председателю сказал, что это невозможно… Скорее всего это и было невозможно. Но он почему-то терпел. И думал, если только можно было думать в таком состоянии – отстраненно, словно бы не он тут сидел, а некий муляж в полный его, Ростика, масштаб. И впитывал каждой клеточкой своих испорченных мозгов что-то очень важное, чего и понять-то было невозможно, но что необходимо было понять.

Скоро я вывалюсь отсюда, решил Рост, не сумею, не пойму… И вдруг впереди загорелся свет, не очень яркий, подобный сумеркам, которые царили на поверхности в этот снежный день. И тотчас его внимание переключилось на экран, он даже от своей внутренней непонятной боли отвлекся. Он смотрел, пятно серого света приближалось или расширялось, охватывая все большую площадь перед глазами. И наконец он увидел довольно четко…

Это был плавающий город пурпурных, составленный из множества кораблей, связанных общей платформой, затянутой поверху черной, вырабатывающей электричество тканью. Местами на ней выступали языки снега, но их кто-то, передвигающийся по специальным конструкциям, сметал мягкими метелочками. А он и не замечал прежде, что эта конструкция имела мостки, по которым можно ходить… Кажется, это были ярки, полуразумные ящерицы почти с г'мета размерами. Впрочем, нет, когда некоторые из них поднимались на задние лапы, они бывали даже повыше человека, но сейчас это было неважно.

Потому что Ростику очень сильно, словно гвоздь в тугую деревяшку, вколачивали положение этого корабля на невообразимо большой карте… Кажется, этот корабль находился у самых юго-восточных пределов их Россы. Неужели они так близко, подумал Ростик, отчего-то не ощущая при этом отчаяния. А ведь было от чего отчаяться – отсюда даже этой тихоходной махине до их залива было не дольше месяца пути… Хотя скорее всего еще меньше.

А потом, с болью, от которой он даже согнулся в своем кресле, как ребенок, его внимание, точнее, внимание Зевса, за которым Рост только следовал, переключилось куда-то на условный север, пожалуй, к западной оконечности Новой Гвинеи, на которую он когда-то ходил в Левиафане с Артемом Михайловым. Этот плавучий город, зерно цивилизации морских пурпурных, был поменьше, всего-то кораблей сорок, то есть общая численность его обитателей едва превышала полмиллиона душ. Но и этого было достаточно, тем более что шестиугольные палубы многих и многих кораблей были уставлены сухо и холодно блестевшими черными треугольными крейсерами.

Мать моя Родина, подумал Ростик, да для нас сейчас и этого корабля хватит, чтобы… Стереть в порошок, утоптать в краснозем настолько, что даже следов не останется. Так нет же, они еще и тот огромный корабль сюда тащат. Это – чтобы наверняка, чтобы ничего, даже памяти, не осталось от некогда бывшей земной, человеческой цивилизации, от Боловска и всего, что люди успели тут, в Полдневье, освоить. Это чтобы раз и навсегда установить только свое господство. И, разумеется, чтобы уничтожить Зевса, разобрать его на безобразные, неживые куски металла, подобно тому, как муравьи съедают до костей дохлую собаку, а может, даже и кости им удастся как-то использовать… Ведь Зевсу, сколько он ни закапывайся в землю, не удастся существовать без людей, без их действенности в мире, их рук и горячих желаний, их завоевательности и азарта.

Так что же, думал Ростик лихорадочно, краем сознания, которое вдруг появилось у него, – это конец? И все, больше ничего не будет?

Но связь с мышлением гигантской машины под Олимпом в нем еще не совсем оборвалась, и Зевс что-то… маловразумительное с ним делал. Правда, Рост не понимал, что именно, потому как идея, которую теперь он должен был освоить, была ему не по зубам, вернее, не вмещалась в его представление о мире, не способна была правильно существовать в его мозгах.

Но Зевс безжалостно что-то переделывал… Впрочем, такое уже бывало, и когда Ростик погружался в Фоп-фалла, и когда однажды придумал под воздействием какого-то эликсира аймихо взрывчатую смесь неимоверной силы, которую можно было сделать из латекса гигантских деревьев… Такое с ним случалось, но от этого не становилось легче, он не понимал, что на самом деле сейчас придумывает, на чем фокусирует сознание… А должен, обязан был понять, потому что только в этом и остался для них, людей, какой-то шанс выжить… Мизерный, почти невозможный… Но он все же был.

Рост понял, что выключается, как это, к сожалению, тоже случалось прежде. Кажется, Ким был прав, он просто перегорал, как лампочка от чрезмерного напряжения тока, который проходил через него…

Медленно, словно бы на ощупь, он сообразил, что спит, хотя на редкость неудобно. Рук и ног не чувствовал, зато очень хорошо понимал сухость во рту. Да, хотелось пить. И словно по волшебству у самых его губ появилась какая-то емкость с водой, не совсем привычной, сладковато-пресной, возможно, талой. Но это была вода… Он вытянул губы или попытался так сделать, но до воды все равно оставалось далеко, много миллиметров… Тогда Рост подумал, что вода сама способна втекать между его губ, как по трубочке.

