home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



26

Назвав «Таймс оф Британ» сенсационным изданием, я проявил к нему снисходительность. В соответствии с критериями сегодняшнего дня это была настоящая фабрика всяческих измышлений. Если мы получали телеграфное сообщение о том, что в районе Буэнос-Айреса поднялся уровень воды, заголовок в газете гласил: «Сильнейшее наводнение затопило третью часть Республики Аргентина». Если китайские разбойники нападали на пассажирский поезд в окрестностях Шанхая, то сообщение об этом в «Таймс оф Британ» звучало так: «Желтая опасность на пороге Европы». Если на восточной части Крымского полуострова отмечались случаи одного из видов гриппа, то новость преподносили следующим образом: «Большевики распространяют страшное азиатское заболевание, которое грозит человечеству вымиранием». Таков был дух эпохи, и «Таймс оф Британ» не слишком-то отличалась от других еженедельных изданий. Сила его заключалась в наборе фотографий, карикатур и раскрашенных картинок, а тексты должны были просто сопровождать это графическое шоу.

Мне поручали простенькие задания. Поскольку я считался учеником редактора, то не мог участвовать собственно в составлении текстов. Как практиканту, мне давали не столь ответственную работу – например, я составлял подписи под фотографиями. В связи с требованиями типографии я должен был сделать так, чтобы они содержали строго определенное количество букв: ни одной больше, ни одной меньше. Пропуски между словами также учитывались. С тех пор я испытываю глубокое уважение к людям, выполняющим такую работу и создающим поистине новые варианты литературных жанров, которые никто и никогда не признает таковыми. А дело это было весьма нелегкое!

Мне вспоминается, как однажды меня клонило в сон, и я по ошибке переместил восклицательный знак и последующую заглавную букву. Это были только восклицательный знак и заглавная буква, но результаты моей оплошности оказались катастрофическими. Мы переживали самый критический момент наступления немцев в тысяча девятьсот восемнадцатом году. На титульном листе еженедельника было помещено изображение Парижа под огнем гигантских немецких пушек, которые называли «Большими Бертами». В те дни в обществе возникла бурная полемика по вопросу о том, стоило ли защищать Париж. Сторонники защиты города, так называемое «героическое крыло», настаивали на обороне до последней капли крови. Их противники, «реалисты», считали, что было бы разумнее отступить на укрепленные позиции к югу от города, а потом подготовить контрнаступление. Как это всегда бывает, сторонники обороны ценой любых потерь обвиняли «реалистов» в пораженчестве.

Не стоит и говорить, что все эти споры никакого влияния на ход событий не оказывали, но позволяли продавать большие тиражи газет. Редакция моей газеты, совершенно естественно, решила примкнуть к «героическому крылу». Но я своей рукой превратил строку:

Париж отдать нельзя! Бороться до конца! в следующий лозунг:

Париж отдать! Нельзя бороться до конца!

Это стало достойным поводом для того, чтобы господин Хардлингтон накричал на меня в сотый раз.

Господин Хардлингтон был моим непосредственным начальником в «Таймс оф Британ». По непонятной мне причине он считал меня воплощением всех недостатков журналистского мастерства. Предполагаю, что он был из тех людей, которым необходимо постоянно демонстрировать свою власть над другими, а поскольку, кроме меня, других непосредственных подчиненных у него не было, мне доставалось вдвойне. У господина Хардлингтона была типичная внешность средневекового столпника, только бороду он тщательно расчесывал на две стороны. Этот человек носил монокль, сие смехотворное изобретение, которое сейчас полностью вышло из употребления. Однако в те годы я знал множество людей, которые ходили с моноклем, и должен сказать, что все они были наглецами и педантами. В глазах Хардлингтона светилось безумие фанатика веры, которое обычно пугает окружающих и способно смутить даже самого пророка. Он был большим поклонником Золя. Но разница между Хардлингтоном и Золя была приблизительно такой же, как между яблочным червем и бразильской анакондой.

Все без исключения английские издательства отвергли рукописи его романов. Иногда отказ сопровождался руганью, потому что его болезненная назойливость была способна исчерпать терпение даже самого воспитанного редактора. Но у Хардлингтона, как у некоторых неудачников, не было никакого другого таланта, кроме настойчивости и постоянства. Он заваливал своими рукописями издательства Соединенных Штатов, Канады, Австралии и даже Новой Зеландии. Это может показаться невероятным, но некоторые издательства считали себя обязанными возвращать ему оригиналы, присовокупляя к ним записку, в которой выражали свое сожаление по поводу того, что не могли поставить его в ряд корифеев мировой литературы.

