home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



24

Стоит ли говорить, что я ощущал себя взобравшимся на гигантское дерево? К этому времени я уже полностью отождествлял себя с Маркусом Гарвеем.

Думаю, что даже самый талантливый писатель в мире не мог бы описать ту силу притяжения, которая влекла друг к другу Маркуса и Амгам. Просто сказать, что они были счастливы, было недостаточно. Так естествоиспытатель сообщает, что жуки и бабочки – это насекомые. Великолепно. Но мы так и не узнаем разгадки самой прекрасной из тайн природы: какая сила может заставить жука и бабочку полюбить друг друга.

Поскольку я не чувствовал в себе таланта описать чувства Маркуса и Амгам, то решил ограничиться только рассказом об их жизни на вершине гигантского дерева. Естественно, цензура того времени вынуждала меня использовать чудовищные фигуры умолчания. Почему? А как вы думаете, чем занимались на этой зеленой вершине Амгам и Маркус? Конечно, любовью – день и ночь, без отдыха и передышки. Теперь, шесть десятилетий спустя, я испытываю трудности совершенно иного характера: описание сексуальных упражнений никаких литературных выгод не сулит, а все человеческие чувства, по моему твердому убеждению, уже давным-давно разложены писателями по полочкам. Одним словом, что бы я ни написал, мне не удастся проявить оригинальность, а потому я просто скажу, чем они занимались, и дело с концом: они трахались.

Поместите два обнаженных тела на вершину дерева, дайте им любить друг друга, пусть они делают все, что им заблагорассудится. Когда Маркус обнимал невероятно гибкий стан Амгам, ему казалось, что у нее не было костей. И напротив, стоило ее телу перейти границу блаженства, как оно превращалось в подобие сухой ветки, готовой разлететься в щепки. На деревьях вокруг их убежища, под ними, собрались стаи обезьян. Стоны любовников возбуждали или возмущали их, а может быть, и то и другое вместе, как это случается с толпой старых пуританок, и они вторили страстному дуэту резким визгом, который переливался тысячами тонов.

Даже дождь потворствовал желаниям любовников. Если он заставал их, когда они ласкали друг друга, то капли возбуждали их еще сильнее. Если дождь шел, когда они отдыхали, то он омывал их тела. Некоторые капли были невероятно огромными и плотными и касались их кожи, как толстые губы, целующие взасос. Когда Амгам и Маркус изнемогали, они засыпали, прижавшись друг к другу: его грудь – к ее спине или наоборот, словно две ложки в буфете.

Африканские грозы превращают молнии Европы в огоньки спичек, нежные и слабые. Даже самые робкие молнии Конго нельзя не заметить. Огненные разряды требовали от них внимания, спали они или бодрствовали. Когда их глаза были открыты, светящиеся зигзаги превращали ночь в день. Когда закрыты – черноту за занавесом век покорял желтый свет, который напоминал влюбленным о том, что для того, чтобы мир исчез, недостаточно закрыть глаза. На самом деле они никогда не спали крепко, тонкий полог разделял дни и ночи. В Конго Маркус усвоил истину, которую скрывает от нас цивилизованная жизнь: между сном и бодрствованием нет четкой границы. Если сон был морем, а бодрствование – сушей, то они жили на песчаном берегу. Такая жизнь и фрукты, которые служили им единственной пищей, доводили их до бреда. Особенно Маркуса. Иногда ему казалось, что стоит дотронуться до Амгам пальцем, и она лопнет, словно мыльный пузырь. А порой он видел в ней единственную в мире реальность, более явственную, чем Конго, более близкую ему, чем собственное тело.

Там, на вершине дерева, Маркус понял: вся его жизнь имела лишь одну цель – одну-единственную: добраться до верхушки этого дерева и быть там вместе с ней.

Мир несовершенен, а может быть, его совершенство не может длиться вечно; но однажды Гарвей решил спуститься с дерева и уничтожить этот рай. Амгам не воспротивилась этому, потому что раньше самого Маркуса знала, как поступит Маркус.