– Ким, посмотри, что он делает, – как бы издалека прозвучали слова Василисы над ним. Он ее понял, хотя говорила она на той диковатой смеси русского и единого, на котором привыкла изъясняться. – Он вливает в себя воду… Она его слушается, подчиняется его желанию, я только кружку подношу.

– Телекинез, – сказал над ним мудрый, как всегда, Пестель, – причем с жидкостью. Не думал, что Рост на такое способен.

– На такое даже мы, аймихо, не способны, это у него… временно. Дай-то Бог, чтобы временно.

Потом Ростик снова спал, у него не было никакого желания просыпаться, но он знал, что проснуться все равно придется. Он просто оттягивал время, восстанавливался изо всех сил, хотя этих сил, кажется, уже не осталось. Или нет, не так, он знал, что может поспать еще немного, совсем чуть… Потому что для себя и для всего человечества что-то решил, что-то сумел придумать, вот только словами не мог проговорить или объяснить. Но какая-то программа у него теперь имелась. И она уже работала, только не было необходимости, чтобы он прямо сейчас принимал в ней участие, пока должны были действовать другие ее участники…

Ростик проснулся, как от толчка. Свет падал на него от двух больших факелов. Он лежал на той самой кровати, на которой привык валяться во время своих пребываний на алюминиевом заводе. Его так укутали, что трудно было дышать. За окошком, наглухо забранным каменного литья ставнем, очевидно, царила тьма. Вот ведь, подумал он, спал-спал, а все равно понятно, что там – ночь.

Перед ним сидел Ким в каком-то подобии восточного халата, стеганом, со странными переливами серого и голубоватого цветов. Вернее, так Ростику казалось, потому что он еще до конца не очухался.

– Ты как? – спросил Ким, не шевелясь. Лицо его очень трудно было разобрать в тени. – Пить хочешь?

– Где… остальные?

– Ого, на этот раз ты даже не слишком… плох. Мне рассказывали, что ты после этих своих трансов говорить не можешь, а сейчас… – Ким вздохнул. – Плохо, брат. Мы все видели на большом экране. И даже я, бестолковый в вашей мистике, и то понял, что они уже близко.

Ростик, едва ворочая пересохшим языком, описал то положение кораблей пурпурных, которые направлялись, чтобы их уничтожить, разумеется, в той мере, в какой сам понимал.

– Да, примерно так Сатклихо и сказал нам, когда стало ясно, что ты больше в экран ментатить не в силах. Он молодец… считал из происходящего больше, чем мы вместе взятые.

И опять вздохнул.

– Ты чего развздыхался?

– А как тут?.. Они идут, чтобы нас уничтожить?

– Несомненно, – подтвердил Ростик. Ким тем временем поднялся, подтащил миску с водой. Пришлось эту воду пить, хотя почему-то на этот раз она показалась еще хуже, чем тогда, когда он пил ее, не просыпаясь. – Талая?

– Где же мы другую возьмем? – Ким снова сел на свой стул у Ростиковой кровати. – Что-то ты еще придумал, как сказал старец. Может, пояснишь?

– Не могу, сам пока не понимаю. Но что-то предпринять… попробую.

– Ты уж попробуй, друг, – серьезно сказал Ким. И снова поднялся. – Хочешь, я схожу за остальными?

– А где они?

– Так ты же вызвал сюда, на завод, чуть не всех летателей. Они собрались еще вечером, прямо небо над нами померкло… Это часть твоего плана?

– Скорее всего да. А кто там, персонально?

– Все, я же сказал. – Ким маялся, он не знал, идти ли за остальными, или еще поговорить с Ростиком. Он, Ким, старый дружище, не знал, что сейчас будет правильно, а чего делать пока не стоит. – Один из гигантов, как мне сказал Сатклихо, самый верткий и умный, выбросил своего наездника, я эту девушку не помню, говорят, зовут Ира Шкуренкова… Тонкокожая такая, и не сказать, чтобы сильная, сейчас над ней Василиса квохчет. Сам знаешь, каково из гиганта вылезать.

– Знаю, – Ростик и разговаривал, и просыпался, сбрасывая остатки транса, хотя это было трудно, и думал. Усиленно думал, чтобы понять, что же ему такое привиделось, когда он включился в Зевса? Что за план он тогда составил и как ему теперь следует поступить? – Ладно, – решился он наконец. Он был слаб, но корабли пурпурных были слишком близко, чтобы нежиться под одеялами, а потому принялся подниматься. – Летатель, из которого тонкокожая девушка вышла, далеко? А то мне дальние марши не по силам.

– Ты что же, прямо сейчас полезешь в птерозавра? – даже с некоторой опаской спросил Ким.

– Надо, Ким, иначе… В общем, надо.

Ростик и сам не понимал, почему это нужно. У него сложилось… даже не впечатление, а скорее, некая версия впечатления, что, если он прямо сейчас окажется в гиганте, не расплескает того, что в него вложил Зевс, он вспомнит, что нужно делать. Вспомнит свой план, хотя это было трудно.

Главное – ему нужно было оказаться в гиганте, нужно было понять, что же он придумал… А что ребята ему помогут справиться со слабостью и гигант его, скорее всего, примет – он не сомневался. Для того они все тут и собрались. Включая и других летателей, как сказал Ким.


предыдущая глава | Обретение мира | cледующая глава