О том, что Хардлингтону вернули рукопись, можно было догадаться по выражению его лица, когда он перешагивал порог редакции рано утром. Представим себе человека, который поднимает глаза к небу, чтобы убедиться в том, что светит солнце, и именно в этот момент ему на голову падает метеорит размером с трамвай. Всем работникам редакции была знакома эта гримаса, и когда какой-нибудь редактор встречался в коридоре с моим начальником, то всегда подзуживал его:

– Дорогой господин Хардлингтон, вся редакция мечтает прочитать ваше произведение. Ваши контакты с издательствами развиваются столь успешно, как бы всем нам хотелось?

В ответ обычно звучало:

– Вы все живете в темноте и неведении, но у меня есть неопровержимые доказательства того, что щупальца семитизма уже достигли Новой Зеландии.

Или Тасмании, или Нигерии, или любой другой точки планеты, куда он послал свою последнюю книгу. Господин Хардлингтон, рассекающий воздух в проходе между столами «Таймс оф Британ» своим зонтом, словно в руках у него была шпага, представлял собой забавнейшее зрелище. В чем заключалась истинная причина его неудач? Еврейский заговор, стремящийся заставить замолчать человеческий гений, в чем бы он ни проявлялся. У Хардлингтона была невероятная способность объяснять свои несчастья причинами столь же глобальными, сколь и неявными. Чем упорнее не обращали на него внимания издательства, тем больше он убеждался в том, что является жертвой интеллектуального заговора. По мнению Хардлингтона, генеральный штаб немецкой армии состоял целиком и полностью из еврейских генералов. Все выступления против империи, включая махдистское восстание в Судане, мятеж буров или недавнее повстанческое движение в Ирландии, были спровоцированы евреями. Евреи оказывались непосредственно виновны в том, что зимы стали холоднее, а летом часто бывало душно, на их совести были также засухи и град. Это они выдумали сифилис, малярию, тиф, свинку и мировое свинство.

И хотя иногда этот человек вызывал улыбки, постоянно быть под его началом никому не могло понравиться. Представим себе человека, который всегда разговаривает так, словно рот у него полон битого стекла. А потом представим, что этот голос командует нами с утра и до вечера.

Возможно, у Томми Томсона и были шансы когда-нибудь превратиться в журналиста. Но в то время Томми представлял собой лишь помойное ведро, в которое господин Хардлингтон сливал свою желчь. Любой человек на моем месте упал бы духом. По утрам, когда меня будила сирена «Ройал Стил», мне первым делом приходил на ум Хардлингтон, и простыни моментально пропитывались синтетическим клеем.

Мне кажется, что фигура Хардлингтона, сама по себе довольно незначительная, не являлась реальной причиной моей подавленности. Я думаю, что, скорее всего, он просто олицетворял круговорот моей жизни. До начала работы над книгой я подчинялся распоряжениям доктора Флага, а теперь попал под власть нового Флага, хотя и в миниатюре. Его появление на моем горизонте означало конец периода творческого подъема, который продолжался, пока я писал роман.

Конечно, я думал об Амгам. И даже больше, чем раньше. Но мной владела обреченность. Да и что, с другой стороны, я мог сделать? Отправиться в Конго искать ее? Вырыть там яму больше и глубже, чем та воронка на поле боя? Я готов был признать, что любовь оставляет в жизни человека след печали, отчаяния или жестокости. Но любовь, которая досталась мне, была лишь туманом между камней и ничем больше.

Итак, меня занимали подобные грустные и безысходные мысли, когда исполнился месяц с начала моей работы в «Таймс оф Британ». Мне выплатили зарплату, первую зарплату в моей жизни, и, наверное, она стала для меня целительным бальзамом.

Гулять по городу с набитым кошельком! Какое любопытное и приятное ощущение, ранее мне недоступное! Лето уже умирало, но иногда утра еще выдавались солнечными и даже веселыми, насколько это было возможно в военное время. Я заглянул в один книжный магазин. Мне хотелось купить несколько книг, не обращая внимания на цену. Раньше, когда мое благополучие зависело от нерегулярной и плохо оплачиваемой работы на доктора Флага, я был вынужден всегда трезво оценивать любую книгу и задавать себе вопрос: действительно ли она стоит ту цену, которую за нее запрашивают? Оправдаются ли мои надежды, если я рискну выложить за это произведение ту баснословную сумму, которая здесь указана? И тут я должен заметить, что бедность – самый суровый критик. Однако в тот день, хотя бы раз в жизни, я вознамерился приобрести книги, которые захочу.