Может ли человек в одиночку спасти мир? Думаю, что это мир решает, что он спасется при помощи одного человека. До настоящего момента тектоны располагали только отрывочными сведениями о поверхности земли. Властители мира тектонов наверняка ожидают возвращения своей военной экспедиции. Если она не вернется, рано или поздно они пришлют сюда новую. Гораздо более многочисленную. Гораздо более оснащенную. Между миром людей и миром тектонов путь был открыт. И Маркус был единственным человеком, который понимал, что это означало. Мог ли он навсегда остаться на вершине дерева в то время, когда войска тектонов готовились захватить мир? Гарвей видел город тектонов, в миллион раз больше и величественнее, чем Лондон. Сначала они овладеют Конго. А потом? Где они остановятся, удовлетворив свои амбиции? У Великой Китайской стены? Возле Суэцкого канала? Или возле Панамского? А может, прямо перед Ла-Маншем? Тектоны подобны термитам. В области технологии, возможно, они в чем-то отставали от людей. Но в отдельных областях подземные жители, безусловно, опередили человечество. Если хорошенько подумать, тектоны смогли добраться до Конго в то время, как люди даже не подозревали о существовании мира тектонов. В любом случае, они очень быстро научились бы копировать самое разрушительное оружие человечества, а потом бы даже усовершенствовали его. Сколько солдат они послали бы на поверхность? Миллион? Десять миллионов? Сто миллионов? Гарвей уже испытал на себе ярмо тектонов и не хотел даже представить себе весь мир под их гнетом.

Эта мысль зародилась в голове Маркуса независимо от его воли, он даже не заметил, как она овладела им. Из путешествия в недрах земли вместе с Уильямом он особенно часто вспоминал Девичье море. Это безбрежное пространство было заполнено каменными колоннами. «Смотри, это столпы земли», – заметил тогда Уильям.

Если бы кто-нибудь смог взорвать эти колонны, то внутренний свод упал бы, завалив все это пространство невероятным количеством камней. Девичье море простиралось на середине пути между двумя мирами, его нельзя было обойти. И если тектонов не смутит эта преграда, если они решат разобрать ее камень за камнем, то потратят тысячелетия на то, чтобы выйти на поверхность.

Маркус направился к прогалине вместе с Амгам. Они двигались столь же обреченно, сколь и решительно. Никогда еще сельве не доводилось видеть, как живое существо следует указаниям своей судьбы так энергично и настойчиво. Мужество не покидало его, ибо будущее мира оказалось в руках тощего, голого и коротконогого цыгана. Дни, прожитые на вершине дерева, волшебно преобразили его тело. Его раны затянулись, словно кто-то наложил на них невидимые швы, и шрамы казались теперь давнишними. Диета на основе дождевой воды, фруктов и любовных утех заставила его сильно похудеть. Но дни блаженства не истощили его, а лишь очистили тело от всего ненужного.

Поляна была пуста, так же пуста, как в тот день, когда они покинули ее. Быть может, только запустение теперь стало заметнее. В воздухе разливалась какая-то тропическая тоска, горячая и безысходная. Разбросанные по земле вещи придавали поляне вид берега, возле которого произошло кораблекрушение. Одна из палаток пережила эти дни, но колышки остальных не выдержали, и ветер размахивал брезентом, словно старьевщик своим флагом. Огромный котел, в котором Маркус некогда варил похлебку, лежал на боку, точно поверженный шахматный король.

Из него вынырнуло какое-то существо, похожее на карликового муравьеда, толстое и лохматое; увидев их, зверек пустился наутек, возмущенно вереща. От мертвых тектонов почти ничего не осталось – лишь скелеты, на которых болтались клочки ткани. Их уничтожили сотни лап, когтей, зубов и клювов. Маркус заметил, что кости тектонов были темнее, чем кожа, которая их покрывала. В остальном сельва предпочла не обращать внимания на прогалину, словно ее не существовало вовсе. Казалось, деревья, которые росли по краю поляны, повернулись к шахте спиной.