Книжный магазин, куда я зашел, всегда радовал мое сердце. За корешками книг не было видно стен. Я хочу сказать, что книги полностью их закрывали. Потолки в магазине были очень высокими, и, чтобы достать до самых верхних полок, надо было забраться на лестницу из двадцати ступеней. Если бы я был книгой, мне хотелось бы стоять на полке этого магазина. Мне казалось, иногда я слышал, как книги беседуют друг с другом.

Размышляя об этом, я вдруг понял, что чувства, которые Маркус испытывал к деревьям, были сродни моим чувствам к книгам. Возможно, именно поэтому мне так хотелось подчеркнуть его любовь к деревьям. В общем-то, никакого значения это не имело. Этот книжный магазин был настоящими джунглями. Его хозяин стоял на верхней ступеньке лестницы и наводил порядок на какой-то потаенной полке. Я решил заявить о своем присутствии:

– Добрый день, не могли бы вы посоветовать мне какую-нибудь книгу?

Хозяин книжного магазина – пожилой господин с белоснежной шевелюрой святого – был глуховат. Он приложил ладонь раструбом к уху и спросил:

– Вы что-то сказали, молодой человек? Я сложил руки рупором и прокричал:

– Вы можете порекомендовать мне какую-нибудь новинку?!

– Да, конечно! И я того же мнения! – последовал ответ. – Это в самом деле необычная книга.

И он снова занялся своим интеллектуальным трудом под пологом книжного леса. Поскольку найти с ним общий язык оказалось делом нелегким, я стал рассматривать разложенные на столах книги. Мой взгляд скользил по одному столу, потом по другому, и вдруг мне показалось, что одна из книг окликнула меня. Я почувствовал, как вся кровь, которая текла в моих жилах, вдруг застыла в них, а потом хлынула в обратном направлении.

На обложке этой книги были нарисованы юноша и девушка: держась за руки, они бежали в сторону тропического леса, который был изображен в черно-белых тонах. Кожа юноши отливала оливковым загаром. Художник исправил дефект фигуры Маркуса: его ноги на картинке были длинными и стройными. Девушка была гораздо выше своего спутника, ее кожа сияла белизной, а за спиной висели тонкие, как крысиные хвостики, косицы. Иллюстратор изобразил Маркуса и Амгам обнаженными, но игра теней и стратегическое расположение листьев помогали сделать картину отвечающей всем нормам приличия. Девушка была хорошенькой. Идиотски хорошенькой. Этаким нежным и слабым созданием. Художник ничего не понял.

На обороте книги ее содержание передавалось, как «невероятные приключения английского юноши, которому приходится бороться с тяжелыми условиями жизни в тропиках, с извращенной жестокостью двух братьев и с нападающими на экспедицию представителями подземной цивилизации». Нортону удалось опубликовать книгу в одном хорошем издательстве. Может быть, не в самом лучшем из имевшихся, но и не в самом плохом.

Не знаю, сколько времени я стоял в магазине столбом с книгой в руках. Мои колени превратились в кусочки льда; останься я еще некоторое время там, они бы растаяли, и я бы упал. Наконец до меня донесся голос, который произнес:

– Весьма оригинальная книга, не правда ли?

Это был хозяин магазина, который спустился со своей лестницы. Я раскрыл рот, но не мог произнести ни слова.

– Друг мой! – засмеялся книготорговец, которого позабавил мой вид. – Вы себя хорошо чувствуете? Лицо у вас белее, чем у персонажей этого романа!

Он подошел ко мне поближе и сказал доверительным тоном с нотками отчаяния в голосе:

– Я всегда думал, что ужасная опасность, которая грозит нам, исходит с Марса. И вдруг выходит, что мы ошибались. Страшные орды нагрянут не из заоблачных сфер, а из-под земли у нас под ногами. А мы теряем время на войну с этой тупой немчурой!

И тут я совершил самый нелепый поступок в моей жизни: купил свою собственную книгу. Самое обидное заключалось в том, что жаловаться мне было совершенно не на что. Никто ничего не нарушил. Нортон честно расплатился со мной и мог делать с книгой все, что ему заблагорассудится. Меня это уже не касалось.

Я перечитал свое собственное произведение, и чтение вызвало в моей душе самые противоречивые чувства. Было очевидно, что Нортон не изменил в моем тексте ни одной запятой, но добавил от себя пролог. В нем говорилось, что эта история произошла на самом деле, но имена действующих лиц были автором изменены. Он сделал это отнюдь не из желания скрыть истинные личности персонажей, а просто для того, чтобы герцог Кравер не мог привлечь его к судебной ответственности. Это мне было совершенно ясно. Маркуса Гарвея Нортон переименовал в Руфуса Гарвея, а фамилия Ричарда и Уильяма и вовсе не упоминалась. (Правда, уточнялось, что они являлись наследниками некоего «знатного господина, который активно участвовал в военной кампании в Судане и в ее трагическом завершении».) Некоторое время тому назад убийство братьев Краверов наделало много шума, и теперь все легко могли обнаружить связь между делом Гарвея и этой книгой. Как известно, история полностью оправдывала Маркуса. Более того, она превращала его в героя, и это, вероятно, отвечало интересам Гарвея. Однако такой ход со стороны Нортона показался мне неблагородным. Как бы то ни было, я не собирался наносить ему визитов и оспаривать его действия. При помощи своего красноречия этот человек был способен убедить меня в чем угодно. Даже в том, что Англия была союзницей Германии в войне против Франции. Вместо этого я решил навестить Маркуса, которого слишком давно не видел. Мне подумалось, что он может не иметь ни малейшего представления о выходе книги.

На этот раз я пришел в тюрьму по собственной инициативе и не имел права встречаться с Маркусом в том зале, куда приходил как официальный представитель Нортона. Согласно установленным правилам, мне предстояло удовлетвориться свиданием в одной из тех крохотных комнатушек, где заключенного и посетителя разделяет очень плотная решетка. Когда меня провели в зал ожидания, я обнаружил отсутствие сержанта Длинная Спина. Увидев одного из служащих, который обычно сопровождал Маркуса, когда его приводили из камеры в тот зал, где проходили наши беседы, я поинтересовался:

– А что, сержант Длинная Спина сегодня выходной?

– Длинная Спина? – улыбнулся он. – А откуда вы знаете, что мы его так называем?

– Я этого не знал, это простое совпадение. Я тоже дал ему такое прозвище, – мне пришлось оправдаться, – просто он никогда не снизошел до того, чтобы представиться мне.

Служащий рассмеялся:

– Тогда меня зовут Джон, – сказал он. – Теперь вам не придется придумывать мне прозвище.

В отсутствие Длинной Спины Джон казался гораздо более человечным. Сначала я угостил его сигаретой, а потом он – меня, и мне не пришлось ни о чем его просить.

– В выходные дни, как сегодня, приходит гораздо больше посетителей, чем в будни, и Длинная Спина, по его собственному выражению, «регулирует движение».

Я это знал. Дело в том, что я всегда заходил в то крыло, которое было предназначено для законных представителей заключенных. Но в тот день, когда закончилось действие моего договора, который связывал меня с Нортоном, мне пришлось вернуть пропуск, который мне выписали как помощнику адвоката. Несмотря на это, я зашел в ту же дверь. Я не должен был заходить сюда, мне теперь полагалось стоять в длиннющей очереди посетителей, и мой новый знакомый Джон прекрасно это знал.

– Вы ведь уже не работаете на адвоката Гарвея, правда? – спросил он с нескрываемым подозрением в голосе, но потом пренебрежительно махнул рукой: – Да ладно, это неважно.

Он раздавил окурок, посмотрел по сторонам, засунув руки в карманы, как настоящий пижон, и дружелюбно сказал:

– Хотите, я приведу вам Гарвея в ту же комнату, что всегда? Там вам будет удобнее.