Помощь Амгам нельзя было переоценить. Среди остатков оснащения тектонов она смогла выбрать самые необходимые вещи для предстоящего похода. Например, пару длинных мешков, похожих на те, которыми пользуются матросы. Когда они заполнялись, то приобретали форму колбас. Амгам объяснила ему, что их следует привязывать к щиколоткам, тогда при ходьбе можно тащить за собой даже по самым узким туннелям. Маркус тоже собрал свой багаж: динамит, много динамита, столько шашек, сколько ему удалось найти. Потом они помогли друг другу застегнуть пряжки на туниках.

Но когда они уже были готовы спуститься в шахту, их остановил властный голос:

– Ты видишь, Маркус? Разве все мы не одинаковы?

Это, конечно, был Уильям, одетый в доспехи тектона и с винчестером наперевес. Маркусу не стоило большого труда восстановить ход событий. Скорее всего, Уильям Кравер спрятался где-то сразу после того, как бежал, оставив Маркуса в одиночку сражаться с четырьмя тектонами. Потом затаился и сидел в своем убежище, пока не увидел, что Гарвей двинулся в обратный путь. Это был Маркус-победитель, одетый в доспехи тектонов и вооруженный, и Уильям счел невыгодным нападать на него и даже не выдал себя. Вместо этого он вернулся на площадку, где произошла схватка. Кравер рассчитывал запастись там провизией на обратную дорогу. Маркус, вероятно, не заметил какие-нибудь консервные банки или еще что-то съедобное; как бы то ни было, Уильям раздобыл себе пропитание на обратный путь. Однако он не хотел опережать Гарвея, ведь там, наверху, остались трое тектонов, а он был безоружен. Когда Кравер наконец решился выбраться на поверхность, его ожидало два приятных сюрприза: Маркус расправился с тектонами на поляне, и мешочки с золотом, которые хранились под полом палатки, остались нетронутыми. Для такого человека, как Уильям Кравер, это казалось неразрешимой загадкой. Почему этот придурок Гарвей не взял золото? Как бы то ни было, если Маркус остался в живых, рано или поздно он вернется в лагерь за золотом. И он стал ждать. И вот теперь появление Гарвея подтверждало те критерии, по которым он оценивал людские души.

Маркус понял, о чем думал Уильям, и сказал:

– Я пришел не за золотом. – И он махнул рукой. – Нет, конечно, тебе не понять, что я здесь делаю. Никогда тебе этого не понять.

И Гарвей принял решение, которого Уильям никак не мог предвидеть: он перестал обращать на Кравера внимание. Стоя на коленях, Маркус продолжил упаковывать динамит, словно был совершенно один. Уильям дернул затвор своего винчестера; раздался резкий щелчок. Таким образом он хотел привлечь внимание Маркуса. Потом Кравер сказал:

– Это ты ничего не понимаешь. До тебя не доходит, что жизни тебе осталось ровно столько, сколько будет угодно моему пальцу.

В этот миг Амгам что-то сказала. Они не могли понять ее, но она выглядела печальной. Любой другой человек в подобной ситуации был бы возмущен, охвачен яростью или напуган. А она казалась только печальной. Нет, больше, чем просто печальной: ее тело словно превратилось в некий сосуд, который наполнился всей грустью мира. Девушка сделала несколько шагов в сторону мужчин. В ее грусти таилась угроза. Маркус заметил, что выражение лица Уильяма изменилось. Он не знал, в кого ему целиться, и даже испугался. Гарвей выпрямился.

– Ты никогда до нее не смог дотронуться, правда? – сказал он. – Вот в чем дело.

Маркус и Уильям казались двумя дуэлянтами. На обоих были доспехи тектонов, их разделяли десять шагов. Уильям был вооружен винчестером, но на стороне Маркуса была раскрытая им тайна.

– За все ночи, которые ты провел с ней в палатке, ты ни разу не смог до нее дотронуться, – продолжал он. – Не смог, не отважился. А потом ты прятался, поджидал здесь с винтовкой в руках… Признайся честно, ты ждал не меня. Ты ждал ее.