Так он и сделал. Мой новый знакомый Джон просто запер нас с Гарвеем в комнате, сказав, что вернется, когда пройдет положенное время. Он даже снял с Маркуса наручники (но не цепи на ногах). Мы могли передвигаться по залу и даже курить. Никогда еще нам не предоставляли такой свободы. Но все пошло наперекосяк с самого начала. Увидев меня, Маркус отнюдь не обрадовался, а только буркнул: «Ах, это вы», и в его голосе прозвучали разочарование и досада. Он курил, вдыхая табачный дым с такой яростью, словно сигарета была его личным врагом. Несмотря на цепи на ногах, Гарвей беспрестанно ходил по комнате, испытывая болезненную нервозность, которая наводила на мысли о каком-то животном, которого только что заперли в клетку зоопарка. Было ясно, что я его совершенно не интересовал. Наверное, я застал Маркуса в неудачный день. Но разве в тюрьме могут быть удачные дни? Мне было неловко перед ним, потому что я пришел, рассчитывая немного развлечь Гарвея, а оказалось, что мое присутствие только раздражало его. Но не мне было упрекать невинного человека, жизнь которого висела на волоске, в том, что у него было плохое настроение.

Я показал ему книгу, и он ненадолго успокоился, взвешивая ее в руках. На его губах, которые всегда казались мне такими красивыми, даже промелькнула робкая улыбка. Но вдруг он поднял голову, и его зеленые глаза посмотрели на меня почти с ненавистью. Вопрос прозвучал сухо:

– И что же теперь, по-вашему, мне делать?

Мне нечего было ему ответить, я не был Нортоном. Гарвей сам назвал его имя. Он отложил книгу, которая интересовала его куда меньше, чем сигарета, и закричал:

– Чем там занимается ваш Нортон? Вы мне можете объяснить?

Мне показалось, что успокоить его можно было единственным способом: сохранять спокойствие и попытаться заставить рассуждать. Если я приведу веские доводы, он будет вынужден думать над своими ответами и перестанет кричать так громко. Я боялся, что придут стражники, а мне меньше всего хотелось встретиться с ними.

– Нортон очень серьезно работает над вашим делом, – начал я, – но вам прекрасно известно, что задача у него непростая. Подумайте, например, о том, что к делу прилагается юридически заверенное заявление самого британского консула, в котором тот обвиняет вас. Не думаю, что подобному свидетельству легко противопоставить какие-то доводы.

– Каземент? Консул Каземент? – переспросил он, поднимая брови.

– Именно он. К тому же он собрал множество подписей британских граждан, проживавших в Леопольдвиле. Фигура подданного Ее Величества Маркуса Гарвея предстает в этих документах, скажем так, не в лучшем свете.

Но мои слова распалили его еще сильнее.

– Каземент? – повторил он, воздев руки к небу. – Но, наивный вы человек, Каземент же просто содомит! Спросите об этом любого белого человека, который жил в Африке, и он вам это скажет! Он приставал ко мне все время, пока я жил в Конго. Каждый день и каждую ночь в Леопольдвиле этот человек досаждал мне своими гнусными намеками! Каземент злопамятен. Поскольку он не смог исполнить своих гнусных намерений, то отомстил мне также гнусно.

– А почему вы не обратились к английским властям сразу после этих событий?

– Что вы себе воображаете? Неужели вы думаете, что корабль, на который я устроился коком, изменил бы свой маршрут, чтобы срочно доставить меня в Лондон? Это было торговое судно. Прошел целый год до того момента, как мы зашли в первый английский порт.

– Хорошо. Но все же, – настаивал я, – почему даже после этого вы не предстали перед британскими властями?

Маркус никогда раньше не открывал глаза так широко. Он не стал смотреть направо и налево. Гарвей, который до этого негодовал, вдруг понизил голос и сказал мне:

– Как вы можете быть таким идиотом, Томсон?

Я опустился на стул, чувствуя себя побежденным, и стал рассматривать пятнышко на стене, стараясь не встречаться с ним глазами. Маркус был прав. Я сам целых четыре года писал его историю. Кто мог потребовать, чтобы такой человек, как он – без связей, без друзей, без прошлого и без будущего, – явился в полицейский участок в Англии и просто так, сходу, рассказал всю свою историю? По-прежнему избегая его взгляда, я сказал:

– Есть ваше собственное признание в убийстве Уильяма и Ричарда Краверов. Вы сами подписали его. Я своими глазами видел копию этого документа в деле у Нортона.

Мне не следовало этого говорить. Это была большая ошибка. Маркус совершенно вышел из себя.

– Я подписал признание в том, что убил Уильяма и Ричарда? – зарычал он. – Конечно, подписал! Вы представляете себе, как обращаются полицейские с такими людьми в моем положении? Да я готов был признаться даже в том, что убил эрцгерцога Фердинанда Австрийского, только бы меня перестали бить!