Маркус смотрел на своего противника, словно перед ним была книга, написанная таким мелким шрифтом, что ее было трудно читать:

– Ты любишь ее? Нет, не думаю. Ты никого не можешь любить. Но тебе бы хотелось, чтобы она тебя любила. Поэтому ты не пристрелил меня, как собаку. Ты хотел, чтобы меня прикончили тектоны, чтобы она не могла обвинить тебя в моей смерти. Но, коли это так, Уильям Кравер, на что тебе твоя винтовка? – Маркус широко раскрыл руки. – Вряд ли она станет тебя больше любить, когда ты меня прикончишь. Думаешь, она не знает, какой ты на самом деле?

Разъяренный Уильям замахнулся винтовкой, чтобы ударить Маркуса. Но она не позволила ему это сделать. Амгам быстро схватила Кравера за запястья. Она удерживала его своими железными пальцами и морщилась от отвращения.

Все произошло удивительно быстро, так быстро, что Уильям не успел даже вскрикнуть. Амгам вдруг сделала очень быстрое движение руками; раздался треск, будто раскололось сразу несколько орехов: это сломались кости запястий Кравера. Уильям взвизгнул скорее от ужаса, чем от боли. Винтовка упала на землю, а он, ничего не понимая, рассматривал свои сломанные руки, которые висели, точно у тряпичной куклы. Амгам по-прежнему была печальна: она не хотела Краверу зла, ей просто нужно было вывести его из игры.

Звонкий концерт насекомых наполнял воздух поляны. Их веселые песни были совсем неподходящим фоном для фигуры потерпевшего поражение Кравера.

– Теперь ты уже не сможешь воспользоваться этим оружием, – сказал Маркус, закидывая ремень винчестера себе на плечо. – Будет лучше, если я заберу винтовку с собой, а то как бы ты не поранился.

Амгам спустилась в шахту, и Маркус последовал за ней. Когда половина его туловища уже исчезла под землей, он, стоя на лестнице, сказал на прощание:

– Ты исключительный экземпляр, Уильям Кравер. Тебя надо было бы сдать в какой-нибудь музей. Твое существование показывает, до какой степени бесчеловечности могут дойти люди. Мир стоит спасти именно потому, что остальное человечество могло бы стать таким, как ты, но решило быть другим.

Маркус не захотел посвящать меня в подробности своего второго путешествия в недра земли. На протяжении первых дней они двигались очень быстро. Если во время предыдущего похода Маркус находился в рабстве, то теперь он действовал по своей воле, а Амгам прекрасно умела передвигаться под землей. Я сказал, что Маркус был довольно скуп на слова, рассказывая мне об этом путешествии. Но одна из описанных им сцен навсегда запечатлелась у меня в памяти.

Как и во время первого похода, туннель довел их до маленького воздушного пузыря в этой каменной кишке, и там, как всегда, путники остановились, чтобы отдохнуть, прежде чем продолжить путь в подземный мир. Меня взволновала картина объятия Маркуса и Амгам в этом крошечном пространстве в мире тишины – им уже недолго оставалось быть вместе. Только они двое – и ничего больше, а вокруг них – все камни земли и тусклый зеленый свет фонаря. Они осознавали, что скоро им предстоит расстаться навсегда. Слова были лишними: влюбленные знали, что, как только будет зажжен фитиль, каждый из них пойдет в направлении своего мира. Но, несмотря на это, они были полны решимости довести свой план до конца: спасти миллионы незнакомых им людей, не получая ничего взамен. Я не мог представить себе любовную пару, которая была бы более одинока. В этом мире у них не было ничего, кроме желания спасти его и горстки светляков.

Когда необходимость передвигаться ползком исчезла, Амгам в очередной раз продемонстрировала Маркусу, что снаряжение тектонов было продумано до мельчайших подробностей. Длинные мешки, которые они тащили за собой, привязав к щиколоткам, можно было сворачивать и при помощи сложной системы пряжек превращать в рюкзаки.