Мне оставалось только умолять его понизить голос, но все было напрасно. Он трясся, как сумасшедший, на которого надели смирительную рубашку, и вопил:

– Я думаю, что Нортону очень уютно сидеть в своем кабинете! Он и не знает, как холодно в моей камере. – Тут Гарвей упрекнул заодно и меня: – И вам это тоже неизвестно. Никто не может себе представить холода камеры! Он пробирает до мозга костей и живет в твоем теле, как древоточцы в старом дереве. И все это происходит со мной, с человеком, который жил в Конго. В Конго! Почему мне не дают вернуться туда? Я хочу обратно в Конго!

Я услышал, что на другом конце коридора открылась решетчатая дверь, и взмолился:

– Замолчите ради бога.

Но он уже не слушал меня. Он волчком крутился по комнате, устремив взгляд к потолку:

– Я был в Конго. В Конго! А теперь, ожидая виселицы, шью мешки. Это единственное, что мне позволяют делать. Шить мешки в тюремной мастерской!

Мой новый знакомый Джон пришел сказать нам что-то или попросить у меня еще одну сигарету, потому что наше время еще не истекло. Но Маркус почти набросился на него. Он схватился за прутья решетки и закричал, выплевывая слова в лицо надзирателю:

– Шить, шить, шить, шить!

Казалось, он сошел с ума. Он действительно был сумасшедшим. Надзиратель испугался и убежал.

– Вам понятно, что вы наделали? – закричал я. – Он пошел за подкреплением! Успокойтесь!

Вместо ответа Маркус попытался отломать одну из ножек стола, чтобы воспользоваться ею, как дубинкой. Но было уже поздно. В коридоре появились Длинная Спина и еще два надзирателя.

– Господин Томсон, что вы здесь делаете? – спросил меня Длинная Спина, упрекая скорее за нарушение моральных обязательств, чем за невыполнение юридических норм. – Вы прекрасно знаете порядки этого заведения и понимаете, что уже не имеете права навещать заключенных в этом крыле здания. Вам надлежит встать в очередь посетителей, у которых нет специального допуска!

Маркус, вне себя от ярости, по-прежнему кричал:

– Я был в Конго, в Конго! – и продолжал дергать за ножку стола.

Но мебель в тюрьме, вероятно, сделана специально так, чтобы подобные попытки не увенчались успехом. Длинная Спина трижды предупредил Маркуса о последствиях его поведения, как это было предписано уставом тюрьмы. Потом открыл дверь, вошел в комнату вместе с двумя надзирателями, и они стали лупить Гарвея своими холодными каучуковыми дубинками.

Я бы никогда раньше не подумал, что сила, применяемая так грубо, может одновременно быть такой рациональной. Длинная Спина и его помощники били Маркуса жестоко, направляя удары в стратегически важные точки. Их дубинки обрушивались на его шею, почки и в пах, именно в таком порядке, а потом начинали свой маршрут снова: обе стороны шеи, обе почки, пах. Маркус, лежа на полу, защищался, словно бешеный кот, стараясь укусить противников за щиколотки или поцарапать их. Я бы предпочел самому быть избитым, только чтобы не присутствовать при этой сцене насилия.

Я вышел из комнаты, не дожидаясь конца экзекуции, и пошел по коридору. Крики Маркуса слышались даже тогда, когда я оказался на противоположной стороне здания. Он повторял: «Я хочу обратно в Конго, хочу обратно в Конго!» Я вдруг увидел в коридоре водопроводный кран. В тот день мне открылась следующая истина: человек может чувствовать глубочайшую благодарность к такому обыденному предмету, как кран. Я плеснул себе в лицо водой и стал судорожно тереть щеки, словно муха, которая трет лапками голову. Потом, когда ко мне вернулось спокойствие, в моей голове возникла мысль: весьма вероятно, друг Маркуса, о котором говорил мне Нортон, в эту самую минуту стоит в очереди посетителей, чтобы навестить его. Я знал, что бывших жителей африканских колоний отличала необыкновенная солидарность, которую не могли понять остальные цивилизованные люди. Поскольку день был выходной, вероятно, этот человек пришел в тюрьму. И, кем бы он ни оказался, ему наверняка будет небезынтересно узнать о том, что случилось с Маркусом. Итак, я отправился в то крыло, где ждали свидания простые посетители, и стал ходить вдоль длинной череды мужчин и женщин, стоявших в очереди. Две пары тюремных служащих принимали их, заполняли соответствующие бланки и обыскивали, прежде чем проводить внутрь. Четверых служащих было явно недостаточно, чтобы пропустить всю эту огромную массу людей, и вереница двигалась чрезвычайно медленно.