Через несколько дней они достигли тропинки, которая спускалась вниз по краю ущелья, а потом без всяких приключений дошли до Девичьего моря. Еще во время сражений на поляне Амгам усвоила все необходимые сведения о разрушительной силе динамита. Именно она показала Маркусу, как расположить шашки. Колонны имели форму песочных часов. Достаточно было поместить небольшой заряд на перемычке колонны, чтобы взорвать ее. Амгам придумала еще кое-что. В некоторых местах десять, двадцать или даже тридцать колонн стояли рядом, и самая узкая их часть находилась на одной и той же высоте. Поместив динамитную шашку в стратегически важном месте – на центральной колонне, – можно было добиться того, что взрывная волна разрушит и все остальные. Таким образом, им удалось заложить взрывчатку на огромной территории. Правда, у них не хватило фитиля, чтобы соединить все заряды, но Маркус надеялся, что те шашки, до которых не доходил шнур, взорвутся вместе с остальными.

Все было готово. Маркус не спешил, понимая, что, как только закончатся саперные работы, наступит час прощания. Амгам пришлось положить ему на ладонь спичечный коробок: сам он, возможно, никогда бы не решился на это. Им предстояло двигаться в противоположных направлениях. Маркус пришел из одного мира, а Амгам – из другого. Гарвей никогда не смог бы жить в ее стране, как невозможно представить, что она в Лондоне смогла бы вести более или менее нормальную жизнь. Ей бы еще повезло, если бы она оказалась в зоопарке. И Амгам, которая успела познакомиться с братьями Краверами, знала об этом. Оставался ли у них какой-нибудь еще выход? Жить в сельве, как первобытные люди? Нет. Теперь, когда Пепе погиб, никто не заступился бы за них перед жителями поселков. Маркус не хотел рисковать жизнью Амгам. Любовью можно заниматься где угодно, хоть на вершине дерева, но живут на деревьях только обезьяны.

Маркус перебирал длинные, точно пальцы, спички и, понурив голову, повторял только одно: «Уходи, уходи, уходи». Он был не в силах взглянуть ей в глаза. Амгам не уходила, и Гарвей понял, что она плачет. Из каждого глаза у нее выкатилось по слезе, только по одной. Эта жидкость была плотной и отливала зеленью в свете фонаря. Две слезы медленно катились по ее лицу, с каждым сантиметром становясь немного больше, и еще, и еще. Амгам захотелось прервать эту агонию. Она поцеловала своего возлюбленного в губы, а потом в лоб, но, когда он захотел возвратить ей поцелуй, то поймал губами лишь воздух. Амгам была уже далеко. Она уходила в темноту, в сторону мира тектонов. На земле остались две слезы, которые превратились в алмазы размером с бейсбольный мяч. Маркус спрятал их в одном из карманов одеяния тектонов.

Он подождал еще двое суток, прежде чем зажег фитиль. Гарвей не представлял себе масштабов землетрясения, которое ему предстояло вызвать, и хотел быть уверенным в том, что Амгам хватило времени, чтобы уйти достаточно далеко.

В этом месте рассказа мы могли бы порассуждать о философском значении этого фитиля. Зажечь его означало навсегда разделить два мира, которые воплощали разумную жизнь на планете Земля. Правильно ли поступили Маркус и Амгам, взорвав единственный объединявший их мост? Я могу дать только предварительный ответ на этот вопрос: мы никогда не узнаем, насколько правильным было их решение, но, безусловно, наши возлюбленные были существами, которые, как никто другой на Земле, имели право принять его. Никто не знал оба эти мира так хорошо, как они; и никто больше них не страдал от этого шага.

Итак, двое суток спустя Маркус поджег длинный фитиль и побежал в направлении, противоположном тому, куда двигался огонек. Прошло несколько страшных секунд. Гарвей бежал, а за его спиной раздались звуки «пум-пум-пум», скорее унылые, чем мощные. Каждый «пум» означал взорванную колонну. Гром взрывов звучал приглушенно, словно динамит не отваживался нарушать тишину этого призрачного места. В течение долгого времени зеленый полумрак освещался короткими всполохами разрывов динамита. Иногда целые группы колонн взрывались почти одновременно, и их «пум-пум-пум» напоминали Маркусу оркестр из тысячи барабанов. Сколько таких «пум» он услышал? Сто? Двести? Гарвей бежал и бежал, и остановился только тогда, когда у него перехватило дыхание.