Среди стоявших была женщина необычайно высокого роста, не менее двух метров. Она отличалась сильной худобой и носила глубокий траур. Вся ее одежда была черной, совершенно черной: черная длинная юбка до щиколоток, черные ботики и черная шляпа, к которой была пришита тоже черная вуаль, которая закрывала ей лицо. Сначала я не заинтересовался этой посетительницей, потому что искал мужчину, похожего на ветерана африканских колоний, на чьем лице отпечатались бы все радости и горести тропиков. Но в конце концов стал приглядываться к высокой и худой, как росток спаржи, женщине.

Наверное, она была человеком особенным и прятала свою бесконечную женственность за многочисленными слоями черной ткани. Необычная посетительница выглядела невероятно печальной и полностью поглощенной движением очереди; казалось, весь мир для нее сузился до спины, которая была перед ее глазами. Она напоминала мне тех призраков греческого ада, для которых не существует ни времени, ни пространства. Ее вид порождал в моей голове серые безысходные мысли. Чтобы увидеть дорогого человека, ей приходилось погружаться в мрачный мир тюрьмы. И, кроме этого, выдерживать дополнительную пытку длинной медленной очередью. Шагая к выходу, я еще раз обернулся и с грустью посмотрел на нее, говоря себе: передо мной женщина, которая находится на противоположном от Амгам полюсе. Когда эта мысль мелькнула в моей голове, я замер, словно передо мной в воздухе возникла стена.

В ничтожные доли секунды история, которую я создавал на протяжении последних четырех лет, окрасилась в иные цвета. Всем известна легенда о святом Павле, упавшем с лошади. Так вот, я ощутил себя этой лошадью.

Разве много женщин двухметрового роста найдется в Лондоне, в Англии, в мире? К кому пришла эта женщина? Мой взгляд устремился на ее руки. Она носила необычные перчатки, похожие на шелковые варежки, поэтому я не мог сосчитать ее пальцы.

А что, если Маркус изменил детали своей истории, чтобы защитить Амгам? Внезапно мне стало ясно: такие любовники, как Маркус и Амгам, никогда не смогли бы расстаться. Никогда. Я сказал себе: «Если бы ты сам стоял там, у Девичьего моря, с фитилем для динамитных шашек в руках, неужели бы ты позволил ей уйти?»

Этот вопрос не требовал ответа. Но дело было не в том, как поступил Маркус. Сама Амгам никогда бы не пожертвовала любовью из-за такой ерунды, как спасение мира. И когда ей пришлось выбирать между миром тектонов и миром людей, она предпочла любовь, куда бы та ее ни привела.

Я потрогал свой лоб, чтобы проверить, нет ли у меня жара. Как можно было так легко попасться на удочку? Маркус захотел немного изменить истину, когда рассказывал мне о Пепе, только из желания спасти доброе имя африканского друга. Каких слов бы он не пожалел, чего бы он не утаил, чтобы не выдать Амгам?

Я прекрасно помню, как стоял столбом в этом тюремном коридоре, устремив взгляд на женщину в очереди. Мне было не под силу сдвинуться с места, словно мои ботинки пустили в пол корни. И пока я неотрывно смотрел на ни о чем не подозревавшую посетительницу, в моей голове восстанавливалась вся история Маркуса и Амгам, истинная история, по крайней мере та ее часть, которую скрыл от меня Маркус, чтобы уберечь их любовь. Она в один момент созрела в моем мозгу, подобно тому, как паутинки молниеносно образуют большую сеть.

Я видел, как Амгам брала инициативу на себя, как она уговаривала Маркуса вернуться в Лондон, на родину ее любимого. Я представлял себе, как она использовала свои необычайные умственные способности, чтобы понять неизвестный и новый для нее мир и выжить в нем. Мне виделось, как Амгам, сидя перед зеркалом, овладевает искусством макияжа, чтобы скрыть свое слишком белое лицо.

Я представлял ее фигуру, спрятанную под платьями викторианской эпохи, которая порабощала женщин. Но она пользовалась этой модой, чтобы сохранить свою свободу. А потом? Маркус – арестован, а она – потрясена. Что произошло? Почему люди сажают в тюрьму того, кто спас человечество от разрушительного нападения самой жестокой расы вселенной?