Зона взрывов осталась далеко позади. На самом деле он уже целый час, а может быть, два поднимался по тропинке вдоль ущелья. Маркус присел: внутренний слой его одеяния насквозь промок от пота. Хотя каменные доспехи были удивительно легкими, их вес давал о себе знать на бегу. Его силы иссякли.

Гарвей воспользовался этой вынужденной остановкой и поднял фонарь над головой. Он рассчитывал, что находится достаточно высоко, чтобы оценить разрушения там, внизу, в Девичьем море. Однако картина, которую он увидел, заставила его похолодеть.

На довольно большом пространстве каменные колонны действительно были разрушены. Маркус мог судить об этом по бескрайнему ковру красных угольков, в которые превратились камни, тлевшие теперь на земле. Но динамит не смог выполнить своего главного предназначения – разрушить опоры, чтобы обвалился свод. Если бы огромные куски скал падали с такой высоты, то он бы наверняка услышал шум. А кроме того, завеса пыли не позволила бы ему увидеть огоньки внизу.

Маркус почувствовал горечь поражения. Весь следующий день он поднимался по тропинке, скуля, как щенок, и яростно кусая кулаки. Однако отчаяние не мешало ему думать. По словам Уильяма, породы в этом районе были пористыми, а колонны он называл «столпами земли». Но он ошибался. Видимо, колонны были просто гигантскими сталактитами и сталагмитами, концы которых касались друг друга. И, вероятно, они не служили опорой внутреннего свода, а были просто созданием земных недр.

Тогда выходило, что все было напрасно? Маркус, ступивший когда-то на землю Конго, действительно не имел ничего общего с нынешним Маркусом, который попытался спасти человечество. Но зачем было миру спасать Гарвея, если этот самый мир не давал ему спасти людей?

Маркус нехотя шагал вверх, потеряв всякое представление о времени. Возможно, он был уже близко от грота, где начинался туннель, ведущий на поверхность. А может быть, далеко. Для него это не имело значения. Он лег на землю, положив около себя зеленый фонарь, свернулся комочком, как пес, и уснул.

Ему снилось, что идет дождь. Во сне Маркус спал в каком-то уголке сельвы, и его будил гром. Первый разряд был далеким, а второй прозвучал уже громче. Он проснулся. Ему никогда не нравились сны, в которых ему снилось, что он спит. Но Гарвей не был в сельве, а все еще находился на одной из площадок на тропинке. Он услышал гром еще раз и спросил себя: «Я на самом деле уже проснулся или еще сплю?»

Маркус не спал. И гром не был настоящим громом. Это был звук, похожий на звук рвущейся бумаги. Словно лист этой бумаги был огромным, как небо. Кроме того, Гарвей услышал треск и скрежет камней, словно кто-то тащил огромную глыбу, и понял, что там, наверху, в своде, образуется трещина, как в плотине водохранилища. Только эта плотина сдерживала не воду, а камни, все камни Земли.

Беги, Маркус Гарвей, беги! Сейчас он и вправду бежал, спасая свою жизнь. Но бежал, радостно смеясь, потому что если всего несколько часов назад его жизнь не имела никакого смысла, то сейчас даже его смерть не помешала бы победе.

Он добрался до грота. Еще на пути к Девичьему морю Амгам убедила его придвинуть огромный камень в форме мельничного колеса к самому входу в грот, почти закрыв отверстие туннеля. Несмотря на выразительную мимику Амгам, Маркус ее тогда не понял и помог ей, просто чтобы она не сердилась. Теперь он понимал цель действий. Маркусу удалось добраться до грота, но если бы он не смог закрыть за собой какую-нибудь дверь, и как можно плотнее, то наводнение камней и пыли поглотило бы его.

Сверху стал падать песок и камни. Сначала камешки были небольшие, но очень скоро вокруг Маркуса начали проноситься метеориты, с каждой минутой все крупнее. Большинства из них он не видел, а только слышал, как они падали совсем близко от него, ударяясь о землю и брызгая картечью. Некоторые камни пролетали так близко, что в свете фонаря казались зелеными падающими звездами.

Земля рушилась прямо над его головой. Если бы Маркус не смог забраться в грот, точно мышонок в норку, от него бы не осталось даже мокрого места. Наконец ему удалось протиснуться через узкое отверстие в форме полумесяца, которое они с Амгам оставили между мельничным колесом и стеной грота.

Гарвей залез туда как раз вовремя, потому что сразу после этого земля задрожала. Некоторым людям доводилось оказаться в самом центре урагана. Маркус же мог похвастаться странной привилегией пребывания под зоной землетрясения. Представим себе человека, который подносит к уху спичечный коробок и встряхивает его, чтобы узнать, остались ли там спички. Маркус был спичкой. Но, несмотря на то что его сотрясало и подбрасывало, что его оглушал хор тысячи барабанов, он толкал камень в форме мельничного колеса. Ему надо было точно пригнать его к стенкам туннеля. Только так можно было защитить ход от потока камней. Но у Гарвея ничего не получалось: камень, служивший дверью люка, был очень тяжел. Руки Амгам, куда более мускулистые, чем его, без труда справились с этой задачей. Но у Гарвея в одиночку ничего не получалось. Он не мог сдвинуть камень. Не мог.

В свете фонаря Гарвей увидел тот ужас, виновником которого был он сам и который теперь неуклонно приближался. Целый океан серого пепла и измельченных камней накатывался темной и плотной волной на перевал, молниеносно поднимаясь вверх. Ему оставалось закрыть дверь или умереть. Все было очень просто.

И он это сделал. Коротконогий и тщедушный человечек смог закрыть этот импровизированный люк. Все его мышцы и сухожилия напряглись до предела, и камень переместился на те несколько сантиметров, которые надо было преодолеть.

Гарвей сел на землю и изможденно прислонился спиной к стене грота. Ему казалось, что его руки только что подверглись какой-то средневековой пытке. За каменным люком слышался рев бури. Маркус положил на свою испачканную землей ладонь две застывшие слезы Амгам и стал смотреть на них. Потом он засмеялся. Это был самый противоречивый смех в мире. Гарвей не думал о человечестве, которое спас, а только о ней. Он был самым счастливым человеком в мире, потому что узнал ее. И самым несчастным существом обоих миров, потому что потерял ее.

Можно сказать, что приключения Маркуса Гарвея в Конго кончились в тот момент, когда ему удалось спастись от каменного потока. То, что произошло потом, было просто долгой дорогой, которая вела его прямиком в тюрьму.

Оказавшись на поверхности, Маркус не нашел и следа Уильяма Кравера. Он снарядился в дорогу: надел европейскую одежду и свою фуражку конюшего, взял рюкзак тектонов и пустился в дальний путь по джунглям. По сути дела, тропинка, которая вела сквозь буйную растительность, не слишком-то отличалась от подземного туннеля. У нее было очень мало ответвлений, поэтому возможность заблудиться оказалась невелика. После долгого похода Маркус достиг прогалины, где царило то огромное дерево, на которое когда-то, во время путешествия в сельву, он забрался, чтобы увидеть необозримые просторы Конго. Уильям был там.

Он висел головой вниз на одной из ветвей, и его голова качалась в полутора метрах от земли. Туземцы подвесили его так, чтобы продлить агонию. Кравер, наверное, провел последние часы своей жизни, извиваясь, как червяк, чтобы защититься от прыжков хищников. Но в конце концов звери победили его, иначе и быть не могло.