Мне стало стыдно за свою принадлежность к роду человеческому. Амгам оставила все, чтобы прийти в наш мир. Она выбрала жизнь среди нас, и это «нас» воплощалось для нее в Маркусе. И что же мы творим в первую очередь? Отнимаем у нее возлюбленного и помещаем его за каменные стены. А эти стены построены из камней более твердых и тяжелых, чем те, которые преграждают путь из мира тектонов в человеческий мир, потому что людей и тектонов разделяли только камни, а между ним и ею теперь стояли законы империи.

Я облился холодным потом. Больше всего в мире я хотел встретиться лицом к лицу с Амгам, хотя был более чем уверен, что это не произойдет никогда. Место для встречи нам выпало самое ужасное. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Самым главным для посетителей было продвинуться хотя бы на шаг вперед. А тюремные служащие со своими мозгами дрессированных блох умели искать только пилки, а не женщин-тектонов.

Я подошел к ней с твердым намерением поднять ее вуаль. Но, когда кончики моих пальцев оказались в десяти сантиметрах от лица незнакомки, я замер. А что, если я ошибся? Что, если это просто высокая женщина и больше ничего? Но могло быть и хуже: я окажусь прав. Если это действительно она и я выдам ее присутствие, последствия будут ужасными.

Женщина настолько погрузилась в созерцание очереди, что еще несколько секунд не замечала моей руки возле вуали. Но наконец она поняла мои намерения и удивленно вскрикнула. Голос ее оказался низким, как у мужчины. Я испугался даже больше, чем она. Незнакомка отпрыгнула назад и бросилась бежать. Я пустился вдогонку, но не успел добежать до двери, как услышал голос, который произнес повелительным тоном:

– Господин Томсон! Вы можете объяснить мне свое поведение?

Я решил пропустить окрик мимо ушей, но Длинная Спина решительно рявкнул: «Стой!» Такого прямого приказа ослушаться было нельзя.

– Я всегда уважал вас, господин Томсон, – упрекнул он меня. – Вы хотите, чтобы я изменил свое мнение? Отдаете ли вы себе отчет в том, что грубо нарушили наши правила? Два раза подряд! Сначала вы добиваетесь свидания с заключенным, пользуясь служебным ходом, а после этого пристаете к одной из посетительниц.

Люди, облаченные в униформу, какой бы незначительной она ни была, добиваются не столько эффективного выполнения законов, сколько унижения человека, попавшего под подозрение. Сдаться на их милость – это наилучший способ избавиться от их давления, поэтому я сказал:

– Я сегодня немного не в себе. Примите мои извинения. – И сразу вслед за этим: – Вы разрешите мне уйти?

Длинная Спина и вправду сменил гнев на милость:

– Господин Нортон рассказал мне, что вы были на фронте. Вы сражались за родину, и это делает вам честь.

Я чувствовал себя, как мальчишка, который вот-вот описается и не может больше ждать ни секунды:

– Да, это правда. Я служил в артиллерии. Мне можно идти?

Но Длинная Спина, напротив, рассуждал спокойно, устремив взгляд куда-то вверх, словно моя личность не представляла для него ни малейшего интереса:

– Артиллерия – это важный вид войск. Мне представляется также, что служба в ней сопряжена с меньшим риском. Я имею в виду, что враг находится довольно далеко. Ну, хорошо, не сочтите это упреком. Во всяком случае, вы вернулись невредимым?

– О да. Только легкие немного повреждены, как говорят врачи. Но я предполагаю, что могу считать себя счастливцем.

Он еще немного промурыжил меня. После нескольких минут полного безразличия он подверг меня тщательному осмотру, как будто его взгляд превратился в луч маяка. Длинная Спина смотрел на каждого представителя человеческого рода так, словно знал о нем что-нибудь плохое. Потом он снова поднял глаза вверх и слегка прикоснулся своей дубинкой к моей груди:

– На первый раз забудем о том, что я видел. Но на будущее не допускайте больше такого дурного поведения. – Наконец он указал мне на дверь своей каучуковой дубинкой со словами: – Не задерживайтесь, господин Томсон.

Когда я вышел из тюрьмы, было уже поздно. Моим глазам открылась только всегдашняя черная и мокрая брусчатка и безлюдные перекрестки улиц.


предыдущая глава | Пандора в Конго | cледующая глава