Маркус подошел к тому, что осталось от обнаженного тела. Руки, грудь и голова были обглоданы. Гарвей спросил себя, какие животные могли все это сотворить. С одной стороны, они оказались недостаточно крупными или чересчур слабыми, чтобы оборвать веревку, но с другой, сожрали мясо с тех частей тела, которые были им доступны, до последней жилки. Маркус мог смотреть сквозь обнажившиеся ребра, словно сквозь решетку на окне. Книзу от локтей на руках не осталось ни кожи, ни мышц, только кости. Кисти рук исчезли – наверное, потому, что кости на запястьях были сломаны, и животным не стоило большого труда оторвать их. Что же касается головы, то, совершенно очевидно, дикари отпилили верхнюю часть черепа и сняли ее, словно крышку с кастрюльки. Но они не стали убивать Кравера, а оставили его на дереве с непокрытой, в самом прямом смысле этого слова, головой. Маркус присел на корточки, чтобы заглянуть внутрь черепа. Он напоминал пустую рюмку. Животные сожрали весь мозг до последнего кусочка, но оставили кости нетронутыми. Мы можем представить себе отчаяние жертвы, из головы которой сочилась кровь и чей мозг был неприкрыт, при виде собиравшихся на земле прямо под ней зубастых обитателей африканского леса. У Гарвея не хватило духа, чтобы снять труп с дерева, и он молча удалился.

Таким был конец Уильяма Кравера, по словам Маркуса Гарвея. Имел ли он какой-нибудь смысл? С какой стороны посмотреть. Мы можем предположить, что смерть Уильяма спасла жизнь Маркусу: расправа с ним, вероятно, утолила жажду мести окрестных племен, а потому Гарвею удалось пройти через всю эту обширную территорию без приключений.

Наконец в один прекрасный день он наткнулся на деревянную хижину на берегу большой реки. На ней был построен узкий мол, а на молу лежали несколько дюжин негров. Видимо, они ожидали прибытия какого-нибудь корабля, чтобы погрузить на него каучук, который был сложен на берегу.

Негры лежали, подвергаясь безжалостным атакам москитов, и равнодушно смотрели в сторону речного потока. Они никак не ожидали, что какой-то человек появится с тыла, со стороны леса, и поэтому, увидев Маркуса, дружно подпрыгнули. Самые сообразительные побежали в сторону хижины, чтобы предупредить ее обитателя. Это был высокий бельгиец, красная кожа которого была покрыта потом. Он вышел из хижины, вооруженный винтовкой.

– Мои Dieu! С’ est pas possible![9] – воскликнул бельгиец, опуская оружие. – Но откуда вы взялись? Я думал, здесь нет ни одного белого человека в радиусе тысячи километров!

Бельгиец приютил Маркуса в своей хижине и угостил пивом. Он достал грязную бутылку, покрытую слоем пыли и паутиной, из глубины ящика, который уже давно никто не открывал. Это было бельгийское пиво, оно означало цивилизацию, и еще прежде, чем первый глоток оказался у него в желудке, Маркус уже почувствовал себя в Европе.

– И на этом все кончилось? – спросил я.

– Да, – ответил Маркус, – на этом все и кончилось. Потом, когда я приехал в Лондон, меня обвинили в убийстве Краверов и в краже алмазов. – Тут он приподнял плечи так, что они почти коснулись его ушей. – Разве я мог объяснить полицейским, что алмазы были двумя слезинками женщины из племени тектонов?

На этот раз Маркус не переводил взгляд с одного края стола на другой. Он устремил свой взор куда-то вдаль, на какую-то бесконечно удаленную от нас точку; даже тюремные стены не были для него преградой. Я не отважился сказать больше ни одного слова.

Бывают минуты, когда тишина предвещает некое ужасное и важное для истории человечества событие, как это случилось на поляне за несколько минут до первого нападения тектонов. Но иногда тишина свидетельствует о том, что некое ужасное событие уже стало историей. Маркус произнес слова «да, на этом все и кончилось», и вся тюрьма затихла. Наверное, заключенных отвели в другое крыло здания, потому что наступило время обеда или прогулки, и звуки приглушились. Но мне хотелось верить, что тюрьма, сама тюрьма как таковая, слушала нас и конец этой истории заставил ее затаить дыхание. Все звуки затихли, и мне показалось, что никто и ничто не сможет нарушить эту тишину.

– Ваше время истекло, – сказал сержант Длинная Спина и с пронзительным скрипом открыл зарешеченную дверь.


предыдущая глава | Пандора в Конго | cледующая глава